# Великолепная Софи

Джорджетт Хейер

## I

Дворецкий, с первого взгляда, как он потом говорил, узнав в вошедшем единственного брата ее милости, приветствовал сэра Гораса низким поклоном и взял на себя смелость сказать, что, хотя миледи сегодня никого не принимает, она будет рада видеть брата. Такая честь не произвела на сэра Гораса никакого впечатления, он протянул пальто с накидкой одному из лакеев, шляпу и трость другому, бросил перчатки на мраморный столик и сказал, что он в этом не сомневался, попутно спросив у Дассета, как дела. Дворецкий, одновременно польщенный тем, что его имя не забыто, и задетый свободными и непринужденными манерами сэра Гораса, ответил, что у него все настолько хорошо, насколько это вообще возможно, и что он счастлив (если будет позволено так выразиться) видеть сэра Гораса ни на день не постаревшим с тех пор, как он в последний раз имел удовольствие доложить ее милости о приходе брата. Церемонно ступая, он проводил гостя по внушительной лестнице к голубому салону, где в съехавшем набок чепце, лежа на софе возле камина, тихо дремала леди Омберсли, накрывшись шалью. Мистер Дассет одним взглядом охватил открывшуюся картину, кашлянул и, тщательно выговаривая слова, объявил:

– Сэр Горас Стэнтон-Лейси, миледи!

Внезапно разбуженная леди Омберсли бессмысленно таращилась одно неуловимое мгновение, схватившись за чепчик, а затем тихо вскрикнула:

– Горас!

– Здравствуй, Лиззи, как ты поживаешь? – сказал сэр Горас, проходя через комнату, и ласково похлопал сестру по плечу.

– Боже мой, как ты меня напугал! – воскликнула ее милость, давая выход обуревавшим ее чувствам.

Дворецкий, терпеливо досмотрев эти проявления восторга, прикрыл дверь за воссоединившимися братом и сестрой и направился рассказывать своим подчиненным, что, как ему сообщили, проживший долгое время за границей джентльмен, сэр Горас, избран правительством для выполнения дипломатической миссии, чересчур деликатной для их понимания.

А дипломат между тем грелся, стоя спиной к огню, нюхал табак и говорил сестре, что она пополнела.

– Конечно, мы оба не стали моложе, – подлил он масла в огонь. – Но по тебе можно сказать, что прошло лет пять с нашей последней встречи, Лиззи, а если мне не изменяет память, это не так.

Напротив камина висело большое позолоченное зеркало, и во время беседы сэр Горас с критическим одобрением, но не тщеславно рассматривал свое отражение. Он хорошо выглядел в свои сорок пять. Если бы даже он немного поправился, то при его росте значительно выше шести футов это было бы малозаметно. Он был крупным и изящным мужчиной, пропорционально сложенным, с красивым лицом и пышными, не тронутыми сединой, темными волосами. Одевался он всегда элегантно, но был достаточно мудр для того, чтобы не следовать тем особенностям моды, которые способны подчеркнуть несовершенства фигуры, обусловленные возрастом. «Взгляните на беднягу Принни, – говаривал сэр Горас менее разборчивым приятелям. – Вот всем нам урок!»

Его сестра покорно выслушала скрытый упрек. Двадцать семь лет супружества оставили на ней свой след; а восьмикратное подношение сумасбродному и далекому от благодарности супругу плодов любви давным-давно лишило ее каких-либо намеков на красоту. У нее было неважное здоровье, уступчивый характер, и она любила повторять, что лучшее время следить за своей внешностью – это будучи бабушкой.

– Как дела у Омберсли? – спросил сэр Горас скорее из любезности, чем из интереса.

– Его немного беспокоит подагра, а в остальном неплохо, – ответила она.

Сопровождая свои слова кивком, сэр Горас сухо проронил:

– Всегда слишком много пил. Впрочем, ему, должно быть, под шестьдесят, так что вряд ли у тебя появились новые беды, не так ли?

– Нет, нет! – поспешила сказать его сестра. Многочисленные измены лорда Омберсли хоть и задевали, становясь широко известными, но не сильно волновали ее, и все же ей не хотелось обсуждать их со своим столь откровенным родственником, поэтому она резко сменила тему, спросив, откуда он прибыл.

– Из Лиссабона, – ответил он, беря еще одну понюшку табаку.

Леди Омберсли была захвачена врасплох. Прошло уже два года с момента окончания Полуостровной войны, а последние известия о сэре Горасе пришли из Вены, где тот играл таинственную роль в работе Конгресса, так грубо прерванной бегством этого ужасного монстра с Эльбы.

– О! – сказала она немного озадаченно. – Конечно, у тебя ведь там дом! Я и забыла! А как поживает дорогая София?

– По правде говоря, – сказал сэр Горас, закрывая табакерку и убирая ее в карман, – именно из-за Софи я и приехал.

Уже пятнадцать лет сэр Горас был вдовцом, и за это время он ни разу не попросил сестру о помощи по воспитанию дочери, не воспользовался се непрошенным советом, и при этих словах ее охватило смущение. Она сказала:

– Да, Горас? Милая Софи, я не видела ее уже около четырех лет. Сколько ей сейчас? Я думаю, ей скоро выезжать в свет?

– Она давно уже выезжает, – ответил сэр Горас. – Только этим и занята. Ей двадцать.

– Двадцать! – воскликнула леди Омберсли. Она посчитала в уме и подтвердила:

– Да, так и есть, ведь моей Сесилии уже девятнадцать, а я помню, что Софи родилась почти на год раньше. Боже мой, да! Бедная Марианна! Она была так прелестна!

Сэр Горас без труда вызывал в воображении облик своей умершей жены.

– Да, действительно, – согласился он. – Ты знаешь, все проходит. Софи не очень похожа на нее – скорее на меня!

– Я знаю, какое она для тебя утешение, – вздохнула леди Омберсли. – И, дорогой Горас, что может быть трогательнее твоей преданности ребенку!

– Я ничуть не предан, – прервал сэр Горас. – Я бы ни за что не держал ее при себе, если бы она причиняла беспокойство. Милая крошка Софи!

– Да, дорогой, без сомнения, но таскать малышку за собой по всей Испании и Португалии, когда ей было бы гораздо лучше в хорошей школе…

– Только не ей! Там бы она выучилась только скучать, – цинично произнес сэр Горас. – Кроме того, сейчас меня бесполезно упрекать – слишком поздно! Дело в том, Лиззи, что я попал в затруднительное положение. Я бы хотел, чтобы ты позаботилась о Софи, пока я буду в Южной Америке!

– В Южной Америке? – задохнулась леди Омберсли.

– В Бразилии. Я не собираюсь там задерживаться надолго, но взять малышку Софи с собой не могу, не могу я оставить ее и с Тилли, потому что Тилли умерла. Пару лет назад, в Вене. Очень не вовремя, но полагаю, она это сделала не нарочно.

– Тилли? – тупо переспросила леди Омберсли.

– Господи, Элизабет, не надо повторять все, что я говорю! Что за ужасная привычка! Мисс Тиллингем, гувернантка Софи!

– Боже мой! Уж не хочешь ли ты сказать, что сейчас у девочки нет гувернантки?

– Ну, конечно же, нет! Ей и не надо! Когда мы были в Париже, у нее всегда было много компаньонок, а в Лиссабоне это уже не имело значения. Но в Англии оставить ее одну я не могу.

– Еще бы! Но, мой дражайший Горас, хотя я бы все для тебя сделала, я не совсем уверена…

– Чепуха! – бодро произнес сэр Горас. – Она будет прекрасной подругой для твоей дочери – как ее там? Сесилия? Моя дорогая крошка! Ты знаешь, ведь у нее нет ни одного недостатка!

Такой отцовский отзыв заставил его сестру прищуриться и вызвал слабый протест с ее стороны. Сэр Горас не обратил на него внимания.

– Более того, она не доставит вам никаких хлопот, – добавил он. – У нее есть голова на плечах, у моей Софи. Я никогда за нее не волновался.

Хорошо зная характер брата, леди Омберсли легко в это поверила, но так как она была столь же беззаботна, ни одно замечание не сорвалось с ее уст.

– Я уверена, она милая девочка, – согласилась она. – Но понимаешь, Горас…

– Кроме того, ей пора выходить замуж, – убеждал сэр Горас, садясь в кресло перед камином. – Я знаю, что смогу положиться на тебя. Займись этим, ведь ты ее тетя! И моя единственная сестра, кстати.

– Я была бы счастлива выводить ее в свет, – задумчиво проронила леди Омберсли. – Дело в том, что мне… Боюсь, что… Видишь ли, прошлогоднее представление Сесилии в свете обошлось очень дорого, а перед тем Мария вышла замуж, а Хьюберт поступил в Оксфорд, не говоря уже о плате за учебу бедняги Теодора в Итоне…

– Если тебя беспокоят расходы, Лиззи, то их я беру на себя. Тебе не придется представлять ее ко двору, этим займусь я по возвращении, если же ты вообще не хочешь касаться этой проблемы, я обращусь к другой леди. А сейчас я хочу, чтобы она общалась со своими кузинами, вращалась в подобающем ей кругу – ты ведь знаешь порядок!

– Конечно знаю, а о проблеме и речи нет. Но мне все же кажется, что, возможно, ничего не выйдет. Мы не так уж много развлекаемся.

– А надо бы, имея на руках целую ораву девушек, – резко сказал сэр Горас.

– Но, Горас, у меня нет на руках оравы девушек, – протестующе воскликнула леди Омберсли. – Селине всего шестнадцать, а Гертруда и Амабель только что вышли из детской.

– Теперь понимаю, – снисходительно произнес сэр Горас, – ты боишься, что она затмит Сесилию. Нет, нет, моя дорогая! Осмелюсь предположить, ты считаешь ее очена красивой. Но Сесилия – это нечто особенное. Помнится, я так подумал, увидев ее в прошлом году. Я был поражен, так как ты никогда не поднималась над общим уровнем, Лиззи а Омберсли я всегда считал некрасивым.

Сестра спокойно выслушала последнее суждение, но eе сильно задело подозрение в столь постыдных мыслях о племяннице.

– Даже если я настолько отвратительна, эти соображения меня уже не волнуют, – добавила она. – Еще не было официального оглашения, Горас, но ни минуты не колеблясь, сообщаю тебе, что Сесилия вскоре вступит в очень завидный брак.

– Тем лучше, – произнес сэр Горас. – У тебя появится больше времени, чтобы оглядеться в поисках мужа для Софи. У тебя не возникнет трудностей. Она привлекательна и вскоре унаследует приличное состояние, помимо того, что ей оставила мать. Не стоит думать, что она выскочит замуж, не посчитавшись с нами. Она разумная девушка, достаточно поездила по свету и теперь тертый калач. А кого ты выбрала для Сесилии?

– Лорд Чарльбери просил у Омберсли ее руки, – ответила сестра, раздуваясь от гордости.

– Кто, Чарльбери? – переспросил сэр Горас. – Очень хорошо, Элизабет. Должен признаться, я не думал, что вам так повезет. Красота – еще далеко не все, а то, как Омберсли проматывал состояние, когда я в последний раз его видел…

– Лорд Чарльбери, – натянуто проговорила леди Омберсли, – очень богатый человек, и его не тревожат такие вульгарные соображения. Он сам мне признался, что влюбился с первого взгляда!

– Превосходно! – заметил сэр Горас. – Я думаю, он долго охотился за женой – ему ведь не меньше тридцати, так ведь? Но если он чувствует к девушке настоящую нежность, что ж, тем лучше! Это укрепит его интерес к ней!

– Да, – согласилась леди Омберсли. – Я убеждена, они будут отлично ладить. Весь он – любезность и дружелюбие, по манерам – истинный джентльмен, превосходный ум, такой человек обречен нравиться.

Сэр Горас, которого мало занимали дела племянницы, согласился:

– Хорошо, хорошо, он просто образец совершенства, и Сесилия может благодарить судьбу за такого жениха. Я надеюсь, ты так же успешно управишься и для Софи!

– Конечно, я бы хотела попробовать, – ответила она, вздыхая. – Но есть одно затруднение, потому что… Видишь ли… Дело в том, что, боюсь, Чарльзу это не понравится!

Сэр Горас напряг память.

– Мне казалось, его зовут Бернард. А почему ему не понравится?

– Я говорю не об Омберсли, Горас. Ты должен помнить Чарльза!

– Ну конечно, если ты имеешь в виду своего старшего сына. Я помню его! Но кто ему дал право что-то говорить, и какого черта он может возразить против Софи?

– О нет, не против нее! Я уверена, он так не поступит! Но, боюсь, ему не понравится, что мы начнем веселиться! Полагаю, ты не видел объявления о его скорой женитьбе, он помолвлен с мисс Рекстон.

– Как, уж не с дочерью ли старого Бринклоу? Честное слово, Лиззи, ты неплохо постаралась! Никогда не думал, что у тебя столько здравого смысла! Вот это завидная партия! Тебя следует поздравить!

– Да, – произнесла леди Омберсли. – О, да! Мисс Рекстон просто прелесть. У нее тысяча достоинств. Самые придирчивые не смогут меня опровергнуть.

– Мне она кажется ужасно скучной, – признался сэр Горас.

– Чарльза, – произнесла леди Омберсли, печально глядя в огонь, – не интересуют слишком оживленные или – ну, чересчур безрассудные – девушки. Хотя, по-моему, мисс Рекстон немного недостает живости. Но, Горас, не следует обращать на это внимание, ведь сама я никогда не была «синим чулком», а в наше время, когда так много перевозбужденных девиц, было просто счастье найти одну… Чарльз считает, что мисс Рекстон приличествует атмосфера степенности, – торопливо закончила она.

– Лиззи, просто невероятно, чтобы твой с Омберсли сын был таким занудой, – бесстрастно заметил сэр Горас. – Ты ведь не изменяла мужу, а?

– Горас!

– Конечно же нет, я знаю! И вовсе не надо злиться! Пусть это был не старший сын, тем лучше! Все же странно—я часто так думал! Впрочем, мне все равно, он женится, и слава Богу! Хотя это не объясняет, почему ты должна считаться с его симпатиями и антипатиями!

Леди Омберсли оторвала взгляд от тлеющих поленьев и посмотрела на брата.

– Ты, наверное, не в курсе, Горас?

– Так и я о том же! – парировал он.

– Да, но… Горас, Матиас Ривенхол завещал все свое состояние Чарльзу!

Сэр Горас считался очень проницательным человеком, но даже ему оказалось трудно переварить эту новость. Секунду-другую он бессмысленно глядел на сестру, а потом выдавил:

– Ты говоришь о старом дяде Омберсли?

– Да, о нем.

– О набобе?

Леди Омберсли кивнула, но брат продолжал допытываться:

– О том, который разбогател в Индии?

– Да, и мы всегда считали… Он сказал, что Чарльз единственный разумный Ривенхол, помимо него самого, и оставил ему все, Горас, все!

– О Боже!

Казалось, это восклицание послужило толчком, и леди Омберсли снова закивала, подавленно глядя на брата и теребя в руках бахрому шали.

– Так это Чарльз задает тон! – произнес сэр Горас.

– Он очень щедр, – печально произнесла леди Омберсли. – Мы не можем не осознавать этого.

– Чертов наглец! – вскричал сэр Горас, сам отец. – И что же он сделал?

– Ты все время за границей, Горас, и поэтому, наверное, не знаешь, что у бедняги Омберсли куча долгов.

– Кто же об этом не знает! Он всегда этим озабочен! Уж не хочешь ли ты сказать, что мальчик был настолько глуп, что погасил долги?

– Но, Горас, кто-то должен был это сделать! – запротестовала она. – Ты даже не представляешь, как плохи были дела! Чтобы содержать младших детей… Вот почему Чарльза так обрадовала успешная помолвка Сесилии!

– Он что, содержит всю вашу ораву? Тем более глупец! А как он поступил с закладными? Омберсли давно бы все промотал, если бы большая часть его земель не входила в майорат!

– Я не очень разбираюсь в майоратах, – ответила сестра, – но боюсь, Чарльз поступил не совсем так, как следовало. Омберсли был сильно рассержен и незаслуженно, по-моему, обозвал Чарльза змеиным жалом! Казалось, что достигнув совершеннолетия, Чарльз мог бы все облегчить для своего бедного отца, если бы он чувствовал хоть малейшую благодарность по отношению к нему! Но ничего не могло заставить его разбить майорат, все осталось без изменений, поэтому нельзя винить Омберсли за то, что он сердится! А потом умирает этот отвратительный старик, этот дядюшка…

– Когда? – спросил сэр Горас. – Как могло получиться, что я до сих пор ничего не знал?

– Больше двух лет назад, и…

– Тогда понятно. В то время я был чертовски занят делами с герцогом Ангулемским, а после разговоры утихли. Ручаюсь, что все произошло во время Тулузы. Однако в прошлом году при встрече ты даже не упомянула об этом, Лиззи!

Несправедливость обвинения сильно задела его сестру, и она возмутилась:

– Как я могла думать о таких вещах, когда этот монстр Бонапарт был на свободе и повсюду воевали, а банки приостановили платежи, и Бог знает что еще! А ты, не предупредив, нагрянул из Брюсселя и просидел со мной едва ли двадцать минут! Я была в таком смятении, что могла лишь отвечать на твои вопросы!

Сэр Горас, терпеливо выслушав эту тираду, вернулся к тому, что его занимало:

– Возмутительно! Я не буду говорить, что Омберсли слегка переусердствовал, это и так очевидно, но все же против собственной воли отстранить человека от ведения дел и подчинить его сыну, который, бесспорно, этим пользуется!

– Да нет же! – слабо возразила леди Омберсли. – Чарльз очень чуток к отцу! Я тебя уверяю, он всегда его уважал! Но сейчас, когда Чарльз взял все в свои руки, это немного задевает Омберсли.

– Ну и дела!

– Да, хорошо, что об этом не известно широко. Хотя, не могу отрицать, отчасти так даже лучше. Можешь мне не верить, Горас, но в доме нет ни единого неоплаченного чека!

После минутного размышления она пояснила:

– По крайней мере, не знаю, как насчет личных долгов Омберсли, но всеми этими ужасными счетами по содержанию дома, которые Экингтон – помнишь Экингтона, агента Омберсли, – выставлял нам, а также платежами в Итон и Оксфорд – всем этим, мой дорогой брат, занимается Чарльз!

– Ты ведь не хочешь сказать, что Чарльз настолько глуп, что пустил все состояние старого Мэта Ривенхола на содержание этой казармы – вашего дома! – воскликнул сэр Горас.

– Нет. Ах, нет! Я совсем не разбираюсь в делах, так что меня бесполезно спрашивать, но, мне кажется, Чарльз убедил отца… ну… позволить ему самостоятельно управлять имуществом.

– Лучше скажи, вынудил его! – мрачно произнес сэр Горас. – В странное время мы живем! Я понимаю мальчика, но Боже мой, мне вас жаль!

– О, пожалуйста, поверь, это не так! – горестно вскричала леди Омберсли. – Я не хочу, чтобы ты думал… Чтобы ты считал Чарльза неприятным, ведь он не такой, если его не выводить из себя; а надо признать, это мало кому удавалось! Вот почему я думаю, дорогой Горас, что если он не захочет, чтобы я позаботилась о Софи, мне не следует противоречить ему!

– Вздор! – сказал сэр Горас. – Почему он не должен захотеть?

– Мы… мы решили не устраивать приемов в этом сезоне, за исключением неизбежных. Самое неприятное, что пришлось перенести свадьбу Чарльза из-за тяжелой утраты, которую понесла мисс Рекстон. Ее семья еще шесть месяцев не снимет черные перчатки по одной из сестер леди Бринклоу. Ты знаешь, все Бринклоу тщательно соблюдают правила поведения. Эжени посещает лишь очень тихие приемы, и естественно ожидать от Чарльза, что он разделит ее скорбь!

– Боже, Элизабет, мужчина не должен носить черные перчатки по тетке той, на ком он еще не женат!

– Да, конечно, но Чарльз ей сочувствует, а, кроме того, еще и Чарльбери!

– А с ним-то, черт возьми, что?

– Свинка, – трагически ответила леди Омберсли.

– Что? – сэр Горас расхохотался. – Да, видать это еще тот парень, если умудрился заболеть свинкой, когда надо было жениться на Сесилии.

– Послушай, Горас. Я должна тебе сказать, что ты несправедлив к нему. Он-то чем виноват? Это и так для него унизительно! И более того, чрезвычайно не вовремя, так как если бы он сейчас был здоров, то, благодаря своей любезности, не говоря уж о превосходных манерах и обходительности, непременно расположил бы Сесилию к себе! Но эти девчонки так глупы и забивают головы романтическими бреднями, не говоря уж о капризах. Как бы там ни было, я рада, что Сесилия не похожа на этих ужасных современных мисс, и, конечно же, она послушается своих родителей! Однако что может быть несвоевременнее свинки лорда Чарльбери!

Сэр Горас, вновь доставая табакерку, весело и понимающе взглянул на сестру.

– И какой же каприз у мисс Сесилии? – спросил он.

Леди Омберсли, зная, что старший сын посоветовал бы ей благоразумно промолчать, не смогла устоять перед искушением выложить все брату.

– Ты ведь никому не расскажешь, правда, Горас? – попросила она. – Глупышка думает, что она влюблена в Огэстеса Фонхоупа!

– Это один из выводка Латтервортов? – спросил сэр Горас. – Да ведь он ей не пара!

– Боже мой, и не говори об этом! Ведь он младший сын и без малейшей надежды на наследство! К тому же еще и поэт.

– Это очень опасно, – согласился сэр Горас. – Может быть, я его видел. Каков он из себя?

– Довольно красивый! – в отчаянии сказала леди Омберсли.

– Как, в стиле лорда Байрона? Он слишком много на себя берет!

– Н-нет. Он такой же белокурый, как и Сесилия, совсем не хромает и, хотя его произведения, написанные белым стихом, очень милы, вряд ли они будут иметь успех. Я хочу сказать, им далеко до поэзии лорда Байрона. Это очень досадно, так как публикации стоят дорого, а расходы несет он… или, скорее, леди Латтерворт, насколько я знаю.

– Я, кажется, вспомнил его, – сказал сэр Горас, подумав. – В прошлом году он был в Брюсселе со Стюартом. Послушай моего совета, выдай дочь за Чарльбери как можно скорее!

– Ну, я так и сделаю, если… сказать по правде, я не смогу, если он ей противен! Ты же видишь, Горас, что пока он лежит больной, я ничего не могу сделать!

Сэр Горас кивнул.

– Тогда она выйдет за поэта.

– Не говори так! Чарльз думает, что будет разумно не ездить туда, где Сесилия может его встретить, вот еще одна причина, по которой мы сейчас живем очень замкнуто. Это чрезвычайно неприятно. Я думаю, было бы намного проще, если бы этот бедняга был низкого происхождения – искатель счастья, купеческий сын или что-нибудь в том же роде! Тогда можно было бы отказать ему от дома и запретить Сесилии общаться с ним на балах без крайней необходимости, и мы бы никогда не встречались с ним в свете. Но Фонхоупов можно встретить везде! Что может быть досаднее! Чарльз терпеть его не может, даже зная, что такой неприятие может оскорбить его семью. Альмерия Латтерворт – одна из моих старинных подруг!

Сэр Горас, которому уже надоел этот разговор, зевнул и лениво произнес.

– Думаю, тебе не о чем беспокоиться. Все Фонхоупы бедны как церковные крысы, скорее всего леди Латтерворт так же мало желает этой свадьбы, как и ты.

– Ничего подобного! – сердито возразила она. – Леди Латтерворт предельно безрассудна, Горас! Огэстес получает все, что пожелает! Она делает такие недвусмысленные намеки… Я не знала, что думать, еще меньше знала, что отвечать. Пришлось сказать, что лорд Чарльбери просил позволения поговорить с Сесилией и что он ей, я думаю, небезразличен! Мне и в голову не могло прийти, что Огэстес столь невоспитан, и посмеет обратиться к Сесилии, не испросив прежде разрешения у Омберсли, а именно это он и сделал!

– Ну, хорошо! – сказал сэр Горас. – Если она так привязана к нему, будет лучше, если вы разрешите ей принимать его. Ведь он ей ровня, а если она захочет выйти замуж за младшего сына без гроша в кармане, что ж, это ее дело.

– Если бы дело касалось Софии, ты бы так не говорил! – заметила его сестра.

– Софи не так глупа.

– Сесилия тоже не глупа! – оскорбленно заявила леди Омберсли. – Если ты видел Огэстеса, то ты не должен удивляться! К нему нельзя не почувствовать расположения! Так было и со мной. Но Чарльз прав, и я с ним полностью согласна, нельзя этого допускать!

– Ладно, компания кузины отвлечет ее внимание и, возможно, направит ее мысли в другое русло, – примирительно произнес сэр Горас.

Леди Омберсли очень поразила эта мысль. Ее лицо просветлело, и она сказала:

– Неужели? Знаешь, она немного застенчива и с трудом сходится с людьми; с тех пор, как ее лучшая подруга мисс Фристон вышла замуж и переехала жить в центральные графства Англии, у нее не было подруги, которой можно доверить самое сокровенное. А теперь, если дорогая София будет жить с нами…

Она замолчала, продолжив мысль в уме. Она была все еще поглощена этим, когда дверь салона открылась и вошел старший сын.

Благородному Чарльзу Ривенхолу было двадцать шесть лет, но довольно резкие черты лица вкупе с самоуверенными манерами создавали впечатление, что он на несколько лет старше. Это был высокий, сильный молодой человек, казалось, что обмену любезностями в гостиной матери он предпочитал объезд земель отца. Он почти всегда был одет в костюм для верховой езды, а не в модные панталоны, свободным стилем повязывал галстуки, признавал лишь минимум крахмала на своих рубашках, абсолютно пренебрегая такими признаками щегольства, как брелки, кармашки для часов, чудаковатые очки, и оскорблял своего портного требованием кроить пиджаки таким образом, чтобы в них можно было облачиться без помощи камердинера. Говорят, что слышали, как он просил небеса о том, чтобы его никогда не принимали за денди, на что его друг, мистер Киприан Вичболд, резонно заметил, что для этого не надо небесного вмешательства. Настоящих денди, строго добавил мистер Вичболд, отличают как утонченное обращение, так и изысканное платье, что вместе делает их желанными посетителями любой гостиной, тогда как понятия мистера Ривенхола о любезности проявлялись в холодной учтивости по отношению к тем, к кому он не питал особого расположения, а его манеры, включая привычку, не мигая, глядеть в лицо тому, против чьей претенциозности он возражал, и произносить вслух уничижительные замечания, навсегда закрывающие доступ в свет, были далеки от притягательных. Что вместе создавало опасность (как выразился мистер Вичболд) быть принятым скорее за грязную скотину.

Пока Чарльз закрывал за собой дверь, его мать подняла голову, слегка вздрогнула и, явно волнуясь, что задело ее брата, произнесла:

– О! Чарльз! Это ты! Подумать только! Твой дядя Горас!

– Дассет уже сообщил мне, – отозвался мистер Ривенхол. – Здравствуйте, сэр.

Он пожал дяде руку, подвинул стул и сел, вежливо вовлекая сэра Гораса в разговор. Его мать, нервно теребившая в руках сначала бахрому шали, а потом свой носовой платок, прервала этот обмен любезностями:

– Чарльз, ты помнишь Софи? Твою маленькую кузину!

Мистер Ривенхол не был похож на того, кто помнит свою маленькую кузину, тем не менее он невозмутимо сказал:

– Ну, конечно. Надеюсь, она здорова, сэр?

– Да она никогда ничем не болела за исключением кори, – ответил сэр Горас. – Ты скоро сам ее увидишь, твоя мама согласилась позаботиться о ней, пока я буду в Бразилии, Было очевидно, что такой способ сообщать новости не понравился леди Омберсли, поэтому она поспешила вмешаться:

– Это еще не решено окончательно, хотя я бы с радостью приютила дорогую девочку моего брата у себя. Я также подумала, Чарльз: как приятно было бы Сесилии! Ты знаешь, они с Софией почти ровесницы.

– В Бразилии? – переспросил мистер Ривенхол. – Это должно быть очень интересно. Вы долго намерены там пробыть, сэр?

– О нет, – неопределенно ответил сэр Горас. – Вероятно, нет. Это зависит от обстоятельств. Я уже говорил твоей матери, что буду ей чрезвычайно обязан, если она найдет подходящего мужа для моей Софи. В этом возрасте она сама вышла замуж, и насколько я слышал, она в этом деле знаток. Кажется, тебя следует поздравить, мой мальчик?

– Да, спасибо, – мистер Ривенхол слегка поклонился.

– Если ты не возражаешь, Чарльз, я была бы счастлива принять Софию, – умиротворенно сказала леди Омберсли.

Он раздраженно взглянул на нее и ответил:

– Прошу вас, поступайте, как вам угодно, сударыня. Не понимаю, при чем здесь я.

– Я, конечно, объяснила твоему дяде, что мы живем очень тихо.

– Софи на это наплевать, – благодушно произнес сэр Горас. – Она молодая, всегда найдет для себя занятие, ей одинаково хорошо и в испанской деревне, и в Вене, и в Брюсселе.

Услышав это, леди Омберсли резко выпрямилась.

– Только не говори мне, что в прошлом году ты таскал ребенка в Брюссель!

– Конечно же, она была в Брюсселе! А где, черт возьми, ей надо было быть? – запальчиво ответил сэр Горас. – Не хотела же ты, чтобы я оставил ее в Вене, а? Кроме того, ей понравилось в Брюсселе. Мы встретили там множество друзей.

– Но опасность!

– Фу! Чепуха! Какая же опасность, если командовал Веллингтон!

– Когда, сэр, мы будем иметь удовольствие видеть мою кузину? – вставил мистер Ривенхол. – Будем надеяться, что после превосходных развлечений на Континенте жизнь в Лондоне не покажется ей очень скучной.

– Только не ей! – произнес сэр Горас. – Никогда не видел Софи, сидящей без дела. Предоставьте ее самой себе! Я всегда так поступаю, и это никогда не приносило вреда. Я точно не знаю, когда она прибудет. Вероятно, она захочет увидеться со мной до моего отъезда, но вряд ли она успеет приехать в Лондон до моего отплытия.

– Вряд ли успеет до… Горас, ты сам должен привезти ее ко мне! – воскликнула его сестра, явно скандализованная. – В ее возрасте – и путешествовать в одиночку! Никогда о таком не слышала!

– Она не одна. С ней будут горничная – дракон, а не женщина, проехала с нами по всей Европе, – а также Джон Поттон.

Увидев, что его племянник приподнял брови, он счел нужным пояснить:

– Это грум, курьер, мастер на все руки! Он присматривает за Софи с ее детских лет.

Он вытащил часы и взглянул на стрелки.

– Теперь, когда мы все уладили, мне надо идти, Лиззи. Позаботься о Софи и найди ей хорошего жениха, я на тебя надеюсь. Это очень важно, потому что… У меня нет времени объяснять. Думаю, она расскажет сама.

– Но, Горас, мы не все уладили! – запротестовала его сестра. – И Омберсли расстроится, если не увидит тебя! Я надеялась, что ты пообедаешь с нами!

– Нет, не могу, – ответил он. – Я обедаю в Карлтон-Хауз. Передавай привет Омберсли; думаю, что на днях снова увижу его!

Затем он небрежно поцеловал сестру, сердечно похлопал ее по плечу и вышел в сопровождении племянника.

– Можно подумать, именно этого я хотела! – возмущенно произнесла леди Омберсли, когда Чарльз вернулся в комнату. – И я не имею ни малейшего представления, когда девочка приедет!

– Это неважно, – сказал Чарльз с равнодушием, рассердившим ее. – Ты распорядишься, чтобы ей приготовили комнату, и она может приехать, когда захочет. Будем надеяться, она понравится Сесилии, когда та узнает ее получше.

– Бедняжка! – вздохнула леди Омберсли. – Знаешь, я страстно хочу заменить ей мать, Чарльз! Должно быть, она ведет очень странную и одинокую жизнь!

– Без сомнения странную, но едва ли одинокую, если она ведет хозяйство у моего дяди. Я предполагаю, что с ней живет какая-нибудь женщина постарше – гувернантка или что-то в этом роде!

– Конечно, так должно было бы быть, но твой дядя ясно мне сказал, что гувернантка умерла, когда они жили в Вене! Мне бы не хотелось так говорить о единственном брате, но создается впечатление, что Горас не способен позаботиться о дочери!

– Совершенно не способен, – сухо согласился он. – Полагаю, тебе не придется жалеть о своей доброте, мама.

– О нет, конечно, нет! – воскликнула она. – Твой дядя так говорил о девочке, что мне страшно захотелось ее увидеть! Бедняжка, я думаю, с ее желаниями и удобствами никогда не считались! Я бы рассердилась на Гораса, если бы он еще хоть один раз повторил, что она умница и не поставляла ему хлопот. Думаю, он никому не позволит доставить ему хлопоты – вряд ли найдется более эгоистичный человек! София, наверное, унаследовала приятный характер своей матери. Не сомневаюсь, что она будет прекрасной компанией Сесилии.

– Надеюсь, так и будет, – сказал Чарльз. – Это напомнило мне кое о чем, мама! Я только что перехватил одно из цветочных подношений этого молокососа сестре. Эта записка была вложена в букет.

Леди Омберсли взяла послание и в испуге посмотрела на него.

– Что мне с этим делать? – спросила она.

– Брось его в огонь, – посоветовал он.

– О нет, Чарльз, я не могу! По-моему, это недопустимо! Кроме того, может, эта записка адресована мне от его матери!

– Очень маловероятно, но если ты так думаешь, тебе нужно прочесть се.

– Конечно, так поступить – это мой долг, – согласилась она с несчастным видом.

Он сделал презрительное лицо, но промолчал, и после минутного замешательства она сломала печать и развернула листок.

– О, посмотри, это стихи! – воскликнула она. – Причем очень милые. Чарльз, послушай:

Когда, о Нимфа, луч из синих глаз

Мятущуюся душу мне пронзает…

– Благодарю, я не разбираюсь в стихах, – резко прервал мистер Ривенхол. – Бросьте их в огонь, сударыня, и скажите Сесилии, чтобы она впредь не получала писем без вашего позволения!

– Да, но ты действительно считаешь, что это надо сжечь Чарльз? А если это окажется единственным экземпляром Может быть, он хочет их напечатать!

– Он не посмеет печатать такое ни об одной из моих сестер! – мрачно произнес мистер Ривенхол, повелительно протянув руку.

Леди Омберсли, всегда покорявшаяся сильной воле, уже готова была отдать ему письмо, когда дрожащий голосок и дверях заставил ее остановиться:

– Мама! Не отдавай ему!

## II

Леди Омберсли опустила руку. Мистер Ривенхол, нахмурив брови, резко обернулся. Его сестра, взглянув на него со жгучим укором, подбежала к матери и выкрикнула:

– Дай мне это, мама! Кто позволил Чарльзу жечь мои письма?

Леди Омберсли беспомощно смотрела на сына, но он молчал Сесилия выдернула развернутый листок бумаги из рук матери и прижала его к трепещущей груди. Этот жест заставил мистера Ривенхола заговорить:

– Ради Бога, Сесилия, не надо устраивать представлений! – сказал он.

– Как ты посмел прочитать мое письмо?! – воскликнула она.

– Я не читал твоего письма! Я отдал его маме, а уж у нее-то есть право читать его!

Ее нежные голубые глаза наполнились слезами, она громко сказала:

– Только ты виноват! Мама никогда бы… Я тебя ненавижу, Чарльз! Ненавижу!

Он пожал плечами и отвернулся.

– Ты не должна так говорить, Сесилия! – слабо укорила дочь леди Омберсли. – С твоей стороны очень нехорошо получать письма без моего разрешения! Даже не представляю, что сказал бы твой папа, если бы узнал об этом.

– Папа! – презрительно воскликнула Сесилия – Нет! Это Чарльзу хочется сделать меня несчастной!

Чарльз из-за плеча взглянул на сестру.

– Думаю, бесполезно говорить, что я искренне хочу, чтобы ты не была несчастной.

Вместо ответа она дрожащими руками сложила письма и спрятала его на груди, вызывающе глядя на брата. А он, прислонившись к каминной полке и глубоко засунув руки в карманы бриджей, ждал, что за этим последует.

Продолжая тихо всхлипывать, Сесилия вытерла глаза. Она была премиленькой; ее прелестно очерченное лицо обрамляли светлые, золотистого оттенка локоны, и ей очень шел гневный румянец, заливший ее нежные щеки. Обычно она выглядела задумчивой, но сейчас возбуждение зажгло воинственную искру у нее в глазах, а закушенная губа создавала иллюзию злости. Брат, окинув ее циничным взглядом, заметил, что ей надо почаще выходить из себя, ибо это очень красило ее, придавая живость обычно несколько вялым чертам.

Злое замечание не тронуло Сесилию. Она не могла не видеть восхищенных взглядов, которые бросали на нее, но, будучи очень скромной, недооценивала свою красоту и, будь у нее выбор, предпочла бы волосы модного темного цвета. Она вздохнула, выпустила закушенную губу и присела на низкий стульчик возле софы.

– Не отрицай, Чарльз, это из-за тебя мама не любит… недолюбливает Огэстеса! – успокаиваясь, сказала она.

– Но, моя дорогая, – серьезно возразила леди Омберсли, – с чего ты взяла, что я недолюбливаю его? Я просто не считаю его подходящим для тебя мужем!

– Мне все равно! – объявила Сесилия. – Он единственный мужчина, к которому я могу почувствовать привязанность. Короче, я прошу вас отказаться от мысли, что я приму крайне лестное предложение лорда Чарльбери! Никогда!

Леди Омберсли что-то горестно, но бессвязно возразила, а мистер Ривенхол мрачно заметил:

– Насколько я помню, раньше ты так не думала.

Сесилия обратила к нему свой лучистый взгляд и ответила:

– Раньше я не знала Огэстеса.

Леди Омберсли поразила логичность этого заявления, но ее сын был менее впечатлителен.

– Я тебя умоляю, – сказал он. – Не трать на нас свое красноречие! Ты знакома с младшим Фонхоупом с рождения!

– Теперь все по-другому, – просто сказала Сесилия.

– Это правда, Чарльз, – рассудительно заметила леди Омберсли. – Он был обычнейшим ребенком, а когда учился в Оксфорде, был ужасно прыщавый, никто и подумать не мог, что он станет таким красавцем! Ему удивительно пошло на пользу время, проведенное с сэром Чарльзом Стюартом в Брюсселе! Я была просто поражена, вновь увидев его!

– Интересно, – резко сказал мистер Ривенхол, – а был ли поражен сэр Чарльз? Я не знаю, как леди Латтерворт удалось всучить государственному деятелю дурачка в секретари! Что ж, пусть это останется на ее совести! Все мы с радостью сознаем, что теперь он не занимает эту должность! И никакую другую! – добавил он язвительно.

– Огэстес – поэт, – выспренно произнесла Сесилия. – Он не способен выполнять унылые обязанности секретаря посла.

– Я этого не отрицаю, – согласился мистер Ривенхол. – Моя дорогая сестрица, он также неспособен содержать жену. И не обольщайся тем, что тебе удастся получить согласие отца на столь неблагоразумный брак, поскольку до тех пор, пока мое мнение имеет вес, этому не бывать!

– Я знаю, что только твое мнение и имеет вес в этом доме! – вскрикнула Сесилия. По ее щекам катились крупные слезы. – Ты будешь счастлив, когда доведешь меня до отчаяния!

По тому, как мистер Ривенхол сжал зубы, было видно, что он с большим трудом сдерживается. Его мать с тревогой глядела на него, но когда он заговорил, его голос звучал удивительно ровно:

– Моя дорогая сестра, тебя не затруднит приберечь эти челтенхэмские страсти до того момента, когда меня не будет рядом? И прежде чем ты убедишь маму встать на твою сторону, позволь мне напомнить, что ты изъявила желание выслушать крайне, как ты его назвала, лестное предложение лорда Чарльбери, хотя к этому тебя никто не принуждал!

Леди Омберсли подалась вперед, чтобы взять руку Сесилии в свои и сочувственно пожать ее.

– Ну, видишь ли, моя любовь, ведь это истинная правда! – заметила она. – Я действительно думала, что он тебе очень нравится! Не думай, пожалуйста, что мы с папой можем выдать тебя за мужчину, который тебе неприятен. Конечно же, нет! И Чарльз нас поддержит, не так ли, Чарльз, дорогой?

– Несомненно. Но в то же время я никогда не соглашусь на ее свадьбу с таким пустозвоном, как Огэстес Фонхоуп!

– Огэстеса, – объявила Сесилия, задирая подбородок, – будут еще долго помнить после того, как ты погрузишься в забвение!

– Его кредиторы? Не сомневаюсь. Но стоит ли ради этого всю жизнь увертываться от них?

Леди Омберсли содрогнулась.

– Увы, моя любовь, это верно! Ты не понимаешь, что такое унижение… впрочем, не будем об этом!

– С моей сестрой бесполезно обсуждать то, что выходит за пределы романов из общественной библиотеки! – сказал Чарльз. – А я-то думал, что она будет рада заключить приличный союз, когда ее семья находится в таком тяжелом положении! Но нет! Ей предложили не то что приличный, а блестящий брак, а она ведет себя как дурочка, которая постоянно падает в обморок и сохнет по поэту. По поэту! Боже мой, мама, если бы образчик его таланта, который ты так настойчиво пыталась мне прочесть… У меня больше нет сил спорить! Если тебе не удастся убедить Сесилию поступать достойным ее воспитания образом, придется отправить ее в Омберсли пожить немного на свежем воздухе, пока она не придет в чувство!

Произнеся эту страшную угрозу, он широкими шагами вышел из комнаты, предоставив сестре разрыдаться, а матери разбираться в винегрете чувств, охвативших ее.

В паузах между рыданиями Сесилия жаловалась на жестокость судьбы, которая сделала из ее брата бессердечного тирана, а родителями – людей, не способных понять ее переживания. Леди Омберсли хоть и сочувствовала дочери, но не стала соглашаться с таким обвинением. Не берясь отвечать за чувствительность мужа, она уверила Сесилию, что полностью сопереживает ей и может оценить муки запретной любви.

– Когда я была молодой, нечто подобное случилось и со мной, – вздохнув, сказала она. – Он, конечно, не был поэтом, но я сходила по нему с ума. Но ничего из этой любви не вышло, и в конце концов я вышла замуж за твоего папу, который считался превосходной партией, так как тогда он только начал распоряжаться своим состоянием и… – она внезапно замолчала, осознав, что эти воспоминания не подобает слышать дочери. – Короче, Сесилия, должна тебе сказать, люди нашего круга не всегда вступают в брак по любви.

Сесилия молчала, уныло свесив голову и прикладывая к глазам уже мокрый от слез платок. Нежность одного из родителей и веселое равнодушие другого потворствовали ее капризам, и она отлично сознавала, что леди Омберсли проявила значительно больше чуткости к ней в вопросе о предстоящем браке с лордом Чарльбери, чем можно было ожидать от людей ее круга. Сесилия любила читать романы, но она прекрасно сознавала, что возвышенное поведение ее любимых героинь невозможно в реальной жизни. Она предвидела, что при таком образе мыслей ей придется остаться старой девой, и эта мысль была столь печальной, что она еще больше упала духом и вновь приложила платок к глазам.

– Ты только посмотри, как счастлива твоя сестра! – искренне восхитилась леди Омберсли. – Что может доставить большее удовольствие, чем сознание, что ты хозяйка в собственном доме, что у тебя есть ребенок и внимательный и заботливый муж, и… и все, что душе угодно! Никогда не поверю, что брак по любви мог бы оказаться счастливеу, то есть я не хочу сказать, что Мария не привязана к Джеймсу… Но они встречались лишь несколько раз, и ее привязанность еще не успела окрепнуть, когда тот испросил у Омберсли разрешения сделать ей предложение. Он, конечно, ей очень нравился, а то бы я никогда… Ах, Мария всегда была такой хорошей и послушной девочкой! Она мне сама призналась, что сочла своим долгом принять такое приличное предложение, когда у папы было столько проблем и надо было обеспечивать еще четырех детей!

– Мама, я тоже хочу быть хорошей дочерью, но я бы скорее умерла, чем вышла замуж за Джеймса! – заявила Сесилия, подняв голову. – Он думает только об охоте, а по вечерам, если у них нет гостей, уходит спать и храпит!

Ошарашенная этой новостью, леди Омберсли одну-две минуты не могла произнести ни слова. Сесилия шмыгнула носом и добавила:

– А ведь лорд Чарльбери старше Джеймса!

– Да, но, любовь моя, мы ведь не знаем, что он храпит! – заметила леди Омберсли. – Мы даже можем быть уверены, что нет, так как он джентльмен!

– Мужчина, умудрившийся заболеть свинкой, – провозгласила Сесилия, – способен на все!

Леди Омберсли нашла это замечание вполне разумным и не удивилась тому, что неромантическое поведение его светлости вызвало отвращение Сесилии. Она и сама была сильно разочарована, так как считала лорда разумным человеком, а не простофилей, подцепившим детское недомогание в неподходящий момент. Она не находила слов, чтобы оправдать его проступок, а так как Сесилии было нечего добавить, в комнате повисла тишина.

Нарушила ее Сесилия, вяло поинтересовавшись, правда ли, что сегодня приезжал сэр Горас. Радуясь возможности переменить тему, леди Омберсли тотчас же рассказала дочери о предстоящем развлечении и с удовольствием заметила, что лицо последней немного просветлело.

Сесилия сразу почувствовала симпатию к своей кузине. Ей казалось, что не может быть ничего ужасней, чем жить среди почти чужих родственников неопределенное время, и она горячо обещала сделать все возможное, чтобы София почувствовала себя на Беркли-Сквер как дома. Со дня последней встречи кузин прошло несколько лет, и Сесилия слабо помнила Софию; и хотя она порой думала о том, как должно быть интересно путешествовать по всей Европе, ей это казалось чрезвычайно утомительным, и она с готовностью согласилась с матерью, что такое необычное времяпрепровождение едва ли придется по душе в Лондоне. Сознание того, что появление Софи на Беркли-Сквер приведет к ослаблению почти монастырского образа жизни семьи, вызванного стремлением Чарльза к экономии, значительно улучшило настроение Сесилии, и она радостно побежала переодеваться к обеду.


В этот вечер за огромным обеденным столом собралось четыре человека, в том числе и его светлость, решивший доставить жене редкое удовольствие видеть его в кругу семьи. Он единственный чувствовал себя непринужденно, а хорошее настроение не позволяло ему заметить явные следы неудовольствия на лицах его сотрапезников. С изумительной легкостью он примирился с унизительной ролью пенсионера на содержании у сына и был всегда доволен жизнью. Он ужасно боялся столкнуться с проблемами и поэтому никогда не задумывался о неприятных вопросах. Однако стоило произойти какому-то полезному событию, как он приписывал его своим гению и мудрости. До тех пор, пока Чарльз создавал видимость сыновнего почтения, его отец закрывал глаза на то, что бразды правления выпали из его рук, и пусть иногда, на короткое время, сыновнее почтение исчезало, человеку такого сангвинического темперамента было нетрудно об этом забыть. Он не питал к сыну злобы, но считал его занудой; и если бы все продолжал идти своим чередом и ему бы не пришлось взять на себя руководство семьей, он был бы совершенно доволен своей судьбой. Он не мог не знать о разногласиях в семье, ибо если бы не просьба жены повлиять на Сесилию с высоты отцовского авторитета, он бы уже две недели назад уехал в Ньюмаркет. Но ни нахмуренные брови сына, ни припухшие глаза дочери не вызвали ни малейшего замечания с его стороны. Он не получал никакого удовольствия от компании взволнованной жены, обиженной дочери и сердитого сына.

– Честное слово, приятно обедать в семье, – сказал он. – Можете передать вашему повару, леди Омберсли, мне очень понравилась утка. Даже в «Уайте» такую не подают.

После этого он рассказал последние сплетни и любезно спросил у своих детей, как они провели день.

– Что касается меня, папа, – ответила Сесилия, – то как обычно. Утром ходила с мамой по магазинам; затем гуляла в парке с сестрами и с мисс Эддербери; а потом занималась музыкой.

Ее тон не свидетельствовал о том, что она нашла эти занятия веселыми, но лорд Омберсли произнес:

– Превосходно! – и повернулся к жене. Та рассказал ему о визите брата и о его просьбе позаботиться о Софи, лорд Омберсли одобрительно отнесся к этой затее и поздравил дочь со столь неожиданно приобретенной очаровательной подругой. Чарльз, которого раздражали вкрадчивые попытки угодить его сестре, резко заметил, что нет никаких оснований полагать, что София окажется очаровательной подругой. Но лорд Омберсли отмел это соображение, добавив, что предстоит сделать все возможное, чтобы пребывание кузины в их доме было приятным. Не интересуясь больше этим вопросом, он спросил у сына, не собирается ли тот поехать на скачки на следующий день. Чарльз, зная, что упомянутые скачки проводились под покровительством герцога Йоркского и что за ними обязательно последуют несколько вечеров, проведенных с веселыми приятелями герцога в Аутленде за игрой в вист с футовой ставкой, скривился и поспешил ответить, что ему надо на несколько дней съездить в Омберсли-парк.

– Конечно же, надо! – быстро согласился отец. – Я и забыл про это дело о Южной Подвеске. Да, да, займись им, мой мальчик!

– Хорошо, сэр, – вежливо ответил мистер Ривенхол. – А ты не составишь мне компанию, Сесилия? – спросил он затем, взглянув через стол на сестру. – Если хочешь, я с радостью возьму тебя с собой.

Она колебалась с ответом. С одной стороны, это могла быть оливковая ветвь мира, но могла быть и просто попытка отвлечь ее от мыслей о мистере Фонхоупе. Но соображение, что в отсутствие Чарльза в городе ей может быть удастся встретиться с мистером Фонхоупом, решило дело. Она пожала плечами и ответила:

– Нет, благодарю тебя. Я просто не знаю, чем можно заниматься в деревне в эту пору.

– Кататься верхом вместе со мной, – предложил Чарльз.

– Я предпочитаю кататься в парке. Если тебе нужна компания, то почему бы тебе не взять детей. Они будут рады угодить тебе.

– Как хочешь, – безразлично заметил он.

После обеда лорд Омберсли покинул семью. А Чарльз, у которого не было дел вечером, в сопровождении матери и сестер перешел в гостиную, и пока Сесилия лениво играла на пианино, завел с матерью разговор о предстоящем приезде Софии. Чтобы угодить матери, он согласился устроить небольшую вечеринку в честь кузины, но был категорически против того, чтобы она взяла на себя заботы о замужестве племянницы.

– Почему же дядя до сих пор – ей ведь двадцать, не так ли? – не позаботился об этом, – сказал он, – и вдруг решил взвалить на тебя эту проблему? Я просто не понимаю.

– Да, это кажется странным, – согласилась леди Омберсли. – Но, возможно, он просто не осознает, как летит время. Двадцать! Да она уже почти старая дева! Должна заметить, Горас чересчур небрежен! У него бы не возникло проблем – ведь она единственная наследница, – даже если бы она была дурнушкой, а ведь это невозможно, имея такого красивого отца как Горас и столь прелестную мать как Марианна. Даже если бы она была дурнушкой, то и тогда было бы предельно просто найти ей приличную партию!

– Предельно просто, сударыня, но пусть лучше этими поисками займется дядя, – прервал Чарльз.

В этот момент в гостиную вошли обитатели классной комнаты, ведомые мисс Эддербери, маленькой женщины, похожей на серую мышку. Мисс Эддербери наняли для воспитания многочисленных отпрысков леди Омберсли еще тогда, когда Чарльз и Мария только-только вышли из-под ревнивой опеки няни. Казалось, что двадцатилетнее пребывание в доме под покровительством добросовестной госпожи и при любовной поддержке питомцев должно было бы давным-давно успокоить нервозность мисс Эддербери, но та, напротив, с годами лишь усилилась. Не только ученость – включающая помимо достаточного для подготовки мальчиков в школу знания латинского языка, обширные познания в географии, в теории музыки, в живописи, умение играть на фортепьяно – позволяла мисс Эддербери переступать порог гостиной без душевного трепета и держаться с хозяевами на равных. Те из воспитанников, которые уже вышли из-под ее опеки, находили ее стеснительность и стремление угодить утомительными, но они не могли забыть ее доброту в школьные дни и всегда приветствовали ее теплее, чем требовала простая любезность. Поэтому Сесилия улыбнулась ей, а Чарльз поздоровался:

– Ну, Эдди, как поживаете?

Такое внимание заставило ее покраснеть от удовольствия и заикаться от волнения при ответе. Теперь у нее осталось только трое питомцев, так как младшего – Теодора – послали учиться в Итон. Селина, умного вида шестнадцатилетняя девица, подсела к старшей сестре за пианино; а Гертруда, уже в двенадцать лет соперничающая с Сесилией в красоте, и Амабель, десятилетняя толстушка, подбежали к брату, вскрикивая от удовольствия видеть его и громко требуя выполнить обещание сыграть с ними в лото в его ближайший свободный вечер. Леди Омбрерсли ласково предложила мисс Эддербери кресло возле камина, и та присела, тихонько причитая от избытка чувств. Леди Омберсли с довольной улыбкой наблюдала за веселой возней вокруг Чарльза. Как бы ей хотелось, чтобы с такой же добротой он относился к брату и сестре, близким к нему по возрасту. Во время Рождества произошла такая мучительная сцена, когда обнаружились оксфордские долги Хьюберта.

Установили столик для игры, и Амабель уже расставляла фишки на его зеленой байковой поверхности. Сесилия попросила не брать ее в игру, а Селина, которая была бы не прочь сыграть, но взяла себе за правило всегда поступать как сестра, заявила, что лото – это скукотища. Чарльз притворился, что не услышал этого, но проходя позади сестры, чтобы взять карточки для игры из высокого обтянутого тканью ящичка, что-то тихо ей сказал. Леди Омберсли вытянула шею, тщетно пытаясь расслышать хоть слово из того, что заставило Сесилию вспыхнуть до корней волос. Девушка встала и, пробормотав: «Хорошо, я немного поиграю», направилась к столу.

Селина последовала за сестрой, и некоторое время спустя обе девушки уже веселились наравне с младшими детьми, смеялись и шутили, забыв о возрасте. Леди Омберсли смогла, наконец, отвлечься от происходящего за столом и завязала беседу с мисс Эддербери.

Мисс Эддербери уже знала от Сесилии о скором приезде Софии, и ей не терпелось обсудить эту новость с леди Омберсли. Она разделила чувства ее милости, посетовав вместе с ней на несчастную судьбу девочки, осиротевшей в пять лет, согласилась с планами размещения и развлечений Софии и высказала уверенность, что несмотря на нерегулярность воспитания, София окажется милой девочкой.

– Я знала, что смогу положиться на вас, мисс Эддербери, – сказала леди Омберсли. – Спасибо вам за поддержку.

В чем на нее можно было положиться, мисс Эддербери не знала, но разъяснений не спросила, что оказалось весьма кстати, так как леди Омберсли не смогла бы вразумительно ответить, ибо сказала эту фразу только из желания сделать приятное. Мисс Эддербери воскликнула:

– О леди Омберсли! Так приятно! Так любезно с вашей стороны!

Она была готова разрыдаться от сознания, что ей, там недостойной, оказано столько доверия. Она очень надеялась, что ее светлость никогда не узнает, что пригрела змею на груди; и скорбно сетовала на недостаток решимости противостоять лести мисс Ривенхол. Ведь всего два дня назад мисс Эдцербери разрешила мистеру Фонхоупу присоединиться к их прогулке в Грин-Парке и, более того, не возражала, когда он с Сесилией отстал. Правда, леди Омберсли не говорила ей о несчастном увлечении Сесилии и не приказывала не подпускать мистера Фонхоупа к своей дочери, но мисс Эдцербери была дочерью священника (благополучно скончавшегося), который придерживался строгих и суровых правил, и знала, что такая игра словами только усугубляет ее испорченность.

Эти размышления прервала леди Омберсли. Взглянув в сторону карточного столика в другом конце комнаты, она громко зашипела:

– Я убеждена, что нет необходимости говорить вам, мисс Эддербери, как недавно мы были озабочены одним из этих капризов молодых девушек. Я больше ничего не скажу, но, думаю, вы поймете, как меня радует предстоящий приезд племянницы. Сесилия очень одинока, а ее сестры еще малы, чтобы составить ей подходящую компанию. Надеюсь, что, стараясь сделать пребывание Софии у нас приятным – так как бедняжке будет тяжело поначалу в такой большой семье – и руководя ее поведением в Лондоне, она сможет придать другое направление своим мыслям.

Такое предположение раньше не приходило в голову мисс Эддербери, и она тут же ухватилась за него в уверенности, что все произойдет так, как предсказала леди Омберсли.

– О да! Конечно, – вскричала она. – Что может быть лучше? Это так великодушно, ваша светлость… Я узнала от мисс Ривенхол… Она такая милая девочка, посвятит всю себя своей несчастной кузине! Когда, по-вашему, прибывает мисс Стэнтон-Лейси, дорогая леди Омберсли?

– Сэр Горас не смог точно назвать мне дату, – ответила леди Омберсли, – но как я поняла, он собирается немедленно отплыть в Южную Америку. Так что без сомнения моя племянница очень скоро приедет в Лондон. Пожалуй, я завтра же прикажу приготовить ей комнату.

## III

София появилась на Беркли-Сквер почти неделю спустя после Пасхи. Единственным известием, полученным ee тетей за десять дней, прошедших после визита сэра Гораса, была короткая записка от него, подтверждающая информацию о том, что его отплытие немного задержано, и уведомляющая, что вскоре прибудет племянница. Цветы, которыми Сесилия украсила комнату кузины, завяли, и их пришлось выбросить; а мисс Ладсток, педантично аккуратная экономка, дважды проветрила простыни, прежде чем в один светлый весенний день у дверей дома остановилась четверка лошадей, запряженная в забрызганный грязью экипаж.

Сесилия и Селина в сопровождении матери катались в парке, и прошло не больше пяти минут после их возвращения. Они направились к лестнице, когда им навстречу сверху сбежал мистер Хьюберт Ривенхол, бросив на ходу:

– Должно быть, это кузина: на крыше экипажа целая гора чемоданов! Какой конь! Клянусь Юпитером, я никогда не видел такую прекрасную гору мяса и крови!

Такая необычная тирада заставила трех леди озадаченно уставиться на него. Дворецкий, минуту назад покинувший холл, вернулся в сопровождении помощников, и, пройдя по мраморному полу ко входной двери, обернулся и с поклоном объявил своим госпожам, что только что прибыла мисс Стэнтон-Лейси. Помощники распахнули двери, и взорам трех леди, помимо экипажа на дороге, открылись благоговейные и любопытные лица младших членов семьи, которые играли в мяч в саду и теперь, несмотря на окрики мисс Эддербери, сгрудились у решетки, уставившись на животное, которое привело в такой восторг Хьюберта.

Прибытие мисс Стэнтон-Лейси было впечатляющим. Четыре лошади тянули ее экипаж, два верховых сопровождали его, а сзади ехал средних лет грум, ведя в поводу превосходного вороного коня. Слуга откинул ступеньки кареты, открыл дверцу, и изнутри выпрыгнула итальянская борзая, а минутой позже показалась худощавая женщина с несессером, тремя зонтиками от солнца и птичьей клеткой в руках. Наконец появилась и мисс Стэнтон-Лейси; вместо того, чтобы опереться на предложенную руку, она кивком поблагодарила лакея и передала ему Жако. Жако оказался обезьянкой в красном пальтишке, и как только этот чудесный факт дошел до детей, они оттолкнули свою наставницу, бросились открывать садовую калитку и выбежали на дорогу, крича:

– Обезьянка! Она привезла обезьянку!

Леди Омберсли стояла, как вкопанная, на пороге и с возмущением осознавала, что образ дочери, который нарисовал высокий и крупный джентльмен, очень далек от реальности. Малышка Софи сэра Гораса была ростом пять футов девять дюймов, отличалась крепким телосложением, Длинными ногами и маленькой грудью; веселое лицо обрамляли густые блестящие каштановые волосы, на голове была надета самая лихая из всех когда-либо виденных ее кузинами шляпок. Она была в меховой накидке, застегнутой до горла, длинное соболье боа свешивалось с ее плеч, а Руки были спрятаны в огромной собольей муфте. Чтобы поздороваться с Амабель, которая первая подбежала к ней, она бросила муфту второму лакею.

Ее тетя с изумлением наблюдала, как она грациозно наклонилась к девочке, поймала ее руки в свои и, смеясь, подтвердила:

– Да, да, я и есть твоя кузина София, но ты зови меня просто Софи, хорошо? Когда меня называют Софией, мне кажется, что я в чем-то провинилась, а это очень неприятное чувство. Скажи мне твое имя!

– Амабель, и, пожалуйста, можно я поговорю с обезьянкой? – взмолилась младшая мисс Ривенхол.

– Конечно, можно, ведь я привезла его для тебя. Будь с ним повежливей сначала, он очень пуглив.

– Привезла его для меня? — задохнулась Амабель, побледнев от волнения.

– Для всех вас, – сказала Софи, ласково улыбаясь Гертруде и Теодору. – А еще попугая. Что вы больше любите: животных или игрушки и книги? Я всегда предпочитала животных и подумала, что вы, возможно, тоже.

– Кузина! – прервал Хьюберт горячие уверения младших детей в том, что их новая родственница разбирается в их вкусах лучше, чем все остальные взрослые. – Это твой конь?

Она обернулась, рассматривая его с беззастенчивой прямотой; улыбка все еще играла у нее на губах.

– Да, его зовут Саламанка. Он тебе нравится?

– Я думаю! Он испанец? Ты привезла его из Португалии?

– Кузина Софи, а как зовут твою собачку? Какой она породы?

– Кузина Софи, а попугай умеет говорить? Эдди, можно мы будем держать его в классной?

– Мама, мама, кузина Софи привезла нам обезьянку!

Этот последний выкрик Теодора заставил Софи быстро оглянуться. Увидев тетю и двух других кузин в дверях, она бросилась вверх по ступенькам, восклицая:

– Дорогая тетя Элизабет! Прошу прощения! Я заводила дружбу с детьми! Здравствуйте! Я так рада видеть вас! Спасибо за разрешение пожить у вас!

Леди Омберсли еще не оправилась от изумления, пребывая в плену быстро тающей картины ее воображения застенчивой маленькой племяннице, но при этих словах вялая девица из ее фантазии была без сожаления предана забвению. Леди Омберсли сжала Софи в объятиях, подняв лицо к сияющему лицу племянницы и взволнованно произнесла:

– Дорогая, дорогая Софи! Такая счастливая! Так похожа на своего отца! Добро пожаловать, дорогая моя девочка, добро пожаловать!

Ее переполняли чувства, и прошло несколько мгновений, прежде чем она смогла представить Софи Сесилии и Селине. Софи пристально взглянула на Сесилию и воскликнула:

– Ты и есть Сесилия? Ты такая красивая! Почему я тебя такой не помню?

Сесилия, чувствуя себя побежденной, рассмеялась. Софи была не из тех, кто говорит комплименты из любезности. Нет, она высказывала то, что приходило ей в голову.

– Ну, тебя такой я тоже не помню! – парировала Сесилия. – Ты была маленькой смуглой кузиной, состоящей только из ног и запутанных волос!

– Да, но я и сейчас – ну, наверное, не запутанные волосы, но одни ноги и ужасно смуглая! Я не стала красавицей! Сэр Горас говорит, что мне надо отказаться от всех претензий на красоту – а ему можно верить!

Сэр Горас был прав. Софи никогда не станет красавицей. Она была чересчур высока; нос и рот – слишком велики; а выразительные серые глаза не могли полностью компенсировать эти недостатки. Но тот, кто ее видел, уже не мог ее забыть, даже если не запоминал форму лица или цвет глаз.

Она снова повернулась к тете:

– Сударыня, прикажите, пожалуйста, вашим людям проводить Джона Поттона туда, где он сможет поставить Саламанку. Только на одну ночь! И нет ли комнаты для него самого? Я буду всем заниматься сама, как только немного огляжусь!

Мистер Хьюберт Ривенхол вызвался проводить Джона Поттона к конюшням. Она улыбнулась и поблагодарила его. Леди Омберсли заверила, что найдется и комната для Джона Поттона, и стойло для Саламанки, не стоит Софи забивать этим голову. Но Софи была другого мнения.

– Нет, нет, мой конь не должен быть на вашем попечении, дорогая тетя! – быстро ответила девушка. – Сэр Горас всегда требовал, чтобы я сама занималась своими делами. Если мне необходима конюшня, то я сама должна все организовать! Но если бы сегодня вы распорядились вместо меня, это было бы так великодушно с вашей стороны!

Она сказала достаточно, чтобы в голове ее тети начали путаться мысли. Что же это за племянница, если она сама устраивает свою конюшню, сама отдает распоряжения и называет отца сэром Горасом? В это время подошел Теодор с испуганной обезьянкой на руках и потребовал от матери, чтобы та приказала Эдди разрешить держать зверька в классной. Леди Омберсли отпрянула от обезьянки и тихо произнесла:

– Любовь моя, мне кажется… дорогой, подумай, что скажет Чарльз?

– Чарльз не такая шляпа, чтобы испугаться обезьяны! – объявил Теодор. – Ну, мама, пожалуйста, скажи Эдди, что мы можем держать его там!

– В самом деле, Жако ведь никому не причинит вреда! – сказала София. – Я купила его на прошлой неделе. Это кротчайшее создание! Вам не придется выгонять его, мисс… Мисс Эдди? Нет, вероятно, не так!

– Мисс Эддербери, но мы всегда зовем ее Эдди! – объяснила Сесилия.

– Здравствуйте! – сказала Софи, протягивая руку. – Простите меня! Это было очень дерзко, но я не нарочно. Разрешите, пожалуйста, детям приютить бедного Жако!

Мисс Эддербери запуталась в чувствах, раздираемая между нежеланием, чтобы обезьянка тыкалась в нее, и стремлением услужить этой румяной девушке, которая так по-доброму улыбалась ей сверху и искренне жала руку. Леди Омберсли сказала, что надо спросить Чарльза, это предложение немедленно истолковали как разрешение взять Жако наверх, так как никто из детей не мог столь плохо подумать о брате, чтобы поверить, что у того будет хоть малейшее возражение против их нового любимца. Затем Софи провели в голубой салон, где она сразу же сбросила своих соболей на кресло, расстегнула накидку и стянула свою модную шляпку. Тетя, предложив ей присесть рядом на софе, спросила, не устала ли она после долгого путешествия и не хочет ли немного подкрепиться.

– О нет! Благодарю вас, я никогда не устаю, и хотя поездка была немного долгой, я не считаю ее путешествием! — ответила Софи. – Я бы приехала сегодня утром, если бы не пришлось заезжать в Мертон.

– Заезжать в Мертон? – эхом откликнулась леди Омберсли. – Но, милая моя, зачем? У тебя там знакомые?

– Нет, нет, но сэр Горас очень этого хотел!

– Дорогая София, ты всегда называешь папу сэром Горасом? – спросила леди Омберсли.

В серых глазах вновь заплясали огоньки.

– Нет, если я на него сержусь, то называю папой! – ответила Софи. – Он этого терпеть не может! Бедняжка, он должен смириться с тем, что его дочь такая верзила, а кто же это выдержит! – Она заметила, что тетя слегка шокирована, и с обезоруживающей искренностью добавила. – Вам это не по душе. Я так сожалею; но все-таки он замечательный отец, и я очень сильно люблю его! Но одна из его максим гласит: никогда из-за личного пристрастия не стоит закрывать глаза на недостатки другого.

Предположение, что дочь поощряют замечать ошибки отца, так ужаснуло леди Омберсли, что она не могла сказать ни слова. Селина, любившая добираться до сути вещей, спросила, почему сэр Горас очень хотел, чтобы Софи заехала в Мертон.

– Только чтобы перевезти Санчию в ее новый дом, – объяснила Софи. – Вот почему меня сопровождали эти дурацкие верховые. Ничто не может убедить бедную Санчию в том, что на английских дорогах нет бандитов и разбойников.

– Но кто такая эта Санчия? – спросила леди Омберсли в некотором недоумении.

– О, маркиза де Виллачанас! Сэр Горас не назвал вам ее имени? Она вам понравится; без сомнения, онадолжна вам понравиться! Она совершенно глупа и ужасно ленива, как и все испанцы, но так красива и добра! – Она заметила, что ее тетя была теперь полностью сбита с толку, и сдвинула густые прямые брови. – Вы ничего не знаете? Он вам не сказал? Как низко с его стороны! Сэр Горас собирается жениться на Санчии!

– Что? — задохнулась леди Омберсли.

София взяла ее руку в свои и успокаивающе сжала.

– Да, это так, и вам надо радоваться, потому что она очень ему подходит. Она вдова и ужасно богата.

– Испанка! – сказала леди Омберсли. – Он даже не заикнулся об этом!

– Сэр Горас говорит, что объяснения так утомительны, – извиняюще заметила Софи. – Он, вероятно, подумал, что они займут много времени. Или, – добавила она с озорным огоньком в глазах, – что я все объясню за него!

– Никогда не слышала ничего подобного! – почти гневно сказала леди Омберсли. – Это так похоже на Гораса! А когда он собирается пожениться с этой маркизой, дорогая?

– Ну, – серьезно произнесла София, – я думаю, именно из-за этого вопроса он не стал ничего объяснять вам. Сэр Горас не может жениться на Санчии, пока я под его опекой. Бедняжка, это так для него неудобно! Я обещала постараться, но не могу же я выйти за того, кто мне не нравится! Он очень хорошо меня понимает. Должна сказать, что сэр Горасникогда не требует невозможного!

Леди Омберсли показалось, что такие рассуждения совсем не подобает слушать ее дочерям, но она не знала, как этого избежать. А дотошная Селина продолжала допытываться:

– Почему твой отец не может жениться, пока ты живешь под его опекой, Софи?

– Из-за Санчии, – с готовностью ответила Софи. – Санчии совсем не хочется становиться моей мачехой.

Леди Омберсли была поражена в самое сердце.

– Бедная моя девочка! – сказала она, положив руку на колено Софи. – Ты такая храбрая, но мне можешь довериться! Она ревнует к тебе. Все испанки ужасно ревнивы! Горас так дурно поступает! Если бы я знала об этом! Софи, она злая? Она чувствует к тебе неприязнь?

Софи расхохоталась.

– Ах, нет, нет, нет! Она не почувствовала неприязни ни к одному человеку за всю свою жизнь! Дело в том, что если она выйдет за сэра Гораса, пока я нахожусь под его опекой, ей придется играть роль моей матери, а она для этого чересчур ленива! Помимо того, из лучших побуждений я могу продолжить командовать сэром Горасом, управлять его домом и делать все то, что привыкла. Мы это обсудили, и я согласилась с ее доводами. Но что касается ревности – ни в коем случае! Она слишком порядочна, чтобы ревновать ко мне и вообще очень хорошая! Она призналась, что чувствует ко мне искреннюю любовь, но делить со мной дом не станет. Я ее не виню! Пожалуйста, не думайте, что я виню ее!

– Должно быть, она очень странная женщина, – неуверенно сказала леди Омберсли. – Хорошо, почему она живет в Мертоне?

– О, сэр Горас нанял там для нее превосходную виллу! Она собирается жить уединенно до его возвращения в Англию. Потому что, – весело добавила Софи, – она исключительно ленива. Она будет до полудня нежиться в постели, есть конфеты, читать романы и будет рада приветствовать Друзей, если они возьмут на себя труд навестить ее. Сэр Горас говорит, что она – самое спокойное существо из всех, кого он когда-либо знал. – Софи нагнулась погладить свою собаку, которая во время разговора сидела возле ее ног. – Кроме Тины, конечно! Сударыня, надеюсь, вы любите собак? Она очень хорошая, честное слово, и я не смогу с ней расстаться!

Леди Омберсли уверила ее, что не возражает против собак и неравнодушна к обезьянкам. Софи рассмеялась и сказала:

– О Боже! Может, мне не стоило привозить Жако детям! Но когда я увидела его в Бристоле, я не могла не купить его. Теперь, после того как они получили обезьянку, мне кажется, будет трудно убедить их расстаться с ней.

Леди Омберсли подумала, что это будет просто невозможно, а так как тема была исчерпана и она чувствовала себя выбитой из колеи рассказами Софи, то предложила в сопровождении Сесилии подняться в комнату, чтобы немного отдохнуть и переодеться к обеду.

Сесилия быстро поднялась с кресла, готовая присоединить свой голос к предложению матери, возникни в этом необходимость. Она сомневалась, что Софи нуждается в отдыхе, потому что за то малое время, что она наблюдала за ней, она убедилась в том, что существо, столь полное жизненной энергии, вряд ли будет искать покоя. Но ее очень тянуло к кузине, и ей хотелось как можно скорее завязать с ней дружбу.

Поэтому, когда выяснилось, что в комнате Софи ее горничная распаковывает вещи, Сесилия пригласила кузину к себе. Селина, поняв, что ей не предложат разделить компанию, надула губы и вышла, утешая себя мыслью, что ей выпала обязанность подробно рассказать мисс Эддербери о разговоре в голубом салоне.

Сесилия была очень застенчива, и хотя ее манерам не была присуща отталкивающая сдержанность, как у брата, им было далеко до доверительных. Несмотря на это, она обнаружила, что уже через несколько минут рассказывает кузине о своих неприятностях. Софи слушала с интересом и сочувствием, но казалось, ее задевало постоянное упоминание мистера Ривенхола, наконец она прервала кузину вопросом:

– Прошу прощения, но этот Чарльз – он разве не твой брат?

– Мой старший брат, – ответила Сесилия.

– То, что я и хотела узнать. Но почему он может что-нибудь решать?

Сесилия вздохнула.

– Ты скоро увидишь, Софи, что в этом доме ничего не происходит без санкции Чарльза. Это он всем приказывает, все улаживает и всем управляет.

– Подожди, подожди! – сказала Софи. – Ведь мой дядя еще не умер, а? Уверена, сэр Горас никогда не говорил мне об этом!

– О нет! Но у папы – вероятно, мне не стоит об этом говорить, ведь я не знаю точно, – мне кажется, что у папы какие-то проблемы! Во всяком случае они были, потому что однажды я увидела маму очень расстроенной, и она мне кое-что рассказала, так как была в смятении и едва осознавала, что делает. В обычном состоянии ей бы и в голову не пришло говорить с кем-нибудь из нас о папе – ну, может быть, с Чарльзом и Марией, потому что сейчас та уже замужем. Только потом умер наш двоюродный дедушка Матиас и все свое состояние оставил Чарльзу, который что-то, я не очень хорошо понимаю что, сделал с закладными. Что бы это ни было, но оно поставило папу в зависимость от Чарльза. И я абсолютно уверена, что это именно Чарльз платит за Хьюберта и Теодора, кроме того, он погасил все долги, мне об этом сказала мама.

– Ей богу, это, вероятно, очень неудобно для твоего отца! – заметила Софи. – Судя по всему, мой кузен Чарльз очень неприятный человек!

– Он отвратительный! — сказала Сесилия. – Мне иногда кажется, что ему нравится делать людей несчастными, ему жалко доставить нам хоть малейшее удовольствие, его волнует только как выдать нас замуж за почтенного человека с большим состоянием, среднего возраста и рассудительного, который не может ничего, кроме как заражаться свинкой!

Так как Софи была слишком умна, чтобы предположить, что эта страстная речь была простым обобщением, она убедила Сесилию подробнее рассказать про почтенного человека, подхватившего свинку.

После непродолжительного колебания и попыток сменить тему Сесилия не только сообщила ей о предстоящей свадьбе с лордом Чарльбери (хотя еще не было оглашения), но и одарила ее ярким описанием благородного Огэстеса Фонхоупа, которое любому, не имеющему чести знать этого чудесного молодого человека, показалось бы исступленным бредом. Но Софи уже приходилось с ним встречаться, поэтому вместо того, чтобы уложить кузину в постель и дать ей успокоительных капель, она самым обычным тоном заметила:

– Да, это правда. Я никогда не видела лорда Байрона, но говорят, что он не идет ни в какое сравнение с мистером Фонхоупом. Он самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела.

– Ты знаешь Огэстеса! – задохнулась Сесилия, прижав руки к трепещущей груди.

– Да… можно сказать, мы знакомы. Кажется, я даже один или два раза танцевала с ним в Брюсселе в прошлом году. Он имеет какое-нибудь отношение к сэру Чарльзу Стюарту?

– Огэстес один из его секретарей, но ведь он поэт по натуре и совсем не разбирается в делах! По-моему, это-то больше всего и злит Чарльза! Ах, Софи, когда мы встретились – это было в Олмакском Большом зале, у меня было платье с шелковыми розочками и серебристыми бантами, и не успели мы увидеть друг друга, как… он сказал, что то же произошло и с ним! Я даже представить не могла, что возникнет хоть малейшее возражение! Он ведь из Фонхоупов! Их род известен со времен завоевания Англии норманнами или около того! Ах, если меня не интересуют титул и богатство, какое до этого дело Чарльзу?

– Никакого, – живо ответила Софи. – Дорогая Сесилия, я тебя умоляю, не плачь! Скажи мне! Что думает твоя мама о свадьбе с мистером Фонхоупом?

– Дорогая мамочка, конечно же, сочувствует мне! – ответила Сесилия, послушно вытирая глаза. – Она сама сказала. Но она не осмелится перечить Чарльзу! Это он, Софи, правит всем в этом доме!

– Сэр Горас как всегда прав! – заявила Софи, поднявшись и оправив юбки. – Я умоляла его взять меня с собой в Бразилию, потому что, если честно, не могла представить, чем смогу заняться в Лондоне, кроме развлечений в доме тети! Он меня заверил, что я найду себе дело; видишь, как он был прав! Интересно, он знал заранее? Моя дорогая Сесилия… а можно мне называть тебя Сили? Сесилия! Как церемонно! Поверь мне! Ты сейчас подавлена, и притом без малейшего повода! В затруднительной ситуации не может быть ничего хуже этого! Кажется, что ничего нельзя сделать, хотя малейшее усилие может все исправить. А сейчас мне надо зайти в свою комнату и переодеться к обеду, а то я опоздаю. Что может быть отвратительнее гостя, опаздывающего к столу!

– Софи, что ты имеешь в виду? – изумилась Сесилия. – Чем ты можешь мне помочь?

– Не имею пока ни малейшего представления, но должна быть тысяча способов. Все, что ты мне рассказала, убедило меня в том, что ты – и все вы – поддались ужасной меланхолии! Твой брат! Ради Бога, как вы позволили ему стать таким тираном? Я не даю сэру Горасу стать даже Диктатором, а это единственное, что остается мужчине, если женщины в его семье так глупы, что поощряют его! Это ведет лишь к тому, что он становится занудой! Чарльз зануда? Уверена, что да! Но ничего! Если он так любит устранить приличные браки, он начнет искать мне мужа, и это его отвлечет от тебя. Сили, пожалуйста, пойдем со мной в мою комнатку! Сэр Горас посоветовал мне купить в подарок тебе и твоей маме мантильи, и, думаю, Джейн их уже распаковала. Как права я была, выбрав для тебя белую! Сама я слишком смугла, чтобы носить белое, но ты будешь выглядеть в ней изумительно!

С этими словами она увлекла Сесилию в свою комнату, где лежали аккуратно завернутые в серебряную бумагу мантильи, одну из которых она тут же отнесла в туалетную комнату леди Омберсли и вручила ей со словами любви от сэра Гораса. Леди Омберсли пришла в восторг от великолепной черной мантильи и была очень тронута (как она призналась Сесилии) устным посланием, сопроводившим ее, ни одному слову которого она не поверила, но которое указывало на деликатность ее племянницы.

К тому времени, когда Софи сменила свой дорожный наряд на вечернее платье из светло-зеленого крепа, пышно отделанное шелком на груди и перетянутое на талии поясом с кисточками, Сесилия тоже переоделась и была готова сопровождать кузину в гостиную. Пока Софи надевала жемчужное ожерелье, ее худощавая горничная, умоляя госпожу не ерзать, застегивала манжеты ее длинных пышных рукавов. Сесилия, одетая со вкусом, но не вызывающе, в узорчатое кисейное платье с голубым кушаком, завистливо подумала, что платье Софи сделано в Париже. Она была абсолютно права; почти все наряды Софи были из Парижа.

– Одно утешение, – наивно сказала Сесилия, – Эжени оно очень не понравится!

– Боже милосердный, кто такая Эжени? – воскликнула Софи, резко повернувшись – Почему платье ей не понравится? Оно ведь не безобразно, правда?

– Мисс Софи, вы будете сидеть спокойно? – вмешалась Джейн Сторридж, встряхнув ее.

– Нет, конечно нет! – ответила Сесилия Софи. – Но Эжени никогда не носит модные платья. Она говорит, что есть много вещей важнее, чем платья.

– Какая глупость! – заметила Софи. – Конечно, есть, но не тогда, когда надо одеваться к обеду. Кто она такая?

– Мисс Рекстон. Чарльз помолвлен с ней; мама послала предупредить меня, что та сегодня обедает у нас. Мы забыли об этом в суматохе твоего приезда. Она, вероятно, уже в гостиной, так как всегда очень пунктуальна. Ты готова? Мы можем идти?

– Если моя дорогая Джейн немного поторопится! – сказала Софи, протягивая вторую руку горничной и бросив плутовской взгляд на ее нахмуренное лицо.

Горничная довольно мрачно улыбнулась, но промолчала. Она закончила застегивать крошечные пуговки, набросила на плечи хозяйки вышитый золотом шарф и одобрительно кивнула. Софи наклонилась и чмокнула ее в щеку, сказав:

– Спасибо! Иди спать и не думай, что я позволю тебе раздеть меня, не дождешься! Спокойной ночи, дорогая Джейн!

Сесилия, сильно удивленная, сказала, пока они спускались по лестнице:

– Должно быть, она у вас давно? Боюсь, мама удивилась бы, увидев, что ты целуешь горничную!

Софи приподняла брови.

– Неужели? Джейн была горничной у моей матери, а когда мама умерла, моей доброй няней. Мне не хотелось изумлять тетю.

– О! Конечно, мама все правильно поймет! – поспешно сказала Сесилия. – Только, знаешь, это так необычно!

Решительная искорка в глазах кузины показывала, что ей не слишком пришлась по душе критика ее провожатой, но так как в это время они подошли к двери гостиной, то она смолчала и позволила ввести себя в комнату.

Леди Омберсли, два ее старших сына и мисс Рекстон уже сидели возле огня. Они оглянулись на открывшуюся дверь, и два джентльмена тут же встали, глядя на кузину: Хьюберт – с искренним восхищением, а Чарльз – критически.

– Входи, дорогая Софи! – радушно произнесла леди Омберсли. – Видишь, вместо шали я надела эту чудесную мантилью! Какое изумительное кружево! Мисс Рекстон очень понравилось. Позвольте представить вам мисс Стэнтон-Лейси, моя дорогая Эжени. Сесилия расскажет тебе, Софи, что скоро мы будем иметь счастье считать мисс Рекстон членом семьи.

– Да, конечно! – сказала Софи, улыбнувшись и протянув руку. – Я желаю вам счастья, мисс Рекстон, и моему кузену тоже. – Она повернулась, быстро пожав руку мисс Рекстон, и протянула ее Чарльзу. – Здравствуй!

Он пожал протянутую руку и заметил, что его так же критически рассматривают, как и он сам до того. Это и удивило его, и пришлось ему по душе; он улыбнулся.

– Здравствуй! Не скажу, что хорошо помню тебя, кузина. Уверен, никто из нас не может этим похвастаться!

Она рассмеялась.

– Это правда. Даже тетя Элизабет на помнила меня. Кузен – Хьюберт, не так ли? – пожалуйста, скажи мне о Саламанке и Джоне Поттоне! Они удобно устроены?

Она немного подалась назад, чтобы поговорить с Хьюбертом. Леди Омберсли, с тревогой следившая за старшим сыном, обрадовалась, увидев, что он ведет себя очень любезно, и даже уважительно. Полуулыбка играла у него на губах и он продолжал разглядывать Софи, пока его внимание не отвлекла невеста.

Благородная Эжени Рекстон была стройной молодой женщиной, значительно выше среднего роста; она привыкла, что ее описывали, как высокую и элегантную девушку с аристократическими чертами лица. Ее можно было бы назвать красивой, если бы она была чуть поярче. Она была одета с большой тщательностью, но скромно в крепово-сизое платье, спокойный цвет которого напоминал о полутрауре. Ее волосы мягкого оттенка между коричневым и золотым, были изящно повязаны лентами; у нее были длинные, узкие ладони и ступни; довольно худая грудь, которая, однако, редко открывалась взорам, так как ее мать была категорически против таких низко вырезанных платьев, как у мисс Стэнтон-Лейси. Она была графской дочерью и хотя старалась не показаться надменной, никогда об этом не забывала. Имея очень приятные манеры, она стремилась, чтобы в ее присутствии люди чувствовали себя непринужденно. Она намеревалась отнестись к Софи с особой теплотой, но когда поднялась, чтобы пожать руку, оказалось, что ей приходится смотреть на Софи снизу вверх, что делало ее намерение затруднительным. Она слегка смешалась, но потом овладела собой и громко сказала Чарльзу, сопровождая свои слова спокойной улыбкой:

– Какая мисс Стэнтон-Лейси высокая! Я просто карлик рядом с ней!

– Да, очень высокая, – согласился он.

Мисс Рекстон не могла не обрадоваться тому, что он, по-видимому, не восхищался своей кузиной. Хотя при ближайшем рассмотрении Софи оказалась не такой красивой, как она сама, но поражала с первого взгляда. Теперь она понимала, что была введена в заблуждение размером и блеском глаз Софи; остальные же черты не были столь замечательны. Она сказала:

– Да, но она очень грациозна.

В тот момент, когда Софи садилась рядом с тетушкой, Чарльз увидел похожую на игрушку маленькую борзую, которая жалась к ногам Софи, испугавшись такого количества чужаков. Он поднял брови и заметил:

– Кажется, у нас две гостьи. Кузина, как ее зовут?

Он протянул руку к борзой, но Софи сказала:

– Тина. Боюсь, она не пойдет к тебе, она очень пугливая.

– Да нет же, пойдет! – возразил он, пощелкивая пальцами.

Софи не понравилась его холодная уверенность, но когда она увидела, что он оказался прав и ее собака кокетливо виляет хвостом в знак дружбы, она простила его и подумала, что, может, он и не так плох, как его рисуют.

– Какая милая малютка! – любезно заметила мисс Рекстон. – Вообще-то я не люблю животных в доме. Моя мама, дорогая леди Омберсли, никогда не заведет даже кота, вы знаете, но это должно быть исключение.

– Мама очень любит собак, – сказала Сесилия. – У нас всегда живет хотя бы одна, правда, сударыня?

– Жирные перекормленные мопсы, – сказал Чарльз матери, состроив гримасу. – Что до меня, я предпочитаю эту элегантную леди.

– О, это не самое чудесное из животных кузины Софи! – заявил Хьюберт. – Подожди немного, Чарльз, и ты увидишь, что еще она привезла из Португалии!

Леди Омберсли встревоженно зашевелилась, так как еще не рассказала старшему сыну о новом короле классной комнаты – обезьянке Жако в красном пальтишке. Но Чарльз только сказал:

– Я знаю, кузина, что ты привезла с собой своего коня. Хьюберт ни о чем другом не может говорить. Испанский жеребец?

– Да, объезженный мамелюками. Он очень красивый.

– Могу поручиться, ты прекрасная наездница, кузина! – сказал Хьюберт.

– Не знаю. Мне приходилось много ездить верхом.

В это время отворилась дверь, но не затем, как думала леди Омберсли, чтобы впустить дворецкого с докладом о том, что обед накрыт. Вошел ее муж, говоря, что должен хоть мельком увидеть свою маленькую племянницу, прежде чем уехать в «Уайт». Леди Омберсли считала, что с его стороны и так некрасиво пропустить домашний обед в честь мисс Рекстон, а тут еще это доказательство его невоспитанности, но она не показала своего негодования, а только заметила:

– Однако она не такая уж маленькая, как видите, мой дорогой.

– Боже мой! – воскликнул его светлость, когда Софи поднялась поздороваться с ним. Затем он рассмеялся, обнял Софи и сказал:

– Ну, ну, ну! Ты почти такая же высокая, как твой отец, моя дорогая! И чертовски на него похожа.

– Мисс Рекстон, лорд Омберсли, – сказала его жена с упреком.

– Э? А, да, здрасти! – сказал его светлость, любезно поклонившись мисс Рекстон. – Я уже считаю вас членом семьи и не церемонюсь с вами. Садись рядом со мной, Софи, и расскажи, как поживает твой отец?

Он указал Софи на софу и углубился в занимательный разговор, вспоминая случаи тридцатилетней давности, от души смеясь над ними и являя собой зрелище человека, который абсолютно забыл о своем обещании обедать в клубе. Он всегда очень хорошо относился к прелестным молодым девушкам, а когда к обаянию добавлялась еще и живость и они поддерживали его флирт, ему чрезвычайно нравилась их компания, и он не спешил ее покинуть. Дассет, вошедший несколько минут спустя, мгновенно оценил ситуацию и, обменявшись взглядом со своей госпожой, вышел распорядиться, чтобы на стол поставили еще один прибор. Когда он вернулся, чтобы пригласить к столу, лорд Омберсли воскликнул:

– Что это? Уже время обеда? Заявляю, я буду обедать дома!

Затем он взял Софи под руку, игнорируя права на эту честь мисс Рекстон, и, как только все заняли свои места за столом, потребовал у Софи ответа на вопрос, что за блажь пришла в голову ее отцу, что он отправился в Перу.

– Не в Перу, в Бразилию, сэр, – поправила Софи.

– Одно и то же, одинаково далеко! Никогда не видел человека, кроме него, который путешествовал по всему миру! В следующий раз он, наверное, поедет в Китай!

– Нет, в Китай поехал лорд Эмхерст, – сказала Софи. – Кажется, в феврале. Сэра Гораса послали в Бразилию, потому что он хорошо разбирается в португальских делах и, возможно, сможет убедить Регента вернуться в Лиссабон. вы ведь знаете, маршал Бересфорд теперь исключительно непопулярен. Ничего удивительного. Он абсолютно не умеет мирить, и у него нет ни крупицы такта.

– Маршал Бересфорд, – сообщила Чарльзу мисс Рекстон хорошо поставленным голосом, – является другом моего отца.

– Тогда простите меня за то, что я назвала его бестактным, – сразу же сказала Софи, быстро улыбнувшись. – Это правда, хотя никто не сомневается, что в остальном он превосходный человек. Жаль, что ему приходится так насиловать себя.

Последняя фраза заставила расшевелиться лорда Омберсли и Хьюберта, но мисс Рекстон резко выпрямилась, а Чарльз бросил на Софи недовольный взгляд, как бы пересматривая свое первое благоприятное впечатление о ней. Его невеста, которая всегда строго придерживалась приличий, не могла даже за неофициальным семейным обедом позволить себе переговариваться через стол и поэтому проигнорировала замечание Софи, демонстрируя свое отличное воспитание, и завела с Чарльзом разговор о Данте, особенно ссылаясь на переводы мистера Кэри. Он учтиво слушал ее, но когда Сесилия, следуя примеру кузины, вмешалась в их разговор, чтобы расписать преимущества лорда Байрона, не только не осадил ее, но напротив, казалось, даже обрадовался. Софи с энтузиазмом одобрила вкус Сесилии, заметив, что ее копия «Корсара» была настолько зачитана, что распадалась на отдельные листки. Мисс Рекстон заметила, что не может высказать своего мнения о достоинствах этой поэмы, так как ее мама не держит в доме ни одной книги его светлости. Семейные проблемы лорда Байрона были самыми скандальными в городе… ходили слухи, что по настоятельной просьбе друзей он собирается покинуть страну. Это замечание придало разговору нежелательное беспутное направление, поэтому все вздохнули с облегчением, когда Хьюберт, заявив о нелюбви к поэзии, начал восхищаться превосходным романом «Колыхание». И опять мисс Рекстон не могла ничего сказать, но заметила, что для романа это не очень подходящее название. Леди Омберсли сказала, что они все очень начитаны, но лучше бы Хьюберт любил «Проводника в Торф» Руффа, и отвлекла Софи от этого разговора, закидав ее вопросами о своих старых друзьях, которых она могла бы знать, так как они являлись украшением многих посольств.

После обеда лорд Омберсли даже не появился в гостиной, а мисс Рекстон мило попросила разрешить детям спуститься вниз, добавив, обернувшись с улыбкой к Чарльзу, что ей еще не довелось видеть своего маленького друга Теодора после того, как он приехал на пасхальные каникулы домой. Однако, когда ее маленький друг появился с Жако на руках, она резко отпрянула на стуле и вскрикнула.

Ужасный момент разоблачения настал, и благодаря (зло подумала леди Омберсли) прискорбному отсутствию контроля мисс Эддербери за своими воспитанниками, в самый неподходящий момент. Чарльза сначала это появление позабавило, но очевидное неодобрение мисс Рекстон быстро привело его в чувство. Он сказал, что как бы хорошо обезьянка ни чувствовала себя в классной комнате, а об этом будет разговор позже, гостиная матери была неподходящим для нее местом, и велел Теодору тоном, не допускавшим возражений, немедленно унести Жако. Теодор сердито нахмурился, и одно ужасное мгновение его мать чувствовала себя на пороге безобразной сцены. Но Софи быстро выступила вперед и сказала:

– Да, унеси его наверх, Теодор! Мне надо было предупредить тебя, что больше всего он не любит находиться в компании! И, пожалуйста, поторопись, я собираюсь показать тебе интересную игру в карты, которой меня научили в Вене.

Она подталкивала его к выходу, пока говорила, а затем закрыла за ним дверь. Обернувшись и заметив, что Чарльз холодно смотрит на нее, она сказала:

– Я попала в немилость из-за того, что привезла детям животное без твоего позволения? Уверяю тебя, он очень спокойный; не стоит его бояться!

– Я его совершенно не боюсь! – огрызнулся Чарльз. – Очень любезно с твоей стороны подарить его детям!

– Чарльз! Чарльз! – позвала Амабель, дергая его за рукав. – Она привезла нам еще и попугая, и он прекрасно говорит! Только Эдди накинула на его клетку шаль, потому что ужасные и грубые матросы учили его говорить. Скажи ей не делать этого!

– О Боже мой! Я погибла! – воскликнула Софи в комическом отчаянии. – Тот человек обещал, что несчастная птица не скажет ничего, что заставит краснеть! Что же теперь делать?

Но Чарльз уже смеялся. Он сказал:

– Скажи своей наставнице, Амабель, чтобы она воспитала попугая. Кузина, дядя Горас говорил, что ты хорошая малышка и не доставишь нам хлопот. Ты с нами менее чем полдня. Боюсь даже представить, что ждет нас к концу недели!

## IV

Нельзя сказать, что обед леди Омберсли был удачным, но он заставил о многом задуматься большинство из тех, кто присутствовал на нем. Мисс Рекстон, воспользовавшись возможностью, которую предоставили ей остальные, увлекшись коллективной игрой, подсела к своей будущей свекрови и завела с ней разговор. Она вернулась домой убежденная в том, что как ни мало недостатков у Софи, та очень плохо воспитана и нуждается в тактичном руководстве. Мисс Рекстон призналась леди Омберсли: она сожалеет, что из-за траура в ее семье им пришлось отложить свадьбу, так как онасмогла бы стать опорой и поддержкой для свекрови в теперешнем ее несчастье. А когда леди Омберсли довольно вызывающе сказала, что не считает присутствие племянницы в доме несчастьем, мисс Рекстон улыбнулась ей, давая ронять, что она сочувствует тому, какие усилия приходится рой прилагать; сжала ей руку и заметила, что с нетерпением ждет того дня, когда сможет освободить дорогую леди Омберсли от многих хлопот, лежащих сейчас на ее плечах. Так как это относилось не только к намерению молодой четы занять один из этажей большого семейного особняка, леди Омберсли погрузилась в глубокую печаль. Без перемен в доме было, конечно, не обойтись, но они могли привести к нежелательным последствиям, как это, например, случилось у Мельбурнов. Мисс Рекстон, без сомнения, не будет устраивать ужасных скандалов или истерических припадков, но это соображение мало утешало леди Омберсли. Почти столь же невыносимыми как бешеный нрав леди Каролины Лэмб будут стремление мисс Рекстон оказывать благотворное влияние на своих маленьких деверей и золовку, а ее твердая решимость освободить леди Омберсли от забот, лежащих на ее плечах, несмотря на то, что последняя совсем не жаждала этого.

Чарльз немного поболтал с невестой, прежде чем та села в свой экипаж, и отправился спать со смешанными чувствами. Он не мог не признать справедливость замечаний Эжени, но, так как он сам был очень откровенным, ему нравились открытые, искренние манеры Софи, и он упорно не соглашался с тем, что она неприлично лезет вперед. Он вообще не считал, что она вылезала вперед, хотя тоже становилось непонятным, как ей удалось установить новую атмосферу в доме. А она этого бесспорно добилась. И он не был уверен, что ему это по душе.

Софи также предстояло многое обдумать, когда она ушла в свою спальню. Ей показалось, что она приехала жить в несчастливую семью. Сесилия, не без оснований, считала Чарльза ответственным за это. Но Софи уже не была наивной школьницей, и ей понадобилось не больше десяти минут, чтобы правильно оценить лорда Омберсли. Несомненно, Чарльз очень много вынес от него; а так как остальные члены семьи откровенно боялись Чарльза, не было ничего удивительного в том, что суровый и властный нрав, никем не укрощаемый, превратил его в домашнего тирана.

Софи не хотелось верить в то, что он был полностью пропащим человеком; то, что он так быстро подружился с Тиной, и то, как он преображался, когда смеялся, опровергало это. Пока что его наибольшим грехом, который знала Софи, было то, что он выбрал в жены такую унылую особу. Она сожалела, что столь многообещающий молодой человек на всю жизнь будет привязан к той, которая приложит все силы, чтобы развить самые неприятные черты его характера.

Она не тревожилась о младших членах семьи, но, наблюдая за мистером Хьюбертом Ривенхолом в течение всего вечера, она догадалась, что у него были какие-то проблемы. Она сильно подозревала, что на него свалилась неожиданная неизвестная беда, про которую он мог забыть, когда восхищался Саламанкой или играл в абсурдную игру с младшими детьми. Но когда ничто не отвлекало его мысли, он вспоминал о ней и замолкал до тех пор, пока кто-нибудь не обращал на него внимание, и тогда он, чтобы не тревожить родных, начинал болтать без умолку. По своему опыту общения с молодыми офицерами Софи думала, что это рыло какое-то глупое затруднение, значительно менее серьезное, чем он воображал. Вероятно, ему следовало рассказать о нем старшему брату, ибо мистер Ривенхол создавал впечатление человека, способного справиться с любыми бедами. Но так как было очевидно, что он боится сделать это, следовало убедить его довериться своей кузине.

А Сесилия, такая прелестная и такая беспомощная! Разрешить ее трудности будет значительно сложнее; но Софи, твердо убежденная, что принуждать девушку к ненавистному ей браку несправедливо, была намерена содействовать Огэстесу Фонхоупу. Однако практицизм Софи подсказывал ей, что Огэстес Фонхоуп вряд ли будет хорошим мужем. У него не было средств, чтобы содержать семью, и потом, общаясь со своей Музой, он был склонен забывать о таких мирских делах, как, например, приглашение на обед или отправка важной корреспонденции. Но в любом случае он был предпочтительнее, чем средних лет мужчина, болеющий свинкой; и если увлечение Сесилии окажется чем-то большим, чем простой каприз, его друзьям придется искать хорошо оплачиваемое и благопристойное занятие, при котором оценят его красивую внешность и очаровательные манеры. Софи заснула, так и не придумав такого занятия.

Завтрак в Омберсли-хауз накрывали в задней гостиной. В девять утра за стол сели только три леди: лорд Омберсли – человек ночных привычек – не покидал своей комнаты раньше полудня, а два его старших сына, позавтрав час назад, уже катались верхом в парке.

Леди Омберсли провела прошлую ночь без сна, обдумывая, как развлечь племянницу, и за завтраком, макая гренок в май, предложила устроить небольшой вечер с танцами. Сесилия оживилась, но потом довольно скептически заметила:

– Да, если Чарльз позволит.

– Моя дорогая, ты ведь знаешь, твой брат никогда не возражает против разумных удовольствий. Я же не предлагаю устроить большой бал.

Софи, с некоторой тревогой наблюдавшая за тем, как вяло ела тетушка, попросила:

– Дорогая сударыня, пожалуйста, не стоит так беспокоиться из-за меня!

– Я организую вечер в твою честь, – твердо ответила леди Омберсли. – Я обещала это твоему отцу. Кроме того, я сама люблю развлечения. Уверяю тебя, обычно мы живем не так тихо, как сейчас. Когда я первый раз вывезла мою дорогую Марию в свет, мы устроили бал, два раута, венецианский завтрак и маскарад! Но тогда, – добавила она со вздохом, – была еще жива бедная кузина Матильда; она рассылала все приглашения и обо всем уславливалась с Гюнтером. Мне ее ужасно не хватает. Ты, наверное, знаешь, она умерла от воспаления легких.

– Нет, не знаю. Но если вас волнуют только хлопоты, сударыня, не стоит беспокоиться! – сказала Софи. – Мы с Сесилией все организуем, а вам придется только выбрать платье и принять гостей.

Леди Омберсли заморгала:

– Но, любовь моя, ты не справишься!

– Конечно же справлюсь! – не согласилась Софи, тепло улыбнувшись. – С семнадцати лет я организовывала все приемы сэра Гораса! Да, кстати, это напомнило мне об одной вещи! Тетушка Лиззи, где я могу найти банк Гоара?

– Найти банк Гоара? – озадаченно переспросила леди Омберсли.

– Ради всего святого, зачем тебе надо его искать? – спросила Сесилия.

Софи казалась удивленной:

– Чтобы передать им доверенность сэра Гораса, зачем же еще! – ответила она. – Мне надо сделать это как можно скорее, а то я останусь без гроша. – Она увидела, что ее тетя и кузина еще больше сбиты с толку, и вскинула брови. – Но что я такого сказала? – не то весело, не то испуганно спросила она. – Банк Гоара, вы знаете! Сэр Горас-ведет с ними дела!

– Да, моя дорогая, он может вести с ними дела, но не ты! – увещевала леди Омберсли.

– Увы, это так! Какая досада! Тем не менее мы решили, что я могу пользоваться счетом сэра Гораса для своих нужд. И для содержания дома, конечно, но сейчас у нас нет своего дома, – сказала Софи, обильно намазывая маслом четвертый кусок хлеба.

– Любовь моя! Юные леди никогда… я сама ни разу в жизни не была в банке твоего дяди! – разволновалась леди Омберсли.

– Никогда? – спросила Софи. – Наверное, он предпочитает сам оплачивать свои счета? Для сэра Гораса нет ничего утомительнее, чем заниматься денежными вопросами! Много лет назад он научил меня разбираться в делах, и теперь мы оба довольны. – Она наморщила лоб. – Надеюсь, Санчия научится этому. Бедняжка! Он будет очень недоволен, если ему снова придется изучать счета и платить жалованье.

– Никогда не слышала ничего подобного! – сказала леди Омберсли. – Право, Горас… но неважно! Дорогая девочка, тебе не придется пользоваться его счетом, пока ты живешь со мной!

Софи рассмешило твердое убеждение тетушки, что банк Гоара был подобен притону порока, но она возразила:

– Да нет же! Мне понадобится его счет! Вы даже не представляете, как много я трачу, сударыня! Кроме того, сэр Горас строго-настрого запретил мне обременять вас.

Сесилия, с круглыми от удивления глазами, спросила:

– Твой папа разве не ограничивает тебя в расходах?

– Нет, да и как можно, он ведь не знает, что мне может понадобиться. Он знает, что я не разорю его. Но я не coбираюсь утомлять вас своими делами! Только скажите, пожалуйста, в какой части города находится банк?

К счастью, так как обе леди не имели ни малейшего представления о расположении хотя бы одного банка, в этот момент вошел мистер Ривенхол. Он был одет для прогулок верхом и только хотел узнать, не будет ли у матери каких-либо поручений в Сити, куда он отправляется. Поручений не было, но, ни минуты не колеблясь, она рассказала сыну (несмотря на его возможное неудовольствие) о необычной просьбе Софи проводить ее в банк Гоара. Он спокойно выслушал и даже приятно удивился тому, что она была неограничена в тратах.

– Невероятно! – заметил он, скорее позабавленный, чем недовольный. – Банк Гоара находится у заставы Темпль, – добавил он. – Если тебе срочно надо туда, то я сегодня утром еду в город и могу проводить тебя.

– Спасибо! Если тетя не возражает, я с радостью приму твое предложение. Когда ты едешь?

– Когда ты будешь готова, кузина, – вежливо ответил он.

Такой ответ заставил леди Омберсли, всегда склонную к оптимизму, лелеять надежду, что племяннице удалось завоевать столь редкое расположение ее сына. Он еще больше зауважал ее, когда она не заставила его ждать. А она, в свою очередь, не могла плохо думать о человеке, обладающем такой великолепной парой лошадей, запряженной в их экипаж. Софи заняла место на сиденье рядом с ним; грум вскочил на запятки, и экипаж тронулся с места. Пока Чарльз сдерживал первый пыл лошадей, Софи оценивающе молчала. Отложив окончательное суждение до тех пор, пока не увидит его правящим упряжкой лошадей цугом или четверкой, она решила, что он в состоянии дать ей совет о покупке лошадей для собственного выезда, и сказала:

– Мне надо купить экипаж, но я не знаю, что выбрать: бричку или фаэтон с высоким сиденьем. Что бы ты посоветовал, кузен?

– Ничего, – ответил он, правя лошадьми.

– О? – удивилась Софи. – Что же тогда?

Он взглянул на нее.

– Ты ведь это не серьезно, а?

– Не серьезно? Конечно, серьезно!

– Если ты хочешь покататься, как-нибудь я возьму тебя в парк, – предложил он. – Я, думаю, смогу найти в конюшне одну или даже двух лошадей, достаточно смирных для того, чтобы ими правила леди.

– О нет, так не пойдет! – протестующе воскликнула Софи.

– Неужели? Почему же?

– Я могу разволновать лошадь, – слащаво сказала она.

Он был захвачен врасплох. А затем рассмеялся и сказал:

– Прошу прощения. Я не хотел обидеть тебя. Но в Лондоне тебе не понадобится свой экипаж. Ты сможешь выезжать с моей матерью или воспользоваться любым из экипажей, которые есть у нас, если тебе захочется поехать по своим делам.

– Очень любезно с твоей стороны, – сказала Софи, – но, боюсь, мне это не совсем подходит. Где в Лондоне покупают экипажи?

– Едва ли ты будешь ездить по городу одна в бричке! – сказал он. – Я также не считаю фаэтон с высоким сиденьем подходящим экипажем для дамы. Им не так-то просто управлять. Я бы не рискнул доверить это своим сестрам.

– Не забудь сказать им об этом, – любезно отозвалась Софи. – Они когда-нибудь возражают тебе? У меня не было брата, так что я не знаю.

Последовала небольшая пауза, в течение которой мистер Ривенхол, не привыкший к внезапным атакам, пытался обрести присутствие духа. Это не заняло много времени.

– Для тебя было бы лучше, чтобы он был, кузина, – сурово произнес он.

– Я так не думаю, – довольно бесстрастно сказала она. – Как ни мало я знала братьев, я благодарна сэру Горасу, что он не подарил мне ни одного.

– Спасибо! Думаю, я знаю, как это следует понимать!

– Да, полагаю, что знаешь, потому что, несмотря на твои старомодные взгляды, ты, по-моему, далеко не глуп.

– Премного благодарен! У тебя есть еще какие-нибудь замечания?

– Да, не отвлекайся, когда правишь лошадьми. Мы слишком резко завернули в последний раз.

Мистер Ривенхол считался невозмутимым человеком и этот выпад не пробил его броню.

– Ну что ты за отвратительная девушка! – сказал он значительно дружелюбнее. – Успокойся! Не можем же мы ссориться всю дорогу до заставы Темпль! Давай объявим перемирие!

– Давай, – приветливо согласилась она. – Поговорим лучше о моем экипаже. Мне надо покупать лошадей в Таттерсоле?

– Конечно, нет!

– Дорогой кузен Чарльз, ты хочешь сказать, что я неправильно называю это или что есть место лучше?

– Ни то, ни другое. Я хочу сказать, что дамы не часто ездят на Таттерсол!

– То есть ты не хочешь, чтобы твои сестры ездили туда, или это просто будет неприлично?

– Очень неприлично!

– А если ты поедешь со мной?

– Я не поеду с тобой.

– А как же мне тогда быть? – спросила она. – Джон Поттон отличный грум, но я не доверяю ему покупать лошадей для меня. Если честно, то я не доверю никому кроме, быть может, сэра Гораса, который точно знает, что мне нравится.

Он, наконец, понял, что она не насмехается над ним; а говорит серьезно.

– Кузина, если тебе так хочется править самой, я предоставлю в твое распоряжение тильбюри с подходящей лошадью.

– Из твоей конюшни? – поинтересовалась Софи.

– Ты не сможешь справиться ни с одной из моих лошадей, – ответил он.

– Ну и ладно! – сказала Софи. – Я все равно предпочитаю иметь свой фаэтон с парой.

– Ты хоть знаешь, сколько будет стоить хорошая пара? – спросил он.

– Нет. Скажи мне! Думаю не больше трехсот-четырехсот фунтов?

– Совсем немножко, да? Твой отец, конечно, не будет возражать против того, что ты выбросишь три-четыре сотни фунтов на лошадей!

– Ничуть, если только меня не проведут, как простофилю, не продадут мне старого или страдающего одышкой доходягу.

– Тогда советую тебе подождать его возвращения в Англию. Он, несомненно, выберет тебе то, что надо! – только и смог сказать мистер Ривенхол.

К его удивлению, Софи не стала возражать, вместо этого она спросила название улицы, по которой они ехали.

Она не вернулась к разговору о фаэтоне, и мистер Ривенхол решил, что она просто немного взбалмошна и нуждается в осаживании. Он, великодушно смягчая суровый отпор, Данный ей, любезно указал на одну-две достопримечательности, которые они проезжали, и задал пару вежливых вопросов о видах Португалии. Наконец, они подъехали к заставе Темпль и остановились у входа в банк Гоара. Дул легкий ветерок, и Софи, отказавшись от предложения мистера Ривенхола сопровождать ее внутрь под предлогом, что она не знает, как долго там задержится, посоветовала ему прогуливать лошадей. Он остался снаружи, разумно рассудив, что как ни необычно было посещение юной и незамужней леди банка, там ей не причинят вреда. Когда, минут двадцать спустя, она появилась, ее сопровождал один из старших служащих банка, который заботливо помог ей сесть в экипаж. Казалось, между ними существует давняя дружба, но на язвительный вопрос кузена она ответила, что видит этого человека впервые в жизни.

– Ты меня удивляешь! – сказал мистер Ривенхол. – Я подумал, что он качал тебя на коленке, когда ты была ребенком!

– По-моему, нет, – заметила она. – Он не упомянул о этом. А куда мы едем?

Он ответил, что у него есть дело возле церкви Святого Павла, и заверил, что не задержит ее дольше пяти минут. Если это был намек на то, сколько она провела в банке, то он не достиг цели; Софи очень любезно ответила, что без труда подождет. Этот намек имел значительно больший успех. И мистер Ривенхол подумал, что в лице мисс Стэнтон-Лейси встретил противника, с которым надо считаться.

Когда экипаж остановился у церкви Святого Павла, Софи протянула руку к вожжам со словами:

– Я подержу их.

Мистер Ривенхол протянул ей вожжи. Он не верил, что она сможет удержать его горячих серых, но так как грум уже соскочил с запяток и держал их под уздцы, он не тревожился более.

Софи посмотрела, как он вошел в высокое здание, и стянула с руки одну из своих бледно-лиловых лайковых перчаток. Дул довольно сильный восточный ветер, достаточно сильный, чтобы закружить подброшенную женскую перчатку и отбросить ее в канаву на противоположной стороне дороги.

– Ах, моя перчатка! – воскликнула Софи. – Пожалуйста, поймайте ее, а то она совсем улетит! Не бойтесь за лошадей. Я смогу их удержать!

Грум растерялся, не зная, как поступить. Его господин запретил ему оставлять лошадей, но, с другой стороны, кто-то должен был спасать перчатку мисс Стэнтон-Лейси, а улица, как назло, была абсолютно безлюдна. Судя по тому, что он уловил из разговора, эта леди, по крайней мере, знала, как удержать лошадей. Они стояли очень спокойно. Грум притронулся к шляпе и бросился через дорогу.

– Передайте своему господину: сейчас слишком холодно чтобы заставлять лошадей стоять! – крикнула Софи. – Я проедусь по улицам и вернусь за ним, когда он будет готов!

Грум, нагнувшийся за перчаткой, чуть не упал, так стремительно он развернулся. Ему было отлично видно, как быстро несут мисс Стэнтон-Лейси лошади вверх по улице. Он сделал храбрую, но запоздалую попытку остановить экипаж, но тот с такой скоростью промчался мимо, что у грума ветром снесло шляпу, и она покатилась по дороге.

Прошло не меньше получаса, прежде чем снова показалась бричка. Мистер Ривенхол, стоя со скрещенными руками, мог отлично видеть, как точно его кузина вывернула из-за угла и как хорошо она управляется с хлыстом и вожжами. Но это зрелище не обрадовало его, и он ждал ее приближения, нахмурив брови и твердо сжав губы. Грума нигде не было видно.

Мисс Стэнтон-Лейси, остановившись точно возле мистера Ривенхола, весело произнесла:

– Прошу прощения, я заставила тебя ждать! Дело в том, что я плохо знаю Лондон и заблудилась; мне пришлось не меньше трех раз спрашивать дорогу. А куда делся грум?

– Я отослал его домой! – ответил мистер Ривенхол. Она взглянула на него блестящими от удовольствия глазами.

– Ты поступил правильно! – одобрила она. – Мне нравится, когда мужчина предусмотрителен! Ты бы не мог поругаться со мной как следует, если бы сзади стоял этот человек и слышал каждое твое слово.

– Как ты посмела взять моих лошадей? – гневно спросил мистер Ривенхол. Он уселся рядом с ней и рявкнул: – Сейчас же отдай вожжи!

Она бросила их ему, отдала хлыст и обезоруживающе сказала:

– Конечно, я поступила нехорошо, но я не сделала ничего такого, что заставило бы относиться ко мне как к глупому ребенку, не способному управлять даже осликом.

Мистер Ривенхол еще сильнее сжал губы.

– По крайней мере, признай, что я могу управлять твоими лошадьми! – сказала она.

– Твое счастье, что я смог остановить их! – резко оборвал он ее.

– Как это низко с твоей стороны! – воскликнула Софи.

Это, действительно, было низко, и он знал об этом.

– Ездить по Сити, не имея даже грума на запятках! – бешенстве сказал он. – Ничего не скажешь, хорошенькое поведение! Ты не умеешь вести себя, кузина! Или в Португалии так принято?

– О нет! – ответила она. – В Лиссабоне меня знали, и я не могла позволить себе такие выходки. Ужасно, не правда ли? Уверяю тебя, все обитатели Сити глазели на меня! Но не бери в голову! Меня ведь никто не знает в Лондоне!

– Не сомневаюсь, – ехидно заметил он, – сэру Горас такое поведение пришлось бы по душе!

– Нет, – сказала Софи. – Сэр Горас думал, что ты сам предложишь мне вожжи. Теперь ты хоть знаешь, что я могу справиться с горячей парой, – любезно объяснила она.

– Я никому – никому — не позволю управлять моими серыми!

– Вообще-то, – согласилась Софи, – ты абсолютно прав. Просто удивительно, как легко неуклюжие руки могут порвать нежные губы!

Мистер Ривенхол почти заскрежетал зубами.

Софи вдруг рассмеялась:

– О кузен, не будь так беспричинно зол! – попросила она. – Ты хорошо знаешь, что я не причинила вреда твоим лошадям! Так ты поможешь мне купить пару?

– Я никогда не сделаю такой ужасной глупости! – резко ответил он.

Софи спокойно выслушала его.

– Очень хорошо, – сказала она. – Тебе, наверное, больще понравится выбирать для меня подходящего мужа. Мне этого очень хочется, а у тебя, я знаю, талант.

– Ты совсем не деликатна? – поинтересовался мистер Ривенхол.

– Наоборот! Ты даже не представляешь, насколько!

– Не представляю!

– Но с тобой, мой дорогой кузен, – продолжала Софи, – мне абсолютно не надо себя сдерживать. Пожалуйста, найди мне подходящего мужа! Я не ангел, и меня устроят даже малейшие достоинства избранника.

– Ничего не доставит мне большего удовольствия, – заявил мистер Ривенхол, повернув в дюйме от угла на Хеймаркет, – чем видеть тебя замужем за человеком, который сможет усмирить твои экстраординарные наклонности!

– Отлично выполнено! – одобрила Софи. – Но если бы в это время на дорогу выскочила собака или какой-нибудь бедняга переходил бы улицу?

Мистера Ривенхола подвело его чувство юмора. Он был вынужден подавить смешок, прежде чем ответить.

– Меня удивляет, кузина, что никто до сих пор не придушил тебя!

Тут он заметил, что кузина больше не интересуется им. Она отвернулась и прежде, чем он понял, что ее отвлекло, быстро сказала:

– О, пожалуйста, останови экипаж! Я увидела одного знакомого.

Он исполнил эту просьбу и потом, слишком поздно, заметил, кто идет к ним навстречу.

Нельзя было ошибиться, увидев эту грациозную фигуру и золотистые волосы, выбивающиеся из-под волнистых полей касторовой шляпы. Мистер Огэстес Фонхоуп, поняв, что дама в экипаже машет ему, остановился, снял шляпу и вопросительно смотрел на Софи.

Это был действительно красивый молодой человек. Его волосы вились от природы и были откинуты назад, открывая лоб цвета алебастра; у него были изогнутые брови и темно-синие немного задумчивые глаза, удивительного размера и блеска; его рот, казалось, был вылеплен лучшим из скульпторов. Он был среднего роста, пропорционален и не нуждался в диете из картофеля, вымоченного в уксусе, для сохранения стройности. Ему бы это и в голову никогда не пришло. То, что мистер Фонхоуп не обращал никакого внимания на свою внешность, придавало ему особое очарование. Он, конечно, не мог не знать о том восхищении, которое возбуждал, но,будучи поглощенным одной мыслью – стать величайшим поэтом, мало слушал то, что говорили ему, и совсем не слушал то, что говорили о нем; и даже его недоброжелатели (такие как мистер Ривенхол и сэр Чарльз Стюарт) вынуждены были признать, что это восхищение пока что не пробило облако рассеянности, которым он окружил себя.

Но его взгляд, обращенный на мисс Стэнтон-Лейси выражал нечто, отличное от рассеянности, и это не ускользнуло от мистера Ривенхола, правильно истолковавшему смущенную и неуверенную улыбку мистера Фонхоупа. Посследний не имел ни малейшего представления о леди, так дружески протянувшей ему руку. Тем не менее он взял эти руку в свои и приятным, отсутствующим голосом произнес:

– Здравствуйте!

– Брюссель, – пришла на помощь Софи. – Помните, мы танцевали кадриль на балу у герцогини Ричмонд? О, вы знакомы с моим кузеном, мистером Ривенхолом? В этом сезоне я буду жить у своей тетушки на Беркли-Сквер. Вы обязательно должны навестить нас. Она будет очень рада, я знаю!

– Конечно, я помню! – ответил мистер Фонхоуп, скорее из вежливости. – Счастлив видеть вас снова, сударыня, это так неожиданно! С удовольствием навещу вас на Беркли-Сквер.

Он поклонился и сделал шаг назад. Серые лошади, которым передалось нетерпение мистера Ривенхола, рванули с места.

– Как должно быть приятно встретить старого друга сразу после приезда! – едко сказал мистер Ривенхол.

– Да, правда, – согласилась Софи.

– Надеюсь, ему удастся вспомнить твое имя, прежде чем он воспользуется твоим приглашением.

Ее губы дрогнули, но ответила она совершенно серьезно:

– Не сомневайся, если он не сможет вспомнить, кто-нибудь подскажет ему.

– Ты бесстыдница! – сердито сказал он.

– Чепуха. Ты так говоришь только потому, что я взяла твоих лошадей, – ответила она совершенно спокойно. – Перестань! Я обещала больше этого не делать.

– Уж я об этом позабочусь! – резко ответил он. – Позволь сказать тебе, дорогая кузина, я против того, чтобы ты вмешивалась в дела моей семьи!

– Очень рада слышать это, – сказала Софи. – Потому что теперь, если мне захочется угодить тебе, я буду знать, как. Я, правда, думаю, что у меня вряд ли возникнет такое желание. Но надо быть готовой ко всему, даже к самому невероятному.

Он повернул голову к ней, его глаза сузились, но выражение их было очень любезным:

– Неужели ты настолько неблагоразумна, что скрестишь шпаги со мной? – поинтересовался он. – Я не буду делать вид, что неправильно понял тебя, кузина, и не хочу, чтобы ты сомневалась в моих намерениях! Если ты воображаешь, что я когда-нибудь позволю этому молокососу жениться на моей сестре, то ты меня очень плохо знаешь!

– Бедняжка! – сказала Софи. – Следи лучше за дорогой, Чарльз, и не говори со мной так напыщенно!

## V

– Очень неплохо для одного дня! – сказала Софи.

Мистер Ривенхол думал иначе. Он со страхом размышлял о том времени, которое Софи предстояло провести в их доме.

– Скажу честно, сударыня, так не пойдет! – признался он матери. – Одному Богу известно, насколько уехал дядя! Надеюсь, вы не пожалеете о том дне, когда согласились позаботиться о его дочери! Однако чем скорее вы оправдаете его надежды и выдадите ее за какого-нибудь беднягу, тем будет лучше для всех нас!

– Боже милосердный, Чарльз! – воскликнула леди Омберсли. – Что же она сказала, чтобы так рассердить тебя?

Вместо ответа он заявил, что Софи дерзка, своевольна и так плохо воспитана, что он сомневается в том, что когда-нибудь найдется глупец, который женится на ней. Его мать воспользовалась моментом, и, вместо того, чтобы продолжить обсуждение недостатков Софи, предложила устроить вечер с танцами, который явился бы первым шагом на пути к ее замужеству.

– Я не имею в виду большой прием, – поспешила добавить леди Омберсли. – Пар десять или около того… в гостиной!

– Конечно! – заметил он. – Тогда не обязательно приглашать молодого Фонхоупа.

– Да, не обязательно, – согласилась она.

– Должен предупредить тебя, мама, – сказал он, – сегодня утром мы столкнулись с ним! Кузина приветствовала его как давнего и хорошего знакомого и пригласила нвестить ее здесь!

– О Боже! – вздохнула леди Омберсли. – Как некстати! Но, Чарльз, полагаю, она действительно знакома с ним, ведь она сопровождала твоего дядю в Брюссель в прошлом году.

– Она знакома! – уничижительно произнес Чарльз. – Однако он знает о ней не больше, чем китайский император! Но он обязательно придет навестить ее! Я предоставлю вам самой справиться с этим, сударыня!

С этими словами он вышел из комнаты матери, оставив последнюю размышлять о том, каким образом, по его мнению, она может справиться с утренним визитом молодого человека безупречного происхождения и, к тому же, сына ее давней приятельницы. Она пришла к выводу, что сын знает об этом не больше нее, и выбросила это из головы, занявшись значительно более интересным вопросом: кого пригласить на первый за два месяца вечер.

Ее размышления были прерваны приходом племянницы. Вспомнив непонятные слова Чарльза, леди Омберсли с притворной строгостью спросила у Софи, что та сделала, что он так рассердился. Софи рассмеялась и сказала, что только украла его экипаж и четверть часа каталась в нем.

Такой ответ ошеломил леди Омберсли.

– Софи! – задохнулась ее светлость. – Ты взяла серых Чарльза? Тебе никогда с ними не справиться!

– Сказать по правде, – призналась Софи, – это было чертовски трудно! Ой, простите! Я не хотела, тетушка Лиззи! Не сердитесь! Это оттого, что я жила с сэром Горасом! Я знаю, что иногда говорю ужасные вещи, но я стараюсь следить за своим проклятым языком! У Чарльза великолепные лошади! Он, кстати, сейчас придет. Осмелюсь предположить, он не был бы таким суровым, если бы не решил жениться на этой унылой особе.

– О Софи! – невольно сказала леди Омберсли. – Признаюсь, я сама не могу полюбить мисс Рекстон, как ни стараюсь!

– Полюбить ее! А это возможно? – воскликнула Софи.

– Надо попытаться, – печально сказала леди Омберсли. – Она ведь хорошая и, я уверена, постарается стать мне послушной дочерью, а я этого не хочу – это так плохо с моей стороны! Как только я подумаю о том, что вскоре она переселится в этот дом… но мне не следует так говорить! Это так неприлично! Софи, пожалуйста, забудь мои слова!

Не обратив внимания на последние фразы, Софи повторила:

– Переселиться в этот дом? Вы шутите, сударыня?

Леди Омберсли кивнула:

– Ты ведь знаешь, моя любовь, так принято. Конечно, у них будут отдельные апартаменты, но все же… – она не договорила и вздохнула.

Софи пристально глядела на тетю несколько мгновений, но к ее удивлению, ничего не сказала. Леди Омберсли постаралась выбросить печальные мысли из головы и заговорила о предстоящем приеме. Племянница с энтузиазмом поддержала ее планы. Позже леди Омберсли никак не могла объяснить ни себе, ни Чарльзу, каким образом получилось, что она во всем согласилась с Софи. К концу разговора у нее сложилось впечатление, что больше ни у кого нет такой милой и разумной племянницы, и она не только позволила Софи и Сесилии самостоятельно заняться всеми необходимыми приготовлениями, но и разрешила сэру Горасу (в лице его дочери) взять на себя все расходы.

– А теперь, – жизнерадостно сказала Софи Сесилии, – скажи мне, где нам надо заказать пригласительные открытки и где вы обычно размещаете закуски и напитки. Я не думаю, что это можно доверить повару тети, он будет ужасно занят в эти дни, а мне не хочется, чтобы гости чувствовали себя неуютно.

Сесилия уставилась на нее круглыми от удивления глазами.

– Но, Софи, мама ведь сказала, что это будет очень скромный прием!

– Нет, Сили, это сказал твой брат, – ответила Софи. – на самом деле это будет очень большой прием!

Селина, присутствовавшая при этом разговоре, хитро спросила:

– А мама знает об этом?

Софи рассмеялась:

– Еще нет! – призналась она. – Ты думаешь, она не любит больших приемов?

– О нет! Наоборот, на балу, который она дала в честь Мария, было больше четырехсот приглашенных, правда, Сесилия? Маме очень понравилось, потому что бал имел огромный успех, и все поздравляли ее с этим. Мне рассказала это кузина Матильда.

– Да, но сколько это стоило! – сказала Сесилия. – Сейчас она не решится! Чарльз так рассердится!

– Не думай о нем! – посоветовала Софи. – Все расходы понесет сэр Горас, а не Чарльз. Составь список всех своих знакомых, Сили, и я тоже составлю список моих друзей, которые сейчас в Англии, а потом мы закажем открытки. Я думаю, нам понадобится не больше пятисот.

– Софи, – сказала Сесилия слабым голосом, – мы собираемся разослать пятьсот приглашений, даже не спросив у мамы?

Озорные чертенята заплясали у ее кузины в глазах.

– Конечно, моя милая простушка! Потому что когда мы их отправим, даже твой несносный брат не сможет забрать их обратно!

– О, славно, славно! – закричала Селина, запрыгав по комнате. – Как он разъярится!

– Осмелюсь ли я? – вздохнула Сесилия, испуганная и восхищенная одновременно.

Сестра упрашивала ее не быть такой малодушной, но окончательно дело решила Софи, сказав, что Сили не будет нести никакой ответственности и не подвергнется осуждению со стороны брата, который без колебаний направит свой гнев в верном направлении.

Тем временем мистер Ривенхол уехал в гости к своей невесте. Он появился в мрачноватом доме Бринклоу, все еще кипя от негодования, но – так неблагодарен и несговорчив он был – стоило невесте разделить его чувства и поддержать критику по отношению к его кузине, как он внезапно переменил свое мнение и заметил, что многое можно простить той девушке, которая смогла справиться с его серыми, как это сделала Софи. В одно мгновение Софи превратилась из изнемогающей под градом упреков женщины в необыкновенную девушку, чьи непосредственные манеры воскрешают в памяти время больших мечтаний и глупых самодовольных улыбок.

Это не понравилось мисс Рекстон. Ее представление о приличиях не допускали езду по городу без сопровождения, и она не замедлила сказать об этом. Мистер Ривенхол усмехнулся:

– Ты совершенно права, но в этом, отчасти, есть и моя вина. Я раззадорил ее. Это не принесло никакого вреда; она превосходный кучер, если смогла укротить моих резвых лошадок. Но тем не менее, я не позволю ей завести собственный экипаж, пока она живет в доме моей матери. Боже милосердный, мы никогда не будем знать, где она, ибо, если я правильно понял мою отвратительную кузину, пристойное катание в парке ее не устраивает!

– Ты терпишь ее с самообладанием, которое делает тебе честь, мой дорогой Чарльз.

– Я не стерпел! – прервал он с печальным смешком Она ужасно разозлила меня!

– И ничего удивительного. То, что она без разрешения взяла лошадей джентльмена, показывает возмутительные недостатки в ее воспитании. Да ведь даже я никогда не просила тебя доверить мне вожжи!

Ему стало весело.

– Моя дорогая Эжени, надеюсь, что ты никогда и не попросишь, потому что я, не колеблясь, откажу тебе в этом! Тебе никогда не удержать моих лошадей.

если бы мисс Рекстон не была так хорошо воспитана, она бы нашла, что возразить на это бестактное замечание, так как была довольно высокого мнения о своем умении править. И хотя она никогда не держала вожжи в Лондоне, нее был очень элегантный фаэтон, которым она постоянно пользовалась, когда жила в своем доме в Хемпшире. Ей пришлось замолчать ненадолго, прежде чем продолжить разговор. В течение этой короткой паузы она придумала, как доказать Чарльзу и его неприятной кузине, что леди, воспитанная в строгих правилах приличия, может быть такой же превосходной наездницей, как и любая девчонка, которая провела детство, кочуя по Континенту. Ей много раз говорили, что у нее отличная посадка и прекрасный стиль. Она предложила:

– Если мисс Стэнтон-Лейси любит верховую езду, то может быть она захочет как-нибудь прокатиться со мной в парке. Возможно, после этого она откажется от своей глупой затеи завести собственный экипаж. Давай объединим наши усилия, Чарльз! Я знаю, дорогая Сесилия не очень любит верховую езду, а то бы я предложила и ей присоединиться к нам. Альфред с удовольствием поедет со мной, а ты можешь привести свою кузину. Как насчет завтра? Пожалуйста, упроси ее поехать с нами!

Мистер Ривенхол не любил младшего брата Эжени и обычно делал все возможное, чтобы избежать встречи с ним, но он был сражен великодушием мисс Рекстон, которая взялась за малоприятное (как он полагал) для себя дело, и тотчас, согласившись с ее предложением, выразил ей свою признательность. Она улыбнулась и сказала, что таким образом хочет угодить ему. Мистер Ривенхол был человеком, не склонным к изящным поступкам, но, услышав ее ответ, он поцеловал ей руку и заявил, что всегда знал, что на нее можно полностью положиться в любой затруднительной ситуации. Мисс Рекстон повторила ему то, что уже говорила леди Омберсли: она чрезвычайно сожалеет, что в столь трудное для всех Омберсли время обстоятельства заставили отложить свадьбу. Она предположила, что неважное здоровье дорогой леди Омберсли не позволяет той справиться с ситуацией так, как хотелось бы Чарльзу. Мягкосердечие сделало ее чересчур терпимой, а вызванная нездоровьем вялость заставляла закрывать глаза на некоторые недостатки, которые без труда могла бы исправить невестка. Мисс Рекстон призналась, что была несказанно удивлена, узнав, что леди Омберсли поддалась на уговоры своего брата – очень странного человека, как сказал ей папа, – и взяла на себя заботу о его дочери на неопределенное время. После этого она плавно перевела разговор на мисс Эддербери, без сомнения славную женщину, которой, однако, не хватало хорошего образования и которая, к сожалению, не способна справиться со своими благородными воспитанниками. Но здесь мисс Рекстон допустила ошибку. Мистер Ривенхол не позволял никому плохо отзываться об Эдди, которая направляла и его первые шаги; а что касается его дяди – замечание лорда Бринклоу вынудило его броситься на защиту чести своего родственника, сэра Гораса. Мистер Ривенхол счел нужным сообщить мисс Рекстон, что его дядю считают выдающимся человеком, настоящим гением в дипломатии.

– Но, согласись, он не проявил гениальности в воспитании своей дочери, – лукаво заметила мисс Рекстон.

Он рассмеялся, но сказал:

– Ну, хорошо! Однако я не вижу в Софи ничего дурного.

Когда Софи передали приглашение мисс Рекстон, она с радостью приняла его и тут же приказала мисс Джейн Сторридж выгладить ее платье для верховой езды. Этот наряд, когда она появилась в нем на следующий день, вызвал зависть Сесилии, но едва ли тронул ее брата, который подумал, что амазонка из бледно-голубого сукна с эполетами аla гусар и с рукавами, зашнурованными до локтя, вряд ли вызовет одобрение мисс Рекстон. Голубые лайковые перчатки, полусапожки, стоячий воротник, украшенный тесьмой, муслиновый шейный платок, узкие кружевные манжеты, высокая шляпа наподобие кивера с козырьком над глазами и султан из страусовых перьев завершали франтоватый туалет Софи. Плотно прилегающая к превосходной фигуре Софи амазонка вызывала восхищение; ее вьющиеся волосы очаровательно выглядывали из-под полей шляпы. Но мистер Ривенхол, которого Сесилия убеждала согласиться с тем, что Софи выглядит великолепно, только кивнул в ответ, сказав, что не знаток в этом вопросе.

Однако он был хорошим знатоком лошадей, и когда его взгляд упал на Саламанку, которого Джон Поттон прогуливал по дороге, он не мог сдержать похвалы и добавил, что теперь понимает восторг Хьюберта. Джон Поттон помог своей госпоже сесть в седло, и, позволив Саламанке немного порезвиться, Софи поставила его бок о бок с гнедым конем мистера Ривенхола. А затем они послали своих коней свободным аллюром по направлению к Гайд-Парку. Саламанку очень раздражали встречные портшезы, собаки и подметальщики, он моментально невзлюбил почтовый рожок, но мистер Ривенхол, привыкший во время поездок с Сесилией по Лондону быть настороже, чтобы предотвратить несчастный случай, предпочел не давать кузине советов и не предлагать помощи. Она сама была в состоянии справиться со своим конем, что очень понравилось мистеру Ркренхолу, хотя Саламанку едва ли можно было считать идеальным конем для леди.

Мисс Рекстон, ожидающая их в воротах парка с братом, подумала так же; взглянув на амазонку Софи и переведя взор на Саламанку, она заметила:

– Ой, какая прелесть, но он, наверное, чересчур силен Для вас, мисс Стэнтон-Лейси? Вам следует попросить Чарльза найти вам хорошо воспитанную лошадь для дамы.

– Это доставило бы ему удовольствие, но я думаю, что наши взгляды по этому вопросу не совпадают, – ответила Софи. – Более того, хотя Саламанка немного горяч, он ничуть не норовистый, и у него есть то, что Герцог называй великолепной основой – он мчал меня милю за милей и не показывал даже признаков усталости! – она нагнулась вперед и погладила лоснящуюся черную шею Саламанки. – Он даже не лягался в конце того длинного дня, когда Герцог дал обет взять Копенгаген, слезая с его спины после Ватерлоо я считаю это его достоинством!

– Да, конечно, – сказала мисс Рекстон, игнорируя неприличную претенциозность, показанную такой небрежной ссылкой на национального героя Англии. – Позвольте представить вам моего брата, мисс Стэнтон-Лейси, – Альфред!

Мистер Рекстон, бледный молодой человек со скошенным подбородком, вялым влажным ртом и хитрым взглядом поклонился и сказал, что счастлив познакомиться с мисс Стэнтон-Лейси. Затем он спросил, не была ли она в Брюсселе во время великой битвы, и добавил, что собирался пойти волонтером в разгар паники:

– Но по некоторым причинам ничего из этого не вышло, – сказал он. – А вы хорошо знаете Герцога? Он великий человек, не правда ли? Говорят, он чрезвычайно любезен. Осмелюсь предположить, вы с ним в отличных отношениях, ведь вы знали его еще в Испании, не так ли?

– Мой дорогой Альфред, – вставила его сестра. – Мисс Стэнтон-Лейси подумает, что ты безумен, если ты будешь нести такую чушь. Она скажет тебе, что у Герцога есть дела поважнее, чем думать обо всех нас, бедных женщинах, которые так им восхищаются.

Софи очень развеселилась.

– Ну, нет, не думаю, что я скажу это, – ответила она. – Но я никогда не была предметом его ухаживания, если вы это имеете в виду, мистер Рекстон. Уверяю вас, я совсем не в его стиле.

– Может мы поедем, – предложила мисс Рекстон. – Вы должны рассказать мне о своем коне. Он испанец? Очень красивый, но, по мне, немножко слишком нервный. Но я избалована. Мой дорогой Доркас так хорошо воспитан.

– На самом деле Саламанка не нервный, он просто игривый, – сказала Софи. – Что касается воспитания, то ему нет равных. Хотите, я заставлю его пройти перед вами различными аллюрами? Смотрите! Вы ведь знаете, его вырастили мамелюки!

– Ради Бога, Софи, только не в парке! – резко сказал Чарльз.

Она бойко улыбнулась ему и подняла Саламанку на дыбы.

– О, пожалуйста, будьте осторожны! – воскликнула мисс Рекстон. – Это очень опасно! Чарльз, останови ее! Все будут смотреть на нас!

– Вы не будете возражать, если он немного разомнется? – крикнула Софи. – Он рвется в галоп!

С этими словами она развернула Саламанку и помчалась по дороге для экипажей.

– Но! – закричал мистер Рекстон и пришпорил своего коня следом.

– Мой дорогой Чарльз, что нам с ней делать? – спросила мисс Рекстон. – Галопировать в парке и в такой амазонке, которую я бы постыдилась надеть! Я никогда не была так возмущена!

– Да, – согласился он, не сводя глаз с уменьшающейся вдали фигуры. – Но, клянусь Богом, она прекрасно держится в седле!

– Конечно, если ты одобряешь такие ее выходки, тогда мне нечего сказать!

– Не одобряю, – коротко сказал он.

Ей это не понравилось, и она холодно заметила:

– Должна признаться, ее стиль не вызывает у меня восторга. Она очень напоминает мне наездниц из Амфитеатра Астли. Давай поедем легким галопом?

Так спокойно они ехали по дороге бок о бок, пока не видели Софи, несущуюся им навстречу. Мистер Рекстон скакал следом. Софи натянула поводья, описала круг и пристроилась рядом с кузеном.

– Как здорово! – сказала она, ее щеки горели от возбуждения. – Я не садилась на Саламанку больше недели. Но скажите мне, я сделала что-то не так? На меня уставилось столько чопорных людей, как будто они не могли поверить своим глазам!

– Тебе не надо было носиться сломя голову в парке, – ответил Чарльз. – Мне следовало предупредить тебя.

– Конечно, следовало! Я боялась, что так может быть. Неважно! Теперь я стану паинькой, а если кто-нибудь заговорит об этом, ты скажешь, что это просто твоя бедная маленькая кузина из Португалии, которая так плохо воспитана, что уже ничего нельзя сделать.

Она нагнулась вперед, чтобы обратиться через него к мисс Рекстон:

– Мисс Рекстон! Вы хорошая наездница! Как вы выдерживаете такой галоп, если так хочется скакать милю за милей без остановки?

– Это очень трудно! – согласилась мисс Рекстон.

В этот момент Альфред Рекстон наконец доскакал до них и закричал:

– Клянусь Юпитером, мисс Стэнтон-Лейси, вы затмите всех! Эжени, ты ничто в сравнении с ней!

– Мы не можем ехать все четверо рядом, – сказала мисс Рекстон, игнорируя это замечание. – Чарльз, отстаньте немного с Альфредом! Я не могу переговариваться с мисс Стэнтон-Лейси через тебя.

Он выполнил ее просьбу, и мисс Рекстон, подъезжая на своей кобыле поближе к Саламанке, тактично заметила:

– Я уверена, что лондонские дороги покажутся вам странными.

– Почему же, я не думаю, что они так сильно отличаются от дорог Парижа, Вены или Лиссабона! – ответила Софи.

– Я никогда не была в этих городах, но мне кажется – я даже уверена в этом – в Лондоне гораздо лучше, – сказала мисс Рекстон.

Эта спокойная уверенность показалась Софи очень забавной, и она расхохоталась.

– Ой, прошу прощения! – с трудом выговорила она. – Но знаете, это так смешно!

– Я знаю, что вам так может показаться, – согласилась мисс Рекстон, не теряя спокойствия. – Я понимаю, что женщинам очень многое прощается на Континенте. Но не здесь. Наоборот! Если совершать поступки дурного тона, дорогая мисс Стэнтон-Лейси, то здесь это будет иметь ужасные последствия. Я надеюсь, вы поймете мой намек. Например, вам без сомнения захочется бывать на Ассамблеях Ольмака. Уверяю вас, если даже малейшая критика на ваш счет достигнет ушей патронесс, вы можете распрощаться с надеждой получить поручительство. А ведь вы знаете, без поручительства не купить билет.

– Вы меня пугаете, – сказала Софи. – Вы думаете, меня забаллотируют?

Мисс Рекстон улыбнулась.

– Вряд ли, ведь вы дебютируете под эгидой леди Омберсли. Она расскажет вам, как надо себя держать, если ее здоровье позволит ей поехать туда с вами. К несчастью, обстоятельства не позволили мне пока занять такое положение, при котором я смогла бы освободить ее от многих обязанностей.

– Простите меня! – прервала Софи, чье внимание отвлекли от разговора. – Кажется, мне машет мадам де Льеван, будет очень неприлично не заметить ее!

Она подъехала к изящной коляске, стоящей у края дороги, и наклонилась с седла, чтобы пожать вялую руку, протянутую ей.

– Софи! – произнесла графиня. – Сэр Горас говорил Мне, что я могу встретить тебя здесь. Ты галопируешь против правил. Никогда так больше не делай! Ах, мисс Баррель, позвольте представить вам мисс Стэнтон-Лейси!

Леди, сидящая рядом с женой посла, слегка кивнула и растянула губы в слабую улыбку. Улыбка стала немного шире, когда она увидела мисс Рекстон, подъехавшую следом за Софи, и она наклонила голову – величайшая снисходительность с ее стороны.

Графиня Льеван кивнула мисс Рекстон, не прерывая разговора с Софи.

– Ты остановилась у леди Омберсли? Я немного знакома с ней и заеду в гости. Она уступит тебя мне на один вечер. Ты уже видела княгиню Эстерхази или леди Джерси? Я расскажу им, что встретила тебя, они захотят услышать, как дела у сэра Гораса. Что же я обещала сэру Горасу сделать! Ах, да! Ольмак! Я пошлю тебе поручительство, дорогая Софи, только не надо галопировать в Гайд-Парке.

Она велела кучеру трогаться, послала всей компании Софи слабую прощальную улыбку и вернулась к прерванному разговору с миссис Драммонд Баррель.

– Я не предполагала, что вы знакомы с графиней Льеван, – сказала мисс Рекстон.

– Вам она не нравится? – спросила Софи, не обращая внимания на холодный тон мисс Рекстон. – Многим людям она не по душе, а сэр Горас называет ее великой intrigante, но она умна и может быть очень приятной. Она чувствует нежность к нему, я полагаю, вы это заметили. Мне больше нравится княгиня Эстерхази, а больше всех – леди Джерси, она намного искреннее, несмотря на свой неугомонный нрав.

– Ужасная женщина, – сказал Чарльз. – Болтает без умолку! В Лондоне все ее зовут Тишиной.

– Неужели? Ну что ж, я уверена, что если она об этом знает, то ничуть не обижается, потому, что любит шутки.

– Вы счастливая, если знаете стольких патронесс Ольмака, – заметила мисс Рекстон.

Софи усмехнулась.

– Если честно, то, кажется, мое счастье заключается в том, что мой отец неисправимый ловелас!

Мистер Рекстон захихикал, а его сестра, немного придержав свою кобылу, поравнялась с мистером Ривенхолом, пытаясь перекрыть какую-то насмешливую реплику, адресованную мистером Рекстоном Софи, громко сказала:

– Очень жаль, что мужчина смеется, когда чрезмерная живость вынуждает женщину говорить неприличные вещи. Этим она слишком обращает на себя внимание, что, по-моему, является корнем зла.

Он вскинул брови.

– Ты слишком сурова. Она тебе не нравится?

– О, нет, нет! – быстро ответила мисс Рекстон. – Просто я не очень люблю такого рода игривость.

Он ждал продолжения, но в этот момент в поле их зрения появилась воинственного вида кавалькада, легким галопом направляющаяся к ним. Она состояла из четырех джентльменов, пышные бакенбарды и мужественный вид которых выдавал их профессию. Они лениво взглянули на компанию мистера Ривенхола. В следующее мгновение послышалось восклицание, четверка натянула поводья и один из джентльменов звонко закричал:

– Боже мой, да ведь это Великолепная Софи!

В последовавшей за этим суматохе все четыре джентльмена сгрудились вокруг Софи, чтобы поздороваться, и закидали ее вопросами. Откуда она появилась? Как давно в Англии? Почему им не сообщили о ее приезде? Как поживает сэр Горас?

– О, Софи, вы лучшее лекарство для воспаленных глаз! – объявил майор Квинтон, первым окликнувший ее. – Саламанка все еще с вами! Боже, помните, как вы мчались на нем через Пиренеи, когда вас чуть не схватил старый Соулт?

– Софи, куда вы направляетесь? Вы сейчас живете в Лондоне? А где сэр Горас?

Она, смеясь, пыталась ответить всем сразу, пока ее конь ходил боком, нервничал и вскидывал голову.

– За границей. И не вспоминает обо мне. Что вы делаете в Англии? Я думала, вы еще во Франции! Только не говорите мне, что вы вышли в отставку!

– Дебенхем вышел, счастливый черт! Я в отпуске. Волви перевели в Англию – вот, что значит быть сыном придворного, а Тальгарт стал великим человеком – ого! Да! Я уверяю вас! Советник герцога Йоркского! Вы заметили его важный вид? Но он сама снисходительность, ни малейшего высокомерия в манерах… пока!

– Замолчи, болтун! – сказал его жертва, красивый, уверенный в себе, темноволосый мужчина с ленивыми манерами. Он был значительно старше своих приятелей. – Дорогая Софи, я абсолютно уверен, что вы в Лондоне недавно. До меня не доходил ни малейший слух о каком-нибудь бурном волнении, а вы знаете, как быстро я узнаю о всех новостях!

Она рассмеялась.

– О, это так нехорошо с вашей стороны, сэр Винсент! Я не вызываю волнений. Вы ведь знаете!

– Откуда же мне знать, дитя мое? Когда я видел вас в последний раз, вы очень самоотверженно устраивали дела самой изумительной из всех, что я когда-либо видел, бельгийской семьи. Я очень сочувствовал им, но ничем не мог помочь. Я знаю свои возможности.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru