# Бизнес

Иэн М. Бэнкс

Бизнес – тайная и почти всемогущая международная организация, истоки которой теряются во тьме веков.

Бизнес – что-то среднее между транснациональной корпорацией и масонским братством.

Когда-то Бизнесу – недолго и с катастрофическими последствиями – принадлежала Римская империя.

Теперь Бизнес хочет получить место в ООН и готовится прибрать к рукам карликовое марионеточное государство, выбирая между полинезийским архипелагом и тибетским княжеством.

И вот в фокусе политических, финансовых и, не в последнюю очередь, романтических интересов всех сторон оказывается Катрин Тэлман, Бизнес-руководитель Третьего уровня, женщина деловая, но непредсказуемая...

> Рею, Кэролл и Эндрю, а так же с благодарностью Кену

## Пролог

– Алло?

– Кейт, это ты?

– Да.

– Ужнала меня? Это Майк.

– Майк?

– Ну да, он шамый! Майк Дэниелш! Щерт побери, Кейт, перештань…

– Майк, на часах… четыре тридцать семь.

– Думаешь, у меня чашов нет?

– Майк, ты мне спать не даешь.

– Ижвини, но тут такая жашада!

– Ты иди поспи, а утром разберешься. На трезвую голову.

– Да у меня ни в одном глажу! Ты вышлушай!

– Я слушаю. Слушаю пьяный бред. Проспись, Майк. Нет, погоди, ведь ты сегодня должен лететь в Токио?

– Шовершенно верно.

– Вот и хорошо. Тогда тем более надо поспать, Майк. А я сейчас отключу телефон. Как чувствовала, хотела еще с вечера…

– Да ты что? Я иж-жа этого и жвоню! Иж-жа Токио!

– Ну, что еще? При чем тут Токио?

– В шамолет не шяду.

– То есть как? Это еще почему? Ты обязан лететь!

– Да не шмогу я!

– Спокойно.

– Какое тут к щертям шобачьим шпокойно? У меня какие-то шуки вытащили половину жубов.

– Как ты сказал?

– Так и шкажал: какие-то шуки шраные вытащили половину жубов!

– Это розыгрыш? Дьявольщина, кто это говорит?

– Да это я! Школько раш повторять? Майк Дэниелш.

– Что-то не похоже на Майка Дэниелса.

– Да говорю же: я половину жубов потерял! Не шпи, Кейт!

– Я не сплю. Докажи, что ты Майк Дэниелc. Вот ответь: с какой целью ты должен лететь в Токио?

– Это еще жачем?

– Что ты орешь? Отвечай.

– Ну ладно, ладно! Кш. Парфитт-Шоломенидеш и я должны шовершить первый этап жделки по оштрову Педжантан ш Киритой Шинижаги, директором «Шимани-Аэрошпейш». Довольна?

– Нет, погоди.

– Ну, жадолбала меня! Какого?.. Алло! Алло! Кейт?

– …Я здесь. Продолжай. Что там у тебя с зубами?

– У тебя голош эхом отдает. Ты никак в шортир пошла?

– Какая проницательность.

– А вообще-то ты где? Тут, в Лондоне?

– Нет, в Глазго. Ну, выкладывай, что у тебя стряслось.

– Какие-то гады вытащили у меня половину жубов. Вот шмотрю в жеркало – рот крашный, жуть… ну, шучары!

– Остынь, Майк. Соберись с мыслями. Рассказывай все по порядку.

– Вышел проветрить можги. Жавернул в клуб. Вштретил девушку.

– Так-так.

– Ну, жашли к ней домой.

– Короче, надрался и снял шлюху. На совесть подготовился к самой ответственной командировке в своей жизни.

– Жабодать решила?

– Что-что дать?

– Ничего не дать! Жа-бо-дать, мать твою!

– Понятно. Итак, в клубе ты нашел свою мечту. А как тебя угораздило лишиться половины зубов? Может, в них стояли золотые пломбы?

– Шкажешь тоже!

– Видимо, у нее дома вас застукал ревнивый сожитель?

– Да нет же! Хотя трудно шкажать. Ну, я ее потишкал, выпили вишки, потом глажа открываю и вижу: каким-то ображом попал в швою квартиру, а половину жубов как корова яжыком шлижала! И куда мне теперь? Не лететь же в Токио беж жубов!

– Постой, ты очнулся в собственной квартире?

– Вот именно! В швоей шобштвенной! Лежа поперек койки. Четверть чаша нажад.

– С тобой кто-нибудь был?

– Ни души!

– Бумажник проверял?

– Э… не ушпел.

– Так проверь. И ключи заодно.

В трубке раздался глухой стук. Я хмуро изучала кафельные плитки на противоположной стене совмещенного туалета. Наконец Майк прорезался снова.

– Пошмотрел. Тут они.

– Ключи? Деньги? Кредитки?

– Вот они, шо мной.

– Из квартиры ничего не пропало?

– Пока не жаметил. Вроде ничего. Только жубы.

– Я правильно понимаю: ты с этой бабенкой раньше не встречался?

– Нет, ни ражу.

– Ее квартиру сумеешь найти?

– Нотинг-Хилл – похоже, где-то там. Нашколько я помню.

– Хотя бы какая улица?

– Ну… не жнаю… Пока мы к ней ехали, я в окно не шмотрел… Меня другим жанимали.

– Ну, разумеется. В этом клубе часто бываешь?

– Иногда жахаживаю… Кейт? Ты меня шлушаешь?

– Пока еще слушаю. Майк, а тебе больно?

– Больно, что влип, как шошунок. А рот будто жаморожен.

– Кровь сочится?

– Н-н-н… нет.

– На деснах остались ранки?

– Ранки? Обожди минуту.

Меня передернуло. Завернувшись в махровое полотенце, снятое с хромированной вешалки, я снова опустилась на сиденье унитаза. Настроение вконец испортилось. Я посмотрела на себя в зеркало. Ничего утешительного. С усилием запустила пальцы в спутанную копну волос.

Между тем Майк Дэниелc опять заговорил в трубку:

– М-м-м… Вроде ошталишь. Штуки три. Может, щетыре.

– Стало быть, зубы тебе не выбили, а удалили.

– Какой же придурок штанет ш бухты-барахты удалять щеловеку жубы? По-твоему, это был штоматолог?

– Не исключено. Кто-то из лондонских стоматологов в неурочный час решил прилично подзаработать. Молись, чтоб тебе не прислали счет.

– Не шмешно.

– Конечно нет. На самом деле ты просто уморительно шепелявишь, Майк. А вообще сейчас не до смеха.

– Рад, что еще шпошобен тебя пожабавить. Кроме шуток, Катрин, я влип по шамое некуда. Как мне быть?

– Ты об этом заявил?

– Куда жаявлять-то? В шекьюрити?

– Да нет, в городское полицейское управление Лондона.

– Э… жачем? Вряд ли там…

– А кому-нибудь рассказывал?

– Нет, только тебе. Да и то, наверно, жря.

– Ну, решай сам, стоит ли обращаться в полицию. Я лично… даже не знаю, как бы я поступила. Но в любом случае обязательно уведоми Службу безопасности.

– Чем же они мне пошодейштвуют?

– Полагаю, ничем. Но их нужно поставить в известность. Кроме того, позвони по горячей линии в отдел обслуживания кредитных карт компании. Там работают круглосуточно. У тебя платиновая?

– Жолотая-двадцать четыре.

– Если на тебя будут наезжать, говори, что звонишь по моему указанию. Возможно, они же найдут для тебя дантиста, который сумеет хоть что-то сделать.

– Да что он жделает? Жубы мне вштавит на шкорую руку?

– Вылет в десять?

– Региштрачия.

– Летишь обычным рейсом?

– Обычным.

– Возможно, мы сумеем выкроить дополнительное время, если отправим тебя на самолете компании.

– Такой вариант уже рашшматривали. Говорят, слишком много дожаправок, то да ще.

– Сколько времени у тебя будет до встречи с Синидзаги?

– Чаша четыре.

– Ага… Майк?

– Ну?

– Можешь назвать зубы, которых ты лишился?

– Вот вопрош! Откуда я жнаю? Понятия не имею, какие у них нажвания. Один передний… еще жбоку… слева жуб мудрошти. Доброй половины не хватает. Вырваны бешпорядочно. Не вижу никакой шиштемы. Где шверху, где шнижу; шправа так, шлева этак… Ну, как?

– Что «как»?

– Никаких мышлей?

– Я же сказала: звони по горячей линии. И вот еще что: тебе нужен Адриан. Адриан Джордж. В первую очередь надо было известить именно его. Надеюсь, ты помнишь, что я нахожусь в творческом отпуске?

– Имел я в виду твой отпушк! Ижвини, что ражбудил, но я по дурошти решил, ты мне поможешь.

– А я что делаю? Повторяю еще раз: ты должен позвонить в Службу безопасности, в отдел обслуживания кредитных карт, а также Адриану. Так что действуй. Но, кровь из носу, ты должен улететь этим рейсом.

– Да куда мне беж жубов?!

– Хватит ныть!

– Я не ною.

– Нет, ноешь. Прекрати. Чтобы сегодня вечером был в Токио. То есть завтра вечером. Если не прилетишь, у нас будут большие неприятности. Кирита Синидзаги держится строгих правил.

– Штрогих правил, говоришь? Штрогих правил, е-мое? Кто бы вшпомнил о штрогих правилах, когда у шотрудника вырывали жубы? А может, в Японии вшпыхнет международный шкандал, ешли на подпишание договора прибудет криворотый предштавитель?

– Мне думалось, ты знаешь не только язык, но и культуру японцев, Майк. Тебе виднее, из-за чего может вспыхнуть скандал.

– Неужели никто не шпошобен меня жаменить? Ведь подпишь на договоре так или иначе будет штавить Парфитт-Шоломенидеш. Я там, можно шкажать, для мебели.

– Не согласна. Ты вел эту работу с самого начала. Кирита Синидзаги тебе доверяет. А мистер Парфитт-Соломенидес не владеет японским. Честно говоря, даже если господин Синидзаги тебя не ждет, лететь все равно надо, потому что на тебя рассчитывает мистер Парфитт-Соломенидес; коль скоро ты надеешься когда-нибудь подняться выше Четвертого уровня, негоже подводить сотрудников Первого уровня только из-за того, что тебе дали по зубам. Тем более, что господин Синидзаги действительно тебя ждет. Если ты не явишься, мы, не ровен час… Ну, это к делу не относится.

– Что ты подражумеваешь?

Мне не удалось подавить смешок.

– А ты?.. Ты там хихикаешь? Ушам швоим не верю!

– Извини. У меня на языке вертелось: мы, неровен час, будем очень некрасиво выглядеть.

– Как ты шкажала? Обалдеть, как оштроумно, Кейт!

– Спасибо. Ладно, начинай звонить. И смотри не опоздай на самолет.

– О Гошподь милощердный!

– Господь сейчас не поможет, Майкл. Лучше молись протезисту.

– Жлобная штерва! Ты еще меня подкушиваешь!

– Ничего подобного. И чтобы я больше не слышала в свой адрес слова «стерва», Майкл.

– Виноват, буду над шобой работать.

– Начинай звонить, Майк, и держи под рукой какие-нибудь обезболивающие таблетки – наркоз скоро перестанет действовать.

– Яшно, яшно. Ижвини, что ражбудил.

– Да ладно, раз уж такое дело. Надеюсь, все утрясется; передавай от меня поклон Кирите Синидзаги.

– Ешли шмогу ражговаривать беж жубов.

– Уж расстарайся. В Японии к твоим услугам наверняка будут первоклассные стоматологи.

– Ну-ну.

– Спокойной ночи, Майк. Удачного перелета.

– Угу. Шпокойной ночи. Э…м… шпашибо. В трубке зазвучали гудки. Я настороженно поглядела на трубку и отключила телефон. Бросив полотенце на бортик ванны, отперла дверь и ощупью – с непривычки – побрела по коридору обратно в спальню.

– Что там? – спросил низкий, сонный мужской голос.

– Ничего, – ответила я, ныряя под простыню. – Ошиблись номером.

## Глава 1

Меня зовут Катрин Тэлман. Я – руководитель Третьего уровня (считая сверху) в коммерческой организации, которая на протяжении своей многовековой истории носила различные имена; впрочем, сегодня мы обычно называем ее просто «Бизнес». Об этой фирме много чего можно поведать, но тут мне придется попросить вас запастись терпением, потому что я собираюсь рассказывать обстоятельно, сообщая, где это будет уместно, дополнительные подробности, связанные с нашим древним, почтенным и – по крайней мере, на ваш взгляд – непостижимо вездесущим предприятием. Для справки: мой рост – метр семьдесят, вес – пятьдесят пять кило, возраст – тридцать восемь лет, двойное гражданство (Великобритания и США), волосы светлые от природы, а не от химии, не замужем, в «Бизнес» пришла со студенческой скамьи.

Начало ноября 1998 года в городе Глазго (Шотландия). Моя экономка миссис Тодд убрала остатки завтрака и, бесшумно скользя по сосновому паркету, исчезла. С экрана телевизора что-то приглушенно бубнила программа «Си-эн-эн». Промокнув губы накрахмаленной до хруста салфеткой, я поглядела сквозь высокое оконное стекло и завесу моросящего дождика в сторону зданий на другом берегу серой реки. Служебные апартаменты в Глазго несколько лет назад перекочевали с Блитвуд-Сквер в новомодный район Мерчант-Сити на северном берегу Клайда.

Этот дом со дня основания находился в собственности компании; он был построен в начале XVIII века. В течение двух столетий его использовали под склад, десять лет сдавали в аренду владельцу магазина дешевой одежды, а потом и вовсе забросили. В восьмидесятые годы он был переоборудован: на первых двух этажах разместились офисы и торговые площади, а на трех остальных оборудовали жилые помещения. Последний этаж (мансардного типа) целиком отошел «Бизнесу».

Миссис Тодд опять скользнула в комнату, чтобы завершить уборку.

– Какие еще будут поручения, миз Тэлман?

– Больше никаких, благодарю вас, миссис Тодд.

– За вами пришла машина.

– Выйду через десять минут.

– Я так и передам.

Мои часы и мобильник единодушно показывали 09:20. Я позвонила Майку Дэниелсу.

– Шлушаю.

– Странно.

– Вот именно, штранно.

– Значит, дантиста тебе не нашли.

– Дантишта нашли, только я к нему не ушпел. Вот и хожу, как футбольным мячом по морде жвежданутый.

– Жаль, жаль. А ты, как я слышу, сейчас в машине. Надо думать, едешь в Хитроу.

– Точно по рашпишанию.

– Десны болят?

– Шлегка.

– В Службу безопасности позвонил?

– А как же. И Адриану Дж. пожвонил. От них толку еще меньше, чем от тебя. Адриан Джордж вообще меня жа человека не считает. Вжял на шебя пожвонить в Токио и в офиш Пар-Шола, чтобы их там удар не хватил.

– Сама предупредительность.

– Он говорит, по вожвращении моя першона попадет в поле жрения шекьюрити. Будет рашшледование. А пока что у меня ижъяли клющ от квартиры. Утром пришлали какого-то щервяка. Кштати, кто такой Уокер?

– Уокер?

– Он как-то швяжан шо Шлужбой бежопашношти.

– Колин Уокер?

– Вот-вот. Адриан Дж. вроде бы видел его пару дней нажад в каком-то из кабинетов Уайтхолла. Почему-то шо вкусом повторяет, что именно этому типу могут поручить рашшледование.

– Вряд ли. Уокер – человек Хейзлтона. Числится начальником охраны. Но, по сути дела, на него возложено осуществление принудительных мер.

– Принудительных мер? Мать чешная, почему я впервые шлышу о такой шлужбе? Или нам, мелким шошкам Четвертого уровня, не положено жнать такие шведения?

– Официально Уокер числится в охране. Но про него обычно говорят… «мускул Хейзлтона».

– Мушкул? Штало быть, этот шукин шин шештерит на бошша?

– Шестерит на босса – это из области старых гангстерских фильмов; тебе так не кажется? Думаю, его правильнее называть специалистом по особым поручениям. Будь у нас бригада наемных убийц, он бы, наверно, ими заправлял.

В этой области я ориентируюсь лучше других сотрудников моего уровня, потому что сама начинала в Службе безопасности. Затем увлечение новой аппаратурой, специальными технологиями и методами прогнозирования изменило ход моей карьеры, и я пошла вверх по служебной лестнице. Однако предусмотрительно поддерживаю старые связи в Службе безопасности, и это, похоже, станет залогом моего будущего.

– Хейжлтон. Щерт его раждери. Шкажи, он и вправду такой жверь, каким его ришуют?

– В общем-то, нет. А вот Уокер – да. Интересно, зачем его отозвали из-за рубежа.

– Ходят шлухи, на шледующей неделе будет какое-то шовещание на территории… эээ… в Йоркшире.

– Вот как?

– Да, вроде бы по тихоокеаншкому вопрошу. Может, потому его и вышвиштали. Шам Хейжлтон, как пить дать, прилетит иж Америки. Этакий передовой отряд. К приежду Хейжл-тона пойдут шерштить штарую гвардию.

– Ага.

– Так будет шовещание или нет? Что шкажешь, Кейт?

– Откуда у тебя такие сведения?

– Я первый жадал вопрош.

– Какой?

– Да ладно тебе! Будет шовещание на вышшем уровне или нет?

– Извини, но я не вправе это обсуждать.

– Тьфу, черт! Выходит, ты шама в нем учаштвуешь?

– Майкл, ты бы лучше думал о своих делах.

– Ха! Я-то как раж предпочитаю о них не думать!

– Все, мне пора. Машина ждет. Желаю приятной и плодотворной поездки.

– Жнаю, жнаю. И т. д. и т. п.

У меня действительно был творческий отпуск. Одно из преимуществ моего статуса заключается в том, что раз в семь лет мне положен годичный отпуск с сохранением денежного содержания; могу заниматься чем пожелаю. Для сотрудников моего уровня это правило действует в компании вот уже два с половиной века и, видимо, себя оправдывает. Полагаю, мы и впредь от него не откажемся. Разумеется, я не жаловалась, уходя в нынешний отпуск, хотя, по мнению многих, могла бы и с большей пользой распорядиться такой существенной привилегией.

По документам и по налоговым соображениям я на это время обосновалась в Штатах. Месяца четыре путешествовала, в основном по развитым странам. Авиаперелеты меня не пугали – мне по душе кочевая жизнь, но когда возникало желание ощутить под ногами твердую землю, я всегда могла вернуться в скромный коттедж, который в свое время купила в горах Санта-Крус, на подступах к калифорнийскому городишке Вудсайд, – оттуда рукой подать до Стэнфорда, Пало-Альто и других центров Силиконовой Долины («скромный» и «коттедж» – это по меркам зажиточной Калифорнии: на самом-то деле там имелись и бассейн, и ванна, пять спален, гараж на четыре машины). Если дом свидетельствует о характере человека, то мой дом был именно здесь. Окинув взглядом стеллажи, нетрудно было заключить, что меня привлекают немецкие композиторы, реалистическое искусство, французское кино и биографии ученых. Еще одной моей страстью были технические журналы.

В Европе моим пристанищем служил Сазрин-Хаус, конгломерат служебных и жилых помещений, расположенный в Уайтхолле, над Темзой; я предпочитала это место нашей швейцарской базе в Шато-д'Экс. Можно сказать, Сазрин-Хаус стал мне вторым домом, хотя в архитектурном отношении он дышал уютом примерно в такой же степени, как Кремль или Пентагон. Но это ерунда. В мои обязанности входило отслеживать недавно появившиеся и даже только наметившиеся научно-технические достижения и составлять рекомендации относительно инвестиций «Бизнеса».

У меня уже был определенный опыт. С гордостью могу сказать, что именно я посоветовала приобрести акции «Майкрософта», когда он только-только пошел в гору в восьмидесятые годы, и интернет-серверных компаний в начале девяностых. Многие другие фирмы, занимавшиеся компьютерными и смежными электронными технологиями, благополучно прогорели после того, как мы купили их акции, однако некоторые из наших инвестиций в эту область принесли баснословные прибыли, с лихвой оправдавшие всю нашу инвестиционную программу. На протяжении новейшей истории более доходными оказались только портфели ценных бумаг сталеплавильных и нефтяных компаний начала XIX века.

Моя репутация в компании была, если мне позволительно немного распустить хвост, по меньшей мере очень прочной, можно даже сказать (шепотом) – я сделалась легендарной личностью, а уж у нас в «Бизнесе» живых легенд пруд пруди. До Третьего уровня поднялась лет на десять-пятнадцать раньше, чем можно было надеяться даже такой птице высокого полета, как я, и, хотя дальнейшее зависело от благосклонности моих сослуживцев, у меня почти не оставалось сомнений, что через пару лет мне светит Второй уровень.

Если посмотреть на кривую моего благосостояния, даже невооруженным глазом будет видно, что мой совокупный доход – включая надбавки за удачные прогнозы относительно компьютеров и Интернета – уже превысил заработки многих сотрудников Второго уровня. За пару лет до того случая мне пришло в голову, что я стала, как принято говорить, независимой в средствах, то есть могла бы оставить работу и жить в свое удовольствие, хотя, конечно, для преуспевающей «Бизнес»-леди такой вариант был совершенно немыслим.

Короче, нельзя почивать на лаврах. Точные прогнозы насчет информационных систем и программного обеспечения (чистая случайность, как сказал бы недоброжелатель) остались в прошлом, а работы не убавлялось. В тот период я возлагала большие надежды на новый проект – долевое участие нашей компании в технологии производства топливных баков, и всеми силами способствовала увеличению инвестиций в частные космические корпорации. Оставалось ждать, что из этого получится.

«Лексус», негромко урча, шуршал шинами по зеркальному от дождя глазговскому асфальту курсом на восток. Пешеходы, остановившиеся в ожидании зеленого света, втягивали головы в плечи, спасаясь от пощечин ветра с дождем; одни прятались под зонтами, другие держали над головой цветастые таблоиды или раздувшиеся на ветру пластиковые пакеты. Моего шофера звали Реймонд. Это был рослый, спортивный, коротко стриженный блондин, примерно вдвое моложе меня. В течение первой недели, которую я провела в Глазго, у нас с ним, как говорится, установилось полное взаимопонимание. Реймонд отлично проявил себя за рулем, но, не скрою, еще лучше он проявил себя в постели, где нас с ним и застал ночной звонок Майка Дэниелса.

Если даже миссис Тодд знала о нашем романе, она без труда изображала неведение, потому что Реймонд ни разу не проспал и всегда успевал выскользнуть за дверь до ее прихода.

Искушенный, хотя временами чересчур активный любовник ночью, в дневное время Реймонд являл собою образец водительского профессионализма и официальной вежливости. В его возрасте я бы сочла верхом лицемерия, если не вероломства, такое разделение ролей и отношений. Но теперь подобная манера поведе-ния выглядела в моих глазах чрезвычайно удобной и даже честной. Мы с Реймондом сохраняли подчеркнутую корректность, пока он сидел за рулем, и предавались всевозможным плотским безумствам, когда он снимал фуражку и сбрасывал серую униформу. Мне даже нравился этот контраст, который придавал рутинным поездкам по городу элемент тайного предвкушения.

– А… миз Тэлман?

– Слушаю вас, Реймонд.

– Впереди пробка, – сказал он, взглянув на индикатор бортового компьютера. – Поедемте другой дорогой. Вы согласны?

– Конечно.

Реймонд крутанул руль и направил машину в боковую улицу, спускающуюся к реке. К таким ситуациям он относился со всей серьезностью. Мне лично совершенно все равно, как ехать к месту назначения, но некоторые любят точно знать, почему их везут именно этими улицами.

Я бегло просматривала газеты. Промежуточные выборы в США. Рост индекса Доу-Джонса. Министр финансов Великобритании сделает заявление о дополнительных правительственных займах. К концу дня ожидается снижение процентных ставок. Биржевой индекс «Файнэншл Тайме» ползет вверх, курс фунта стерлингов ползет вниз.

Последствия урагана «Митч»: жертвы и разрушения в Южной Америке. Оползень унес тысячи жизней. Память с готовностью подсказывала, какие авуары компании размещены в том регионе, а совесть в это время, образно говоря, сокрушенно покачивала головой, пытаясь пробудить в глубине моей деловой души хоть каплю сострадания к погибшим. Мне ничего не стоило зайти на сайт компании и уточнить, какая часть наших предприятий попала в зону бедствия в Гватемале, Никарагуа и Гондурасе, а также – коль скоро наши компьютерщики не зря ели свой хлеб – есть ли у нас потери, но я решила сперва дочитать газеты.

Палате Лордов предстояло обсудить протест генерала Пиночета против его экстрадиции в Испанию; тот пытался обжаловать решение предыдущей инстанции. Для нашей фирмы это событие представляло далеко не праздный интерес. С точки зрения дела, судьба этого закоренелого фашиста и палача была нам, честно говоря, совершенно безразлична (впрочем, не сомневаюсь, что мы всегда поддерживали ровные отношения с любой властью в Чили: и в период правления Альенде, и в годы пиночетовской хунты, и после ее свержения), но в целом вопрос дипломатической неприкосновенности вызывал у нас в тот момент некоторую озабоченность. Отсюда и «тихоокеаншкий вопрош», как выразился Майк Дэниелc.

По моему мнению, муссирование тихоокеанской проблемы было чудовищной нелепостью, но от меня это не зависело – и, скорее всего, вопреки предположению Майка, мне не светило приглашение на пресловутое мероприятие в Йоркшире. Это была тусовка Первого уровня, прерогатива таких заправил «Бизнеса», как Хейзлтон, Парфитт-Соломенидес и иже с ними.

Завод по производству микросхем находился в нескольких милях от Глазго, вблизи городка под названием Мазеруэлл. Ландшафтная архитектура самая незатейливая: подстриженные газоны, декоративные водоемы, кое-где – оголенные осенними ветрами чахлые деревца, склонившиеся под тяжестью ливня. «Лексус» подкатил к главному входу необъятных размеров охристого ангара, где размещалось управление производством компании «Сайлекс Системз». Реймонд выскочил из машины, раскрыл зонт и придержал для меня дверцу.

В вестибюле ожидал управляющий, мистер Рикс, со своим заместителем Хендерсоном.

– Что делают с бракованными микросхемами?

– Выбрасывают.

– Разве их нельзя пустить на переработку?

– Теоретически можно, но тогда резко возрастет себестоимость. Сейчас они настолько сложны, что разбирать их на компоненты нецелесообразно.

Мы с Риксом и Хендерсоном стояли в одном из самых чистых мест на Земле. Надетый на меня костюм мало чем отличался от космического скафандра. Нечто подобное и такое же блестящее мне доводилось видеть только на персонажах претенциозной рекламы процессоров «Пентиум» от фирмы «Интел». Несмотря на закрывающий всю голову шлем, свободный костюм оказался вполне удобным – да и как иначе, если его не разрешали снимать на протяжении всего рабочего дня. Дышалось в нем легко, хотя для меня не было секретом, что каждый мой вдох и выдох проходит через субмикронный фильтр. Бахилы, с виду похожие на домашние тапки, были пристрочены к штанинам комбинезона, словно я вернулась в младенчество и надела ползунки. Снимая белую шелковую блузу и юбку с жакетом от Москино, чтобы облачиться в такую униформу, я поежилась от необходимости, пусть на короткое время, сдавать на хранение свою одежду, но скоро до меня дошло, что этот комбинезон, по всей видимости, стоил гораздо дороже моих собственных туалетов.

Мы остановились в самом сердце завода-гиганта, в стерильном цехе, который окружали три концентрические зоны антисептической чистоты. Сквозь стеклянный щиток я наблюдала, как сложнейший механизм, отливающий металлом, опускает матрицы-блинчики размером с CD на сковороду-диск, раскручивает их и роняет в самый центр порцию жидкости, которая мгновенно растекается по всей блестящей поверхности, после чего стальной манипулятор щелчком отправляет заготовку в другую часть агрегата.

Нас окружали люди в таких же скафандрах: одни катили стойки с матрицами, другие склонились над микроскопами, третьи вперились в экраны мониторов: текст и графика отражались в стеклах скафандров, под руками двигались «мыши», пальцы в перчатках глухо стучали по клавишам. Вокруг что-то негромко жужжало и завывало; хор этих звуков приглушенно доносился сквозь шлем. В воздухе веяло больничной дезинфекцией, только запах казался более чистым. Все поверхности искрились и сияли в ярком свете ламп.

Даже ничего не зная об огромных масштабах инвестиций, которых требовало подобное производство, здесь нетрудно было уловить запах денег.

– Надеюсь, вы с нами пообедаете, миз Тэлман, – сказал мистер Рикс. – У нас в столовой еда, конечно, самая простецкая, но мы готовы пригласить вас в более заманчивое место. Можно вас чем-нибудь соблазнить?

Мистер Рикс был на голову выше меня и отличался могучим телосложением. За стеклом скафандра расплывалась в улыбке лоснящаяся физиономия с двойным подбородком. В прохладе цеха, поддерживаемой множеством кондиционеров и фильтров, я чувствовала себя вполне комфортно, а мистер Рикс, похоже, обливался потом. Не иначе как страдал клаустрофобией.

– Спасибо за приглашение. Меня вполне устроит здешняя столовая.

– И часто вы берете такой… э… творческий отпуск, чтобы тут же погрузиться в работу, миз Тэлман? – спросил его зам.

– Это мой первый опыт, мистер Хендерсон, – ответила я. – У меня еще не сложились постоянные привычки. – Хендерсон был примерно моего роста, но гораздо плотнее.

Я зашагала к какому-то стерильному оборудованию, которое мы еще не осмотрели; двое рабочих, обгоняя друг друга, спешили по проходу между столами и урчащими агрегатами; при нашем приближении робот-автопогрузчик просчитал возможность столкновения и плавно остановился, уступая нам дорогу.

– Будь у меня целый год, я б нашел, чем заняться; не в Мазеруэлл же ехать на отдых. – Переглянувшись с Риксом, он хохотнул.

– Я не на отдыхе, мистер Хендерсон, а в творческом отпуске.

– О, разумеется. Разумеется.

– Тем не менее для начала я провела месяц на яхте в Карибском море, без телефона и компьютера; получила неплохой заряд бодрости, – сообщила я, лучезарно улыбаясь из-за стекла. – Да и после этого не раз позволяла себе небольшую передышку, чтобы собраться с мыслями; а помимо этого, я посещаю предприятия нашей компании, с которыми прежде не имела возможности познакомиться, хотя давно к этому стремилась. Плюс ко всему, занимаюсь в Библиотеке Конгресса и в Британской библиотеке.

– Да это я так, – сказал Хендерсон. – Просто подумал, что производство чипов для вас не в новинку, вот и все.

– Пару заводов видела, – согласилась я.

Недоумение мистера Хендерсона было вполне объяснимо. Более того, его подозрения (если таковые имели место) тоже оказались небезосновательными: хоть я и старалась вести себя непринужденно, это было отнюдь не рядовое посещение. Остановившись у высокой глухой стены, я кивком указала на дверь с прорезью для именного пропуска.

– Что там находится? – спросила я.

– А, там сейчас ремонт, – ответил мистер Рикс, небрежно махнув рукой в сторону двери. – Идет монтаж новой сборочной линии. В данный момент туда нельзя. Пыль, грязь, сами понимаете.

– К тому же сегодня, если не ошибаюсь, у них пробная загрузка травильных растворов, верно я говорю, Билл? – подсказал Хендерсон.

– Фу! – шутливо ужаснулся Рикс, попятившись назад. – От этой дряни лучше держаться подальше. – Они оба захохотали.

Во время инструктажа по технике безопасности, перед выдачей скафандров, нам объяснили, что делать в случае пожара и куда бежать на мойку, если на нас брызнет кислота; но помимо этого, нас предупредили, что в процессе производства микросхем используются вредные составы с длиннейшими названиями. Эти вещества якобы просачиваются даже в микроскопическую дырочку на перчатке, мгновенно и безболезненно проникают под кожу и тут же начинают разъедать кости, а потом коварно поражают все жизненно важные органы.

– Ну что ж, – произнес Хендерсон и повернулся вместе со своим начальником, чтобы уйти от этой двери. Рикс жестом попытался увлечь меня за собой.

Я скрестила руки на груди:

– Сколько еще прослужит этот завод?

– Что? Ну… с учетом новых линий…– начал Рикс, но мне это было уже неинтересно. Я, так сказать, отмечала для себя тон его голоса и ловила какие-то ключевые слова, однако главным предметом моего внимания стали жесты Рикса и Хендерсона, вся их манера поведения.

На ум приходило только одно: ребята что-то скрывают. Они меня побаивались, что само по себе, не скрою, всегда греет душу, но сейчас я увидела нечто отличное от естественной нервозности начальников местного масштаба, привыкших к всеобщему поклонению, но вынужденных держать ответ перед нагрянувшим как снег на голову представителем высших эшелонов управления. Я увидела что-то другое.

Может, они оба – тайные женоненавистники, подумалось мне; может, они пренебрежительно, а то и недвусмысленно обращаются с женщинами (я изучила данные по этому заводу: текучесть кадров чуть выше среднего уровня, особенно среди женщин; количество жалоб, разбиравшихся в комиссиях по трудовым спорам, чуть выше, чем можно предположить), но почему-то мне казалось, что не этим объяснялись исходившие от них токи нервного напряжения, которые я безошибочно чувствовала.

Конечно, дело могло быть не в них, а во мне. Первым делом проверяй оборудование на возможную ошибку датчика.

Не знаю, смогла бы я в конце концов отделаться от этого чувства или нет; видимо, склонилась бы к мысли, что они проворачивают какую-то выгодную аферу, за которую ничего не стоит вылететь с работы, но моего внимания это не стоит, если завод в целом выполняет план. Однако немногим позже случилось нечто такое, что подтвердило мои подозрения.

В проходе показалась работница, одетая в скафандр. На то, что это именно женщина, указывали очертания фигуры и походка. Она с рассеянным видом тащила портативный компьютер, затянутый в пластик металлический чемоданчик, толстый справочник в глянцевой обложке и тяжелые, торчащие во все стороны кабели. Я заметила ее раньше всех. Потом обернулся Хендерсон, стрельнул глазами в мою сторону, а затем опять – в направлении той женщины. Он подался ей навстречу и оглянулся на Рикса, у которого на мгновение дрогнул голос.

Приближаясь к нам, женщина пыталась что-то нащупать в кармане комбинезона; Хендерсон уже шагал к ней. Он был совсем близко, когда она выудила из кармана ключ-пропуск на тонкой металлической цепочке.

Тут Хендерсон, вытянув руку, преградил ей путь и кивком указал в обратную сторону. Только теперь женщина подняла голову – до этой минуты она его не замечала. Мистер Рикс тронул меня за правое плечо, вежливо, но твердо развернул в противоположном направлении, рубанул воздух свободной рукой и сказал с шутливым гневом, лишь самую малость переигрывая:

– Дай им волю – они тут инкубатор устроят! – Он потер ладони в перчатках. – Ну, так. Теперь чайку?

Я подняла к нему улыбающееся лицо:

– Это будет очень кстати.

На обратном пути я распорядилась, чтобы Реймонд сделал крюк и заехал на пустырь возле заброшенного шоссе, неподалеку от Коутбриджа.

– Девочка, подойди-ка сюда.

– Чо?

– Подойди сюда, говорю.

– Чой-то?

– Что? Как ты сказала?

– А?

– Это у тебя такая английская речь, детка?

– У меня не англичанская, а шотландская.

– Ага. Это уже лучше. Но твоя национальность меня не интересует, детка. Мне просто захотелось выяснить, можем ли мы достичь понимания.

– Чо?

– Ничего, это к делу не относится. Будь добра, подойди поближе к машине; терпеть не могу повышать голос… Тебя никто не укусит, детка.

– А это ктой-то?

– Это Джеральд, мой шофер. Поздоровайся, Джеральд.

– Приветик! Как жизнь, цыпа?

– Здорово… Чо он делает? Колесо сымает, а, миссис?

– Совершенно верно. У нас шина проколота. Он меняет колесо.

– Угу.

– Как у нас дела, Джеральд?

– Дела идут, мэм. Осталось совсем немного.

– Скажи, как тебя зовут?

– С чужими незя болтать. Маманя заругает.

– Ну-ка, Джеральд, познакомь нас.

– В каком смысле, мэм?

– Быстренько, молодой человек, представьте нас по всей форме.

– А… разрешите представить, миссис Тэлман: это… м-м-м… чадо, с которым вы беседуете. Познакомься, чадо: это миссис Тэлман.

– Угу.

– Вот нас и познакомили. Теперь я не чужая. Итак, как тебя зовут?.. Закрой рот, детка. А то некрасиво. Как тебя зовут?

– Маманя грит…

– Давайте я скажу, мисс: Кэти Мак-Герк, вот как ее зовут.

– А, добрый день.

– Боуби Кларк, недорост плюгавый.

– Зато у меня папаня есть.

– Мне такого папаню даром не надо; беспрокий твой папаня.

– И что с того? Хоть какой. У тебя и такого нет.

– Катись к шутам, жопа очкастая!

– Сама-то! Козявка! Вот мамке скажу – будешь знать, как обзываться.

– …Кэти?

– Чо?

– На, возьми.

– Чой-то?

– Носовой платок. Подойди, возьми.

– Обойдусь.

– Как хочешь. Если не ошибаюсь, это был юноша по имени Бобби Кларк.

– Ну-у. Говнюк он.

– Кейт, надо сказать, я неприятно поражена. Мне и в голову не приходило, что девочки твоего возраста могут так сквернословить. Сколько же тебе лет, Кейт?

– Восемь с половиной.

– Боже праведный.

– А вам скоко?

– Быстро же у тебя слезы высохли. Ты, однако, дерзкая. Джеральд, заткни уши.

– Руки у меня грязноваты, мэм, но уши я и так отключу.

– Ты очень любезен. Мне сорок восемь лет, Кейт.

– Фу ты, старуха совсем. У меня бабке – и то меньше.

– Спасибо за откровенность, Кейт. На самом деле я не так уж стара, и живется мне куда лучше, чем прежде. Впрочем, это к делу не относится. Скажи, чем ты тут занималась в компании юных друзей?

– Тута у нас олимпийские игры, миссис.

– Да что ты говоришь? Я-то думала, возятся ребятишки в грязи, под дождем. Какие же виды спорта вас увлекают?

– Всякие разные. Бегаем да прыгаем, вот.

– А ты сама в каких видах выступаешь?

– Ни в каких. Я сластями торгую, вот.

– У тебя в сумке сладости?

– Сумка не моя – мамани моей. Поношенная малость, да ладно. Маманя грит, забирай. Не думайте, я ее не стырила. Даже ручку сама прикрутила. Во, глядите.

– Вижу. Значит, ты занимаешься поставкой кондитерских изделий, так?

– Чо?

– Ничего, это к делу не относится. Могу я у тебя купить чего-нибудь сладкого?

– Ну. Токо осталось-то малехо совсем, вот. Шипучки нету.

– Газированных напитков нет?

– Не-а. «Айрн-Бру» нету, «Американской крем-соды» нету. Обои бутылки ушли.

– Давай тогда конфету.

– Вам какую? Есть «пенни-дейнти», есть «блэк-джек». И в пакетиках чо-то осталось.

– Я, пожалуй, возьму «пенни-дейнти».

– С вас пенни-полпенни.

– Сколько?

– Пенни-полпенни.

– Полтора пенса?

– Ну.

– За одну-единственную «пенни-дейнти»?

– Такая цена.

– Но это на пятьдесят процентов превышает стандартные расценки розничной торговли.

– Чо с того? Такая цена.

– Понимаю. Однако цена существенно завышена, ты не находишь?

– Ну. Такая цена. Берете или нет?

– Джеральд, у тебя есть мелочь?

– Может, и есть, мэм. Обождите чуток… Вот, нашел трехпенсовик. Подойдет, мэм?

– Благодарю, Джеральд. Конфетку хочешь?

– Спасибо, мэм. Не откажусь.

– Давай так договоримся, Кейт: я заплачу тебе два с половиной пенса, а ты мне дашь две «пенни-дейнти». Идет?

– Не-а.

– Почему?

– За две штуки три пенса надо.

– Но я беру практически оптом и рассчитываю на скидку.

– Чо? Это как?

– Разве тебе не предоставили скидку, когда ты оптом брала свой товар?

– Миссис, да я его с автомата брала, на автобусной остановке.

– Ага, значит, брала в розницу. Все равно, это твое личное дело. Мое предложение остается в силе. Два с половиной пенса за две штуки.

– Не-а.

– Кейт, у твоих приятелей, похоже, забеги близятся к концу. Может, у тебя вообще ничего больше не купят. Останется на руках залежалый товар. Я делаю тебе разумное предложение. Вот: держи три пенса. Давай мне две «пенни-дейнти» и полпенни сдачи.

– Не-а. За две штуки три пенса надо.

– В розничной торговле упрямство только вредит делу, Кейт. Гибкость – вот что помогает предприятию выстоять при колебаниях рынка.

– Чо?

– Дождь льет все сильнее, Кейт. Я-то сижу, где сухо. А ты уже промокла до нитки, твои дружки расходятся. Две штуки за два с половиной пенса.

– Не-а.

– Напрасно упираешься, Кейт. Удерживать или регулировать маржу – это должен подсказывать голый расчет, а не самолюбие.

– Сама знаю. Давайте сюда три пенса, а я нам – две «пенни-дейнти» да еще один «блэк-джек» в придачу. Хотя они идут по паре за пенни-полпенни или по три – за два пенса.

– Хочешь продать с нагрузкой. Резонно. Ну, гак и быть. Договорились. Держи деньги. Спасибо тебе. Джеральд!

– Да, мэм?

– Лови.

– Благодарствую.

– Вот что, Кейт. «Блэк-джек» отдаю тебе обратно: у меня от него зубы желтеют… Ну, что еще?

– Маманя грит, у чужих незя конфеты брать.

– Кейт, не глупи: ты же сама мне их только что продала. Но по большому счету, твоя мама совершенно права. Раз ты отказываешься…

– Нет, ладно, давайте. Спасибочко.

– Да ты совсем голодная.

– Ну. Разве ж конфетой наешься?

– Как у нас дела, Джеральд?

– Почти готово, мэм. Только гайки затянуть. Через пять минут поедем.

– Отлично. И часто ты этим занимаешься, Кейт?

– Че? Торгую?

– Да, именно.

– Не-а. Первый раз. Хочете, секрет скажу?

– Что-что? Секрет?

– Ну. Побожитесь, что не сболтнете.

– Обещаю.

– «Вот те крест и чтоб мне сдохнуть»?

– Именно так.

– Деньги мне дядя Джимми дал. Монетки, чтоб поиграть.

– Вот как?

– Ну. А монетки-то ирландские, он на корабле в Ирландию плавал.

– Ирландские пенни?

– Ну. От наших не отличить, вот; токо на них арфа выбита. Для автомата тик-в-тик подходят.

– Дядя их тебе подарил? Ничего не потребовал взамен?

– Не-а. Отдал – да и все.

– Ха! Выходит, ты даже розничную цену не платила! Каждый вырученный пенни – чистая прибыль! Ну и плутовка! Джеральд, ты слышал?

– Я поражен до глубины души, мэм. Какое, однако, предприимчивое создание.

– Ну. Токо не все само в руки идет. Надо и свои денежки выкладывать. А шипучку, пришлось сказать, для мамани беру. Две бутылки задолжала.

– По какой цене ты продавала шипучку?

– Пенни чашка.

– Чашки у мамы взяла?

– Ну. Все одно, миссис, они до вечера без надобности.

– Понимаю. А, добрый день. Кейт, кто этот юноша?

– Да это ж Саймон.

– Здравствуйте, Саймон.

– Здрасьте, мисс. Кейти, я весь промок. Домой хочу. А ты че? Идешь?

– Угу. Вот тебе «пенни-дейнти». Сосульку из пакетика хочешь?

– А то!

– Дома получишь, ладно?

– Ладно. Спасибочко, Кейти. Побежали домой, а? С меня прямо текет. Через канаву прыгал да сорвался.

– Так-так-так. Попытаюсь угадать. Саймон выполняет функции охранного агентства.

– Не, он смотрит, чтоб эти говнюки у меня денежки не стырили.

– Это оно и есть. Кейти, ты, конечно, не сядешь в машину к посторонним, но скажи хотя бы, где ты живешь. Я хочу побеседовать с твоей мамой.

– Миссис, да вы ж побожились, что не сболтнете! Вас Боженька накажет, раз сказали «вот те крест и чтоб мне сдохнуть». Сдохнете, как пить дать! Вот увидите. Я не стану просто так болтать!

– Кейт, Кейт, успокойся. От меня никто не узнает о происхождении твоего стартового капитала… о пенсах, которые ты опустила в автомат. Я побожилась – значит, не сболтну.

– Ну, смотрите.

– Кейт, у тебя мама, похоже, совсем молодая, верно? А папа, видимо, с вами не живет, правильно я понимаю? У тебя нарядное платье, только оно тебе тесновато и для такой погоды не годится. Ты бегаешь голодная и оттого плохо растешь. А в школу ходишь? Хорошо учишься?

– Мне домой пора.

– Можем ехать, мэм.

– Спасибо, Джеральд. Одну минуту. Кейт, вернись. Я с тобой говорю серьезно. Это важный разговор. Ты собираешься провести здесь всю свою жизнь? Отвечай. Кем ты хочешь стать, когда вырастешь, Кейт?

– … прихмахершей.

– Думаешь, это сбудется?

– А че?

– Кейт, а тебе известно, на кого еще можно выучиться?

– …моя подружка, Гей л, хочет пойти на стюардессу.

– Завязывай ты, Кейти. Я уж промерз.

– И парикмахер, и стюардесса – это неплохие профессии, Кейт, но я уверена: ты способна на большее, было бы желание. Просто ты еще многого не знаешь. Позволь мне все же поговорить с твоей мамой. Не возражаешь?

– Слышь, Кейти, я весь промерз, в задницу.

– Миссис… а вы, часом, не злодейка?

– Нет, Кейт. Я, конечно, не святая, и в прошлом, фигурально говоря, тоже пускала в ход ирландские пенсы, но я не злодейка. Джеральд, ответь: я злодейка?

– Ни в коем разе, мэм. По мне, вы – сама доброта.

– Кейти, завязывай… хватит языком трепать.

– Ладно уж, поедем с вами, раз так. Вы и взаправду нас подвезете?

– Ну, разумеется.

– Угу. Двигай сюда, Саймон. Домой поедем во на какой машине, эта тетенька нас подвезет. Ноги вытирай.

– Че?

Так состоялось мое знакомство с миссис Элизабет Тэлман, сотрудницей Второго уровня в o"Бизнесе"; это произошло дождливым субботним вечером осенью 1968 года в предместье Коутбриджа, что к западу от Глазго.

Миссис Тэлман принадлежала к разряду тех людей, которые всегда казались мне на полголовы выше, чем на самом деле. Даже сейчас у меня в памяти возникает образ статной, элегантной дамы, гибкой и стройной, тогда как родная мать вспоминается мне понурой коротышкой, хотя они были примерно одинакового телосложения, а ростом различались не более чем на пару дюймов. Дело, наверно, в том, что миссис Тэлман никогда не сутулилась. У нее были длинные, черные, как вороново крыло, волосы, которые она перестала красить, да и то не сразу, только когда ей перевалило за семьдесят (у моей матери волосы были невзрачно-мышиными, а я не то русая, не то блондинка – наверно, в бабку по материнской линии). Миссис Тэлман отличали удлиненные пальцы, крупный рот и непривычный выговор, который звучал то как американский, то как британский, а то и вовсе по-другому, экзотически, дразняще-чуждо. В природе существовал и мистер Тэлман, но он обретался в Америке; они охладели друг к другу, не прожив вместе и года.

Сперва миссис Тэлман приказала Джеральду отвезти домой Саймона, а затем мы остановились у местной лавчонки, чтобы я купила две бутылки газировки в погашение долга. Уже подъехав к дому, мы увидели, как моя родительница нетвердой походкой ковыляет из паба, прихватив спиртное навынос.

Наверно, миссис Тэлман не рассчитывала в тот момент услышать от нее осмысленные речи, а потому обещала приехать на следующее утро.

Мать грозилась меня поколотить, чтобы неповадно было якшаться с кем попало. В тот вечер, напившись до беспамятства, она прижала меня к себе, дыша мне в лицо приторным запахом крепленого вина. Я старалась не ворочаться, чтобы не нарушить это затянувшееся проявление нежданной ласки, а сама явственно ощущала терпкие, изысканные, манящие ароматы, которыми веяло то ли от машины, то ли от самой миссис Тэлман.

Каково же было мое удивление, когда заезжие гости и впрямь объявились на другое утро. Мать еще отсыпалась; дождавшись, пока она натянет платье, мы поехали кататься. Мне вручили батончик «милки-вэй» и велели сесть на переднее сиденье, рядом с Джеральдом; там было здорово, только я изводилась от невозможности подслушать, что говорится сзади – мешала стеклянная перегородка. Джеральд без устали меня смешил, выдумывая, как отзываются о нас встречные водители, и даже разрешил пощелкать тумблером на панели управления. Тем временем на заднем сиденье моя мать угощала миссис Тэлман своими дешевыми «вудбайнз», а та протягивала ей пачку «собранье»; они что-то живо обсуждали.

В ту ночь я впервые за много лет спала вместе с матерью – до самого утра. Она прижимала меня к себе еще неистовее, чем накануне, и мне было невдомек, почему у нее по щекам текут горячие слезы.

Наутро приехал Джеральд, который отвез нас с матерью в Эдинбург и притормозил в конце Принсес-стрит, у роскошного, внушительных размеров отеля из красного песчаника, где останавливалась миссис Тэлман. Ее самой там не оказалось: у нее были какие-то срочные дела в городе. Нас провели в просторные апартаменты, где, невзирая на смущение матери и мои поили, меня выкупали, хотя я умывалась дома, подвергли медицинскому осмотру (всем этим занималась матрона в белом халате), а потом смяли мерку и одели в крахмальную блузку, юбочку и жакет – так мне впервые в жизни досталась неношеная одежда. Отчасти мой ужас объяснялся тем, что я приняла эти комнаты за сущий проходной двор, где могли шляться все, кому не лень, и глазеть на меня, раздетую до трусов; мне и в голову не пришло, что это комнаты миссис Тэлман, снятый ею номер-люкс.

Меня повели в соседнее помещение, где какой-то незнакомый человек задал мне множество вопросов и задачек: у него были наготове и чисто арифметические примеры, и разнообразные задания: найти что-нибудь лишнее или общее в списке слов, рассмотреть сперва один листок с начерченными фигурками, потом другой и определить, какая фигурка из второго набора больше подходит к первому; были даже короткие истории, для которых он просил меня придумать окончание. Я увлеклась этим занятием. Потом он вышел, оставив меня разглядывать книжку комиксов.

Наконец появилась миссис Тэлман, которая повела нас обедать в ресторан отеля. Она заметно обрадовалась встрече со мной, а мою мать даже расцеловала в обе щеки, отчего меня охватила жгучая ревность, только я не могла разобраться, к которой из них двоих. За обедом, когда мы с матерью исподтишка переглядывались, пытаясь угадать, какая вилка для чего предназначена, мне был задан вопрос: не хочу ли я пойти в специальную школу. Помню, меня обуял страх. Я считала, что в спецшколе держат дрянных мальчишек, которые попались на краже или хулиганстве; но когда недоразумение разъяснилось и меня уверили, что каждый вечер можно будет возвращаться домой, я согласилась попробовать.

Уже на следующий день меня привели в женскую школу мисс Стутли в Рутерглене. Я оказалась на год старше своих одноклассниц, но телосложением уступала всем остальным, а росточком была ниже многих. Тогда я полдня, а то и больше сносила издевки, после чего ввязалась в драку на большой перемене и сломала нос одной из обидчиц. Под угрозой исключения мне пришлось смиренно выслушать не один суровый выговор.

По вечерам к нам домой приходил репетитор, который давал мне дополнительные уроки.

Миссис Тэлман устроила мою мать на завод конторского оборудования в Степпсе; именно на этот завод ехала сама миссис Тэлман, когда у автомобиля спустила шина. Мы стали лучше питаться, купили приличную мебель, телефон и, наконец, цветной телевизор. Выяснилось, что мои многочисленные дяди вовсе не приходятся мне родней; мать перестала обивать чужие пороги.

По окончании школы я поступила в Кенсингтонскую академическую гимназию в Бирсдене, и мы переехали из своей убогой халупы, стиснутой с обеих сторон такими же развалюхами, в дом классом повыше, в Джорданхилле. Теперь мать взяли на другой завод, где выпускались не калькуляторы, а более хитрые машины, называемые компьютерами. Замуж она так и не вышла, но на отдых с нами всегда ездил добрый знакомый, мистер Буллвуд. Каждые два-три месяца нас навещала миссис Тэлман, которая неизменно привозила мне в подарок книги, а матери – пластинки, милые безделушки и что-нибудь из одежды.

Моя мать скоропостижно умерла на Пасху 1972 года, когда я была на каникулах в Италии. Мы с одноклассницами все вместе добирались до Рима на автобусах, паромах и поездах, а обратно я летела на самолете в одиночку. Миссис Тэлман и мистер Буллвуд встретили меня в аэропорту, откуда мы поехали прямо на коутбриджское кладбище; за рулем, как всегда, сидел Джеральд. День выдался теплый и солнечный; помню, я смотрела, как в крематории перед гробом опускается занавес, и переживала, что никак не могу выдавить слезу.

Потом ко мне подошел убогий мужичонка с трясущимися руками, в засаленном, мешковатом костюме, с траурной повязкой на рукаве и, обдав меня запахом перегара, слезливо признался, что он – мой отец. Миссис Тэлман положила мне руку на плечо; я не противилась, когда она повела меня к выходу. Тот недомерок разразился бранью нам в спину.

Жизнь опять круто переменилась. Меня отправили учиться в Швейцарию, в международный пансион, принадлежавший фирме, в которой работала миссис Тэлман. Там было тоскливо, но не хуже, чем на протяжении тех месяцев, что отделяли смерть моей матери от окончания семестра в Кенсингтонской гимназии. Я готовилась получить диплом бакалавра; единственной отдушиной были вылазки на каток и горнолыжные трассы – в полном одиночестве.

Мое ученическое окружение составляли неприступно-блестящие девушки из таких семей, где, наверно, из поколения в поколения передаются бездны денег, утонченных манер и способностей; попадались и безмозглые очаровашки, которых выдавал визгливый хохот. В этом институте благородных девиц мечты воспитанниц не простирались дальше удачного замужества. Я закончила учебу с отличием, получив несколько грамот за особые успехи. Впереди был колледж Брейзноуз в Оксфорде. Миссис Тэлман меня удочерила, и я стала носить ее фамилию.

В прошлом году, когда она скончалась, я оплакала и родную, и приемную мать.

Телефон надрывался очень долго; такое количество звонков обычно заставляет предположить, что ответа не последует. Наконец:

– Кто говорит?

Голос – низкий, шелестящий, бархатистый – принадлежал человеку преклонных лет, которого изрядно раздосадовала необходимость отвечать на звонок; в тех редких случаях, когда он снимал трубку, аппарат сообщал ему номер и даже извлекал из памяти фамилию абонента. Этот телефон предназначался только для важных сообщений.

– Это я. Добрый день.

– Кейт? Ты ли это, девочка моя?

– Да, звоню из уличной кабины.

– А, ясно. – Пауза. – Надо понимать, я не ошибся: ты раскопала что-то интересное?

– Возможно.

– Где ты находишься?

– Примерно там же, где всю неделю.

– Ясно. Лучше будет поговорить при встрече?

– Думаю, да.

– Хорошо, хорошо. В эти выходные все остается в силе. Ты успеешь?

– Конечно. – Должна признаться, у меня заколотилось сердце. Дядя Фредди за две недели сообщил, что в именно в эти выходные ожидается встреча руководства и общая тусовка (буквально так он и выразился), на которую, возможно, позовут и меня, но я не стала радоваться раньше времени. У меня уже созрели совсем другие планы: без предупреждения похитить Реймонда на пару суток; самой сесть за руль, привезти его в дорогую, но тихую гостиницу, снять номер с камином и заказать море элитного шампанского… однако теперь это откладывалось до лучших времен. Сейчас мне предстояла поездка в Блискрэг.

– Вот и славно. Важное совещание, Кейт. Слетятся все херувимы и серафимы нашего племени, да еще и светские власти в придачу.

– Да, уже поползли слухи.

– Неужели?

– Ну, во всяком случае, Майк Дэниелc слышал какие-то разговоры.

– Знаю, знаю – Четвертый уровень; парень, у которого выкрали зубы. Кстати, что это за история?

– Понятия не имею.

– Однако молва не дремлет. Ну, как бы то ни было… Ты нам нужна здесь в пятницу вечером. К воскресенью постараемся управиться, но особо на это не рассчитывай. Договорились?

– Договорились.

– Могу сообщить, что ожидается твой дружок Сувиндер.

– Кроме шуток? Вот счастье-то.

– Это тебя не остановит?

– Дядя Фредди, от приглашения в Блискрэг просто так не отказываются. Ой, время истекает. В пятницу буду. До встречи.

– Вот-вот! Умница. Будь здорова.

Что у тебя с телефоном?

Эта новая модель здесь не работает, представляешь?

Кому-то надо голову открутить. Купи себе другой. Думаю, в Токио это не проблема. Как прошло подписание?

Как по маслу. Бутылка виски произвела неизгладимое впечатление на КР.

Неужели правда, что оно имеет выдержку 50 лет?

А как же! ПС добрался нормально?

ПС в своем репертуаре – слова не вытянешь. Очевидно, Кс означает «Ксеркс». У всех на глазах повел стайку гейш в свой личный «боинг», чтобы продемонстрировать им круглую кровать. Такой кому хочешь зубы заговорит.

Кстати, о зубах…

Ах, да. КР без содрогания отнесся к моему неполнозубому состоянию. Улыбался, кланялся. Наверно, решил, что это такой прикол: беззубый чужестранец. Порекомендовал дантиста. Я сходил, мне все сделали, теперь у меня шикарные японские зубы временного пользования. С тефлоном. Был вот таким : – #, а стал вот таким : –)

Ну, теперь тебе все по зубам.

24 часа думала?

Просто была занята.

Концерн, который сегодня зовется «Бизнес», возник в дохристианскую эру, но не раньше, чем зародилась Римская империя, которой – без преувеличения – мы обязаны своим существованием и которая в определенный промежуток времени, с формальной точки зрения, принадлежала нам.

Власть над Римской империей, пусть даже на протяжении каких-то шестидесяти шести дней, – это звучит чудо как романтично; настоящий коммерческий переворот. На самом же деле мы считаем эту акцию самым серьезным и заметным просчетом, который послужил нам уроком на будущее.

Подробности этого дела, в более или менее доступном изложении, можно найти у Гиббона, в «Упадке и разрушении», том первый, глава V (180-248 гг. новой эры), где описывается, как богатый и тщеславный сенатор по имени Дидий Юлиан приобрел Империю на публичных торгах у Преторианской гвардии, которая свергла предыдущего властителя, некоего Пертинакса, слишком рьяно взявшегося за борьбу с коррупцией (он продержался восемьдесят шесть дней, почти на три недели дольше, чем наш человек). Но только нам одним, сотрудникам «Бизнеса», известно, что несчастный Дидий Юлиан – по восшествии на престол он стал именоваться императором Юлианом – был просто пешкой; за ним стоял целый консорциум беспринципных торговцев и ростовщиков, которые продолжали плести многовековой коммерческий заговор.

Видимо, опьяненные успехом и определенно не сумевшие им распорядиться, торговцы перессорились между собой и выпустили из рук бразды правления. Трое военачальников – в Британии, на Дунае и в Восточной империи – подняли мятеж, не дав императору Юлиану задержаться на троне долее двух месяцев с небольшим. Вместе с ним лишились власти и многие из его сторонников.

К тому времени история «Бизнеса» насчитывала уже несколько столетий. Утвердившись в Риме, он поставлял туда меха из Скифии, янтарь с берегов Балтики, ковры из Вавилона, а также из года в год – в результате самых жестких, рискованных и выгодных сделок – огромными партиями ввозил специи, благовония, шелка, самоцветы, жемчуг и многие другие предметы роскоши из Аравии, Индии и дальневосточных земель. Благоразумно держась в стороне от непосредственной политической власти, все участники этих операций нажили огромные состояния: они скупали поместья, возводили загородные дома, снаряжали флотилии, приумножали стада, приобретали рабов и произведения искусства. После свержения Дидия Юлиана почти все нажитое пошло прахом. Как я уже сказала, мы извлекли для себя уроки, которые не забывали почти два тысячелетия (во всяком случае, до настоящего времени, пока не встал «тихоокеаншкий вопрош»).

Как показывают документальные свидетельства – главным образом, глиняные таблички, – которые по сей день хранятся в нашем, так сказать, всемирном штабе, близ швейцарского города Шато-д'Экс, наш первоначальный капитал накоплен за счет торговли, складских услуг и ростовщичества. Случалось и проворачивать кое-какие аферы: распускать ложные слухи о кораблекрушениях, инсценировать нападения на караваны верблюдов, устраивать поджоги складов – как с товаром, так и без оного, смотря по каким бумагам проверять; такими уловками грешили все – мы прибегали к ним довольно часто и в этом смысле оказывались не лучше многих, но все же гораздо реже, чем отъявленные мошенники.

Как принято считать, у нас до сих пор уцелели некоторые раритеты, полученные на хранение от Католической церкви и Римской империи; к сожалению, это не такие реликвии, как тело Христово или Священный Грааль, но из авторитетных источников мне стало известно, что в нашем распоряжении имеется по меньшей мере одна неизвестная ученым книга, которая вполне могла бы стать новой Библией, а также альбом карикатур Леонардо, десятки порнографических картин Микеланджело и многие другие шедевры, потенциально ценные документы и несколько комплектов монархических регалий.

По слухам, наш швейцарский банк может оказаться причастным, хотя и косвенно, к недавнему скандалу с золотом нацистской партии; даже если не касаться нравственной стороны вопроса, это свидетельствует о непродуманности и чревато некоторыми осложнениями, поскольку мы время от времени совершаем успешные сделки с Ротшильдами и в принципе на протяжении многих веков поддерживаем добрые отношения с еврейскими предпринимателями.

Как бы то ни было, одна из причин размеренного существования нашей компании, без лишнего вмешательства извне и без ненужной шумихи отрицательного или иного свойства, заключается в том, что мы располагаем достаточным количеством компромата практически на всех и вся, будь то коммерческие предприятия, суверенные государства или основные религии. Есть и другие причины, но о них речь впереди. Всему свое время (этому принципу, как доказывает наше долголетие, мы неукоснительно следуем во всех своих начинаниях).

## Глава 2

– Ну, спасибо за поездку. Реймонд ухмыльнулся:

– Мне было приятно, что вы у меня сзади, миз Тэлман. – Он стиснул мою руку немного крепче, нежели того требовало обычное рукопожатие, потом коснулся фуражки, и его гибкая фигура нырнула обратно в «лексус». Я позволила себе кратчайший прощальный взгляд и вздох; тут возникли двое коридорных, которые подхватили мой багаж и понесли его внутрь симфонии из серого камня, каковую представлял собой Блискрэг-Хаус; между тем автомобиль, заскрежетав протекторами по светлому гравию, пустился в обратный путь, через парк с оленями и настоящие леса, в сторону шоссе.

– Кейт! Девочка моя! Рад тебя видеть! Одетый в поношенный твидовый костюм, с облачком нечесаных, словно парящих поверх скальпа седых волос, без оглядки размахивая пастушьим посохом, как может привычно делать лишь тот, кто всю жизнь прожил под высоченными потолками, и ведя на одном поводке двух поджарых волкодавов, оставляющих на паркете клочки серой шерсти и две дорожки слюны, в вестибюле появился Фредди Феррин-дональд, который, хохоча, широко развел руки для объятий.

Сбоку его освещало зимнее солнце, брызжущее сквозь двухэтажное окно с витражом, изображавшим сталелитейный завод Викторианской эпохи: аляповатые пятна красного, кляксы оранжевого, искры желтого, а в верхней части – жирные клубы дыма, изрыгаемого гигантскими топками, и маленькие, согбенные человечки, едва различимые по соседству с россыпью искр и языками пламени. Самоуверенный и чудаковатый, натуральный английский сквайр старой закалки, дядя Фредди и в самом деле приходился мне сводным дядюшкой, поскольку был сводным братом миссис Тэлман; такая степень родства не мешала ему время от времени с широкой ухмылкой отпускать в мой адрес сальные шуточки, а то и похлопывать меня по заднице. Впрочем, скучать он мне не давал, а поскольку близких родственников у него, как и у меня, не было, мы на удивление хорошо ладили.

– Приветствую! – Фредди обнял меня со всей пылкостью, на какую был способен при своем субтильном телосложении и почтенном возрасте в восемьдесят с лишком, после чего отстранился на расстояние вытянутой руки и оглядел меня с головы до ног. – Ты просто прелесть, как всегда.

– Ты тоже, дядя Фредди.

Похоже, мой ответ его развеселил: раскрыв рот с разнокалиберными зубами всевозможных оттенков, дядя Фредди загоготал так, что от ярусов галереи стало отдаваться эхо. Он приобнял меня за плечо и повел через гигантский вестибюль к подножию парадной лестницы.

Тут появилась мисс Хеггис, домоправительница. Эта мегера на всех наводила страх: седая кичка на затылке, стальной взгляд, сжатые в ниточку бледные губы, нарисованные брови и скрипучий голос – как резцом по титану. Можно было подумать, где-то в замке у нее имеется комната телепортации или «тардис». Единственная разница состояла в том, что в фильмах «Звездный путь» и «Доктор Кто» материализацию предвосхищали устрашающие звуковые эффекты или же внезапное появление полицейской капсулы, а мисс X. не требовалось даже этих считанных секунд: она возникала мгновенно и беззвучно.

– Мисс X., – окликнул ее дядя Фредди, – где разместят прелестную Кейт?

Мисс Хеггис кивнула паре коридорных, ожидавших с моим багажом.

– Для миз Тэлман приготовлена спальня «Ричмонд», – сказала она, обращаясь к ним.

– Мисс Хеггис. – Я вежливо склонила голову, старательно изображая почтительную улыбку. С такими, как мисс X., лучше не портить отношения.

– Миз Тэлман. С приездом.

Наклон головы мисс X. составил не более одного градуса, уголки рта едва дрогнули. Это было равнозначно глубокому реверансу и широкой, но застенчивой улыбке. Я была польщена. Мы двинулись вверх по лестнице.

Распахнув высокую застекленную дверь, я ступила на балкон и обхватила себя руками за плечи, втягивая чистый холодный воздух, струившийся с кобальтовой высоты небес. Дыхание клубилось легкими облачками. За каменной балюстрадой резко уходили вниз испещренные лужайками, цветниками, прудами и водопадами ландшафтные террасы, простиравшиеся до лесной равнины, где меж деревьев петляла блестящая лента реки, которая сбегала в большое озеро, видневшееся по правую руку; в самом его центре высился гигантский фонтан. Парк раскинулся во все стороны, до самых холмов и скалистых утесов.

Замок примостился на краю скалы; с балкона виднелась странная вытянутая конструкция наподобие верхушки подъемного крана, установленная на лужайке и нависающая над обрывом. Из ее задней части извергался пар, непосредственный источник которого загораживали от меня башенки и зубчатые стены.

Растирая предплечья сквозь рукава жакета и блузы, я невольно улыбнулась при виде такого зрелища.

Это и был Блискрэг. Местный герцог затеял его строительство в самом начале девятнадцатого века, вознамерившись тягаться с владельцами лучших загородных домов Англии. По его приказу среди холмов, в пяти милях к северу, выкопали огромное водохранилище, откуда посредством двух перекинутых через долину акведуков и целой системы каналов, прудов и гидростатических колодцев в замок и на прилегающие земли под напором поступала вода; высокий фонтан, бьющий посреди озера, был самой заметной, но далеко не единственной отличительной особенностью этой водонапорной системы.

С головой погрузившись в сооружение замка, герцог безнадежно запустил свои финансовые дела и вскоре обанкротился. Имение купил чудаковатый потомок династии местных фабрикантов Иероним Коул, умноживший свое состояние строительством железных дорог. Он рассудил, что странного вида незавершенная махина для начала неплоха, однако недостаточно грандиозна; тут же была нанята дополнительная армия рабочей силы – зодчие, садовники, гидрологи, механики, каменотесы и художники.

Планы Иеронима осуществились. Замок Блискрэг получился на славу: три сотни комнат, восемнадцать башен, двухмильныё погреба, пять лифтов, тридцать подъемников для кухни и буфетной, примерно столько же замаскированных под платяные шкафы подъемников для прачечной, фуникулер с гидроприводом, соединяющий замок с собственной железнодорожной веткой, подземный театр на шестьсот мест, с вращающейся сценой – также с гидравлическим приводом, множество фонтанов и протянувшееся на целую милю отражающее озеро. Во внутренних помещениях имелись разнообразные переговорные устройства для связи с прислугой и, наконец, осветительная система на сжатых парах бензина, приводимая в действие одной из первых гидротурбин.

Но Иероним отошел в мир иной, так и не успев обжить замок. Его сын Бардольф, известный своей страстью к азартным играм и аэронавтике, напропалую транжирил фамильное состояние; в одном из парадных залов он устроил казино, а отражающее озеро, как по заказу вытянутое с востока на запад, по направлению преобладавших в этой местности западных ветров, превратил в посадочный водоем для своего гидроплана; кроме того, на краю скалы, неподалеку от берегового склона, была установлена первая в мире наземная катапульта с паровым двигателем для запуска летательного аппарата. Эта конструкция, окутанная клубами пара, и виднелась с балкона моей комнаты. По распоряжению дяди Фредди ее только что отреставрировали и привели в рабочее состояние.

Однако Бардольф не пожелал ограничиваться дневными полетами и надумал использовать каменноугольный газ, проложив под самой поверхностью озера целую милю труб с метановыми горелками, призванными обеспечивать сигнальные огни для ночной посадки. Осенью 1913 года, при первом же заходе на такую посадку, он и разбился; не иначе как шлейф горящего газа, отнесенный ветром в сторону, воспламенил охапки сухих листьев, отчего авиатор врезался в заросли деревьев и снес крышу декоративной беседки. Его гроб, изготовленный в форме стола для игры в рулетку, поместили в саркофаг-гидроплан на склоне холма, с видом на озеро и замок.

В Первую мировую замок использовался как реабилитационный госпиталь, после чего здание вместе с парком пришло в упадок; семейство Коули едва справлялось с непомерными расходами на его содержание и ремонт. В годы Второй мировой войны здесь разместилась армейская тренировочная база, а в 1949 году министерство обороны продало замок нашей компании. Мы тоже использовали его как тренировочную базу. Затем, в конце пятидесятых, поместье приобрел в собственность дядя Фредди, который поселился здесь в начале следующего десятилетия и завершил ремонт, начатый в свое время «Бизнесом». В частности, он привел в порядок паровую катапульту и подводную осветительную систему, в которую теперь подавался газ, добываемый в Северном море.

Я вернулась в комнату и закрыла балконную дверь. Слуги повесили мой чехол с костюмами в один из двух необъятных платяных шкафов, а остальной багаж взгромоздили на кровать. Оглядевшись, я не обнаружила телевизора: дядя Фредди считал, что и так пошел на лишнюю уступку современным технологиям, оборудовав специальную комнату для просмотра телепередач. В Блискрэге широко использовались переговорные трубки, проводная связь с обслуживающим персоналом, пневмопочта, домашний телеграф и хитрая система внутренней коммуникации с использованием полевых телефонов; но телевизоры, стоявшие главным образом в помещениях для прислуги, можно было пересчитать по пальцам. Что до меня, я непременно должна получать ежедневную дозу новостей; оказавшись в гостиничном номере, первым делом бросаюсь включать «Си-эн-эн» или программу Блумберга. Ну, это к делу не относится. Даже в одежде я слегка поежилась, но тут же взяла себя в руки. Каменная громада здания, нашпигованная антиквариатом, вездесущий обслуживающий персонал, ожидание прибытия богатых и влиятельных персон – все это было мне давно знакомо. Просто я еще раз напомнила себе, как мне повезло в прошлом и как высоко я теперь поднялась.

Первым делом, даже не распаковав туалетные принадлежности, я по привычке вытащила миниатюрную обезьянку-нэцке со скорбным выражением мордочки и красными глазами-стекляшками и поставила ее на прикроватный столик. В какую бы точку земного шара меня ни забрасывала судьба, обезьянка неизменно находилась у моей постели, рядом с часами и фонариком, так что по утрам я всегда искала взглядом знакомую физиономию. Эта печальная фигурка была первой вещицей, которую я приобрела себе в подарок после окончания школы. В ее основание впаяна дореформенная монета тридцатипятилетней давности: тот самый двенадцатигранный трехпенсовик, который протянула мне из сверкающего черного лимузина миссис Тэлман в дождливый субботний вечер осенью 1968 года.

Дядя Фредди решил отправиться на рыбалку. Я натянула какие-то старые джинсы, найденные в ящике комода, практичную рубашку и толстый шерстяной джемпер; в хозяйстве замка нашелся спасательный жилет с немыслимым количеством карманов, а к нему – пара болотных сапог, доходивших мне до бедра. Допотопный джип, за руль которого дядя Фредди со старческим упрямством всегда садился сам, дребезжал по заросшей дорожке, направляясь к лодочному сараю, построенному на берегу озера с фонтаном; позади, брызгая во все стороны слюной, неслась пара волкодавов. В сарае мы выбрали два старых бамбуковых удилища и все остальное, вплоть до искусственной наживки.

– Разве в такое время года бывает клев? – усомнилась я, когда мы шли по берегу в сопровождении псов, державших дистанцию.

– Скажешь тоже, конечно нет! – расхохотался дядя Фредди.

Мы остановились на затененном мелководье, вблизи устья речки, у плотины, украшенной толстощекими каменными херувимами.

– Стало быть, эти гады что-то замышляют, – произнес он, далеко забросив удочку в тихую заводь. Я успела рассказать ему о посещении «Сайлекс Системе» и о странном поведении господ Рикса и Хендерсона перед запертой дверью. Фредди покосился на меня. – Если, конечно, тебе не померещилось.

– Нет, не померещилось, – отозвалась я. – Оба держались безукоризненно, однако мне сразу стало понятно: я лезу, куда не следует. Как крот на курорт.

– Ха.

– Потом я еще раз проверила цифры по их заводу. – С этими словами я кое-как забросила леску. – Обнаружились какие-то странные колебания. Это как масляная живопись: чем дальше от холста, тем правдивее картина, а вблизи только и видно, что мазки да комочки.

– Что же они все-таки затеяли? – Дядя Фредди стал проявлять нетерпение. – Может, у них там дополнительная линия? Может, они гонят «левые» чипы и пускают в продажу без нашего ведома?

– Я тоже об этом думала. Готовые чипы – на вес золота, они дороже технических алмазов, только непонятно, где можно спрятать главную установку. Закупки сырья за наличные еще можно скрыть, но оборудование, целая линия… этого не спрячешь.

– «Сайлекс»… Ведь это производство не полностью принадлежит нам, правда?

Я покачала головой:

– По сорок восемь процентов акций у нас и у «Лайдженс Ю.-С». Четыре процента принадлежат служащим. Рикс и Хендерсон работают на нас, хотя оба – ставленники мистера Хейзлтона.

– Зараза, – выругался дядя Фредди. Мистер Хейзлтон – сотрудник Первого уровня, то есть на ступень выше дяди Фредди, небожитель из небожителей, один из практически неприкасаемых игроков корпоративной команды, действительный член правления. Он должен был приехать позднее, вместе с другими власть имущими. Дядя Фредди, безнадежно застрявший на Втором уровне, давно имел зуб на мистера Хейзлтона. – У нас есть туда легальные ходы? – спросил он.

– Только через Хейзлтона, – ответила я. – Ксли, конечно, не вмешается кто-нибудь другой из Первого уровня.

Фредди насмешливо хмыкнул.

– Тогда придется ждать до следующих выборов, – сказала я. – Впрочем, кампанию надо начинать прямо сейчас. Ума не приложу, какие кандидатуры можно выдвинуть им на замену. (Насчет выборов объясню позже.)

– Нужно туда внедрить своего человека, – решил дядя Фредди.

– Согласна. Хотите, чтобы я с кем-нибудь договорилась?

– Вот именно. Подыщи парня из любого европейского отдела. Чтобы разбирался в производстве. Лучше, если это будет шотландец, но не из здешних мест и не из Лондона.

– Кажется, в Брюсселе есть подходящий человек. С твоего позволения, попробую ходатайствовать перед Службой безопасности о его переводе.

– Правильно. Так и сделай. Для начала провернем хотя бы это. – Тут его леска, до поры до времени лежавшая поверх озерной ряби лениво распрямлявшимся "S", резко дернулась и ушла под воду. На лице дяди Фредди отразилось изумление. – Ах ты, мать честная! – воскликнул он и щелкнул стопором начавшей раскручиваться катушки спиннинга.

– Будем надеяться, это добрый знак, – сказала я.

«Бизнес» достиг понимания с рядом стран и правительств; за многовековую историю у нас возникли маленькие анклавы в самых разных уголках света. Так, например, на Кубе мы владеем небольшой фабрикой в Гуантанамо, на военной базе США; только здесь выпускают настоящие кубинские сигары для более или менее легального экспорта в Штаты. (Реклама отсутствует: производство этого эксклюзивного, дорогого товара сопряжено с некоторыми щекотливыми юридическими нюансами. По слухам, именно такую сигару президент Клинтон… Ну, это к делу не относится.)

В удобной близости от Гуантанамо лежит маленький багамский остров Большая Инагуа, который в строгом смысле слова не является независимой территорией, но имеет собственный полуавтономный парламент; там у нас тоже есть свои интересы. На территории США нам принадлежит несколько игорных домов и других коммерческих предприятий в местности, больше известной как «Резерв» (официальное название – Резервация коренных американцев «Волчья излучина»): это безлюдные земли в Айдахо, где законы Соединенных Штатов действуют СО значительными ограничениями, что, опять же, весьма удобно.

Мы – единственная неправительственная организация, имеющая постоянную базу в Антарктике, на Земле Кронпринцессы Ефимии, между Землей Дроннинга Мода и Землей Ко-утса. Она была куплена у Аргентины в период правления хунты; здесь мы вплотную подошли к созданию пусть карликового, но нашего собственного государства, которое замечательно своей крайней удаленностью и фактической недосягаемостью для международного права. Злые языки в фирме распускают слухи, будто Земля Кронпринцессы Ефимии – это наша Сибирь или, еще того чище, наш Гулаг. Но мне ни разу не доводилось слышать, чтобы кого-то сослали туда насильственно; полагаю, такие слухи поддерживаются исключительно для укрепления дисциплины.

Кое-где представители наших высших эшелонов получили – за определенные гарантии, за особые заслуги, а то и за откровенные взятки – дипломатическую аккредитацию; отсюда наш интерес к судьбе генерала Пиночета, который до своего ареста в Лондоне перемещался по миру, как принято считать, с дипломатическим паспортом.

Видимо, это последний крик моды среди руководителей Первого уровня; раньше такое никому и в голову не приходило. Их причуда объясняется, скорее всего, тем, что богатый может за деньги купить что угодно, за исключением того, что обычно за деньги не продается. Согласно моей собственной теории, один из представителей высшего руководства (допустим, президент концерна «Крайслер» Ли Якокка) как-то раз на приеме познакомился с неким иерархом Католической церкви и узнал, что перед ним рыцарь Мальтийского ордена, аккредитованный через Ватикан в самых престижных дипломатических миссиях.

Тут-то наш руководитель Первого уровня почувствовал свою ущербность, ибо рыцарем Мальтийского ордена может стать только католик, а в «Бизнесе» действует правило, по которому каждый руководитель (то есть каждый сотрудник, перешагнувший Шестой уровень) должен отказаться от всяких религиозных убеждений, чтобы всю жизнь верой и правдой служить мамоне.

Так или иначе, на Первом уровне сыщется немало обладателей дипломатических паспортов, выданных либо наиболее одиозными диктатурами, такими как Ирак или Мьянма, либо микроскопическими государственными образованиями, имена которых даже опытные таможенники и пограничники вынуждены искать в справочной литературе: например, Даса – договорная территория на крошечном островке Персидского залива, или Тулан – высокогорное княжество между Сиккимом и Бутаном, или Зороастрийская Народная Республика Внутренний Магадан, что между Охотским морем и Северным Ледовитым океаном, или Сан-Бородин – независимый остров Канарского архипелага, единственный в своем роде.

Это полезный статус, при всей его дороговизне и недолговечности: режимы сменяются, сегодня их можно купить, а завтра? Итак, на горизонте маячит новая «фишка», которая разом решит эту проблему. Мы намерены с потрохами купить какое-нибудь суверенное государство.

Помимо того, что мы получим доступ к любым дипломатическим паспортам, в которых может возникнуть разумная необходимость, и освоим бесперебойный канал переправки контрабанды, именуемый дипломатической почтой, у нас в перспективе будет то, к чему стремятся наиболее ретивые руководители Первого уровня: место в Организации Объединенных Наций.

Для достижения этой цели вполне подходит Фенуа-Уа – группа островов в тихоокеанском архипелаге, именуемом Острова Содружества. Среди них – один обитаемый клочок земли и дна вулканических утеса в коросте птичьего помета; природные ресурсы отсутствуют, если не считать таковыми солнце, песок, соль и немногочисленные виды малосъедобных костистых рыб. Нынешние правители так жаждали обогатиться, что, не раздумывая об источнике доходов, предложили французам устроить здесь полигон для подземных ядерных испытаний, но французы отказались. Пресную воду раньше доставляли морем, потом установили опреснитель, но вода, говорят, все равно солоновата на вкус.

Электростанция работает с перебоями, на главном острове нет удобной естественной гавани, едва хватает места для нормального аэропорта, да вдобавок прибрежные рифы мешают заходу круизных судов, которые могли бы устремиться к этим берегам (правда, они сюда не стремятся, поскольку на Фенуа-Уа нет природных красот, как нет и культурных традиций, кроме традиции извлечения хребтов из костистой рыбы).

Но самая острая проблема состоит в том, что Фенуа-Уа не поднимается выше полутора метров над уровнем моря; если рифы хоть как-то защищают главный остров от волн и тихоокеанских приливов, то от последствий глобального потепления они не спасут. Если современные процессы не будут остановлены, через пятьдесят лет здешние места большей частью уйдут под воду, и столица будет напоминать Венецию во время шторма на Адриатике.

Предполагаемая сделка должна выглядеть следующим образом: если мы построим волнолом вокруг всего острова, фенуауанцы предоставят нам контроль над своим государством. Поскольку их, отчаявшихся граждан, насчитывается всего три с половиной тысячи, нам не составило труда подкупить практически всех. Три референдума, проведенные за последние пять лет, выявили почти единодушную поддержку наших планов.

Нельзя, однако, утверждать, что их реализация продвигается без сучка без задоринки. Зарубежные правительства, узнав о готовящейся сделке, исподволь пытаются ее сорвать: предлатают неограниченную помощь, кредиты, а также адресную финансовую поддержку членов фенуа-уанского правительства. Особое коварство проявляют Соединенные Штаты, Великобритания, Япония и Франция; при том, что наши материальные затраты пока невелики – оплачены индивидуальные поездки на горнолыжные курорты Тироля, пара прогулочных катеров, две-три квартиры в Майами и кое-какие дорогостоящие подарки, – мы все же приложили титанические усилия для достижения своей цели, но когда нам казалось, что успех совсем близок, правительство Фенуа-Уа вдруг ставило новые препоны или сообщало, что французы сулят построить на острове международный аэропорт, что японцы готовы усовершенствовать опреснительные сооружения, что Америка дарит ядерную электростанцию, а Британия планирует организовать визит принца Чарльза.

Как бы то ни было, до меня уже не первую неделю доходили слухи, что дело сдвинулось с мертвой точки и совещание в Блискрэге будто бы организовано с целью обсуждения завершающих деталей. Вполне возможно, – размышляла я, стоя по колено в воде и дожидаясь, пока дядя Фредди вытянет крошечную трепещущую форель, – что уже сегодня вечером авторучки оставят на бумаге необходимые росчерки, после чего произойдет обмен сердечными рукопожатиями и кожаными папками.

– Ну, – протянул дядя Фредди, вписываясь в поворот, и крутанул баранку так, что у пего скрестились руки. «Феррари» рванулся вбок и пошел юзом. – Давай, давай, старуха, – бормотал дядя Фредди, обращаясь не ко мне, а к машине. Я прижала к груди сумочку и невольно сгруппировалась, чувствуя, как под ногами сминаются яркие пакеты из универмага. Нас неминуемо несло прямиком на каменную стену (мне показалось, так прошла не одна секунда); на самом углу «дейтона» словно спохватилась, вытянутый красный капот дернулся вверх, и машина с ревом вылетела на прямой подъем. Автомобили были слабостью дяди Фредди: бывшие конюшни Блискрэга теперь вмещали целую коллекцию экзотических машин (в том числе и гоночных), которая могла бы дать сто очков вперед иному автомузею.

Мы возвращались из Хэрроугейта, что минутах в сорока езды от Блискрэга, или в получасе, если за рулем такой лихач, как дядя Фредди. Он предложил подбросить меня до города, чтобы я выбрала себе новое платье для торжественного ужина. Я успела позабыть, что он – любитель острых ощущений. Мы всю дорогу беседовали – главным образом для того (говорю только за себя), чтобы не думать о смертельной опасности, которой дядя Фредди, словно задавшись такой целью, подвергал нас обоих, – о положении в Фенуа-Уа, и я высказала осторожное мнение, что сегодня вечером, как уже говорилось выше, вопрос будет решен.

Вот тут-то дядя Фредди и произнес свое «ну» с тем особым выражением, от которого у меня екнуло сердце и в то же время вспыхнуло любопытство: сразу повеяло чем-то значительным.

Чтобы только отвлечься от лихачества дяди Ф., я принялась пересчитывать деньги, которые обменяла через два хэрроугейтских банкомата. В развитых странах людей нетрудно разделить на две категории: одни испытывают нервозность, выходя из дома с толстым бумажником (боятся его потерять или подвергнуться ограблению), а другие испытывают нервозность, выходя из дому с тощим бумажником (боятся упустить выгодную покупку). Я безоговорочно отношу себя ко вторым, и мой нижний порог нервозности намного, намного выше, чем верхний порог у большинства окружающих. Лучше я буду переплачивать за конвертацию валюты, чем пострадаю от нехватки какой-то пары шиллингов. Такая позиция обусловлена моим воспитанием. Оторвавшись от свого портмоне, я перевела взгляд на дядю Фредди.

– В каком смысле «ну»? – переспросила я.

– Ах ты сволочь, – пробормотал дядя Фредди, увидев, что впереди тащится трактор, а встречный поток машин не дает пойти на обгон. Тут он посмотрел на меня и ухмыльнулся:

– Наверно, могу тебе открыть правду. Рано или поздно все равно узнаешь.

– О чем ты?

– Фенуа-Уа не представляет для нас никакого интереса.

Я вытаращилась на него, убрала недосчитанные деньги и тупо спросила:

– Как?

– Это все для отвода глаз, Кейт. Отвлекающий маневр.

– Отвлекающий маневр? – Вот именно.

– Но для чего?

– Чтобы провести реальные переговоры.

– Реальные переговоры. – Я чувствовала себя полной идиоткой. Только и могла, что эхом повторять за дядей Фредди.

– Вот именно, – снова подтвердил он, вклиниваясь во встречный поток и обгоняя трактор. – На самом деле мы покупаем Тулан.

– Тулан?

С этим карликовым гималайским княжеством у нас было достигнуто – по крайней мере, так мне казалось – лишь крайне ограниченное понимание: туда обычным порядком текли деньги за дипломатические паспорта – вот и все. Накануне в телефонном разговоре дядя Фредди упомянул, что на выходные в Блискрэг прибывает Сувиндер Дзунг, правитель Тулана, но я выкинула это из головы, как только мысленно смирилась с тем, что меня ожидают назойливые ухаживания и все более бесцеремонные просьбы не запирать на ночь двери в обмен на россыпи бриллиантов и стада королевских яков.

– Тулан, – повторил дядя Фредди. – Мы покупаем Тулан. Только так можно добиться представительства в ООН.

– А как же Фенуа-Уа?

– Эти ошметки лишь на то и годились, чтобы сбивать с толку всех других представителей.

Здесь, видимо, нужно пояснить, что в течение последнего десятилетия, когда в высших эшелонах власти зрели планы обзавестись собственной страной и добиться членства в ООН, мы как-то незаметно стали называть все суверенные государства «представителями».

– Неужели? С самого начала?

– О да, – беспечно откликнулся дядя Фредди. – Пока велись негласные переговоры с туланцами, мы регулярно подкармливали одного субъекта из Госдепартамента США, чтобы американцы не оставляли попыток сорвать нашу сделку с Фенуа-Уа. И вот – пфук! – С этими словами дядя Фредди надул щеки и бросил руль, итальянским жестом вскинув руки. – Кому они нужны, эти Фенуа-Уа?

– Я думала, конкретное место не так уж важно. Я думала, самое главное – добиться представительства в ООН.

– Разумеется, но уж если покупать, так хоть приличную территорию, правда?

– Приличную территорию? Тулан – это задворки! – (Бывала я в этом Тулане.) – Там почти нет ровной земли: единственная взлетно-посадочная полоса используется для игры в футбол. Когда мы садились, самолет чуть не разбился, потому что с полосы забыли убрать ворота. Дядя Фредди, у них королевский дворец отапливается кизяком. Сушеным навозом яков. – (Ну, по крайней мере, раньше такое иногда случалось.) – Любимый вид спорта – бег из страны.

– Видишь ли, Тулан расположен очень высоко в горах. Там не страшно глобальное потепление. К тому же эта местность, скорее всего, не пострадает при столкновении с метеоритом или еще какой-нибудь хреновиной. А гору можно срыть и устроить на ее месте полноценный аэропорт. Мы планируем высечь в скалах множество пещер и тоннелей, чтобы перевезти из Швейцарии часть наших архивов. Мне говорили, там уже есть вполне сносная гидроэлектростанция, но у нас имеется ядерный реактор, купленный у Пакистана еще в прошлом году, – остается только смонтировать. А ты – нон отсюда, прочь с дороги!

Последнее относилось к трейлеру, оказавшемуся у нас на пути.

Я погрузилась в раздумья, пока дядя Фредди злился и бушевал. Тулан. Почему бы и нет?

Вслух я сказала:

– Фенуауанцы обидятся.

– Они неплохо поживились за наш счет. А Тулан мы купим без лишнего шума. Нам совсем не обязательно прекращать игру с Фенуа-Уа: пусть себе вытягивают у других представителей хоть аэропорт, хоть опреснитель, хоть что угодно.

– Но сменится всего одно поколение – и страна окажется под водой.

– Ничего, купят яхты на наши денежки.

– Это, конечно, будет им большим подспорьем.

– Вот сволочь! – прошипел дядя Фредди и пошел на обгон впритирку к трейлеру; встречная машина отчаянно замигала фарами. – И ты сволочь! – припечатал он, закладывая вираж у накатанного въезда в Блискрэг. – Ничего, что я по-французски? – Это уже было сказано мне.

Гравий барабанил, словно град, по днищу кузова, пока машина дергалась взад-вперед, прежде чем выйти на прямую, потом нащупала колесами бетон подъездной дорожки и с ревом ворвалась в ворота.

Я сверила разницу во времени и позвонила одной из моих калифорнийских подружек.

– Люс?

– Кейт! Как ты, дорогуша?

– Лучше не бывает. А ты как?

– Все бы ничего, только начальница, чертовка, разгромила меня в сквош!

– Очень дипломатично, что ты ей поддалась. Но мне казалось, у тебя начальник – мужчина.

– Нет, что ты. Дина Маркине.

– Кто-кто?

– Дина Маркине. Ты ее знаешь. Вы познакомились в ресторане «Минг». Под Новый год. Неужели не помнишь?

– Нет, не помню.

– На девичнике.

– Хм.

– Ты должна помнить. Мы платили каждая за себя, но счет принесли Пенелопе Айвз, потому что она сидела во главе стола; ты еще сказала: «Надо же, счет – только Пенни!»

– А, тот самый вечер.

– Короче, Дина Маркине тоже там была. Ой, а у меня кот попал в лечебницу.

– Вот так раз! Бедный Чистюля – что с ним стряслось?

– Весь покрылся какими-то струпьями. Но тебе это неинтересно, поверь. А ты все еще в стране Храброго Сердца? «Они могут нас ист-р-р-ребить, но никогда не смогут лишить нас свободы».

– Люс, держу пари, у тебя не только личный тренер по фитнессу, но и личный учитель риторики. Впрочем, ты не угадала, я сейчас в Англии, в Йоркшире.

– Неужели? В дядюшкином суперзамке?

– Вот-вот.

– Твой избранник будет с тобой?

– Где-нибудь поблизости, возможно, будет; а со мной – вряд ли.

– Напомни, как его зовут.

– А разве я тебе говорила?

– От тебя дождешься, как же! Ты жутко скрытная, Кейт. Все темнишь. Нам с тобой давно пора стать ближе друг к другу.

– Именно так я говорю своему избраннику.

– Вот шлюха!

– И рада бы, да никак. Ладно, это к делу не относится.

– Когда-нибудь ты встретишь своего принца, детка.

– Надеюсь. Как ни смешно, завтра сюда приезжает настоящий принц. Сувиндер Дзунг. Кажется, я тебе рассказывала.

– О да! Тот, что прижал тебя в буфетной.

– Не столько в буфетной, сколько в оранжерее. Но это он и есть, голубчик. Хочется думать, я ошибаюсь – но боюсь, меня пригласили только для того, чтобы ему было не скучно.

– Горный орел?

– Горный – конечно, но далеко не орел. Да, он самый.

– Он и вправду гималайский принц?

– Ну да.

– Мне казалось, он правитель.

– Так и есть.

– Почему же тогда принц? Почему не король?

– Понятия не имею. Вероятно, потому, что королевство еще не полностью в его распоряжении. Нет, постой-ка: дядя Ф. говорит, это как-то связано с его матушкой. Она жива-здорова, но он какое-то время был женат, поэтому она не может считаться настоящей королевой, но ведь он-то не король… В общем, дело темное. Хотя, если честно, меня это не колышет.

– И бог с ним.

## Глава 3

Через несколько часов Блискрэг разительно переменился и пришел в движение. То поодиночке, то целыми колоннами прибывали легковые автомобили, грузовики, автобусы, которые надсадно ревели на спрямленном, длиной в милю, крутом участке горной дороги, примыкавшем непосредственно к подъездной аллее. Между теннисными кортами и стадионом для игры в поло один за другим садились вертолеты, извергая из чрева все новых и новых гостей, охранников, технический персонал, артистов, которых тут же переправляли в замок два состава юрких пассажирских вагончиков.

Номинально заправлял этим действом дядя Фредди, но по существу все процессы негласно регулировались сотрудниками подразделения, скрывавшегося за странной вывеской «Отдел заговоров и интерлюденсов»; в «Бизнесе» им дали прозвище «шаманы».

Из Лондона был выписан вместе со всеми присными знаменитый на всю страну шеф-повар (за ним увязались было назойливые телевизионщики из Би-би-си, которых пришлось буквально силой выдворять из вертолета).

В результате нескончаемой бумажной волокиты удалось залучить на этот уик-энд всемирно известного фотографа, чей приезд и последующий сеанс фотосъемки, организованные модным журналом нашей дочерней компании, должны были выглядеть как простое совпадение. Целью этой акции было завуалировать то сомнительное обстоятельство, что у нас собирается толпа богатых и влиятельных мужчин без жен и невест – и целый сонм ослепительно красивых и, по всей вероятности, свободных женщин, каждая из которых жаждет преуспеть в качестве манекенщицы, фотомодели, актрисы или, скажем так, хоть в каком-нибудь качестве.

Из автобусов и пикапов выгружались нанятые для этого случая повара, официанты, артисты и иже с ними. В какой-то момент я заметила, что с галереи третьего этажа за всем этим движением наблюдает мисс Хеггис. Она была похожа на старую львицу, одинокую и гордую, чью территорию взяли и заполонили три сотни рыщущих гиен.

Наши собственные вездесущие охранники и охранницы, все без исключения с короткими стрижками, в неброских костюмах, многие в темных очках, тихо переговаривались через невидимые микротелефоны: у каждого из уха к воротнику тянулся тонкий проводок. Среди них нетрудно было распознать новичков, никогда прежде не бывавших в Блискрэге: их лбы блестели от пота, а в глазах затаилась профессионально сдерживаемая, хотя и не без усилия, тревога. Все эти лифты, погреба, переходы, коридоры, лестницы, галереи, замаскированные подъемники, лабиринты смежных залов делали обеспечение безопасности в замке просто-напросто неразрешимой задачей. В лучшем случае охранники могли прочесывать парк, благодарить судьбу, что между стеной поместья и замком не более двух километров, и думать о том, как бы не заблудиться. Принц Сувиндер Дзунг Туланский прибыл из аэропорта Лидс – Брэдфорд на машине. Года полтора назад его молодая жена погибла при аварии вертолета в Гималаях; по этой причине он теперь отказывался садиться в вертолет. К его услугам был экспонат из коллекции дяди Фредди: «буччиали-тав 12», который можно считать одним их самых вызывающе-претенциозных автомобилей в мире: у него капот – или, как говорят в наших краях, крышка – длиной с целый «мини». Отправив по электронной почте сообщение в Брюссель, откуда наше доверенное лицо должно было выехать в Мазеруэлл, на завод «Сайлекс», я поспешила присоединиться к дяде Фредди, чтобы вместе с ним встретить почетного гостя на ступенях замка.

– Фредерик! Ах, и вы здесь, прелестная Кейт! О, как я счастлив видеть вас обоих! Кейт, при виде вас у меня просто перехватывает дыхание!

– Отрадно, когда действуешь на окружающих, как удар в солнечное сплетение, принц.

– Приветствую-приветствую-приветствую! – закричал дядя Фредди, словно заподозрив, что принц внезапно оглох и с одного раза не понимает.

Дружески пожав руку сияющему дяде Фредди, принц долго сжимал меня в объятиях, а потом обслюнявил поцелуем средний палец моей правой руки. Его веки затрепетали, на губах заиграла улыбка:

– Вы, часом, теперь не левша, прелестная мисс Тэлман?

Я высвободила руку и спрятала ее за спину, чтобы вытереть.

– Если бью, то левой, принц. Как чудесно, что мы снова встретились. Добро пожаловать в Блискрэг.

– Благодарю вас. Я словно приехал в родной дом.

Сувиндер Дзунг был склонен к полноте, но двигался легко. Чуть выше среднего роста, смуглолицый, он отрастил щегольские иссиня-черные усики, которые гармонировали с блестящими, безупречно уложенными волосами. Образование, полученное в Итонском колледже, позволяло ему говорить по-английски без акцента, за исключением тех случаев, когда он напивался до бесчувствия; приезжая в Англию, он неизменно носил самые дорогие костюмы классического покроя, приобретенные на Сэвил-Роу. Если что-то и было в нем показного (не считая поведения в танцевальном зале, где он любил оказываться в центре внимания), то, главным образом, бессчетное число золотых перстней, сверкавших изумрудами, рубинами и бриллиантами.

– Входите, входите, входите! – воскликнул дядя Фредди, будто перед ним был целый триумвират, и так рьяно замахал своим пастушьим посохом, что едва не сбил с ног личного секретаря принца, бледного, пучеглазого коротышку по имени Б. К. Бусанде, который стоял с кейсом в руке сбоку от своего патрона.

– Опа! Извините, Бэ-Ка! – рассмеялся дядя Фредди. – Прошу сюда, принц, для вас приготовлены ваши обычные апартаменты.

– Дражайшая Кейт. – Сувиндер Дзунг поклонился и подмигнул, прежде чем проследовать наверх. – Я хочу, чтоб Крокодил далеко не уходил!

– Держи карман, Зеленый Кайман! Он смутился.

– Слава богу, мы не стали вкладывать больших денег в Россию, – сказал дядя Фредди. Он передал мне португальский портвейн, снова взялся за свою сигару, затянулся и выпустил колечки дыма. – Там полнейший обвал!

– Мне казалось, в Россию вложено немало, – отозвался мистер Хейзлтон, сидевший напротив меня. Он следил, как я наливаю маленькую рюмку: когда подали кофе, я позволила себе гуантанамскую сигару наименее фаллической формы.

Вечерние празднества только-только начинались: нам еще предстояло посещение казино, где каждому обещали выдать стопку фишек; плюс к этому ожидались танцы. До сих пор никто и словом не обмолвился о таких грубых материях, как покупка княжества у Сувиндера Дзунга. Я передала бутылку портвейна принцу.

В скромной комнате, удаленной от мрачноватого банкетного зала, нас было восемь человек, расположившихся вокруг небольшого стола. За ужином мы сидели в большой компании: наш титулованный фотограф, телеведущий, двое звезд итальянской оперы – сопрано и тенор, французский кардинал, генерал американских ВВС, двое молодых поп-музыкантов (которых я не опознала, хотя их имена были на слуху), немолодой рок-певец (которого опознала сразу), американский дирижер, член кабинета министров, модный чернокожий поэт, пара лордов, герцог и двое университетских профессоров – один из Оксфорда, другой из Чикаго.

После десерта мы удалились под предлогом разговора о делах и забрали с собой принца, хотя, повторяю, о делах разговор так и не зашел. Всеобщий сбор затевался с единственной целью – произвести впечатление на Сувиндера. Я про себя отметила, что мы уж слишком лезем вон из кожи. По-видимому, в завтрашнем раунде переговоров предвиделись некоторые сложности.

Среди присутствующих были также наши сотрудники нижнего звена, которые беззвучно маячили на заднем плане, двое-трое монарших слуг и, конечно же, мистер Уокер: ноги на ширине плеч, руки сцеплены впереди – тень своего босса, начальник личной охраны Хейзлтона.

– Конечно, вложено немало, – ответил Хейзлтону дядя Фредди, – впрочем, смотря как понимать «немало»; но вся штука в том, что почти все вложили больше нашего, а некоторые – стократ больше, просто до черта. Соответственно, головной боли нам достанется меньше, чем всем остальным.

– Весьма утешительно.

Хейзлтон был очень высок ростом, очень представителен и седовлас; его круглое лицо, загорелое и чуть рябоватое, говорило о неослабном самоконтроле, тогда как на физиономии дяди Фредди отражалась буря эмоций. В его низком голосе звучал выговор, не похожий ни на британский, ни на американский. При первом нашем знакомстве он еще разговаривал как лощеный английский денди (не в пример беспечному дяде Ф.), но впоследствии, прожив, как и я, десяток лет в Штатах, усвоил американские интонации. В результате его выговор приобрел характерную особенность, которую, в зависимости от настроя собеседника, можно было расценивать либо как милую изюминку, либо как нелепую пародию – будто актер-англичанин силится изобразить уроженца Алабамы.

Одна рука Хейзлтона, большая, покрытая бронзовато-коричневым загаром, удерживала хрустальный бокал шотландского виски «Бан-нахабхейн», а другая – сигару размером с шашку динамита.

При виде человека, достигшего, как Хейзлтон, Первого уровня, я всегда невольно умножала его внешний облик на размеры состояния, словно его деньги, недвижимость и ценные бумаги служили гигантскими зеркалами, многократно отражающими его фигуру в пределах любого социального пространства, подобно зеркалам в кабине лифта. Сегодня дело идет к тому, что любого, кто поднялся до Первого уровня, можно будет автоматически считать мультимиллионером; пусть не такого вселенского масштаба, как Билл Гейтс или султан Брунея, но довольно близко, всего лишь на порядок ниже.

Из руководителей Первого уровня еще присутствовала мадам Чассо, невысокая, хрупкая дама лет шестидесяти, в крошечных очечках, с желчным, изможденным лицом и тугим узелком неправдоподобно черных волос на затылке. Она безостановочно курила «данхилл».

Представителей Второго уровня, не считая дяди Фредди, было пятеро, и среди них – Адриан Пуденхаут, ставленник Хейзлтона, главный специалист по Европе. Это был высокий, грузный англичанин, говоривший с североамериканским акцентом; пока я не получила повышение, он оставался самым молодым сотрудником, достигшим в свое время Третьего уровня. В наших отношениях всегда присутствовал холодок, а вот дядя Фредди был к нему неравнодушен, потому что тот увлекался машинами и, приезжая в Блискрэг, обязательно шел осматривать коллекцию автомобилей. Поговаривали, будто у него связь с мадам Чассо, хотя никто не знал этого наверняка, но, поскольку она редко покидала пределы Швейцарии, а от него почти все время требовалось присутствие в Штатах, под рукой у Хейзлтона, они теорети-1ески могли встречаться только урывками.

Кому как, но мне одна лишь мысль о постельной возне этой жуткой парочки внушала глубокое омерзение.

Второй уровень представляли также М. М. Абилла, немногословный коротышка-марокканец семидесяти лет, Кристоф Тишлер, улыбчивый немец, немного не от мира сего, отличавшийся неестественной полнотой, которая, казалось, ничуть его не тяготила, и Хесус Бесерреа, аристократического вида португалец с томным взглядом карих глаз.

Единственным представителем Третьего уровня, наряду со мной, был Стивен Бузецки, светловолосый верзила с веснушками и лучистыми морщинками у глаз, на пару лет старше меня, в которого я была влюблена, влюблена с самой первой встречи, что для него не составляло тайны; ему это, совершенно очевидно, в равной степени льстило и претило, но он был таким нестерпимо положительным, таким человечным и порядочным, что никогда не изменял жене, с которой даже не был счастлив в браке – но все-таки хранил ей верность, черт бы его побрал.

– Говорят, русским нужна твердая рука: новый царь, новый Сталин, – вставил свое слово Сувиндер Дзунг, пока один из его слуг наливал ему портвейн; сам он тем временем ослабил галстук-бабочку и расстегнул смокинг, под которым обнаружился широкий темно-лиловый пояс с золотыми застежками. У принца была привычка оттягивать пояс на животе большими пальцами. Мне все время казалось, он хочет щелкнуть им, как резинкой; наверно, он не знал, что дорогие пояса не щелкают. – По-видимому, так оно и есть.

– Однако не исключено, принц, что к власти там вернутся коммунисты, – с расстановкой произнес Хейзлтон. – Если бы у меня не было уверенности, что Ельцин – заурядный пьяница и шут, я бы решил, что он – замаскированный коммунист, которому поручено делать вид, будто он строит капитализм, а потом развалить дело до такой степени, чтобы брежневская эпоха показалась золотым веком, а марксисты-л е-п инисты – спасителями.

– Миз Тэлман, – прозвучал вдруг резкий, скрипучий голос мадам Чассо, – если не ошибаюсь, вы недавно побывали в России. Не поделитесь ли своими соображениями на сей счет?

Я выпустила немного сигарного дыма. До этого момента я намеревалась помалкивать, потому что ранее проявила опасный радикализм: сравнила реакцию Запада на махинации олигархов со страховыми фондами, с одной стороны, и реакцию на разрушения, причиненные недавним ураганом «Митч», – с другой. Сравнение получилось нелестным: в первом случае на считанные дни создали резервный фонд в несколько миллиардов долларов США, а во втором – нехотя обещали порядка двух миллионов, выдвинув условие пресечь все крамольные требования моратория на долги или – боже упаси – полного их списания.

– Да, мне довелось там побывать, – подтвердила я. – Но в мои задачи входило ознакомление с некоторыми перспективными технологиями, а не с государственным строем.

– На самом деле, – вступил в беседу Адриан Пуденхаут, – русские создали свой вариант капитализма по образцу тех картин западной жизни, которые рисовала советская пропаганда. Им внушали, что Запад – это разгул преступности, поголовная коррупция, неприкрытая страсть к наживе, многомиллионный бесправный класс голодающих и кучка злобных, алчных мошенников-капиталистов, попирающих закон. Конечно, даже в самые трудные времена Запад и отдаленно не напоминал такую картину, но русские построили у себя именно этот вариант.

– Хотите сказать, радиостанция «Свободная Европа» не убедила их в преимуществах сладкой жизни на Западе? – с улыбкой поинтересовался Хейзлтон.

– Может, и убедила, – согласился Пуден-хаут, – а может, люди в большинстве своем считали это такой же пропагандой, только с противоположным знаком, и выводили среднее.

– Советский Союз никогда не опускался до такой клеветы на Запад, – возразила я.

– Неужели? – переспросил Пуденхаут. – А мне показалось, что именно так и было: я смотрел старые фильмы.

– Видимо, очень старые и не очень показательные. Дело в том, что нынешний строй в России нельзя назвать капиталистическим. Люди не платят налоги, поэтому государство не платит рабочим и служащим; значительная часть населения живет за счет натурального хозяйства и бартера. Накопления капитала ничтожны, равно как и повторное инвестирование и экономическое развитие, потому что все деньги перекачиваются в швейцарские банки, в том числе в наши. На самом деле это не цивилизованный строй.

– Я не утверждаю, будто все русские считали западный образ жизни таким кошмаром, каким его подчас изображали, – сказал Пуденхаут. – Просто наблюдается занятная симметрия в том, как они копируют карикатуру, а не реальность. Думаю, они сами об этом не догадываются.

– Надо же, а вы вот догадались, – заметила я.

– Что, по-вашему, мы можем предпринять в такой ситуации? – спросил Хейзлтон.

– Для извлечения выгоды или для оказания помощи?

– Хорошо бы, пожалуй, и для того, и для другого.

Я задумалась.

– Мы бы, наверно, оказали услугу цивилизации, если бы организовали убийство… (тут я назвала довольно известного российского политика).

Пуденхаут зашелся грубым хохотом. Голубые глаза Хейзлтона сузились в сетке мелких морщин.

– Сдается мне, мы уже связаны с этим господином кое-какими делами. Не спорю, иногда он выглядит фарсовым персонажем, но, скорее всего, не так страшен, как его малюют.

Я подняла брови, не сдержав улыбку. В другом конце стола кто-то из мужчин прочистил горло.

Принц, сидевший рядом со мной, чихнул. К нему тут же подскочил слуга с носовым платком.

– А вы, миз Тэлман, склонны думать, что он именно так страшен, как его малюют? – непринужденно спросил Хейзлтон.

– Меня не покидает странное чувство, что кто-то вроде меня – хотя скорее мужчина, – уточнила я с общей улыбкой, поймав на себе встревоженный взгляд Стивена Бузецки, – сидел за этим столом лет этак семьдесят тому назад и говорил примерно то же самое о Германии, где появился фарсовый персонаж – мелкий политикан Адольф Гитлер. – Только сейчас я осознала, что говорю с излишней прямотой. Пришлось напомнить себе – наверно, с запозданием, – какой властью обладают многие из присутствующих. Адриан Пуденхаут снова зашелся хохотом, но, заметив, как спокойно и внимательно смотрит на меня Хейзлтон, быстро осекся.

– Неожиданная параллель, миз Тэлман, – произнес Хейзлтон.

– Гитлер? – встрепенулся дядя Фредди, словно его разбудили. – Ты сказала Гитлер, милая? – Я кожей чувствовала, что все взгляды устремлены на меня. Только герр Тишлер из соображений тактичности изучал свою сигару.

– Самое неприятное заключается в том, что гарантировать ничего нельзя, – здраво рассудил Стивен Бузецки. – Если бы семьдесят лет назад Гитлера застрелили, на его место пришел бы другой, но это отнюдь не значит, что события развивались бы по-иному. Все зависит от того, что полагать более важным: роль личности или роль общественных сил. По-моему, так. – Он пожал плечами.

– Очень хочу надеяться, что мое мнение ошибочно. – Я смягчила тон. – Возможно, так оно и есть. Но в настоящее время Россия наводит именно на такие мысли.

– Гитлер был сильной личностью, – отметил М. М. Абилла.

– Да, у него вагоны для скота ходили строго по расписанию, – согласилась я.

– Он определенно был злым гением, – провозгласил принц, – но ведь Германия находилась в плачевном положении, когда он пришел к власти, верно? – Сувиндер Дзунг устремил взгляд на герра Тишлера, словно ища поддержки, но был проигнорирован.

– О да, – не выдержала я. – Зато она оказалась в куда более завидном положении после того, как по ней прошлась сотня красноармейских дивизий, а с неба обрушились тысячи бомб.

– Ну, в каком-то… – начал Стивен Бузецки.

– Неужели вы всерьез убеждены, миз Тэлман, – перебил его Хесус Бесерреа, повысив голос, – что нам следует заняться отстрелом политиков?

– Нет, – отрезала я, глядя на Хейзлтона. Мне было известно, что он уже многие годы извлекает немалую прибыль и для себя, и для «Бизнеса» в Центральной и Южной Америке. – Я убеждена, что у нас даже мысли такой не должно возникать.

– А если она вдруг возникнет, – с ледяной улыбкой сказал Хейзлтон, – мы ее тут же прогоним, потому что иначе мы станем бандитами, вы согласны, миз Тэлман?

Не было ли это началом травли? Меня явно провоцировали и дальше копать себе яму.

– Мы станем такими, как все. – Я посмотрела на дядю Фредди, который негодующе мигал из-под облачка седых волос– Но в процентном соотношении, как выразился мистер Ферриндональд, головной боли нам, возможно, достанется меньше, чем всем остальным.

– Головная боль тоже бывает на пользу, – вставил Пуденхаут.

– Все относительно, – сказала я. – С точки зрения эволюции, лучше залечить рану и набраться сил, чем ходить на охоту с разбитой головой. Но это…

– Но это вопрос дисциплины, так ведь? – подхватил Пуденхаут.

– В каком смысле?

– Разбитая голова послужит уроком.

– В каком-то одном отношении. Но ведь есть и другие аспекты.

– Бывает, что других аспектов нет.

– Неужели? – Я расширила глаза. – Кто бы мог подумать.

– Возьмем, к примеру, ребенка, – терпеливо объяснил он. – Его можно долго убеждать – и ничего не добиться, а можно дать ему хорошего шлепка – и все станет на свои места. Так обстоит дело в семье, в школе… везде, где одна сторона лучше знает, что пойдет на пользу другой.

– Понятно, мистер Пуденхаут, – сказала я. – А вы бьете другую сторону? Я хочу сказать, вы бьете своих детей?

– Я их не бью, – развеселился Пуденхаут, – но иногда шлепаю. – Он обвел взглядом присутствующих. – В каждой семье непослушным достается на орехи, верно?

– А вас в детстве били, Адриан?

– И частенько, – ухмыльнулся он. – В школе. – Он' снова обвел взглядом остальных, но на этот раз слегка опустил голову, словно исподволь гордясь этим подтверждением своего храброго отрочества. – Мне это пошло только на пользу.

– Боже праведный, – ужаснулась я, – надо понимать, вы и в противном случае были бы таким же, как теперь?

– Насколько мне помнится, у вас ведь нет детей, Кейт? – спросил он.

– Да, это правда, – подвердила я.

– Значит, не вам…

– Значит, не мне об этом судить, так? – легко подхватила я. – Однако я очень хорошо помню свое собственное детство.

– По-моему, нам всем еще нужно учиться думать, – как бы невзначай вмешался Стивен Бузецки, вжимая сигару в пепельницу из оникса. – Вот пусть меня кто-нибудь научит думать, что от рулетки один вред. – Он с улыбкой поглядел в сторону дяди Фредди, который совсем пал духом. – Сэр, ваше казино уже открыто?

– Казино! – встрепенулся дядя Фредди, расправляя плечи. – Отличная мысль!

– Возьми меня, Стивен.

– Это будет нечестно, Кейт.

– Тогда давай я тебя. Тебе ничего не придется делать. Я сама обо всем позабочусь. Это будет сказка, мечта. Ты сделаешь вид, будто между нами ничего не было.

– Это тоже будет нечестно.

– Все будет честно. Абсолютно честно. Поверь мне, это будет самый честный, самый приятный, самый блаженный миг нашей жизни. Я это знаю. Знаю наверняка. Чувствую нутром. Верь мне. Просто скажи «да» – и все.

– Кейт, я дал обещание. Принес клятву перед алтарем.

– Ну и что? Все приносят эту клятву. Ее можно забыть.

– Да, многие погуливают на стороне.

– Все без исключения.

– Ничего подобного.

– Мужчины – все.

– Нет, не все.

– Из моих знакомых – все. Кроме тех, кто домогается меня.

– Причина в тебе. Ты притягиваешь как магнит.

– Всех, кроме тебя.

– Нет, меня тоже.

– Но ты не поддаешься.

– К сожалению.

Мы стояли в потемках у каменной стены на краю длинного отражающего озера; замок был у нас за спиной. В тот вечер дядя Фредди впервые опробовал недавно восстановленное факельно-газовое освещение; Сувиндеру Дзунгу доверили зажечь пламя, и в честь этого события, к нескрываемой радости принца, была открыта небольшая мемориальная доска. Газ бурлил и булькал, издавая уморительные звуки, словно в каждом из сотни водоемов кто-то громко пукал. Вверх рвались языки пламени из отдельно стоящих факелов, укрепленных на широком обсидиановом основании. Уходя на полтора километра вдаль, огни сплетались желтыми гроздьями, становились все меньше и наконец превращались в крошечные стежки, прострочившие ночь.

Если внимательно приглядеться, можно было различить и маленькие голубые конусы сигнальных огоньков, которые с шипеньем вырывались из тонких медных патрубков, торчавших из воды в центре каждого темно-бурлящего источника пламени.

Я успела сделать пару ставок в казино (сейчас я тоже делала ставку, правда, без особой надежды на выигрыш). Успела побеседовать с гостями, даже кое-как помирилась с Адрианом Пуденхаутом; успела вежливо, но твердо отказать Сувиндеру Дзунгу, когда он пытался заманить меня в свои апартаменты; успела вместе со всеми постоять на террасе и полюбоваться фейерверком, расцветившим ночное небо над долиной; при этом мне приходилось время от времени стряхивать усеянную перстнями правую руку принца, который пристроился рядом и пытался оглаживать мой зад. В замке тем временем можно было побаловаться наркотиками или посмотреть живое секс-шоу, которое по желанию зрителей вполне могло перерасти в оргию.

Я успела перекинуться парой слов с поэтом и сопрано, успела ощутить себя неприлично желторотой рядом со стареющим рок-певцом, по которому в юности сходила с ума, успела ответить на любезности американского дирижера и оксфордского профессора. Я проявила внимание к Колину Уокеру, который стоял этаким мускулисто-бронзовым памятником Армани за спиной у Хейзлтона, игравшего в «блэк-джек», и спросила, как ему нравится в Британии. Он ответил, негромко и сдержанно, что, мол, только вчера прилетел, но пока все идет хорошо, спасибо, мэм.

Я успела потрястись под рейв-музыку (если ничего не путаю) с молодыми сотрудниками и гостями в одном из малых танцевальных залов, а потом более чинно потопталась под мелодии сороковых-пятидесятых годов с руководством высшего звена в главном зале, где играл биг-бэнд. Сувиндер Дзунг, стремительный и неотразимый, сделал со мной пару кругов с обводками и наклонами, хотя к тому времени его вниманием, слава богу, начали завладевать две гибкие красотки, блондинка и рыжая, которых, как легкую кавалерию, определенно бросил в бой дядя Фредди, чтобы облегчить мою участь.

Именно в этом зале я наконец-то разыскала Стивена Бузецки, уговорила пригласить меня на танец, а потом сама направила его к дверям, на свежий ночной воздух, и, наконец, на террасу, откуда мы в очередной раз полюбовались факелами на отражающем озере. Я сбросила туфли и отдала их Стивену, когда мы шли по траве.

В парке было свежо, и моя черная с синевой обновка от Версаче, короткая и открытая, не давала никакой защиты от холода; под этим предлогом я обняла Стивена, так что ему волей-неволей пришлось, в свою очередь, обнять меня и накинуть мне на плечи пиджак, хранивший его запах. Из карманов торчали мои туфли.

– Стивен, ты богатый, красивый и добрый мужик, но жизнь так коротка, черт побери. Что тебя не устраивает? – Сжав кулак, я легонько ткнула его в грудь. – Я? Неужели я такая страшная? Или старая? В этом, наверно, вся загвоздка, да? Я для тебя слишком стара.

Тускло-желтые отблески пламени, с гудением рвущегося на свободу, освещали его лицо, на котором заиграла усмешка:

– Кейт, мы это уже проходили. Ты одна из самых красивых и привлекательных женщин, которых мне посчастливилось видеть.

По-детски прильнув к его груди, я покрепче стиснула объятия, а сама умилилась и обрадовалась этой вынужденной и неприкрытой лжи.

– Значит, мой возраст тут ни при чем, – прошептала я ему в грудь.

Он рассмеялся:

– Ты ведь моложе меня, а на вид тебе не дашь даже твоих лет. Довольна?

– Да. Нет. – Отстранившись, я заглянула ему в глаза. – Что дальше? Как ты относишься к женщинам, которые сами проявляют инициативу?

Все это, как он выразился, мы уже проходили, но ситуация напоминала круг в танце, который проходишь снова и снова. Впервые такой разговор возник у нас четыре года назад, и я высказала предположение, что он – гей. Стивен закатил глаза.

Только тогда я поняла всю меру его порядочности. Он закатил глаза – и это само по себе могло показаться нелепой ужимкой, но сколь многое сразу стало явным: что он уже не раз попадал в такое положение; что отвергнутые, сбитые с толку женщины в порыве уязвленного самолюбия не раз называли его «голубым»; что его уже мутило от этого подозрения.

Мне открылось, что настолько сдержанно он вел себя не со мной одной, но и со многими другими женщинами, если не со всеми. Ему не свойственно было ломаться или мучить других – он просто-напросто хранил верность своей жене. Вот такая безупречная порядочность. Мы о ней намеренно забываем, правда? Но если он изменит с тобою, то когда-нибудь изменит и тебе.

Встретить такого человека – все равно что выиграть первый приз, открыть золотую жилу, заключить главную сделку своей жизни… и тут же узнать, что приз уплыл из-под носа, делянку давно застолбили, а бумаги подписал кто-то другой.

Мы с подругами не раз возвращались к этой теме. Дожив до определенного возраста, вдруг замечаешь, что стоящие кандидаты давно разобраны. Но чтобы разобраться, кто чего стоил, необходимо дожить до определенного возраста. И что прикажете делать? Наверно, выходить замуж как можно раньше и надеяться на лучшее. Или дожидаться, пока появятся разведенные, и выбирать из числа обманутых, а не изменников. Или снизить планку. Или поставить перед собой другие жизненные цели, для достижения которых надо быть самостоятельной личностью, а не половинкой супружеской пары. Вообще говоря, я считала, что мне больше всего подходит именно такой путь, – пока не встретила Стивена.

– Если женщина сама проявляет инициативу – это только лестно.

– Но ты на это не поддаешься.

– Что я могу тебе ответить? Я зануда-однолюб.

(На самом деле это, конечно, означало – поскольку он был абсолютно честен, далеко не глуп и осторожен в ответах, – что когда-то, всего лишь однажды, он преступил черту и теперь знал, что почем; от этой мысли я еще больше расстроилась, потому что согрешил он не со мной, так что я потерпела фиаско не один раз, а целых два.)

– Все это делают, Стивен.

– Послушай, Кейт, разве это довод? И потом, я – не все.

– Но ты упускаешь такую возможность. Подвернулся удобный случай. А ты… упускаешь такую возможность, – беспомощно повторила я.

– Да ведь это не коммерция, Кейт.

– Ошибаешься! В жизни только и есть, что сделки, опции, фьючерсы. Брак – это сделка. Так было во все времена. Я предлагаю тебе сделку, от которой мы оба выиграем и ничего не потеряем: чистая прибыль, полное удовлетворение обеих сторон; отказываться от такой сделки – просто безумие.

– Я потеряю душевное равновесие, Кейт. Меня совесть замучит. Придется обо всем рассказать Эм.

– Ты спятил? Зачем рассказывать?

– А вдруг она как-то узнает. Подаст на развод, заберет ребятишек…

– Она никогда не узнает. Тебе же никто не предлагает бросить ее и детей; я просто хочу взять то, что ты можешь дать. Что угодно. Пусть это будет близость на долгие годы, на одну ночь, на один раз. Что угодно.

– Не могу, Кейт.

– Ты ведь ее не любишь.

– Это не так.

– Нет, так. Ты к ней просто привык.

– Ну, это как посмотреть. Возможно, любовная страсть со временем сменяется привычкой.

– Совсем не обязательно. Как можно быть таким… решительным и честолюбивым в бизнесе и таким робким в жизни? Зачем довольствоваться малым? Но если уж тебе так хочется сохранить привычку, то хотя бы не лишай себя любви. С другой женщиной. Со мной. Ты этого достоин.

Разомкнув наши объятия, Стивен мягко отстранился, взял меня за руки и в упор посмотрел мне в глаза.

– Даже с тобой, Кейт, я не хочу обсуждать Эм и детей. – Вид у него был смущенный. – Как ты не понимаешь? То, что происходит сейчас, для меня равносильно измене; я чувствую свою вину уже оттого, что веду с тобой такие разговоры.

– Да ведь ты ничего не теряешь!

– Я теряю все. У меня внутри есть такой счетчик, который показывает степень вины. Вот сейчас у него только дрогнула стрелка, но мне уже неприятно. Если я лягу с тобой в постель, он просто сорвется с катушек.

Представив себе такую картину, я закрыла глаза и снова зарылась лицом в его грудь:

– Поверь, Стивен, не только он сорвется с катушек.

С тихим смехом он снова меня оттолкнул. Никогда бы не подумала, что отталкивать можно ласково, но у него это получилось.

– Нет, Кейт, не могу – и все тут, – произнес он без улыбки, вроде как поставив печать.

Мы достигли промежуточного финиша, но не сошли с дистанции. Можно было бы на этом не останавливаться, но я рисковала его разозлить.

– Встроенный счетчик. – Я покачала головой. – Ну и ну.

– Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать.

– Понимаю, – вздохнула я. – Надо думать, понимаю.

Он поежился – ему было неуютно без пиджака, в одной белой рубашке.

– Холодает, чувствуешь?

– Чувствую. Давай вернемся.

– Мне хотелось искупаться перед сном.

– Не возражаешь, если я на тебя посмотрю с бортика?

– Нисколько.

Своими размерами бассейн в Блискрэге лишь немногим уступал олимпийскому. Он находился глубоко под землей, среди путаницы коридоров, и найти его можно было разве что по запаху. Мы со Стивеном под руку шли по мягким коврам. В бассейне было темно, и нам пришлось обшаривать стены в поисках выключателей. Свет вспыхнул не только на потолке, но и под гладью воды. Стены были расписаны панорамными изображениями идиллических сцен на фоне сельской местности, менее холмистой, нежели Блискрэг; через каждые несколько метров роспись заслоняли белые дорические колонны. Вдоль стен во множестве стояли столики, стулья, шезлонги и вазоны с пальмами, под ногами зеленела искусственная трава, а где-то вдалеке виднелась стойка бара. Голубой сводчатый потолок украшали пышные белые облачка.

Стивен скрылся в раздевалке, а я остановилась над синей водной гладью. До нашего прихода бассейн не пустовал: на кафельном полу остались мокрые пятна, кое-где валялись полотенца и купальные принадлежности, а на столиках поблескивали ведерки для льда в окружении небьющихся бокалов для шампанского, поставленных на столешницы или брошенных в искусственную траву. Сейчас, когда все ушли, тут царила тишина; воду не тревожила даже малейшая рябь, поскольку рециркуляционные насосы были выключены.

Я посмотрела на часы. Они показывали четверть шестого. В мои планы не входило оставаться на ногах до такого времени. Ну что поделаешь.

Стивен появился в просторных купальных шортах, сверкнул улыбкой в мою сторону и нырнул в бассейн. Нырял он классно: брызг почти не было, голубизну дорожки нарушила только мелкая рябь, да еще одна-единственная ленивая волна покатилась от того места, где он скрылся под водой. Я неотрывно следила, как его высокая, загорелая фигура скользит на фоне лазурного кафельного дна. Вскоре он вынырнул на поверхность, тряхнул головой и легко поплыл кролем, мощно разрезая воду.

Присев у бортика, я подтянула к себе одно колено, опустила на него подбородок и просто смотрела. Стивен отмахал двенадцать дорожек, а потом, наперерез волнам, подплыл ко мне и уперся локтями в желоб на внутренней стороне кромки.

– Ну как? – спросила я.

– Отлично. Правда, бассейн медленный.

– Медленный? В каком смысле? Напустили тяжелой воды?

– Нет, просто здесь ни к чему эта стенка, – объяснил он, похлопав по кафельным плиткам над желобом. – От нее отражаются волны, с которыми приходится бороться. В современных бассейнах стенок нет, там вода доходит до пола и стекает в зарешеченные люки.

Я задумалась. Конечно, он был прав.

– Энергия волн в значительной степени нейтрализуется, – продолжал он. – Поверхность остается гладкой. Вот тогда получается быстрый бассейн.

– Ясно.

Он бросил на меня недоуменный взгляд:

– По-твоему, в тяжелой воде можно плавать?

– В «аш-два о-два»? Почему бы и нет? Бойко, как буек.

– Так-так. Ну ладно, пора закругляться.

– Я тебя подожду.

Он подплыл к хромированным ступеням, одним точным, плавным движением подтянулся на поручнях и скрылся в раздевалке, оставив на полу дорожку мокрых следов.

Под гул кондиционера я разглядывала блики, которые вода бросала на потолок и стены. Длинные, ломкие золотые лучи играли на обманном небосводе и на белых рифленых боках колонн. Шорох волн заставил меня вспомнить безмятежную тишину, которая встретила нас в этом месте.

Каждый всплеск, каждый гребешок водной ряби, каждый пляшущий блик в фальшивом небе с пышными облаками был вызван к жизни его присутствием, его плотью. Его мускулы, приводившие в движение форму, тяжесть и всю поверхность его тела, оставили отпечаток своей красоты и мощи на дорожках бассейна, направили бег света в нарисованные облака и небеса. Я подалась вперед и опустила руку в воду, чтобы ощутить, как легкая, трепетная зыбь, подобная биению неверного сердца, ласкает мою раскрытую ладонь.

Поверхность воды мало-помалу разгладилась, волны улеглись. Танец лучей сделался ленивым и плавным, как течение реки в низине у моря. Над ухом жужжал кондиционер.

– Идем? – спросил Стивен. Я подняла на него взгляд.

Невесть откуда возникло желание сказать, чтобы он возвращался без меня, а самой остаться в одиночестве и смотреть, как вода убаюкивает себя под это тихое жужжание, но улыбка на усталом веснушчатом лице была такой теплой и открытой, что я не смогла противиться. Он протянул руку, чтобы помочь мне встать, мы выключили свет и вернулись в жилые покои замка.

Дойдя со мной до дверей моей спальни, он легко поцеловал меня в щеку и пожелал спокойного сна, который не заставил себя долго ждать.

– Ммм… Да?.. Алло!

– Катрин?

– Ох… Слушаю. Да. Кто говорит?

– Я… это я. Я.

– Принц? Сувиндер?

– Точно. Катрин.

– Сувиндер, сейчас очень поздно.

– А… ничего подобного.

– Что?

– Не согласен… не согласен, Катрин. Сейчас не поздно, нет-нет.

– Принц, сейчас… подождите… Сейчас половина седьмого утра.

– Вот именно! Я прав.

– Сувиндер, за окном тьма-тьмущая. Я легла час назад и не собиралась просыпаться еще часов пять-шесть. Для меня сейчас глубокая ночь. Если у вас ничего срочного…

– Катрин.

– Что, Сувиндер?

– Катрин.

– …Ну?

– Катрин.

– Принц, вы совершенно пьяны.

– Это так, Катрин. Я сильно пьян, но это от горя.

– В чем же причина, Сувиндер?

– Я тебе изменил.

– В каком смысле?

– Эти две красотки. Они меня сорва… совратили.

– Вас?

– Катрин, я распутник.

– Не вы один. Я за вас очень рада, принц. Надеюсь, эти дамочки вас полностью ублажили, и вы тоже не ударили в грязь лицом. Успокойтесь. Вы при всем желании не способны мне изменить: я вам не жена и не подруга. Мы не давали никаких обещаний, поэтому об измене и речи нет. Понимаете?

– Я тебе давал.

– В каком смысле?

– Давал обещание, Катрин.

– Не знаю, Сувиндер. Наверно, вы меня с кем-то путаете.

– Нет. Я обещал не словами, а сердцем, Катрин.

– Неужели? Лестно такое слышать, Сувиндер, но пусть это вас не останавливает. Я все прощаю, договорились? Отпускаю вам все прошлые и будущие грехи, идет? Живите в свое удовольствие, я слова не скажу. Буду только счастлива.

– Катрин.

– Да.

– Катрин.

– Ну что еще, Сувиндер?

– …я могу надеяться?

– На что?

–На то… на то, что когда-нибудь ты смягчишься.

– Уже. Я уже смягчилась, Сувиндер. Целиком и полностью. Я к вам хорошо отношусь. Надеюсь, мы останемся друзьями.

– Нет, я не о том.

– Естественно.

– Ты позволишь мне надеяться, Катрин?

– Принц…

– Позволишь, Катрин?

– Сувиндер…

– Скажи, что для меня не все потеряно, Катрин.

– Сувиндер, я к вам хорошо отношусь и действительно искренне польщена тем, что…

– Всегда женщины говорят одно и то же! «Польщена», «хорошо отношусь», а потом вдруг – «но». Не одно, так другое. «Но я замужем». «Но ты слишком стар». «Но твоя мать меня проклянет». «Но я слишком молода». «Но я на самом деле не девушка».

– В каком смысле?

– …я думал, ты не такая, Катрин. Я думал, у тебя не будет «но». А вышло как обычно. Это несправедливо, Катрин. Несправедливо. Это гордыня, или расизм, или… или… неравенство.

– Принц, я вас умоляю. В последние дни я страшно не высыпаюсь. Мне необходим пол-тоценный отдых.

– А я так тебя огорчил.

– Сувиндер, умоляю.

– Я тебя огорчил. Слышу по голосу. Ты больше не станешь такое терпеть, я угадал?

– Сувиндер, прошу, не мешайте мне спать. Давайте на время… прервемся, хорошо? Поговорим утром. Утро вечера мудренее. Нам обоим необходимо выспаться.

– Я иду к тебе.

– Нет, Сувиндер.

– Скажи, в какой ты спальне, прошу тебя, Катрин.

– Это исключено, Сувиндер.

– Умоляю.

– Нет.

– Я же мужчина, Катрин.

– В каком смысле? Вообще говоря, я это заметила, Сувиндер.

– Мужчине вредно… Что такое? Ты вздыхаешь, Катрин?

– Принц, не хочу вас обидеть, но мне в самом деле необходимо выспаться, поэтому прошу: скажите «спокойной ночи» и дайте мне отдохнуть. Ну пожалуйста: «спокойной ночи».

– Ладно. Я исчезаю… Но, Катрин…

– Слушаю.

– Я буду надеяться.

– Вот и славно.

– Это серьезно.

– А как же иначе?

– Иначе нельзя. Я серьезно.

– Ну, честь вам и хвала.

– Да. Хорошо. Доброй ночи, Катрин. Доброй ночи, Сувиндер.

## Глава 4

Настало время рассказать, как работает наша компания. Во-первых – это необходимо уяснить, – мы до некоторой степени придерживаемся демократической процедуры. Попросту говоря, руководство выбираем голосованием. Но об этом позже.

Во-вторых, мы неукоснительно требуем, чтобы сотрудники, стремящиеся перешагнуть определенный уровень, отказались от прежних религиозных убеждений. На практике это означает, что руководитель, достигший того ранга, что раньше назывался у нас «magistratus», потом «мастер», а теперь – «Шестой уровень», должен поклясться в отказе от веры.

Мы не препятствуем посещению храма или молельного дома, не настаиваем, чтобы человек перестал молиться, будь то на людях или в одиночестве, и даже не предлагаем ему прекратить финансовую поддержку религиозных организаций (хотя какие-то шаги в этих направлениях ожидаются и приветствуются); мы, конечно же, не требуем, чтобы он освободил от веры свой разум (или, если угодно, душу). Все, что требуется, – поклясться в отказе от веры. Такой акции достаточно, чтобы отсечь ярых фанатиков: это поразительные в своем роде личности, если кому по вкусу их образ действий, но они лучше сгорят заживо, чем перейдут хотя бы в другую конфессию той же самой церкви.

В-третьих, у нас практикуется полная финансовая прозрачность: любое должностное лицо может ознакомиться со счетами любого другого. Разумеется, за последние годы, с внедрением компьютеров и электронной почты, для этого появилось гораздо больше технических возможностей, но в принципе такой порядок существует с первого века новой эры. В результате у нас нет коррупции; если она и проявляется, то в ничтожных размерах.

Оборотная сторона этого достижения – трудоемкость. Она не давала нам покоя во все времена: когда людям приходилось вскрывать для проверки ящики, забитые восковыми табличками, когда приходилось разворачивать свитки папируса, когда приходилось отстегивать прикованные цепями конторские книги, когда приходилось заказывать из хранилищ старинные гроссбухи, когда приходилось изучать микрофиши, и даже в наши дни, когда весь учет компьютеризирован; в течение двух тысячелетий каждое техническое новшество, которое, думалось, вот-вот облегчит процесс, очень скоро с неизбежностью влекло за собой новые усложнения расчетов и систем.

Стремясь к снижению затрат труда и времени, мы в порядке эксперимента неоднократно отменяли эту практику на определенный срок в определенном месте, чтобы немедленно от нее отказаться при положительном исходе таких опытов, но раз за разом убеждались, что ее преимущества перевешивают любые затраты.

Лазейки для коррупции все же остаются; видимо, с этим ничего не поделаешь. Компания всегда опасалась, что кто-то из сотрудников будет годами перекачивать незаметные суммы с ее счетов, а затем использовать эти накопления как первоначальный капитал для совершения сделок вне «Бизнеса», что само по себе не возбраняется, но становится возможным только благодаря доверию, осведомленности и контактам, приобретенным в результате корпоративной принадлежности и крепнущим до такой степени, что в какой-то момент они начинают искажать соотношение между предполагаемой и реальной пользой от данного сотрудника.

Действительно, отдельные субъекты решаются на такое мошенничество, но, как правило, жуликов ловят за руку; ведь если они не зарывают свои барыши в землю, то непременно начинают как-то их тратить, но когда должностное лицо живет не по средствам (которые легко поддаются проверке), это дает основание заподозрить обманный ход. Если кто-то, продолжая жить весьма скромно, долгие годы создает крупный денежный фонд вне нашего поля зрения, а потом, воспользовавшись правом ухода на пенсию по выслуге лет, отправляется с кругленькой суммой на собственный остров в Карибском море, мы тоже можем позволить себе обманный ход, чтобы вернуть средства, которые считаем своими. Мы – не мафия и, насколько мне известно, никому не подкладываем бомбы, но поверьте, можно добиться очень многого, имея свой швейцарский банк и большое число благодарных клиентов, которые помнят истории многовековой давности. Впрочем, в этом нет ничего удивительного.

Но несмотря ни на что, систему можно обвести вокруг пальца, причем по-крупному. В конце XIX века некто мсье Куффабль, один из руководителей высшего звена во Франции, сколотил солидное состояние на парижской фондовой бирже, о чем нам стало известно только после его смерти. Все эти средства, до единого сантима, он вкладывал в полотна старых мастеров голландской школы, которые свозил в тайное хранилище, оборудованное под его замком на берегу Луары. Вот вам, кстати, пример того, как люди в полном смысле слова зарывают барыши в землю.

Мы так и не добрались до этих картин, хотя заручились услугами компетентных адвокатов и помощью вдовы (чета была бездетной; мсье Куффабль оставил подпольную коллекцию своей даме сердца). Теперь подобного рода мошенничество зовется у нас «куффаблированием». Итак, наша корпорация делает все возможное, чтобы не подвергнуться куффаблированию.

Как правило, мы остаемся при своих. В «Бизнесе» легально заработанные средства никогда не остаются в единоличном распоряжении сотрудника; у нас особо оговаривается, что никто не вправе завещать свои накопления детям или любым другим лицам, не принадлежащим к нашей корпорации. Чем выше положение руководителя, тем больший процент доходов он возвращает фирме в виде ценных бумаг и отчислений в пенсионный, премиальный, командировочный и другие фонды.

Это обычное дело: многие фирмы облегчают своей верхушке бремя налогов, предоставляя (в неограниченное пользование) официальным лицам персональные автомобили, роскошные квартиры, особняки, яхты и воздушный транспорт. Бывает, что реактивный самолет «лир» числится на балансе компании, а по сути дела находится в распоряжении какого-нибудь начальника, который может летать куда душе угодно: хоть в магазин за покупками, хоть на поле для гольфа. Аналогичным образом фирма может оплачивать ложу в опере или на стадионе, занятия парусным спортом, членство в загородном клубе.

Так же поступаем и мы, только с еще большим размахом.

Но в отличие от других компаний у нас имущество, номинально принадлежащее конкретным официальным лицам, не является их безраздельной собственностью. Его может купить только сотрудник «Бизнеса», не превышая, однако, жестких лимитов, установленных для конкретного иерархического уровня.

Вследствие этого внутри нашей фирмы почти невозможно создать династию; даже самый заботливый отец не вправе по собственному усмотрению передавать свои деньги и кресло любимому чаду. Отец может обеспечить сыну безбедное, по меркам большинства, существование, может посодействовать его продвижению по служебной лестнице, но не имеет права делать своего отпрыска таким же богатым, как он сам, или же вводить его в высшие эшелоны управления.

Руководителей в целом вполне устраивает такая система; верхней ступени достигают, главным образом, те, кто не помышляет о семейственности и незаслуженных привилегиях, считая залогом успеха трудолюбие и интеллект. Такое отношение еще более наглядно проявляется за пределами «Бизнеса», когда многие богатые и влиятельные отцы, полновластные главы своих компаний, завещают собственному потомству лишь минимальное содержание, но не для того чтобы кого-то наказать (менее всего – своих прямых наследников), а исключительно для того, чтобы их дети не обленились и твердо усвоили: в жизни преуспевает не столько тот, кому повезло родиться в богатой семье, сколько тот, кто проявил должные способности.

Естественно, в тех случаях, когда сотрудник имеет изобретения или патенты, дело обстоит иначе. Взять хотя бы дядю Фредди (Второй уровень с правом совещательного голоса). Он бы, может, не поднялся выше Пятого, а то и Шестого уровня, если бы не изобрел чилпу. Чилпа – это специальный термин (придуманный опять же дядей Фредди, которого немного задевает, что это название не вошло в обиход) для обозначения крошечных контейнеров с белесой жидкостью, которая заменяет молоко в турклассе авиакомпаний, на бензоколонках, в кафе и буфетах второразрядных гостиниц.

Первоначально вместо них использовались отвратительные горшочки с алюминиевой крышкой, которую приходилось отдирать двумя руками; при этом, как ни старайся, половина непременно выплескивалась тебе на костюм. Дядя Фредди предложил более современную разновидность, которая легко вскрывается одной рукой. Эта вещица – из числа тех, при виде которых удивляешься: почему же такое раньше никому не приходило в голову? Или: почему я сам до этого не додумался?.. Ну а дядя Фредди взял и додумался.

Чилпа и в самом деле крошечный предмет, но ежегодно их производятся миллиарды; пустячная прибыль от единицы такой продукции вскоре позволяет сколотить очень и очень весомое состояние; дядя Фредди запатентовал свое детище и теперь получает баснословную прибыль; его продвижение на Второй уровень не имело денежного выражения и говорило лишь о признании его заслуг в «Бизнесе». Подобные случаи не вполне вписываются в нашу систему, но у нас находится место и для таких, как дядя Фредди. Конечно, «Бизнесу» было бы предпочтительнее распоряжаться авторскими свидетельствами на корпоративных началах: нам принадлежит ряд весьма прибыльных патентов, и еще некоторое количество, как мы осторожно надеемся, в перспективе тоже перейдет к нам.

Для примера можно привести Инкан™. Это тюбик из алюминия, пластика или просто вощеной бумаги, предназначенный для введения в носоглотку стандартных доз мельчайшего порошка. Изделие зарегистрировано во всех крупных патентных бюро земного шара в качестве предмета, облегчающего употребление нюхательного табака и медикаментов, вводимых через нос, но у сведущего человека не возникает иллюзий по поводу истинного назначения этой штуковины, да и у самих нас и в мыслях не было, чтобы ее использовали для таких рутинных целей.

Это устройство для хранения и употребления кокаина, ждущее того часа, когда порошок будет легализован. Покупаешь в любом киоске коробочку Инкан™, размером не более пачки дамских сигарет (к тому времени, когда такое станет возможным, торговля простыми табачными изделиями, вполне вероятно, будет признана нелегальной), достаешь тюбик, срываешь ярлычок, пых-пых – и порядок! Не надо ни отмерять продукт, ни разбодяживать, ни даже прокладывать эти дурацкие дорожки на карманном зеркальце или на крышке унитаза – разве что кого-то привлекает сам процесс.

Мне довелось испытывать это приспособление в Майами, где размещается наша лаборатория. Срабатывает безотказно. (И, что для нас самое главное, срабатывает только один раз; перезарядить его под силу лишь высококлассному микроэлектронщику). Тюбики из алюминия, гладкие и даже сексуальные, будут товаром высшего сорта. Снаружи они напоминают гильзу от ружейной пули. В качестве эксклюзивных, подарочных вариантов можно выпускать изделия в позолоченном корпусе. Тюбики из пластика – товар более массовый, так сказать, рабоче-крестьянский. Тюбики из вощеной бумаги, легко перегнивающей в почве, предназначены для тех, кому небезразлично состояние окружающей среды.

На Инкан™ мы возлагаем большие надежды.

Однако вернемся к теме коррупции, рэкета, подкупа и других привычных деловых практик. При том, что наша компания всегда терпимо относилась к «преступлениям», не связанным с человеческими жертвами – сюда относятся проституция, сквернословие, наркомания, членство в профсоюзе, половые связи и/или деторождение вне брака, гомосексуализм и так далее, – все общества, в которых нам приходится жить и вести дела, обычно проповедуют иные принципы, поэтому бывают случаи, когда нам не обойтись без секретности и шантажа.

Но в первую очередь мы прагматики. Мы боремся с коррупцией не потому, что она воплощенное зло, а потому, что она наносит вред механизму бизнеса, словно короткое замыкание, словно паразит на теле корпорации. Наша цель – свести это злоупотребление до терпимого уровня, а не искоренить его раз и навсегда: для этого понадобился бы такой беспощадный карательный режим, который способен пресечь гибкость и адаптивность любой организации и задушить всякую инициативу куда более жестоко, чем всеобщая коррупция. Как бы то ни было, уровень внутренней коррупции, который считается у нас приемлемым, остается, благодаря правилу финансовой прозрачности, просто ничтожным по сравнению с тем, что творится в рядах наших партнеров; мы гордимся, что в любой сделке или операции почти всегда оказываемся самой честной и принципиальной стороной.

Нас не смущают контакты с коррумпированными режимами и отдельными лицами – лишь бы цифры складывались к нашей выгоде. Во многих обществах некоторая доля того, что на Западе называют коррупцией, считается отнюдь не предосудительной, вполне приемлемой в деловых отношениях, и мы с готовностью, желанием и легкостью приспосабливаемся к местным обычаям. (Разумеется, на Западе дело обстоит точно так же. Хотя и осуждается. Или, скорее, не афишируется.)

В этом отношении мы, конечно, не отличаемся от других компаний и целых государств. Просто у нас больше опыта и меньше ханжества, поэтому мы опережаем всех остальных. Век живи – век учись, хотя бы и коррупции. На нашем знамени можно начертать: «Коррупция нам не страшна».

Посторонних более всего поражает наше правило выбирать непосредственных руководителей простым голосованием. Конторские служащие и фабричные рабочие с трудом представляют себе такую практику и считают ее блажью, а управленческий персонал реагирует с недоверчивым возмущением: какой от этого прок?

Прок от этого, скажу я вам, велик, потому что люди вообще-то не дураки, а мы к тому же стараемся брать на работу тех, кто соображает лучше других. Прок от этого велик еще и потому, что мы хотим и умеем видеть долгосрочную перспективу, а также потому, что мало кто из наших клиентов и партнеров придерживается этого правила.

По нашей просьбе несколько престижных университетов и экономических колледжей провели серию дорогостоящих, но не опубликованных исследований, которые подтверждают наше убеждение в том, что выборы руководства гарантируют возможность творческого и материального роста максимальному числу одаренных, толковых сотрудников. Традиционная система управления, при которой руководителей назначают сверху, имеет некоторые преимущества – талантливые могут продвинуться быстрее, перепрыгнув через несколько ступеней служебной лестницы, – но мы твердо уверены, что это не решает наболевших проблем, а, скорее, порождает новые, поскольку в результате создается такая обстановка, когда на каждом иерархическом уровне люди заискивают перед начальством, ставят палки в колеса коллегам, эксплуатируют, подавляют и унижают подчиненных и вообще беззастенчиво преследуют личные цели, вместо того чтобы, как и положено на рабочем месте, заниматься более серьезным и продуктивным делом: добыванием денег для блага всех сослуживцев.

Конечно, наша система не дает возможности разом покончить с интригами и не избавляет от потенциального мошенника, талантливого негодяя или везучего идиота, но она позволяет их выявить, взять под контроль и выставить на улицу, пока они не причинили большого вреда. Заслужить доверие начальника – особенно если он падок на лесть или неравнодушен к сексу – и тем самым добиться повышения по службе сравнительно легко. Заслужить доверие людей, с которыми работаешь бок о бок, и тем самым добиться, чтобы они в случае твоего повышения выполняли твои приказы, гораздо труднее.

Стандартное возражение звучит так: не станут ли служащие голосовать за того, кто будет их меньше напрягать?

В принципе такое может случиться, но тогда пострадает все подразделение, потому что у руля окажется человек-флюгер; впрочем, администрация всегда сможет кого-то понизить в должности, кого-то отправить на пенсию, а то и закрыть целый отдел (самый кровавый вариант), провести реструктуризацию, перераспределить обязанности и рассредоточить штаты.

На практике такого, в общем-то, не бывает. Люди голосуют за того, кто разбирается в своем деле и пользуется уважением, даже если они предвидят какие-то непопулярные решения с его стороны; это лучше, чем работать под началом того, кто принимает простые решения или не принимает никаких – и тем самым предает общие интересы.

На целиком принадлежащих нам дочерних предприятиях существуют производственные советы; впрочем, я не вполне представляю, на каком уровне они действуют.

Из сказанного не следует, будто управленческий аппарат не может повлиять на результаты выборов: просто влияние отдельных руководителей, в противоположность стандартной модели, распространяется скорее вверх, нежели вниз. Конечно, начальник может посодействовать карьере подчиненного, подчиненный может в выгодном свете проявить себя перед начальством и извлечь для себя определенную выгоду, но речь идет о том, что ни один человек не примет каких-либо действий, не заручившись молчаливым согласием тех, кому предстоит испытать на себе результаты этих самых действий.

Так что бунт на корабле, хотелось бы надеяться, нам не угрожает.

Почему же до сих пор вы о нас не слышали?

Мы не стремимся к конспирации; даже простая секретность находится в пределах разумного. Мы себя не рекламируем, но достаточно уверены в своем добром имени, чтобы не бояться возможной огласки.

Самая неблаговидная причина нашей относительной безвестности заключается в том, что вследствие нашей финансовой прозрачности и внутренней демократии, вкупе с отказом от традиционного права наследования по семейной линии, мировые средства массовой информации, в основном принадлежащие лицам, которым ненавистен каждый из наших принципов, предпочитают освещать нашу деятельность возможно более скудно.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru