# ТТ, или Трудный труп [Покойник в прямом эфире]

Иоанна Хмелевская

Пани Иоанне и её подруге Марте срочно понадобился труп. И не просто труп, а свежий и желательно необычный. Нет-нет, некрофилия тут ни при чем, просто дамы получили заказ на сценарий для детективного сериала. На ловца, как известно, и зверь бежит – вот и труп очень кстати подвернулся на пути у пани Иоанны. Она о него буквально споткнулась, придя с визитом в роскошный отель. Но радовалась писательница недолго, ибо труп оказался слишком уж необычным – с гнусным характером и подлым норовом. Мало того, что с первой же минуты пани Иоанна и её подруга попали под подозрение, так ещё труп упорно не желал подчиняться сценарным законам, злорадно выкидывая фокус за фокусом. И дамам пришлось заняться расследованием – дабы поставить зарвавшийся труп на место, осадить обнаглевшего любовника Марты, а заодно разоблачить убийцу.

«Трудный труп» – детектив в лучших традициях Иоанны Хмелевской, напоминающий ранние книги писательницы, которые сделали её знаменитой.

# Иоанна ХМЕЛЕВСКАЯ. ТТ, ИЛИ ТРУДНЫЙ ТРУП. (Пани Иоанна – 17)

## 1

Поиски трупа заняли у меня как минимум несколько месяцев.

Нет, я не разрывала курганы и могилы, не лазила по свалкам и старым подвалам, не посещала морги, не прочёсывала заросшие пруды и разные там заброшенные водоёмы. Искала я столь необходимый мне труп в собственном воображении, в рассказах и пересудах знакомых и незнакомых мне людей и, разумеется, в средствах массовой информации, которые с таким наслаждением потчуют нас всевозможными ужасами и просто заваливают всяческими трупами. А мне ни один не подходил, потому как требовался не первый попавшийся, а, так сказать, элитарный. Простые владельцы громадных состояний, мафиози и прочие уголовники меня не устраивали, ибо не укладывались в разработанные мною мотивы, в силу которых данный персонаж и был убит, став трупом.

Именно такого персонажа от меня требовала Марта.

Марта работала на телевидении. Это ей пришло в голову создать некий потрясающий телесериал, и она уговорила меня взяться за столь грязное дело. Взялась я с неохотой, ведь телевидение – область для меня совершенно чуждая. Марта успокоила. Писать будем вместе, все телевизионные реалии она берет на себя, моё дело – детективный сюжет. В совместном сценарии мы намеревались ярко и убедительно вскрыть закулисную сторону кошмарных телевизионных интриг. Марта, будучи режиссёром, сама собиралась снимать и ставить наш сериал, и я всячески поддерживала её в этом стремлении. Ну и нам не хватало трупа. Убить какую-нибудь телезвезду, популярного телеведущего или режиссёра вроде Деленга, Нины Терентьев или Вайды[1] мы не решались, к ним, впрочем, мои мотивы тоже не подходили. А кроме того, красавчик Деленг нам требовался во всех сериях, глупо убивать его в самом начале, попробуй найди второго такого, красивого, молодого и легкомысленного, из-за которого бабы были готовы перегрызть глотки друг дружке. Сейчас я говорю в переносном смысле. А в нашем сериале, кроме закулисных телевизионных интриг, вовсю бурлили страсти, похлеще, чем в венесуэльских мыльных операх. Любовные перипетии тянулись спиралями и серпантинами из серии в серию, с красавцами же и красавицами в Польше напряжёнка, в отличие от Венесуэлы.

Итак, задуман был сериал, которому и в подмётки не годились всевозможные «Рабыни Изауры», «Санты-Барбары» и прочие «Кланы». Первоначально погрязший в социальных вопросах и любовных хитросплетениях, наш сериал медленно, но верно превращался в детектив, вытесняя все прочее на второй план. Несомненно, это происходило по моей вине, поскольку с преступлениями я уже давно сроднилась, а социальная проблематика нашего, телевидения для меня – тёмный лес. Такие метаморфозы Марта всячески поощряла.

Да и то сказать, мы взяли неплохой темп, каждая серия получалась завлекательной, дамско-мужские интриги с ходу заинтриговывали, а служебные, известные Марте и отражённые в сериале, и вовсе захватывали дух. У нас уже довольно ясно вырисовывались мотивы преступления, а трупа все не было.

Труп, ясное дело, Марта требовала от меня, я и не отпиралась, что трупы по моей части: ведь детектив без трупов не бывает. Только вот где же мне взять подходящий?

Об этом я и думала, сидя у себя в кухне и пытаясь одновременно читать корректуру, присматривать за кипящими макаронами и ещё краем уха слушать радио, вдруг ненароком упомянут о каком-нибудь удачном для нас убийстве. И ожидала телефонного звонка из какого-то журнала. Меня попросили авторизовать моё собственное интервью, и я согласилась, ведь из всех авторизаций эта была наименее трудоёмкой и во всех отношениях логичной.

Телефон, спасибо ему, позвонил сразу после того, как я покончила с макаронами.

В трубке я услыхала голос Аниты, моей давней приятельницы, ещё со времён Дании. У неё была служебная командировка, ехала она из Стокгольма в Копенгаген почему-то через Варшаву, ну, так получилось, и очень хотела увидеться со мной. Я тоже обрадовалась возможности встретиться. И хотя мы обе были кошмарно заняты, поднапрягшись, все-таки выкроили время для короткой встречи, в гостинице, где она остановилась. Ко мне она приехать не могла, поскольку ей срочно надо было ещё вымыть голову. Зная Аниту, я не стала возражать, она никогда не доверяла парикмахерам и считала, что ни один из них не способен сделать ей причёску к лицу; такие уж волосы, что с ними может справиться лишь только она, руководствуясь многолетним опытом. Поскольку я сама всю жизнь мучилась с волосами, то прекрасно понимала Аниту и согласилась заехать к ней в «Мариотт».

Значит, договорились о встрече в номере Аниты. Я в ускоренном темпе провернула все запланированные дела и в «Мариотт» явилась точно к назначенному часу.

Ещё по дороге, воспроизводя в памяти процесс мытья головы, накручивания волос на бигуди и сушки мокрой головы феном, пришла к выводу, что Анита оставит двери своего номера для меня незапертыми, ведь не угадаешь, в какой стадии процесса её застанет мой приход: с головой под струёй воды или под завывающей сушкой, когда не услышишь стука или не сможешь оторваться. Поэтому я сразу же настроилась на незапертую дверь, даже не стала стучать, и, разумеется, сделала правильно. Дверь Анитиного номера оказалась открытой.

Я шагнула внутрь, в прихожую. Из ванной не доносилось никаких ожидаемых звуков – не лилась вода, не завывал фен. Полная тишина. Но в конце концов, отель такого класса, как «Мариотт», имеет право быть звуконепроницаемым. Прямо по коридорчику прикрытая дверь в комнату. Толкнув её, я вошла, и…

И мечта моя осуществилась. Проклятый труп во всей красе лежал прямо посерёдке.

Нет, я не наступила на него, даже не споткнулась, а замерла на месте, увидев на полу мужские ноги. Что мужские, это я поняла по размеру ботинок, ведь в наше время брюки ни о чем не говорят.

Постояв, я прошла вперёд, не слишком испугавшись. Почему бы, действительно, и не лежать какому-то мужику на полу в номере Аниты? Может, пьяный, а может, ему просто так нравится. Испугалась, лишь подойдя поближе и увидев голову лежащего.

Точнее, полголовы, переднюю её часть. Ещё точнее – лицо, обращённое ко мне и украшенное на лбу аккуратной дырочкой. На мёртвом лице застыло выражение дикого бешенства, и главным образом именно поэтому я вспомнила, где же видела покойника.

Не сразу вспомнила, добрых минут пять стояла как пень, не сводя глаз с мёртвого лица, словно это было бог весть какое приятное зрелище, и вспоминала. Что-то с памятью моей стало… Наконец, очень неохотно, она заработала.

Ну конечно же, много лет назад я встречала этого человека. В двух местах, не имеющих друг к другу никакого отношения. На бегах и в суде. На ипподроме я на него натыкалась много раз, в суде только однажды. Я тогда ещё очень удивилась, увидев его в зале суда вот с таким точно бешено-яростным выражением на лице. Не знаю, в каком качестве присутствовал он на том процессе, но более идиотского дела и не припомню: бандит судился с психопатом, обе стороны с их защитниками несли полнейшую чушь, а двойное дно находилось наверняка в центре земного шара, до него никто так и не докопался.

С этим человеком я знакома не была, даже ни разу не разговаривала, а вот теперь он лежал посередине номера в отеле «Мариотт»… Господи, но где же Анита?! Только тут я ударилась в панику, представив, что она забилась где-то в угол с топором в руках. Нет, с пушкой. Это больше соответствует её характеру.

Оторвавшись наконец от трупа, я осмотрела весь номер. Аниты не было, а ванная не только оказалась пустой, но и сияла первозданной чистотой. После уборки в неё явно не ступала нога человека. И рук тоже никто там не мыл.

Вернувшись в комнату, я опять обшарила её всю, заглянув в шкафы и даже под кровать. Никого, только проклятый труп посерёдке.

Я немного успокоилась. Что бы здесь ни произошло, с Анитой ничего не случилось, а жертвой преступления на полу заниматься не буду, нет у меня времени. И желания. Ну, извещу я полицию о своей страшной находке – и застряну тут неизвестно на сколько, и что тогда? Не встречусь с людьми, с которыми заранее договорилась, не успею в банк до его закрытия, не закончу обещанную на завтра статью, не увижусь с Анитой… Езус-Мария, куда же она подевалась?! Не похитили же её, в самом деле?

Разве что это подруга уделала несчастного и теперь скрывается. Где же, черт побери, её искать?

Спрошу внизу, в холле отеля, может, у администратора оставила мне какую записку.

Итак, твёрдо решила – ухожу, а с трупом пусть возятся те, кому положено. Возможно, не очень разумное решение, но уж слишком некстати подвалил мне этот труп, некогда мне, пардон.

И вышла.

Осторожно закрыла за собой дверь. Ещё подумала, что следов своего пребывания внутри не оставила, ведь перчаток так и не сняла. И тут, тихонько закрывая дверь, непроизвольно глянула на табличку с номером. Блестящие цифры 2328. Значит, двадцать третий этаж. Холера!

И какая нелёгкая занесла меня этажом выше? Я же отлично запомнила три двойки, с которых начинался номер Аниты, так какого же черта нажала в лифте на кнопку 23? Умственное затмение, факт. Только из-за него и ввалилась в совсем не нужный мне чужой номер с трупом.

Никаких логичных причин оказаться в этом номере у меня не было, просто кнопку в лифте нажала не ту, сама об этом не подозревая, значит, труп подложили не специально для меня. И не просто так он там лежал, украшение сомнительное, уж явно не в декоративных целях его туда поместили.

Все, хватит о трупе, ясно – ко мне он не имеет никакого отношения, так нечего о нем и думать. Скорей к Аните!

Аниту я застала в её номере, она как раз закончила мытьё и приступила к сооружению причёски.

Анита продолжала заниматься волосами и одновременно общалась со мной. Из-за жуткой спешки говорить нам пришлось хором, да при этом ещё и не слушая друг друга. Женщины это умеют, очень неплохо получается. Мы уложились в отведённые для встречи считанные минуты. Коротко поведали о себе, я передала ей обещанные кассеты и тексты для перевода, она мне – посылку из Швеции, мы в темпе разрешили деловые проблемы, и вот уже пора прощаться. Хотела я упомянуть и о трупе, который лежал у неё над головой, да вовремя прикусила язык, хватило ума. Вдруг она где-то нечаянно сболтнёт о нем, а тогда я сразу же становлюсь подозреваемой. Нет, на такие глупости жалко время тратить!

Распрощавшись с подругой, я поспешила покинуть отель, старательно обходя второй этаж с его искушениями – казино и кафе.

По пути домой подумала, что неплохо было бы все-таки узнать о мотивах убийства этого человека, хотя его труп вряд ли нам пригодится, уж больно в неинтересных для нас кругах вращался покойный.

## 2

Утром Марта влетела ко мне в страшных нервах и как минимум за два часа до условленного срока.

– Знаю, знаю, что слишком рано, но меня подгонял труп. Не поверишь, наконец-то он появился!

Я невольно бросила взгляд на упитанного курчонка, которого как раз собиралась сунуть в духовку. Каюсь, вчерашний труп совершенно выветрился из моей головы. Марта проследила за моим взглядом и встревожилась:

– Он что, фаршированный? И небось начинка сладкая?

Я поспешила её успокоить:

– Нет, горькая. Вернее, кислая. Точнее, полусладкая.

– Ну, тогда ещё ничего. А мне достанется?

– Неужели ты полагаешь, что я одна в состоянии такого слопать? И ты вот из-за этого фаршированного трупа примчалась ко мне ни свет ни заря? Так захотелось его отведать? А откуда ты вообще про него узнала?

Вздрогнув, Марта поёжилась.

– Не смей употреблять слово «труп», если мне предстоит его есть! Нет, цыплёнок тут ни при чем, я примчалась из-за настоящего трупа. Как раз для нас. Дай мне чего-нибудь хлебнуть, не видишь разве, как я потрясена! Что у тебя есть? Пиво, виски, коньяк? Все пропало! Сама себе загубила жизнь!

– Не ты первая, не ты последняя, – успокоила я свою темпераментную соавторшу, зная её повышенную эмоциональность. Отрегулировала газ в духовке, сунула туда курчонка. – Пиво в холодильнике, можешь сама достать. Виски тоже. Найдётся и коньяк, только не в холодильнике.

– Нет, я предпочитаю пиво.

Я достала из буфета стаканы и со вниманием осмотрела Марту. Выглядит чудесно, по ней никак не заметишь, что жизнь её пропала. Что вздрючена – это да, но такое с ней случалось часто. Правда, на сей раз взбудоражена больше обычного.

– Так что же стряслось?

– Ох, все! Я потеряла мужчину моей мечты, кажется, навсегда, а ходить перед ним на задних лапках не собираюсь, а без него жизнь не мила…

– Погоди! Ты про кого говоришь? Уж не про Доминика ли?

– Ну да, про кого же ещё!

Холера, надо же! Если замешан Доминик, значит, дело серьёзное. Когда речь заходит о Доминике, моя Мартуся теряет всякую способность соображать, и теперь от неё никакого толку не добьёшься. Этот Доминик давно уже сидит у меня в печёнках. Какой номер он отколол на этот раз? Минутку, что там Марта бормочет?

– …не выношу истерик и впредь не намерена, а вчера вечером я оставила его, он прекрасно знает почему, хотя и пыталась что-то солгать, а самое плохое – он ни словечка мне не сказал, но так каменно молчал, аж мурашки по коже. Прям как мёртвый сделался, сил моих нет… И теперь я раздираюсь на две неравные половины…

– Половины всегда равные, – поучающе вырвалось у меня. И кто за язык дёргал? Ведь я в этом не столь уж уверена.

– И вовсе не всегда! – вскинулась Мартуся. – Вот я изнутри на куски рвусь, и эти куски во мне так и летают, так и сталкиваются, как же равные? Нет, ты скажи, что мне, несчастной, теперь делать? Просто разрываюсь, прямо как в песне, дикая страсть бушует во мне, то тянет к мужу, то к жене…

– Да ты никак спятила?

– А я разве говорю, что нет?

Если честно, я её очень хорошо понимала. Мечется из-за мужика, с кем не бывает? Сама ведь испытала, на собственной шкуре.

И словно воочию увидела его красивое, мужественное лицо, его руки, запястья… Меня с такой непреодолимой силой тянуло прикоснуться к ним, взять в свои руки, прижаться щекой… И он склонен был ответить мне взаимностью, собственно, даже ответил, вот только странно как-то…

Между нами встало казино.

– Тут секс, а там игровые автоматы и рулетка, – лихорадочно продолжала Марта свою исповедь, несчастная и злая, словно заглянув в мои мысли. – Через дверь слышно, а паршивый шарик так я как будто даже видела: вот он прыгнул в двадцатку, а на неё поставили по максимуму, корнеры, сплиты, номера, серые жетоны. А они мои, серые, мои любимые!

Что-то во мне дрогнуло, ведь я тоже охотнее всего играла серыми и однажды угадала зеро три раза кряду!

– А здесь – постель, и его лицо надо мной, это я выражаюсь символически, мы сидели в кафе внизу, на втором этаже… Ну и что мне оставалось делать?

Я очень хорошо знала, что она должна была сделать, и столь же хорошо знала, что сделала бы сама на её месте. Да нет, без всякого «бы». Сделала. И потеряла мужчину моей жизни навсегда.

Ну ладно, что теперь-то… Но ведь Марта была моложе меня на двадцать лет с гаком! И у меня тогда были уже подросшие дети, а у неё пока их вовсе не было. И она очень хотела их иметь, хотела стать нормальной женщиной, женой, матерью…

– И потому меня с ним тогда не оказалось! – поставила Марта точку в своей исповеди.

К сожалению, отвлекшись на воспоминания, я пропустила мимо ушей последнюю часть её рассказа, однако поняла главное – своего мужчину Марта потеряла из-за страсти к игре. Мужчину никак не удаётся совместить с азартом, или он, или игра, уж это я хорошо знала. Женщина в подобной ситуации охотно пойдёт на компромисс, мужчина же – ни в коем случае. Ну разве что один из миллиона.

И тут я опомнилась:

– Погоди, когда?

– Что когда?

– Когда и где тебя не оказалось рядом с Домиником?

– О господи, я же тебе твержу – как раз тогда, когда нашли труп!

– Какой труп?

– Да наш же, из-за которого я к тебе примчалась! Только об этом и говорю…

– Весьма хаотично. Я поняла – ты говоришь о страсти, к мужчине и игре, о загубленной жизни…

Марта вдруг перестала дёргаться и с тревогой уставилась на меня:

– Иоанна, ты здорова? Нам небеса труп посылают, а ты словно и не рада такому подарку судьбы. Ну я – понятное дело, у меня жизненная катастрофа, но ты почему не реагируешь?

– У меня тоже была такая жизненная катастрофа.

– Так давно ведь, ты успела к ней привыкнуть, а у меня свеженькая, вчера разразилась. Вернее, сегодня ночью.

– И ты привыкнешь. А сейчас расскажи обо всем спокойно и по порядку. Не о Доминике и казино, о них я и так все знаю, а о трупе.

– Да это же все взаимосвязано. У Доминика нет алиби, потому что я его оставила из-за казино, и теперь у него такие неприятности…

Я попыталась уточнить:

– Ты оставила Доминика, когда он его убивал?

– Кто?

– Ну Доминик твой. Погоди, что ты? Успокойся! Если не Доминик, так этот, как его… убийца. Преступник.

Марта сгребла с кухонного стола две банки пива и один стакан:

– Знаешь что, давай лучше присядем в гостиной, а то у тебя, когда стоишь, мозги совсем не работают. Но в общем-то ты права, то есть не знаю, права ли, только вот, сдаётся мне, неизвестно, когда он его убивал.

Я прихватила оставшийся стакан, хотя принципиально в последнее время перестала пить пиво, потому как худела. Ну да один разик можно себе позволить. Мы наконец уселись в комнате, вернее, я уселась, а Марта, свернувшись клубочком в углу дивана, ещё немного поскулила, уткнувшись в круглую подушку. Потом малость успокоилась и отхлебнула из стакана.

– А теперь рассказывай все толком и по порядку, – железным голосом потребовала я.

Мартуся вздохнула:

– Ох, а я-то надеялась, что трупом займёшься ты, я же погружусь в свои собственные беды. А ты вон какая…

– Займусь, займусь трупом, не беспокойся, как только узнаю, в чем дело. Где же ты его нашла?

– Нашла не я, а где – в «Мариотте».

– Повтори!

– В «Мариотте». А что?

Сразу вспомнился вчерашний день, как ни старалась я его засунуть в самый дальний уголок памяти. Похоже, сегодняшний будет у нас весьма продуктивным.

– Холера! – мрачно пробормотала я. – Это мой труп.

Марта поперхнулась пивом, забрызгав весь стол.

– Пожалуйста, предупреждай меня о своих сенсациях, хотя бы когда у меня пиво во рту. И пива жалко, и скатерть. В каком смысле он твой? Ты кого-то кокнула ради нашего сценария? Он нам подходит?

– Это ты должна знать, что нам подходит. Кажется, с этого ты и начала, когда ворвалась ко мне в неурочное время, не так ли? Что же касается трупа, я в нем ни за что не признаюсь, не могу признаться, теперь уже по двум причинам. Ну так рассказывай, у тебя-то он почему всплыл?

Марта тоже озадачилась, спустила ноги на пол, села нормально, вылила в свой стакан остатки пива из банки.

– Теперь вижу – лучше бы нам его придумать, – вздохнула она.

– Придуманный у нас уже есть. Клошар. И я не уверена, что он такой уж совсем выдуманный.

– Какой клошар? – не поняла Марта.

– Парижский.

– И что он делал, этот твой клошар? Хотя эти бродяги, как правило, обычно ничего не делают.

– Этот тоже, просто лежал.

– Где лежал?

– На Монмартре. В районе Клиши.

– Мне это ни о чем не говорит, в Париже я была всего раз. Объясни по-человечески.

Клошар лежал тогда на тротуаре, прикрывшись грязным мешком. Этакая куча тряпья, из-под которой торчали ноги. Моё внимание он привлёк лишь потому, что я припарковалась рядом и перебралась на место пассажира, где не так пекло солнце, а мне предстояло неизвестно сколько простоять здесь в ожидании сына. Время от времени я поглядывала на бездомного бродягу, гадая, мёртв он или просто спит. Полнейшее равнодушие прохожих к лежащему человеку было просто удивительно. Наверное, соизволят подойти, разве что когда начнёт вонять. За этим дело не станет, в такую-то жару.

Я поведала Марте о клошаре, и она помчалась к холодильнику за третьей банкой пива. За пивом мы стали прикидывать, насколько клошар сгодится для сценария.

– Но я ни в коем случае не соглашусь переносить действие в Париж, – решительно заявила Марта. – Надеюсь, ты понимаешь, я лично ничего против Парижа не имею, но ведь эти… как бы поэлегантнее выразиться… финансовые крокодилы ни в жизнь не согласятся. В нашей же стране, что бы там о ней ни говорили, трупы с улиц пока подбирают.

Я кивнула:

– Вот поэтому и расскажи наконец о нашем отечественном трупе. Любопытно, какую глупость я отколола на сей раз. Нет, сначала ты, я потом. Когда все это происходило?

– Сегодня. То есть вчера. Минутку, ты конкретно о чем?

– Конкретно пока не знаю, интересует, с чего все это началось и когда?

– Когда – даже затрудняюсь сказать, не поймёшь, что тут было началом. Ты имеешь в виду преступление или мои душевные переживания?

– И то, и то, если они взаимосвязаны. Слушай, что-то сегодня мы никак с тобой не можем договориться.

– Факт, сегодня у нас получается не того… А взаимосвязаны или нет?.. Со стороны поглядеть – вроде бы связаны, но на коленях клянусь, я лично никого не убивала. И Доминик тоже. Он на это просто не способен, уж за него я ручаюсь. Хотя… Знаешь, вот сейчас подумала. Он так на меня разозлился, Что, может, в нервах…

Нет, надо принимать меры и устроить Марте допрос по всем правилам. Сходила в кухню ещё за пивом, а заодно принесла сыр и нож, чтобы больше не бегать.

– А теперь ты станешь отвечать на мои вопросы. Итак, когда ты вчера бросила Доминика и отправилась в казино?

– В десять вечера, около того.

– А где вы вообще были?

– В «Мариотте».

– Почему вы, черт побери, оказались в «Мариотте»? Говори толком.

– О боже, я страдаю, а ты придираешься к мелочам! Ну ладно, ладно, не злись. Вчера мы ожидали прибытия американского продюсера, ведём с ним переговоры о совместном производстве, участвуют многие знаменитости, я всячески заинтересована в этом проекте, потому как тоже причастна, вот вчера мы и ожидали его.

– Где? Поточнее.

– В кафе, где же ещё? Поточнее… Явились в девятнадцать часов пять минут в «Мариотт», в эту, как её… не «Балладина», но тоже словацкий… ага, «Лилла Венеда».

– Знаю, рядом со входом в казино.

– Из-за этого все и случилось!

– Но там надо непременно заказывать столик.

– А я разве говорю, что не надо? Пух заранее заказал.

Я прекрасно знала, кто такой Пух. У человека были нормальные имя и фамилия, но все звали его Пухом за невероятную толщину и громоздкость. Довольно крупная шишка на телевидении, с Домиником и Мартой в дружеских отношениях.

– И Пух тоже ел с вами?

– А ты как думаешь! И, кажется, заплатил за ужин.

– А американский продюсер?

– Должен был явиться прямо к столу, но в последний момент пришло известие, что на день задерживается, прилетит сегодня, а не вчера.

Я была шокирована:

– В последний момент? Какой-то несерьёзный продюсер.

Марта нетерпеливо разъяснила:

– Да нет, он в порядке. Позвонил загодя, да секретарша Пуха никак не могла отловить шефа, с трудом поймала по мобильному Доминика, когда мы уже сидели в кафе. Ну и пришлось самим все съесть, а что ещё оставалось делать?

– Пух сразу ушёл или сидел до конца?

– Смеёшься? Чтобы Пух добровольно отказался от вкусной жратвы? Я их там вдвоём и оставила.

– Так когда же был обнаружен труп и где?

– Насколько мне известно, около девяти утра, но не в этом дело. Номер в «Мариотте» для американца телевидение не только забронировало, но и оплатило. А ведь Доминик тоже телевидение, не так ли? Пуху не хотелось волочить его до дома…

– Так он упился мертвецки, твой Доминик?

– Упился самоубийственно назло всему свету, но не мертвецки. Мученически.

Я кивнула, прекрасно понимая состояние Доминика. Мартуся знала, что я её пойму, и опять вздохнула.

– Ну и Пух дотащил его до гостиничного номера. А «Мариотту» без разницы, кто номер займёт, телевидение так телевидение, не их дело. А меня замучили угрызения совести, что я бросила Доминика, я не знала, что он остался в отеле. Оторвалась от рулетки, представляешь, уже в три часа ночи! И кинулась разыскивать Доминика, через Пуха. Только к девяти дозвонилась до него и в десятом уже мчалась обратно в отель. А этот мерзавец был убит ещё до того. А что ты о нем знаешь?

– Обо мне потом. В какой номер Пух затащил Доминика?

– Двадцать три двадцать семь, на двадцать третьем этаже.

Я невольно простонала. Ну конечно, Доминику непременно приспичило оказаться в соседнем номере, чтобы мне не удалось скрыть от полиции своего… ну не преступления, а по меньшей мере проступка. Холера! Соображай, соображай, может, удастся снять вину с Доминика, не впутывая себя в это грязное дело? Жертвовать собой ради паршивца Доминика, которого я сердечно не любила, совсем не намерена. Итак, попытаюсь.

– Вы когда отправились в «Лиллу Венеду»? И откуда?

– Я с телевидения, с Воронича, а Доминик прямо из дому. Я заехала за ним и с четверть часа ждала. Он уже был вздрюченный, когда садился в мою машину, сразу стало ясно – опять трагедия, весь мир ополчился против него, лишь я его поддержка и опора, стал, по обыкновению, плакаться. Знаешь, может, от этой роли поддержки я и сбежала в казино.

– Наверняка! – не сомневалась я. – Но сейчас не то важно. Кто может подтвердить, что он был дома уже продолжительное время, а не прилетел туда в последний момент, взопревший и задыхающийся? За пять минут до встречи с тобой?

Марта изумилась:

– Ты что, Иоанна? Неужели можешь представить себе Доминика взопревшим и запыхавшимся? Я лично не могу. А дома уже давно был, с женой и детьми, на моих глазах ему несколько человек звонили с Воронича, и по домашнему телефону, и по мобильному, всем было до него дело, раз трубку снимала жена, второй раз даже сынишка, так что он говорил на оба уха. Я свидетель со стороны звонивших. Выходит, дома он был давно, и кроме меня человек двадцать это могут подтвердить, а мне не было нужды звонить, мы с ним ещё раньше условились о встрече. И я не совсем дура, понимаю, почему тебя это интересует…

– По моим подсчётам, ты подъехала к нему в полседьмого. А где Доминик был раньше, до того как домой вернулся?

– На работе, в своём кабинете. Провёл небольшую летучку с подчинёнными, часика на два. А ещё раньше обсуждал сценографию. И тоже было очень людно.

Я немного успокоилась. Пока все говорило о невиновности Доминика. Когда же я обнаружила этот труп в соседнем с ним номере? Сейчас подсчитаем. Значит, обнаружила, потом встретилась с Анитой и ещё успела в банк, который закрывается ровно в семь. Выходит, труп я видела около шести, когда Доминик ещё торчал дома. А если покойника кто-то прикончил часа за два до этого, Доминик тоже отпадает, раз все время находился на людях. Полиция произведёт вскрытие и оправдает Доминика.

И я успокоила Марту:

– Тогда все в порядке. Труп лежал там ещё в то время, когда вы с Пухом ужинали в «Лилле Венеде». Я это точно знаю, случайно наткнулась. А почему подозревают Доминика? Он знал погибшего?

– Да откуда! Но между этими двумя номерами имеется дверь, и она оказалась незапертой. Вот и стал Доминик первым подозреваемым, тем более что твердил как заведённый: ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знает. И ещё, кажется, в его номере что-то полиция обнаружила, но не знаю что. Слушай, так ты его видела?!

Дошло наконец.

– Видела и в случае чего ни за что в этом не признаюсь, разве что арестуют Доминика. Но не волнуйся, его не могут подозревать.

– А ты почём знаешь?

– Умею считать.

– Завидую тебе, я вот не умею.

– Неважно, менты тоже умеют. Если я видела труп уже мёртвым, значит, Доминик не мог его прикончить, а до того у него алиби. Не было у Доминика никакой возможности ухлопать наш труп!

– А когда ты там была?

– Между шестью и четвертью седьмого. Увидела труп в шесть.

Поскольку Марта поглощала очередной стакан пива и сидела с полным ртом, то принялась отчаянно махать мне рукой, не решаясь что-то сказать. Я встревожилась, но терпеливо ждала, пока она проглотит пиво.

– Все не так! Откуда он мог появиться там в шесть? У них получается, что кокнули его между десятью вечера и часом ночи, когда Доминик уже был один в двадцать седьмом номере. Один! Без меня! Если бы я не удрала в казино, его бы не заподозрили! В шесть вечера тот ещё был жив.

– Кто был жив?

– Труп.

– Кто так сказал?

– Врач, наверное. Судмед, кажется, называется? Полиция так считает.

Перед глазами встала картина увиденного в номере 2328, который я тогда приняла за номер Аниты. Живой?! Кто-то из нас не в своём уме.

– Невозможно! – категорически заявила я. – Он не был живым… Он не имел никакого права быть живым. Никто без головы не может быть живым.

– Без головы? – поразилась Марта.

– Ну, без половины. Задней.

Марта горячо запротестовала:

– Иоанна, ну о чем ты говоришь! Или это твои вымыслы для нашего сценария? Нет? В сценарии я могу согласиться с твоей безголовой концепцией, но ведь тот, настоящий, в отеле, был с головой! Его задушили, и это совсем не повредило его голове. Уверяю тебя, его голова не понесла никакого ущерба.

– Слушай, Марта, если ты сейчас скажешь, что ему вообще не нанесли ни малейшего ущерба, я могу и рассердиться. Но что-то тут все-таки не так. Ты там лично была?

– Ясное дело, была, но лишь сегодня утром, около десяти, я же тебе уже говорила. Как раз его обнаружили. Что там делалось!

– И ты видела его?

– Кого?

– Да труп же, холера!

– Кусочек. Он там ещё лежал. Знай я, что увижу, закрыла бы глаза. Но откуда мне было знать? Вот я и увидела его. Со стороны головы…

– Спокойствие, только спокойствие… Допрос продолжается. Ты откуда смотрела? Отвечай кратко и точно.

– Из комнаты Доминика. Точнее, американского продюсера. Двери между двумя номерами были распахнуты. Но Доминик видел его целиком. Слушай, я больше не могу так, я хочу понять!

– Минуточку, уточним. Ты смотрела из комнаты Доминика и видела его с головы?

– Богом клянусь!

– Он лежал на полу?

– На полу.

– И головой в сторону Доминика?

– Если быть точной, в тот момент головой в мою сторону. Но в принципе в сторону комнаты Доминика.

– Вот теперь и я тоже перестала что-либо понимать!

Встревоженная Марта галопом помчалась в кухню за новой спасительной порцией пива и, вернувшись, налила мне полный стакан. Я не прореагировала, оцепенев в очень неудобной позе: подбородок упёрла в скрещённые ладони, локти расставила на журнальном столике. И было от чего офонареть. Когда я в шесть вечера накануне была в том номере, труп лежал ногами в сторону Доминика, а раз Марта видела наоборот, кто-то должен был уложить труп в другой позиции. И не могла Марта не обратить внимания на замызганный ковёр. Что же там произошло, черт подери?!

Марта сделала попытку запустить меня, принявшись отчаянно трясти за плечо:

– Иоанна, очнись! Ну чего ты? До сих пор я отвечала на твои вопросы, честно и чётко, скажешь нет? Но и моё терпение кончилось. Что все это значит? Я что-то не так увидела? Вот, выпей пивка, очень помогает.

Глубоко вздохнув, я сняла локти со стола. Придётся теперь ознакомить напарницу со своей точкой зрения, все равно, чувствую, своими силами с загадкой не справиться. Ко мне вернулась способность говорить. Я велела Марте сесть спокойно.

– Кончай меня трясти, в голове и без того все перемешалось, да и пива не отхлебнёшь. Ну вот, слушай внимательно. Позвонила мне моя давняя приятельница, и мы с ней условились встретиться в «Мариотте»…

Надеюсь, мне удалось изложить все понятно и доходчиво. Теперь и Марта погрузилась в раздумье. Какое-то время мы с ней сидели молча. Марта заговорила первой:

– Лично я была трезвой как свинья. Говорю о сегодняшнем утре. А ты?

– Ещё трезвее. Весь день просидела за сценарием, ничего не пила, не ела. Даже вечером в рот ни капли, только стакан чаю. Я ведь худею. Так что выбрось из головы всякие там галлюцинации.

Марта чрезвычайно заинтересовалась:

– И что, в самом деле помогает? То-то я гляжу, за последнее время ты сбросила добрых несколько килограммов. Это от пива?

– От пива. Отставила целиком и полностью, а уж вечером – боже избавь. И от устриц.

– Тоже отставила?

– Наоборот. Весь отпуск лопала без стыда и совести. Может, и не весь, но недели три уж точно. Оказывается, от белого вина не толстеют. А тут и на белое вино не тянет, без устриц. И хватит о моей диете, давай о трупе.

– Тоже неплохое средство отбить аппетит. Только вот у меня получаются два трупа.

– Жуткое дело. У меня тоже.

Мы с Мартой ещё раз вместе, шаг за шагом, рассмотрели все мельчайшие подробности этой невероятной истории, и я испытала большое облегчение, ведь уже закрадывалась в голову ужасная мысль: вот, оставила без помощи тяжело раненного человека, живого, никакой не труп, а он помучился и к часу ночи окочурился. А если бы вызвала врача, глядишь, и выжил бы, страшная же рана мне лишь померещилась. Нет, ничего подобного, в час расстался с жизнью другой, у которого череп был в полном порядке, его задушили, и об этом трупе я ничего не ведала. Тогда куда же подевался тот, первый? Мой?

Марта даже на время позабыла о своей любовной катастрофе:

– Грандиозно! Гляди, теперь у нас даже выбор появился. Надо прикинуть, который из двух нам больше подходит.

– Можем и оба использовать, – возразила я, подумав. – Как специалист заявляю – ничто так не оживляет развитие сюжета, как трупы.

– И что, пойдут у нас друг за другом? Надо бы их как-то экономнее использовать, не валить в одну кучу.

– Растянем на восемь серий, не волнуйся. Тревога нарастает, атмосфера сгущается, сгущается, постепенно напряжение переходит в ужас. Зритель не оторвётся от телевизора! В ожидании третьего трупа. А мы третьего спасём, и именно благодаря этому станет понятна вся подоплёка преступления.

– Неплохо бы нам с тобой предварительно для себя разработать эту подоплёку, ты не находишь?

– Это само собой, но ещё неплохо и о настоящих хоть что-то разузнать.

– Ты имеешь в виду этих живых, то есть, пардон, тоже мёртвых, но не выдуманных?

– Ну да. Мне нужны реалии, не все же из головы брать, жизнь порой преподносит такое, что в жутком сне не привидится. Ты не могла бы расспросить Доминика?

Эх, напрасно я упомянула этого типа. Вспомнив о Доминике, Марта вся сразу съёжилась, глаза потухли. Подкрепившись пивом, она уныло пояснила:

– Сомневаюсь, он ведь меня буквально отогнал. Наверное, перестал меня любить. А все из-за распроклятого казино.

– Да брось, не убивайся, небось уже простил.

– Нет, не простил, просто-напросто отогнал!

Немного приободрившись после очередного глотка, она торопливо заговорила:

– Да и условий не было для прощения, обстановка не та. Тут люди, там менты, рядом труп, а у него из-за проклятого казино нет алиби! Что я могла в таких условиях сделать?

– Не знаю, – согласилась я и неуверенно предположила:

– Разве что удариться в слезы.

– Какие слезы! А макияж?

– Доминик бы нам очень пригодился, – развивала я свою идею. – Он ведь подозреваемый? Значит, будут допрашивать, а вопросы иной раз ставятся так, что неглупый подозреваемый сразу сообразит, в чем суть преступления. И твой Доминик мог бы нам все рассказать, но в создавшейся ситуации, право, не знаю…

– Ну ты даёшь! – взвилась Мартуся. – Доминик станет отвечать на вопросы полиции? Да он сразу же такое им устроит! Истерику устроит! Как смеют допрашивать его, телевизионного кумира, которого вся Польша обожает! Да он их в козий рог свернёт! И сразу отцепятся. Иоанна, постой, ведь ты же тоже можешь стать подозреваемой! У нас есть шансы. Признайся насчёт первого трупа, тебе тоже будут задавать вопросы, а ты наверняка сделаешь побольше выводов, чем Доминик.

– Ну спасибо, подруга! Если не обо мне, хоть о нашем сценарии подумай! Меня сразу за решётку посадят, и на чем я там писать буду?

– Телевидение организует тебе персональную камеру. С компьютером! На худой конец – с пишущей машинкой. И сотовый получишь, чтобы мы с тобой обсуждали возникшие по ходу версии.

Я быстренько прикинула все недостатки и достоинства развёртывающейся передо мной перспективы. С одной стороны, всем известно, как переполнены наши тюрьмы, и полиция не спешит пихать туда всяких сомнительных подозреваемых. С другой – прокуроры обожают сажать таких недотёп, как я, а не настоящих преступников, из-за которых ведь и обидеть могут вплоть до убийства. Честные же рохли ничем прокурору не опасны, а для отчёта сгодятся. Что я могу прокурору сделать? Напишу о нем? Да кто у нас считается с публикациями, печатное слово сейчас – не оружие, настоящего же оружия не имею. Эх, давно надо было купить на базаре у русских какой-никакой пистолет, хотя бы ТТ…

Вслух я ответила:

– Ну нет, подозреваемой стану лишь в случае крайней необходимости, а пока предпочла бы базироваться на Доминике, тем более что меня они могут сделать не просто подозреваемой, а копнуть глубже. Так что давай сообща подведём итоги. Итак, похоже, что трупов было два, причём в одном и том же гостиничном номере. Один был раньше, и меня никто не убедит в том, что это был ещё живой человек. А второй позже. У одного голова была размозжена пулей дум-дум… ведь именно в таких случаях с одной стороны – аккуратная эстетическая дырочка, а с другой сплошное месиво? Второго же задушили. Кстати, голыми руками или как?

– Вроде бы не голыми. Чем-то другим.

– Жаль.

– А тебе что?

– Пора бы знать: когда душат голыми руками, остаются следы, от которых преступнику потом не отвертеться. Или отпечатки пальцев, или следы зубов…

– Иоанна, замолчи, пожалуйста. У меня уже желудок к горлу подкатывает.

– Водвори его на место, – посоветовала я рассеянно. – Ладно, на нет и суда нет. И один из наших трупов был мёртвым уже в шесть вечера, второй же задушен позже, где-то около полуночи. Вскрытие покажет. И если первый куда-то исчез, раз при тебе говорили только о задушенном, меня очень интересует, что же сделали с тем, без головы, потому как я его знала.

Марта так и вскинулась:

– Серьёзно?! Ты об этом даже не намекнула.

– К слову не пришлось. Да и история такая глупая, что потом мы с тобой должны её продумать во всех подробностях. Знакома я с ним не была, но твёрдо знаю, что был замешан во всевозможные давнишние свинства, хвосты за которыми тянутся до наших дней. Ты о тех делах не можешь ничего знать, под стол ещё пешком ходила, так что сейчас мне пришлось бы тебе слишком долго все разъяснять, а время поджимает.

– Так он нам может пригодиться?

– Ни в коем случае, ведь это уже область политики, а я решительно отказываюсь…

– Тогда на кой хрен, если выражаться культурно, мне разъяснять то, что происходило в прежние годы?

– А на тот, что у меня нехорошее предчувствие, – грустно призналась я. – Труп в «Мариотте» может быть связан с давнишними делами, и без истории нам не обойтись.

И в этот момент, словно по заказу, позвонила Анита.

## 3

Мартусин Доминик был субъектом чрезвычайно бородатым, бритых мужчин она не любила. Знать-то я его знала, но плохо, больше понаслышке, лично общаться приходилось мало. Mapтуся заболела им как-то очень уж скоропалительно и безоглядно, и вот теперь я с удивлением подсчитала – полгода уже прошло, а то и целых три квартала. А кроме того, все время ошивался рядом некий Крысек, личность тихая и ненавязчивая, он постоянно маячил в интерьере, выдвигаясь на первый план в антрактах Мартиных увлечений. Мне он запомнился тем, что раньше никакой бороды у него не было, он её отрастил специально ради Марты, но даже этой жертвы Мартуся не оценила. Крысек, если я правильно запомнила, настаивал на прочном супружеском союзе, при одном упоминании которого Марта нервно вздрагивала. А ещё в моем сознании путался какой-то Бартек, о нем Марта упоминала довольно часто, хотя весьма туманно.

Меня удивляло отношение Марты к браку, ведь она мечтала иметь семью и детей, сколько раз говорила об этом. Её первый муж не выдержал испытания, она с ним развелась, но отношения к семейным ценностям не изменила. Тогда почему бы и не Крысек?

Вмешиваться в личные дела Мартуси не хотелось, однако я и без расспросов поняла, в чем дело. Крысек, очень симпатичный на вид и даже красивый мужчина, обладал двумя недостатками. Во-первых, считал, что место жены исключительно дома, при муже, кастрюлях и стиральной машине. А во-вторых, на него вдруг нападали приступы какого-то неимоверного раздражения и даже ярости, и тогда он себя не помнил, хотя обычно отличался нравом спокойным и покладистым. Правда, был он ещё и патологически ревнив.

По собственному жизненному опыту я прекрасно знала, чем оборачивается патологическая ревность для работающей женщины, и на Крысеке не настаивала.

С Домиником было намного сложнее. Всякий раз, как о нем заговаривала Марта, я старалась перевести разговор на другую тему и вообще по возможности не вмешиваться в их отношения, ведь Марта его обожала, я же напротив, так что моё мнение всегда было однозначно отрицательным. Причины? Даже если не говорить о том, что Доминик был женатым и отцом двух детей (правда, фактически они с женой пребывали в разводе, хотя и проживали в одной квартире вместе), существовало и другое соображение. Бабу-истеричку я как-нибудь ещё вынесу, но истерика-мужика – ни в жизнь! Доминик же был запрограммирован на истерическое восприятие всего окружающего мира, в том числе и своей работы, личных взаимоотношений с людьми и любовницами, себя самого и множества высосанных из пальца проблем, которые нормальному человеку никогда не придут в голову. Находясь в постели с любимой женщиной, этот тип вместо ожидаемых эротических эксцессов вдруг начинает плакаться: жизнь у него, видите ли, пропащая и вообще все так зыбко в этом мире. Или вспоминает своего покойного дядюшку, которому было предсказано, что тот умрёт от рака. Дядюшка и в самом деле помер, только не от рака. Просто так неудачно слетел с крыши своего дачного дома, когда залез туда чинить водосточную трубу. Какая нелёгкая понесла его в столь почтённом возрасте на крышу? А теперь непонятно, что Доминик оплакивает: то ли гибель дядюшки, то ли обманчивость предсказаний, то ли так и оставшуюся неисправной водосточную трубу?

Учитывая тот факт, что на зыбкость и непредсказуемость окружающего нас мира мы все равно не можем повлиять (и на обманчивость прорицаний и прогнозов погоды тоже), и с этим ничего уж не поделаешь, моя душа всегда яростно восставала против слезливого копания в столь удручающих проблемах. Лично я с Домиником и дня бы не выдержала. Да что там дня – часа!

К тому же из откровений Мартуси следовало, что Доминик лишь позволял себя любить, причём и то не всегда, только когда это ему было удобно. Марте приходилось в страшном напряжении ждать и ждать удобной минутки и всегда быть готовой, как юный пионер. Неизвестно было, когда такая минута придёт, неизвестно было, что от неё потребуется – проявление жгучей страсти любовницы или предоставление успокаивающей возможности выплакаться ей в жилетку. Хотя в данном случае вернее было бы сказать – выплакаться на груди или высморкаться в декольте. Короче, её роль сводилась к роли жрицы, преклоняющейся перед божеством, чутко реагирующей на каждое мановение пальца обожаемого существа и с готовностью выполняющей любое желание кумира. Зная Марту, я недоумевала, ведь на роль покорной жрицы она годилась так же, как и на роль епископа Кентерберийского.

Чтобы закончить характеристику Доминика, следует ещё добавить, что с виду это был абсолютно нормальный человек, никто бы при общении с ним не заподозрил каких-либо патологических склонностей, а внутри – ну прямо пуп земли. А Марта должна была оборачивать этот пуп лебяжьим пухом.

И при всем этом Марта была несчастнейшим созданием. Сколько раз приходилось видеть её сердечные страдания на моем собственном диване! Я лишь диву давалась, с чего так человек мучается? Мои попытки добраться до её серых клеточек всегда оканчивались неудачно, рациональные доводы отскакивали, словно горох от стенки, взывание к разуму оставалось безответным. Нет, разум её действовал, ничего не скажу, но в человеке одно дело – разум, а другое – все остальное.

Так что в личном плане Доминика я не любила. В служебном он меня вполне устраивал.

Теперь о Бартеке. С ним я познакомилась ещё до того, как мы с Мартой задумали сериал. Он, Бартек, достался мне по наследству от кого-то из знакомых, когда у меня возникла потребность в хорошем графике. Бартек был отличным сценографом (художник-декоратор – основная его специальность), дизайнером и графиком. О его связях с телевидением я узнала позже, как раз от Марты, так что, когда Марта время от времени для собственного успокоения вспоминала о любящей душе Бартека, я по крайней мере понимала, о ком идёт речь.

Ну вот, а теперь случилось нечто ужасное, мой труп непонятным образом смешался с Домиником и каким-то посторонним трупом, и приходилось срочно разбираться во всей этой путанице.

## 4

Звонок от Аниты я восприняла как дар небес.

Она позвонила мне из Копенгагена, сразу как прилетела, по пути из аэропорта домой. И сообщила потрясающие вещи.

Мы с Анитой почти одногодки, она всего на два года моложе меня, так что можно нас считать одним поколением, значит, тоже хорошо помнила времена не столь давние. Однако, будучи журналистом и разъезжая по всему свету, Анита располагала большими, чем я, возможностями, имела доступ к закрытым для меня тогда источникам информации, преимущественно с внешней стороны. С внутренней, польской, я и сама как-то справлялась, даже её снабжала своими сведениями. Вот, скажем, совершенно секретные материалы прокуратуры, недоступные ей, у меня валялись по всему дому. Зато в отличие от меня Анита прекрасно разбиралась в политике.

– Некий Пташинский Константин, – без предисловий сказала она в трубку. – Могу с тобой поговорить, пока стою, как раз мост поднимают, так что обойдусь без второй руки. Это тебе о чем-то говорит?

Насчёт моста говорило, потому как в Дании приходилось бывать неоднократно, дорогу из аэропорта в город я знала прекрасно, поняла, что Анита едет из Амагера в центр, а между островами проплывает какой-то корабль, вот мост и подняли. Но ведь Анита наверняка спрашивает не о копенгагенских транспортных развязках.

Долго я не молчала, память всегда служила верно, вот и теперь сверкнуло воспоминание.

– Чертовски много говорит! – ответила я, одновременно стараясь припомнить, сколько времени уходит на подъем моста и его водворение на место, то есть сколько времени мы сможем пообщаться. – Как же, Красавчик Котя. И названную тобой фамилию слышала, только с Красавчиком не связывала. Для меня кличка и фамилия обозначали разных типов. А Красавчика убили у тебя над головой.

– А, так ты уже в курсе! – обрадовалась Анита. – Уверена, что совсем убили? В смысле, насмерть?

– Никаких сомнений.

– Мне тоже так показалось. Не знаешь, он не был в своё время приговорён к смертной казни? Этого мне тогда не удалось установить.

– Был, железно. Приговор приведён в исполнение теоретически и на бумаге.

– А практически?

– А практически нет, и не задавай глупых вопросов, того и гляди мост сведут. А раз ты видела его живого…

– Наоборот, и ты тоже подтвердила, что он мёртв. Если же приговор тогда не был фактически приведён в исполнение, знаю почему. И поэтому догадываюсь, кто его кокнул теперь. И за что.

Отчаянно жестикулируя, я велела Марте поднять вторую телефонную трубку. Она поспешно схватила её и замерла не дыша.

– За что – и я догадываюсь, – сказала я. – А вот кто?

– Увы, мотив один, исполнителей же давнего приговора может быть много. Придётся кое-кого отловить и порасспрашивать. Но не сейчас… Не дёргайся, пока только пополз вверх.

Я словно наяву видела копенгагенский мост. Ага, значит, у нас есть ещё немного времени.

– А как ты про него узнала? Я, например, просто ошиблась номером.

– Да и я благодаря ошибке. Вошла в лифт и первым делом кинулась к зеркалу – только что выскочила из косметического кабинета, так хотелось ещё раз проверить, все ли в порядке. А лифт начал подниматься, значит, вызвали. Повернулась к двери, гляжу – светится кнопка, мне показалось – моего этажа, потом пригляделась – нет, двадцать третьего. Не успела я нажать свой, как лифт остановился, двери раздвинулись, и передо мной два громилы держат под ручки нашего Котю. Громилы уставились на меня, я на них, но поскольку нажала-таки свой этаж, двери лифта закрылись и он спустился этажом ниже. Холера, проплывает…

– Ну так быстренько договаривай. Тех, что держали, опознала?

– Совсем незнакомые морды молодого поколения. Но ты меня знаешь. Проследила за ними. На другом лифте съехали в гараж, в подвале.

– А Котя?

– Подделали под пьянчугу, такого, знаешь, после мордобоя…

– Во сколько ты их видела?

– Когда вернулась… погоди-ка, уже после полдвенадцатого, может, без двадцати двенадцать.

– И ты…

– Тоже спустилась на лифте в гараж, сама понимаешь, выезд из него только один.

– И что?

– Уже начинают пропускать транспорт. Записывай, «пежо», серебристый металлик, WXF169T, и второй, комби, кажется «мерседес», с замазанными окнами, тут за номер не ручаюсь, но вроде WGW528X. Темно-зелёный.

Умница Марта схватила валявшуюся на столе ручку и записала номера замеченных Анитой машин на каком-то обрывке бумаги.

А Анита продолжала:

– Если же они сообразили подержать Котю в гараже и вывезли позже, то считай пропало, я ждать не могла. Или, может, раньше, успели до меня, но сомневаюсь. А номера этих машин я записала лично. Ты тоже его узнала?

– Конечно. Надо сказать, он мало с тех пор изменился, прибавилось немного морщин – и все. Даже не полысел, паршивец!

– А должен был отрастить бороду и покрасить волосики, – рассудила Анита. И добавила:

– Хотя зачем? Столько лет безнаказанности, совсем распоясался.

– И такие покровители…

– Ага, это ещё не все! – спохватилась Анита. – Утром в номере, что прямо над моим, обнаружили какой-то совсем другой труп, меня расспрашивали, но мне было не до них, боялась опоздать на самолёт. Второй труп я по дороге вспомнила, но сейчас опять забыла его фамилию. Ну все, поехали. Кончаю. Не исключено, что я ещё кое-что заметила, но сейчас не могу говорить. Позвоню позже. Привет!

Я положила трубку, Марта тоже. И всполошенно поинтересовалась:

– Что это было? Начала я не слышала. Что значит – давний приговор? Опять история, прошлые времена? Ты все понимаешь?

Я кивнула задумчиво, размышляя о своём.

– В принципе понимаю. Этот Константин Пташинский…

– Погоди. Какой Константин Пташинский?

Я сообразила, что с Пташинского Анита начала, так что пришлось Марте вкратце пересказать. Марта была потрясена.

– И кто же этот Пташинский?

– Бандит. Самый настоящий. Я его знала, так сказать, в двойном плане.

– Бандит? И ты его знала? Странные же у тебя были знакомства.

– Так я же сказала – в двойном плане, внешность его была мне знакома, сто раз видела его на ипподроме. Кто-то обмолвился о нем, назвав Красавчиком Котей. А с другой стороны, в силу личной близости с прокурором была знакома с материалами по делу какого-то преступника, но не знала, что он и Котя – одно и то же лицо. Вот теперь Анита меня просветила. А Пташинский был той ещё пташкой. Ещё в ранней юности, не достигнув и двадцати лет, был посажен в тюрьму за разбойные нападения. Отсидев, опять принялся за своё, а поскольку уже был рецидивистом, его приговорили к высшей мере за шесть убийств. Минимум шесть, остальные не удалось доказать. Зато были доказаны другие преступления – грабежи, разбойные нападения и, главное, хищение государственного имущества в особо крупном размере.

– Ты шутишь? – не поверила Марта. – Главное преступление – хищение государственного имущества, а не убийство шестерых человек?!

– Такие были времена, такие статьи в уголовном кодексе. Государственное имущество было в те годы чем-то вроде священной коровы, а он покусился не просто на несколько килограммов мяса или масла, не магазин грабанул, а государственный банк! Ну и какие-то расторопные менты его повязали. А надо тебе сказать, что в то время милиция ещё серьёзно относилась к своим обязанностям, не то что теперешние демократические полицейские. Подельники его сбежали, Котя на суде бил себя в грудь – дескать, знать не знаю, кто такие, случайно затесался в компанию этих подонков, так, от нечего делать. Однако с помощью неопровержимых доказательств его припёрли к стенке, уже не мог отпираться, что он главарь шайки, но сообщников так и не выдал, твердил одно: подобрал случайных людей среди бывших уголовников, назвать их при всем желании не может.

– Ты что мне лапшу на уши вешаешь? – обиделась Марта.

– Какая лапша? Я привожу на память его показания на суде, цитирую, так сказать.

– Ну нет, всухую я не могу такое слушать! У тебя есть ещё пиво?

Вернулась с пивом, уселась, и я продолжала просвещать её. Знакомила с делом Пташинского, попутно понося на чем свет стоит тогдашние нравы и законы.

– Красавчик Котя так никого и не выдал, взял всю вину на себя. Поначалу громкое дело постарались замять, перестали о нем извещать общественность, процесс шёл своим ходом, но уже без чрезмерной рекламы. Это теперь у нас журналистов хлебом не корми, дай тиснуть материальчик погорячее. Самые заурядные происшествия у них – «сенсация». Тогда же цензура не зевала, прессу держала в ежовых рукавицах, телевидение тем более, так что о процессе Пташинского вскоре все забыли. А я знала. И приговор – вышка – тоже помнила. И что его привели в исполнение на бумаге, а не на деле, – точно знаю.

– Откуда?

– Потому что вращалась тогда среди прокуроров, один из которых был в то время моим спутником жизни. Ты что, пропустила мимо ушей?

Не все сохраняет память, но события выдающиеся, а тем более ужасные, запечатлеваются в ней навечно, независимо от твоего желания. С прокурором, который якобы присутствовал при исполнении приговора Пташинскому, я в тот самый день играла в бридж. В обществе других работников юриспруденции, в том числе и моего тогдашнего хахаля. Разумеется, бриджа в обществе юристов я бы не запомнила, в бридж тогда мы играли часто, но тут меня удивило, что вот этот прокурор сел за карточный стол после того, как при нем каких-нибудь полчаса назад казнили человека. Видела я одного такого, присутствовавшего при смертной казни, так он не только в бридж не мог играть, но вообще ни на что не годился. Пришёл в себя лишь после того, как опорожнил пол-литра чистой, не закусывая, и после этого отключился.

– И тебе хватило таких косвенных наблюдений? – усомнилась Марта.

– За кого ты меня принимаешь? Кроме косвенных, были и прямые доказательства. Ну, во-первых, во время того исторического бриджа вся эта прокурорская свора обменивалась шутливыми замечаниями, намёками, вроде бы только им понятными, а я не настолько была глупа, чтобы не сложить два и два. Ну и сделала соответствующие выводы. А потом, когда с моим бывшеньким мы остались с глазу на глаз, я ему задала вопрос в лоб.

– И что?

– Надо сказать, он относился к людям, которые никогда, нигде, ни за что прямо не ответят. И тут вился как уж, но тогда у меня были способы выковырять из него правду. Пришлось поклясться, что тут же забуду о ней и никогда в жизни не вспомню. И не вспомнила бы, что мне за дело до какого-то Пташинского? А Котю я много раз встречала на ипподроме уже после суда над Пташинским, но понятия не имела, что это одно и то же лицо. Только вот теперь Анита раскрыла мне глаза.

Марта, попивая пиво, интенсивно обдумывала услышанное. Потом потребовала разъяснений:

– Ну ладно, с грехом пополам я тебя поняла. Шлёпнули Пташинского вроде как для виду, а он остался жив-здоров. Зачем же это сделали и кому это было нужно?

– Всяким сволочам из верхушки руководства той поры и кое-кому из органов. Точнее не знаю, тут уж скорее Анита могла бы порассказать. Именно им нужен был такой ловкий уголовник, как Пташинский, когда требовалось обделывать свои грязные делишки. И не только при ограблении банков. Раз как-то попала мне в руки фотография, на которой мелькнула знакомая морда, здорово был похож на Котю с ипподрома. Но это уже было после смены государственного строя, так что теперь я делаю вывод: Котя продолжал трудиться на пользу власть имущим, хотя у власти теперь не комухи, а свободные предприниматели.

– То есть действовал наоборот?

– Вот именно. Настали другие времена. И сдаётся мне, для кого-то он сделался персоной нон грата. Слишком много знает, неудобный свидетель. А может, у него просто кончились денежки и он пошёл на шантаж…

Марта решительно перебила меня:

– Все, довольно, плевать мне на эти исторические сложности, не хочу знать больше того, что мне положено, и деликатно напоминаю – мы с тобой пишем сценарий любовного сериала, камерального, наш труп тоже должен быть камеральным, а ты выводишь его на широкие воды…

– Но ты же хотела затронуть и некоторые служебные проблемы сотрудников телевидения, сама говорила, что они иногда позавлекательнее любовных.

– За такие меня могут и с работы турнуть.

– Могут, – вынужденно согласилась я. – Тем более что у нас появился труп, подшитый политическими мотивами.

– Иоанна, а кто клялся – политики не коснётся?

– Я и не собираюсь касаться, не выношу пиявок. Но накопившиеся у нас факты надо хорошенько обсудить, может, удастся кое-какие переделать на эротические и использовать с умом. Жаль терять такие острые повороты сюжета.

Подумав, Марта поинтересовалась:

– Все эти твои исторические преступления объясняются чистой идеологией? Деньги для них ничего не значили? Ведь для теперешних…

– Ещё как значили! Пожалуй, были даже самым главным.

– Ну, тогда мы можем затушевать политические аспекты и опираться исключительно на материальную заинтересованность. Увяжем с современностью и без выпячивания политики. Погоди, а что со вторым?

Я сразу поняла – спрашивает про второй труп, и тяжело вздохнула.

– О втором ничего не знаю. Анита что-то вспомнила, придётся подождать, пока доедет до дома и позвонит. Возможно, по дороге ещё над этим подумает.

– Тогда повтори ещё разок историческую часть с накопленными нами фактами, только, пожалуйста, по порядку и спокойно. И во всех подробностях.

Ну и в результате наш курчонок, позабытый-позаброшенный в духовке, отлично запёкся. Что значит запекать птицу в закрытой жаровне! А Марта не потеряла аппетита, невзирая на все потрясения сегодняшнего утра – и личные, и политико-исторические.

Сколько сил положила бедная Мартуся, чтобы заставить принципиального Доминика простить ей преступную страсть к игре и вернуть свою благосклонность! Весь вчерашний день этот герой-любовник был каменно неприступным и лишь к вечеру размяк: видимо, потребовалась любящая и преданная грудь, чтобы выплакаться на ней.

Ко мне Марта примчалась к полудню следующего дня и с порога тоже принялась плакаться:

– Толку мне от такого любовника… Половину отведённого нам времени потратил на рассуждения о пагубности азарта, особенно для столь психически неуравновешенной личности, как моя. А вторую половину посвятил ознакомлению меня с тем, что ему пришлось пережить в связи с допросом по случаю обнаружения трупа в соседней комнате гостиницы. Но ничего, моя неуравновешенная личность выдержала все! Тем более что удалось все же оставшееся время использовать рационально. Да и из его слезливых причитаний о душевных страданиях наскребла кое-какую конкретную для нас пользу. Ведь причиной стонов было обнаружение трупа. А теперь он опять любит меня, хотя и с оговорками, и мне ничего другого не остаётся, как примириться с этим, ведь я хочу жить с ним, а не без него. Мой организм этого домогается.

Я лишь грустно покачала головой, отходя от компьютера. Нам опять нужно было обсудить много сценарных тонкостей, в этом и заключалось наше сотрудничество, в конце концов, мы работали над сериалом совместно. Обычно Марта приезжала ко мне, ведь именно у меня громоздились страницы черновика и многочисленные наброски, и не все удавалось согласовать по телефону. Эта конкретная работа, как правило, шла у нас весьма продуктивно. Вот только проклятый Доминик то и дело нарушал рабочее настроение. Похоже, на сей раз он напортил нам, как никогда раньше.

– Интересно, откуда у тебя взялось время для рационального использования, если обе половины Доминик испаскудил? – ворчливо поинтересовалась я. – Ведь две половины как раз и составляют целое.

– Эх, счастливые часов не наблюдают, – не слишком вразумительно объяснила Мартуся, ну да что с неё возьмёшь. С любовной эйфорией всегда так. Но тут выяснилось, что Марта не совсем потеряла голову от амурных переживаний. – Десять минут я была счастлива, – добавила она. – Немного после первой половины и капельку до второй. И знаешь, у меня нехорошие предчувствия и концы с концами не сходятся. На всякий случай я по дороге купила пиво. Для подкрепления сил душевных.

– Где же оно? Не вижу. Выпила на лестнице?

– Нет, забыла в машине. Ничего, сбегаю, как твоё прикончим. А что, у тебя нет? Так я побежала…

– Стой, немного ещё осталось. Да сядь же наконец!

– И сяду. Знаешь, что я тебе принесла? План помещений. Ну, расположения комнат. Ведь тебе бы понадобился, правда?

– Ещё как!

Марта вывалила на тахту содержимое своей сумки, которую правильнее было бы назвать мешком, и принялась копаться в куче барахла в поисках обещанного плана. Я отправилась в кухню за пивом и стаканами. Когда вернулась, Марта уже запихивала обратно в сумку своё имущество.

– Подбери все до последнего, не то пропадёт, – предупредила я.

– Да знаю я! – отмахнулась Марта. – Потому и стараюсь. А это тоже моё? Чек на покупку… не разберу…

– Нет, это мой. Уже ненужный. Можешь выбросить, если хочешь.

– Вот спасибо, дорогая! Ангельский характер у тебя, к мелочам не цепляешься. Но если я начну ещё и твоё барахло приводить в порядок, некогда будет делом заняться. Тут такие перспективы открываются…

– Мартуся, кохана, успокойся же ты и меня не нервируй. Сядь, вот тебе пивко. Личные чувства оставим на десерт, а пока приступаем к делу. Ну, выкладывай.

Вздохнув, Марта придвинулась к столу, отпихнув незавязанный мешок, и взяла стакан с пивом.

– Что ты называешь делом? Все задаваемые нам с Домиником вопросы по порядку и наши ответы, все приходившие мне в голову соображения по порядку, все стенания Доминика и его соображения по порядку или сразу выложить тебе все целиком, как оно представляется мне после всесторонних обдумываний и размышлений?

Я не поверила:

– А у тебя было время на всесторонние обдумывания и размышления?

– А как же, остаток ночи вчерашнего и начало сегодняшнего дня. Цени. Выбирая из двух зол, я предпочла размышлять над трупом в гостинице, а не над нашими с Домиником отношениями, все-таки не столь удручающая тема.

– Тогда выкладывай целиком. И вместе с выводами. В случае необходимости подкорректируем.

Начала Марта с сообщения, что Доминик воспринял как неслыханное издевательство над его человеческим достоинством тот факт, что его подозревают в удушении совершенно незнакомого человека в отеле «Мариотт». Погибшим оказался некий Антоний Липчак, Доминик ни разу в жизни в глаза его не видел, никогда о нем не слышал и не имеет ни малейшего понятия, кто это такой. Пух затащил пьяного, страшно злого на Марту и на весь мир и глубоко несчастного Доминика в номер отеля «Мариотт» где-то уже после одиннадцати. И такой он был несчастный, такой оглушённый своим горем, что только этим горем и занимался, остальной мир, остальной омерзительный и жестокий мир для него не существовал. И он, Доминик, не желал ничего слышать и никого видеть. Возможно, если бы над ухом у него завыла сирена, он бы услышал, невзирая на включённый телевизор, на который даже не глядел, просто так включил, но уверен – ничего тише сирены наверняка бы не услышал. Потом заглянул в мини-бар в своём номере, обнаружил там кое-что, ещё выпил, и около полуночи ему удалось забыться тяжёлым пьяным сном.

Проснулся самостоятельно, часов в девять, смог нормально умыться и даже позвонить, чтобы принесли кофе. И тут в его номер через боковую дверь ворвались какие-то два типа. Он, Доминик, понятия не имел, заперта была эта боковая дверь или нет, ему до неё никакого нет дела, он не пытался её открыть, даже не прикасался, на фига она ему? Типы же, которые без стука ворвались в его номер, физически над ним никакого насилия не учинили, но с ходу принялись мучить идиотскими вопросами, а у него и без того голова раскалывается. Да ещё, сволочи, требовали, чтоб он непременно отвечал. И неизвестно зачем тыкали ему под нос какую-то маленькую зажигалку в кожаном футляре и допытывались, откуда она у него. Совсем спятили, это не его зажигалка, и катитесь вы… А они своё: лежала, дескать, в его номере на софе, рядом с телефонной тумбочкой. И вот из-за этой пакости он, Доминик, и сделался подозреваемым номер один.

А потом велели ему поглядеть на покойника, и именно на этот эпизод наткнулась Марта, проникнув беспрепятственно в комнату Доминика, зная от Пуха, что Доминик оставлен на ночь в номере 2327 «Мариотта» и, вероятнее всего, там и находится в данный момент. Её почему-то не вышвырнула полиция, и Марта стала свидетелем изощрённого допроса Доминика следователем. К этому времени Доминик уже перестал быть злым, а стал просто офонаревшим и каким-то отрешённым. А когда увидел Марту, то вспомнил, что это из-за неё свалились на его голову все неприятности, и снова разъярился, замкнулся в себе, перестал вообще замечать представителей власти и тем самым произвёл на них плохое впечатление.

– Меня он воспринял так, что я не знала – лучше сразу выпрыгнуть в окно или дать ему по морде, – угрюмо пояснила Марта, прерывая свой складный рассказ. – Но из-за этого внимание полиции переключилось на меня, и мне волей-неволей пришлось взять себя в руки и отвечать по-человечески.

Я поддержала подругу:

– Человек – это звучит гордо. Выкладывай, что было потом. Побольше о покойнике. Его ограбили?

– Не знаю. И сдаётся мне, никто из полицейских тоже этого не знал. Доминик уже потом проговорился, что видел, как копались в нем и нашли наличность и кредитные карточки, но ведь покойник мог иметь при себе и другое имущество, которого не оказалось.

– Скажем, чемоданчик с долларами.

– Почему бы нет? Или брильянты, если был ювелиром и таскал их с собой.

– Так он был ювелиром?

– Нет, не был, это я так, в придачу к твоим долларам.

– А кем он был? Но ведь наверняка тоже не знаешь.

– Вот и знаю! – гордо возразила Марта. – Правда, совершенно случайно. Подслушала. Он был посредником, только не разобрала, каким именно. То ли недослышала, то ли недопоняла. У меня получалось, что он посредничал вроде как в контактах между людьми. Или знакомил их друг с другом, или раздобывал сведения. Так что за точность не ручаюсь.

– В общих чертах совпадает с информацией Аниты, – пробормотала я.

Марта вдруг воодушевилась:

– Да что я, полиция, по моим наблюдениям, тоже ничего не поняла. Я потом поговорила с горничной, так вот, по словам девушки, полиции очень важно было установить, кто заказал номер 2328 и во сколько его занял клиент. И у них сначала получилось, что приехал и занял номер в два часа, потом – в пять часов, а соседка по этажу с пеной у рта уверяла, что только после девяти вечера. А дежурная в бюро регистрации внизу знай твердила: это вовсе не он, не тот, что бронировал и поселился. Видишь, ничего определённого, сплошные неясности.

У меня же перед глазами стоял Красавчик Котя с простреленной головой, и я лучше Марты понимала возникшие у следственной бригады сложности. Наверняка покойника украдкой подменили, но это могла пока лишь я предположить, полиция моими познаниями не располагала.

Вслух я произнесла:

– Ничего, и это важно. А можешь описать, как он выглядел?

– Нет. Я видела его лишь с макушки. Доминик, правда, много чего у меня на груди выплакал. «Такой отвратительно средний, никакой, и роста среднего, и волосы средней псивости, ни светлые, ни тёмные, и со лба полысевший, как большинство бесцветных мужиков, и комплекция средняя…»

– А откуда он вообще взялся?

– Если не ошибаюсь, из Щецина. Адреса подслушать не удалось. Доминик тоже не знал.

Тут я себе позволила высказать некоторое недовольство:

– И тебе не удалось установить, был ли он в «Мариотте» с самого утра или номер оставался полдня пустым? А может, в нем проживал кто-то другой?

Марта не проявила раскаяния.

– Нет, не удалось. И это не я такая несообразительная; менты, как ты их называешь, тоже ничего толком не узнали. Наверняка всерьёз примутся за гостиничный персонал. Но, Иоанна, ты чего ко мне привязалась? Нам-то не все ли равно? Можем ведь выдумать, что нам больше подходит, и не теряться в догадках. Пусть полиция расследует преступление, их проблемы.

– Выдумать мы можем, но гораздо правдоподобнее получится, если станем действовать, основываясь на реалиях. А кроме того, мне лично очень хотелось бы разобраться в причинах запоздалой гибели Коти. Полагаю, он заделался шантажистом, калач-то тёртый, а нам в сценарии очень пригодилось бы знание механизмов шантажа, наверняка тютелька в тютельку те же, что теперь используются в телевизионных афёрах. Погоди, а мой труп? Что говорили о нем?

Не донеся до рта стакан с пивом, Марта растерянно глянула на меня:

– Точно! О твоём трупе ни гугу! Знаешь, это интересно. И при мне не заикались о нем, и потом Доминик словечком не обмолвился, а уж о чем только он не плакался! Выходит, полиция тут ни сном ни духом.

– Чудненько! – без всякого восторга прокомментировала я. – Значит, кроме нас с Анитой, нет никого, кто бы сообщил о нем в полицию. У нас появилась общая страшная тайна. Вот повезло!

– Да что тебе не нравится? – удивилась Марта. – Главное – у нас та-а-акой труп!

– Опомнись, что тут должно нравиться! В любом уголовном кодексе предусмотрена статья за недонесение об обнаружении трупа или каком ином преступлении. Так что мне надо как следует сто раз подумать, прежде чем решу, какая ложь будет во спасение в случае чего. Пожалуй, подойдёт только исключительно грандиозная прирождённая тупость.

– Так чего же тогда убиваешься? – бестактно обрадовалась Марта. – Тем более что полиция и так всех женщин уже заранее держит за идиоток.

Наконец нам удалось свернуть на производственные рельсы и разработать несколько весьма удачных творческих концепций. Причём оказалось, что пригодятся оба трупа, хотя мой сопровождался бесчисленными трудностями. Выяснилось, что моя память во многом оставляла желать лучшего. Тут и Марта была бессильна, и общее знание новейшей истории Польши ни с какого боку не пришьёшь. Одна Анита могла оказать существенную помощь, но я её знала слишком хорошо и не очень-то надеялась на скорый звонок с разъяснениями. Да, с Котей получалась полнейшая застопырка. Труднейший труп! И первый смертный приговор Пташинскому, вроде бы приведённый в исполнение, но смерть лишь на бумаге. И теперь вот смерть вроде как в натуре, но попробуй докажи это! Ни словечка официального упоминания, кроме слов Аниты, но ведь официальными их не назовёшь.

И тем не менее мы с Мартой (после продолжительных творческих дебатов) кое-как привязали наш трудный труп к сценарному сюжету. Почти привязали, опять вмешался проклятый Доминик. Приложив сотовый к уху, Марта вдруг переменилась в лице, и весь мир перестал для неё существовать, кроме придурка в телефоне: на все мои расспросы отвечала, что ничего не знает, ничего не может, но должна, – и вылетела пробкой из квартиры, не закрыв за собой дверь.

Я и не пыталась догадаться, что на этот раз отколол Доминик, от столь безответственного типа можно ожидать всего на свете. И какое счастье, что это не я так смертельно в него влюблена. Не моё сердце раздирают жуткие страдания и сомнения, слава богу, отстрадала своё, теперь вряд ли выдержала бы такие сердечные передряги.

Невзирая на все препятствия, мы с Мартой все же договорились – не станем слишком уж маниакально придерживаться единства места. Потом к такому же выводу пришли и относительно соблюдения единства действия, не говоря уже о единстве времени. И лихо принялись за дело.

– Ничего страшного, в крайнем случае потом выбросим часть текста или перенесём события в другое место, – с раздражением твердила я Марте по телефону, стараясь как-нибудь ненароком не задеть тему, относящуюся к Доминику. – Ну хотя бы в конюшню. Нет, смету не превысим, конюшня у нас и без того фигурирует в сценарии, используем её два раза.

– Ну, знаешь, банковский сейф в конюшне – это уж чересчур! – возразила Марта.

– Не волнуйся, сейф заменим тайником в кормушке для лошадей. Без пожара я не согласна, зритель тоже имеет право поразвлечься, пожар в кадре отлично смотрится. А то у нас получается сплошная говорильня.

– А он не мог бы просто прокрасться в конюшню и без пожара порыться в сене, вытащить плёнки из тайника и скрыться? Лошади его не тронут, а собак в конюшнях не бывает, ты сама говорила. Так что никто не залает…

– Собак нет, но как раз в этом боксе может оказаться козёл. Козлы в конюшнях бывают, а он козлов боится. И предпочтёт лучше уж сжечь конюшню.

– Ты спятила, сжечь вместе с лошадьми и козлом?!

– Животных мы спасём всех до единого, и вообще не позволим, чтобы там все сгорело дотла, ведь плёнки должны сохраниться. Слушай, ну что ты мне мозги пудришь? Конюшня – это крайний случай. Ведь он поджигает его виллу, и тоже без толку, мы покажем, как ещё до того Лукаш выносит все плёнки…

– В какой момент? До трупа или уже после?

– Ясное дело, после. После первого трупа.

– Тогда выносит не Лукаш, а Марек.

Я слегка встревожилась – значит, перепутала героев сериала. Ничего страшного, потом разберусь с ними.

– Все равно. Мы вообще не покажем того, кто выносит. А на нем остаются следы поджога, его видит случайный человек, и тем самым у нас на прицеле появляется второй труп.

– Может, не стоит так сгущать трупы? Сразу один за другим…

– Правильно, ни в коем случае. Просто я передаю тебе краткое содержание, а действие будет растянуто во времени. И именно после второго трупа мы доберёмся до преступника, а пока же все выглядит чрезвычайно безрадостно, пусть зритель поволнуется: подозревается невинный человек, и вообще ужас и кошмар!

Такую постановку вопроса Марта всецело одобрила и преисполнилась энтузиазма. И пожар в принципе ей понравился, но по причине занимаемой должности вынуждена была рассуждать практически:

– Как пить дать, превысим смету, пожаров театр не предусматривает…

– Что театр, что театр! – вскинулась я. – Отстань от меня со своим телетеатром! Ведь такую убогость никто смотреть не станет. Все сцены сняты в одном помещении, в одних декорациях, даже вида из окна бедному зрителю не покажут, и он у нас клаустрофобию схватит. Знаешь такую болезнь? Боязнь замкнутого пространства. Так вот, для таких постановок я писать отказываюсь. Мне простор нужен! Всем простор нужен! За исключением, может, какой мышки-норушки, вот она наверняка обожает укромность. Ради бога, если хочешь, могу написать диалог двух мышек-норушек, но сомневаюсь, что и на одну серию удастся растянуть. А если одна из них прикончит вторую, то и вовсе не с кем будет разговаривать. Что остаётся? Монолог?

– Кончай меня пугать, ладно?

– Так что сама понимаешь. Вряд ли зритель заинтересуется камерным образом жизни тихих мышек. А те события, о которых рассказываем мы, то есть преступления страшные и непонятные, заставят торчать перед экраном всех, от уборщицы до епископа, хотя епископ и ни за что не признается, будет украдкой подглядывать.

– Но будет?

– Можешь мне поверить. А твои телевизионные бонзы ознакомятся со сценарием и будут счастливы. Если это не они крали и поджигали – пусть другие трепещут. А если они и никто об этом не прознал, – испытают глубокое удовлетворение. Рейтинг же популярности обеспечен.

– Ты, конечно, права, но я обязана всю дорогу держать в памяти проклятую смету. Дойдя до сметы на последней странице, мои бонзы вряд ли испытают глубокое удовлетворение.

– А ты имеешь право потерять последнюю страницу, – беззаботно посоветовала я. – Или нечаянно позабыть о некоторых рубриках, потом себе припомнишь.

Марта недолго колебалась:

– Ладно, позабуду временно. Или сделаю смету альтернативную, такую, урезанную, экономную, скажу – первый вариант…

– …а окончательный потеряется! – обрадовалась я.

– На какое-то время, – поправила меня Марта. – А раз так, валяй пиши, жми на всю железку! Не ограничивай свою фантазию.

И в результате у меня возникла нужда в доме для поджога, ведь без жизненных реалий мне не пишется. Пришлось отправиться на поиски подходящего особняка.

Естественно, что как-то безотчётно подумалось об особняках представителей народной власти, с которыми, в отличие от теперешних властей, мне доводилось иметь дело, ведь это они невидимыми нитями были связаны с моим трупом. Ну, может, не самая верхушка, а их подручные, все едино. И даже скорее всего именно подручные, вряд ли какие шишки сами участвовали в махинациях; грязные дела выполняли их прислужники и доверенные лица. Приблизительно я представляла себе те районы Варшавы и окрестностей, где жила самая элитная элита тех лет и где, по слухам, продолжает жить и теперь. Если честно, представляла довольно туманно, точнее об этом меня могла бы проинформировать Анита, но её под боком не оказалось.

Да и не требовалась мне абсолютная точность, довольно было общих представлений о характеристике района, улицы, отсутствии или наличии там каких-либо заграждений для простых смертных, возможности свободно подъехать на машине, ну и т.п.

Давно прошли времена, когда, сочиняя детектив, я в деталях изучала все мелочи: лично, в кромешной тьме, в холод и град или под проливным дождём перелезала через колючие живые изгороди, плыла по озеру в утлой лодчонке, пыталась проникнуть в дом через крохотное оконце в полуподвале. Теперь, у меня хватало воображения живо представить себе и кромешную тьму, и проливной дождь, да и поджигать дом я не собиралась, так что отправилась знакомиться с местностью средь бела дня. Тем более что ещё не окончательно решила насчёт пожара. Не обязательно ведь моему преступнику именно ночью поджигать дом, где хранятся драгоценные плёнки. Как раз ночью огонь быстро обнаружат, в темноте он издалека виден, а вот если загорится днём, на солнышке дым не так заметён, и вряд ли кто сразу помчится с огнетушителем.

Ну и выяснилось, что мне никак не подходит скопище, анклав или, как принято теперь говорить, компактное место проживания прежних шишек МВД. Нет, не устраивал меня этот район Варшавы. Из-за тесноты.

Уж не знаю, что их заставляло жаться друг к дружке, идеологические соображения или чувство безопасности? Что касается безопасности, то они правы, одного намеченного уж никак не подожжёшь. Но жить в таких домах… Никаких садиков, никакого простора, чихнёшь – сосед услышит. Поговаривали, что тогда не было принято демонстрировать свои богатства, дурной тон, накопления они вкладывали в недвижимость где-то в других местах, но точно где, я не знала, к тому же застряла в пробке на Бартицкой и тут наконец опомнилась. Да на кой мне теперешнее место обитания бывших правителей страны, я же не их разыскиваю, а просто нужный мне объект, и неважно, кто там живёт, лишь бы дом подходил по всем показателям. Пусть хозяин проживает в нем на здоровье, мы же не собираемся его трогать.

Выбравшись из пробки, я свернула куда-то в сторону и оказалась в мало знакомой части пригорода. Тут мне попались на глаза несколько подходящих особняков. Особенно один прямо так и просился в наш сериал. К нему как раз подъехал пикап, весь расписанный яркими рекламными призывами телевизионно-компьютерного содержания. Поскольку в электронике я совсем не разбираюсь, точнее определить принадлежность фургончика не смогла. Какой-то мужчина, судя по всему служащий компании, вынимал из машины бесконечные свёртки и коробки и вносил их в дом. Мне пришлось притормозить перед этим особняком, пропуская встречную машину, так что времени разглядеть дом как следует было достаточно.

Подходящий-то он подходящий, но кирпичный, а поджигать такой – себе дороже. Деревянное строение спалить – раз плюнуть, а кирпич не любит гореть сам по себе, приходится вокруг него разбрасывать другие легковоспламеняющиеся материалы. А иногда и взрывчатку. Ну да ладно, что-нибудь придумаем. Скажем, кирпичный дом внутри отделан сплошь пластиком, а уж пластик, как известно, горит отлично. К тому же обставлен антикварной мебелью из прекрасно высохшего за столетия дерева. Идеальный материал, никакой растопки не требуется!

А ещё я раздумывала над наличием в нашем доме деревянных полов и таких же стропил, добросовестно аргументируя будущий великолепный пожар. Все эти творческие изыскания помешали обратить должное внимание на реалии, скажем название улицы. Вроде бы что-то растительное. Зато я старалась запомнить расположение окон, тоже могут пригодиться нашему будущему поджигателю, вдруг ему понадобится забросить в окно пылающий факел или ещё что-то в этом роде? И ещё ограда участка. Такую в два счета не преодолеть, придётся нашему герою помучиться, к тому же при такой загородке очень легко разместить всевозможные западни для взломщиков и прочие сигнальные установки. В общем, этот загородный дом – просто идеальное место действия для нашего будущего сериала.

Возвращаясь в город через Секерки, я успела придумать ещё с тысячу подобных идиотизмов, во всех мелочах представив в своём разыгравшемся воображении не только планировку особняка с размещением всех комнат и коридоров, но и меблировку от подвала до чердака. Ведь все это придётся предать огню… минуточку, а зачем предавать? За мелочами я как-то позабыла о сверхзадаче нашего сценария и с трудом вспомнила: как же, злоумышленнику нужны документы, свидетельствующие о его прошлых преступных деяниях. Нет, не документы, это меня Котя Пташинский с толку сбил, – нашего телевизионного преступника интересуют плёнки, их он и должен уничтожить.

Что ж, место для пожара я отыскала замечательное, теперь можно творить дальше.

Вернувшись домой, все ещё в созидательном настрое, я с ходу уселась за компьютер, и… сразу застопырка. При чем здесь вдохновение, если я не знаю о телевидении ничего конкретного и без Марты и шагу не могу ступить? Эмвэдэшные документы периода народной Польши затмили для меня весь белый свет, но они нам ни к чему, а вот как могут выглядеть компрометирующие документы на современном телевидении, я не имею ни малейшего понятия. Наверняка и содержание другое, да и форма тоже. И холера знает, что именно они должны разоблачать. Попаду ненароком в десятку – и Марту с треском вышвырнут с работы. Нехорошо.

Делать нечего, нужно разыскивать Марту.

Марты нигде не было. Куда же она подевалась? Опять махнула в Краков? Слишком уж часто ездила она туда, дезорганизуя мой творческий процесс. Нет, я ничего не имела против, знала ведь, что Марта работает одновременно на двух телевидениях, варшавском и краковском, значит, вынуждена то и дело отправляться в служебные командировки, исчезает не назло мне, да что толку? Её отсутствие, пусть даже и по уважительным причинам, весьма нежелательно, к тому же закрадывалось подозрение, что опять мутит воду проклятый Доминик, у которого какие-то свои дела в Кракове. Из-за Доминика Марта может позабыть обо всем на свете, и я останусь один на один со своими творческими проблемами.

В конце концов, сценарий мы пишем вместе или как?!

Все эти мысли проносились в голове, когда я бесконечно выстукивала Мартин номер телефона, выслушивала сначала завывание, а потом её глухой, с трудом различимый голос: «После сигнала оставьте сообщение».

Ну что ж, я и оставила:

– Куда ты запропастилась, холера тебя возьми? Звоню в пятницу, семнадцать двадцать.

Потом, изрядно поколебавшись, я решила позвонить Доминику, тоже на сотовый, потому как не знала, где его разыскивать. Если на то пошло, мы знакомы, он не раз бывал у меня, разумеется, по делам, но какая разница…

Я Доминика на дух не выносила, он наверняка меня тоже не любил, а значит, обходился со мной, как с человеком посторонним, то есть вежливо и нормально, а больше мне ничего и не надо.

Вот и теперь в ответ на мой вопрос о Марте он благожелательно проинформировал:

– В данный момент она, по всей видимости, как раз едет. Была в Кракове, сегодня собиралась вернуться.

– А на чем едет? На машине или поездом?

– На машине. Вообще-то уже должна бы доехать, собиралась выехать около трех. А что?

Поскольку в голосе Доминика прозвучали нотки тревоги, я поспешила его успокоить:

– Ничего. По всей видимости, уже подъезжает к Варшаве или даже на улицах, вокруг менты, вот и не может говорить по телефону. Или в пробке застряла. Даже догадываюсь, где именно. Перед въездом в Пясечную, там всегда в это время пробки.

Поскольку Доминику это было прекрасно известно, он моментально успокоился, и я прямо-таки воочию увидела, как с пониманием кивнул. Я отключилась.

Успокаивала Доминика я с чистой совестью и сама тоже не встревожилась. Путь из Кракова до Варшавы знала отлично, по Катовицкому шоссе ехать от трех до четырех часов, все зависит от пробок и расставленных на этом отрезке дорожных патрулей, Марте могло не повезти. Теперь она наверняка пробирается напрямки через Магдаленку и Пясечную, тогда в данный момент, видимо, уже едет по Пулавской. И сейчас мне позвонит.

Вот как я все прекрасно рассудила, а угадала только одно: Марта действительно позвонила мне через пятнадцать минут.

– Ну, чего? – нетерпеливо поинтересовалась она. – Вот, звоню.

– От Доминика я узнала… – начала было я, но Марта резко меня оборвала:

– Пожалуйста, впредь никаких Домиников! И не смей искать меня через Доминика! Слышишь? Через кого угодно, только не через него.

– Что теперь поделаешь? Я позвонила ему, надо же было тебя найти.

– Я и нашлась. А он ни в коем случае не должен знать, где я нахожусь!

– А где ты находишься?

– В Кракове, в отеле «Форум». В казино, как ты уже догадалась.

Я невольно позавидовала ей.

– Да ладно, успокойся, можешь быть и в казино, но мне ты тоже нужна, – холодно произнесла я, не пытаясь скрыть лёгкое возмущение. – Когда намерена вернуться? В Варшаве тоже имеются казино. И для меня доступнее краковских.

– Вернусь сегодня. Или завтра на рассвете, ну, сама сообрази, уйду же я отсюда, раз закрывают к утру. И не думай, я каждые полчаса проверяю сотовый, кто там у меня ещё отметился.

Я Марту прекрасно понимала. Раз в казино, значит, сотовый отключала, очень нужны эти глупые писки, когда человек поглощён игрой. Ну а кроме того, погода стоит последние дни прекрасная, ночи лунные, шоссе пустынные, патрули спят, промчится за три часа.

– Во сколько они закрываются? – на всякий случай уточнила я.

– Теоретически в пять утра.

Я посоветовала:

– Все же выйди немного пораньше. В шесть оживляется дорожное движение, могут тебя и прижучить.

– Ты права, так и сделаю. Прошу только, не говори Доминику, незачем ему об этом знать. Если он сам тебе позвонит, то скажи ему… то скажи… что я могла сделать с сотовым?

– Да просто отключила. Когда въехала в город. А потом позабыла включить. У нас же штрафуют водителей за разговор по мобильнику во время езды, так что очень правдоподобно.

– И все время я была у тебя, можно?

– А что тут делала? Сидела безвылазно в нужнике, замок заело? А утром мы вызвали слесаря? Ну какой кретин в это поверит? Но если серьёзно, так ты действительно должна быть у меня, тут творческий процесс без тебя застопорился.

– На чем тебя заклинило?

– На проклятых плёнках. Как я сама из себя высосу аргументы, если не знаю досконально всей телевизионной кухни? Кому могут эти плёнки понадобиться и почему? И кого они могут скомпрометировать?

– Хорошо, постараюсь приехать к тебе поскорее, только вздремну малость. На службу мне к четырём, так что успеем ещё поработать.

– Позвони Доминику и сама наври что хочешь, дескать, только приехала.

– Не могу я звонить Доминику, он сразу же захочет встретиться. Ты ведь знаешь, со мной он порвал навсегда.

– Не улавливаю логики.

– Ну, он вроде бы порвал, потом раздумал, а теперь опять гневается. Нет уж, лучше я ему совру, что забыла включить телефон и как дура ждала. Но учти – я в Варшаве, не перепутай!

По голосу я прекрасно понимала, что творится с Мартой. До фени ей наш сценарий, только Доминик в голове, все в ней так и кипит. И состояние её теперешнее понимала, но как оно некстати при нашей работе! Ладно, ничего не поделаешь, подожду, пока проспится.

Врать Доминику мне не пришлось, потому что он не звонил. Или погряз опять с головой в собственных внутренних передрягах, или занялся работой, работы уж у него всегда было по горло. Я опять уселась за компьютер, разрабатывая линию шантажа, ведь необходимые при этом человеческие склонности и внутренняя подоплёка одинаковы во всех областях жизни, так сказать, общечеловеческий фактор.

Социальные же аспекты и всякую технику-электронику оставлю на потом…

## 5

– Я в парике играла, – ошарашила меня Марта, переступая в десять пятнадцать утра порог моей квартиры. – В чёрном.

– Господи, откуда у тебя взялся чёрный парик? – изумилась я, в который уже раз любуясь её прекрасными русыми кудрями.

– У реквизиторов попросила. С обязательством как можно скорее вернуть.

– Не вижу проблемы, если ты его не потеряла. А зачем?

– Насколько я понимаю, твой вопрос носит общий характер и относится к моей голове, не только к парику. Просто боялась наткнуться в казино на кого-нибудь из наших знакомых и на всякий случай предпочла окраковиться. Оваршавиться. Огдыниться!

Это она от Алиции научилась так выражаться. При моем посредничестве, разумеется. Была у меня некогда лучшая моя подруга Алиция, и вот много-много лет тому назад, переодеваясь в чужую одежду и натягивая парик, я при ней заявила, что не желаю быть опознанной. «Прекрасно, будь оваршавленной», – не стала возражать Алиция, даже не поднимая глаз от книги. Вот таким образом ни в чем не повинный город Познань вроде бы взял на себя ответственность за то, что человек коварно меняет внешность.

– Ну и как тебе в парике? – заинтересовалась я.

– Знаешь, потрясающе! Я сама себя не узнала. Случайно глянула в зеркало, так у меня аж дух перехватило. Какое-то время не могла сообразить, откуда здесь взялась эта незнакомая баба и куда же подевалась я.

– Все это хорошо, но ведь не можешь ты постоянно скрывать от него, что бываешь в казино? Неужели так категорически запрещает?

– Вот именно, категорически! И не только казино, но и все, что способно отодвинуть его на задний план. На свете для меня не должно быть ничего важнее, чем он, его величество Доминик. Я обязана расходовать все свои чувства лишь на него одного.

– Ну, знаешь, такое никто не выдержит. И зачем стоять в прихожей? Давай пройдём в комнату. Сними куртку.

Я предусмотрительно сразу же уселась за компьютер, а Марта откупорила банку с холодным пивом и принесла из кухни стаканы. После чего сделала попытку оправдать Доминика:

– Может, я сильно преувеличила, а ты и подумала бог весть что. Нет, вообще-то я могу заниматься чем хочу, даже работать, но не в ущерб ему. Понимаешь? Он ни за что не согласится быть на втором месте. К любому увлечению ревнует меня, как к любовнику, и даже ещё хуже. А я ему наврала. У меня появилась возможность раньше его вернуться в Варшаву, но ноги сами понесли к «Форуму», безумно захотелось поиграть, просто подсасывало изнутри, я ничего не могла с собой поделать. Представляешь, это сильнее меня!

– Ещё как представляю. И тут уж никто ничего не поделает – ни я, ни Доминик, ни ты сама, высшей силе никто и ничто не в силах противостоять!

– Вот ты понимаешь, а для него это смертельная обида. Личная. Я же без него не могу, и тут тоже какая-то высшая сила, как ни старалась, от наваждения мне не избавиться. Ну да я тебе говорила, что прямо разрываюсь на две половины, которые тянут меня в разные стороны. Противоположные.

– Говорила, можешь не объяснять. Ты звонила ему сегодня утром?

– Он позвонил. А я тут же перезвонила ему, дескать, только вот сейчас обнаружила, что мой сотовый отключён, а я-то удивляюсь, почему никто не звонит. Ну и все прочее. Выяснилось, что он, злясь на меня, тоже с вечера выключил свой мобильный. Не помню, успела ли я тебе рассказать, что после трупа он порвал со мной окончательно и бесповоротно, но вскоре понял, что без меня ему не жить. Ведь ему непременно нужна сострадательная дамская грудная клетка, на которой можно всласть выплакаться, а моя самая подходящая. О, по глазам вижу – ты думаешь, что и я с ним спятила. Или скоро спячу.

– Тебе виднее.

– Вот я и не сомневаюсь в этом.

– Туда тебе и дорога, – безжалостно отрезала я. – Однако, пока на тебя не натянули смирительную рубашку, давай немного поработаем. Я отыскала подходящий объект, и что теперь?

– Какая же ты бессердечная, – горько упрекнула меня соавторша. – Я тут с горя рассудка лишаюсь, а ей лишь бы поработать! Ладно-ладно, молчу. Поехали! На чем мы остановились в прошлый раз? Давай читай.

Я сделала по-другому. Дала ей уже отпечатанный на принтере текст, пусть сама читает, а я тем временем читала его же на экране монитора. Ну и мы славно поработали, не буду жаловаться. Совместными усилиями нам удалось столкнуть сюжет с мёртвой точки благодаря столь кстати подвернувшемуся трупу, теперь оставалось обвалять его в сопутствующих обстоятельствах и развивать эту продуктивную линию.

На минуту оторвавшись от клавиатуры, я повернулась к Марте и высказала гениальное соображение, не дающее мне покоя:

– Уверена, что его действительно кокнули из-за шантажа. Да я о Коте Пташинском говорю, чего смотришь? Поняла, вот спасибо. А у меня так всю дорогу прошедшие времена путаются с теперешними, никак не могу отвязаться от прошлого, наваждение какое-то и сила высшая, как у тебя с Домиником. Не хочу быть пророчицей, но, боюсь, они и впрямь взаимосвязаны.

– Времена?

– Они. Но ведь должен быть срок давности… Не знаю, не знаю… Все равно, если человек замаран…

Марта перестала метаться по квартире и подсела ко мне:

– Может, я что и пойму, если ты соизволишь толком рассказать.

– Попытаюсь. Ограбление Сбербанка на Польной. Слышала о нем?

– Нет.

Пришлось попробовать сосчитать ушедшие годы.

– Правильно, ты не могла о нем слышать, это было ещё до твоего рождения. И все равно могла! Громкое дело. Вот, скажем, дело Горгоновой, преступление произошло ещё до моего рождения и судебное разбирательство тоже, а всю Польшу взбаламутило, и я о нем слышала, хотя ни к каким средствам массовой информации отношения не имела. Так что сама понимаешь… Значит, его тихо-мирно спустили на тормозах, затушевали…

– Погоди, я за тобой не поспеваю. Спустили Горгонову или банк?

– Конечно, банк, я о нем пытаюсь тебе рассказать, это тоже громкое преступление, можно сказать преступление века. Ладно, будем скромнее, в масштабах Польши, но все равно. Два или даже три трупа, я уже точно не помню. Убили охранников, денежки грабанули, не пялься, не скажу сколько, тогда правды об этом никому не сообщали. Преступники скрылись, просто развеялись как сон, как утренний туман…

– Ничего себе сон! Как же они могли развеяться? И что, так и не выяснили, кто напал на банк?

– Уже позднее, несколько лет прошло, мне удалось узнать по своим каналам, что действовали настоящие бандиты, известные криминальные специалисты по этому делу, но организовано все было людьми из тогдашних органов, а личное участие принимал наш труп.

– Какой именно? У нас ведь их два.

– Первый, конечно. Тот, мой. И Аниты. А теперь я ломаю голову вот над чем: как думаешь, могли бы сохраниться с тех пор какие-то компрометирующие материалы – бумаги, фотографии, магнитофонные записи? Тридцать шесть лет – срок немалый.

Встав, Мартуся опять нервно прошлась по комнате, вылила остатки пива из банки в свой стакан, принесла из кухни новую банку и поставила её на стол. И все это время о чем-то напряжённо думала.

– Знаешь, – наконец заговорила она, – из всех зол я бы уж предпочла того клошара с Монмартра. Паскудная история! И что, ты полагаешь, кто-то мог снять ограбление банка?

– Об этом нигде не упоминалось, но в те времена ещё существовала неподкупная пресса и хорошие журналисты, особенно фоторепортёры, я сама знала отличного парня… Как же его звали? Вылетело из головы. Так он не ленился бегать по городу с фотоаппаратом и щёлкал все интересное, что подворачивалось. На киноплёнке тоже могли запечатлеть. Да и какой-нибудь подросток, случайно оказавшийся в момент ограбления поблизости, мог снять парочку любопытных кадров.

Марта возмутилась:

– Вместо того чтобы воспрепятствовать ограблению, он себе знай фотографирует!

– Марта, опомнись! Слишком ты многого хочешь. Тут стрельба, пули свистят, людей убивают, все, кто мог, попрятались в подворотнях или просто залегли, прикрыв головы руками, а несовершеннолетний паренёк, по-твоему, должен под пули лезть? Спасибо и на том, что хватило духа высунуться из-за угла и щёлкнуть затвором разок-другой.

Вот, сцепились из-за продукта моего воображения, ведь этого малого я только что выдумала! Хотя кто знает, а вдруг и правда существовал такой!

– И кроме того, – продолжала я, – организаторы нападения могли и сами тайно снять на киноплёнку всю операцию от начала до конца, отношения между отдельными группировками были сложными, все друг друга подозревали, веры никому не было. Да мало ли из каких соображений, но могли.

– А разные документальные свидетельства должны бы сохраняться в их архивах, – оживилась Марта. Вот, тоже стала мыслить творчески. – Конечно, такие компрометирующие материалы разумнее уничтожить, но ведь знаешь, как бывает… Поручили кому-то, а тот или перепутал и уничтожил другое, или специально сохранил для истории. Или для себя. Или просто на всякий случай припрятал. А этот наш и завладел ими…

Я подхватила идею:

– Подчищали старые дела, жгли бумаги, но кое-что могло и уцелеть, какие-нибудь обгорелые остатки. И никто нам не запрещает на них опереться и развить эту линию.

– А он стал шантажировать их. Правда, не знаю кого…

– Неважно, для нас не имеет значения.

– И его прикончили, чтобы отобрать компромат и навсегда заткнуть рот! Погоди, а если, когда его убивали, у него их при себе не было?

– Так ведь именно по этой причине нам придётся устроить поджог! – с торжеством напомнила я.

Марта несколько раз кивнула – вспомнила, дескать, – а сама опять напряжённо размышляла. Похоже, что-то её смущало. Наконец ей удалось сформулировать свои соображения:

– Ты говоришь – тридцать шесть лет… И сама же рассказывала, как они и позже занимались всевозможными махинациями. Хочу обратить твоё внимание на немаловажное обстоятельство – возраст наших героев. Не может этот труп быть преклонного возраста, ведь такому старому хрычу уже ничего от жизни не требуется. Одной ногой в могиле…

– А вот и нет, как раз такому, что одной ногой в могиле, просто патологически требуется от жизни нечто очень важное. Спрашиваешь, что именно? Власть. Пусть старый, больной, пусть помирает, а все равно цепляется за власть и готов её удерживать любой ценой. Явление извечное, не нами придумано. И хотя лично мне непонятна его подоплёка, тем не менее так оно и есть. Но ты права отчасти, совсем уж старая развалина нам не подойдёт, ведь человека будут показывать по телевидению, так чтобы хоть смотреть не слишком противно было. Давай-ка прикинем…

Мы обе не очень сильны в математике, поэтому на бумажке старательно подсчитали, сколько лет было нашему преступнику в последние минуты уходящего государственного строя. Что касается Пташинского, то я хорошо помнила год его рождения, ведь документы видела собственными глазами, так он в момент смерти насчитывал всего шестьдесят один год, даже пенсии ещё не полагалось. А ведь были и такие, кому под занавес коммунистической эры и пятидесяти не стукнуло, наиболее же талантливые из подрастающих отпрысков сановных папочек добивались высоких постов и в тридцать с небольшим. Самый цветущий возраст! Так что выбор у нас оказался большой.

Вот только не было у меня никакой гарантии, что инициаторы и организаторы ограбления банка перешли потом на работу на телевидение и сейчас там подвизаются. А забывать о том, что наш сериал должен разоблачить телевизионные махинации, мы не имели права.

– Так давай не будем базироваться на твоём ограблении банка, преступлении века. Что-нибудь из более позднего времени тоже прекрасно подойдёт… – немного неуверенно предложила Марта.

Я бодро строчила на компьютере, не слушая соавторшу, но тут внезапно пришедшая в голову идея заставила прерваться на полуфразе.

– Кто в нашем правительстве, сейме, в партиях самый старый? – задала я вопрос на засыпку. – И на телевидении. Ты могла бы сказать?

– В принципе, их возраст можно установить, но зачем тебе? И он будет у нас прототипом благородного героя или преступника?

– Закамуфлированный преступник. Именно тот самый, из бывших, доходит? Ему удалось отсидеться в тени, и теперь он полгорода истребит, лишь бы не вылезло шило из мешка, что это именно он со своим подручным Пташинским проворачивал контрабандные злодеяния.

Просто чудо, что Мартуся прыснула пивом не на клавиатуру компьютера, а на меня. «Контрабандные злодеяния» привели её в бешеный восторг, и она долго не могла успокоиться.

– И нечего так воспринимать, – вытираясь, недовольно бурчала я. – Мысленная аббревиатура, не все же тебе растолковывать, никогда не любила лопатологии, а сжатый ход моих рассуждений ты воспринимаешь уж слишком эмоционально.

– Обожаю твои мысленные аббревиатуры, спрессованные до минимума. А контрабандные злодеяния на телевидении – это просто здорово!

– Ничего особенного, – пожала я плечами. – И не мною придумано. Не так давно в Польше всем телевидением заправлял такой воротила… вот забыла фамилию… Щепанский, кажется. Как в своей вотчине распоряжался, да ты должна знать, о нем наверняка у вас легенды ходят. Был такой?

– Был, точно, Щепанский.

– Весь в персидских коврах, он, знаешь, любил по ним ходить в ботинках…

– Ну и что такого? Вот если бы он ходил босым, без ботинок, это могло бы остаться в памяти сотрудников.

– Да ведь все дело в том, что ходил-то он по коврам ручной работы в сапожищах, просто обожал. Специально норовил прийти в кабинет по колено в грязи, и чем больше дерьма на сапоги налипло, тем большее счастье излучал. Вот какая у человека была радость в жизни, говорят, старался в навозе измазаться, чтобы своим коврам подкормку доставить.

– Иоанна, умоляю, перестань. Если захлебнусь пивом, тебе же хуже будет!

– Могла бы на время от пива воздержаться, делом ведь занимаемся. Этот тип личность известная и, кажется, уже отбросил копыта, так что нам от него никакой пользы, но вот ошивался рядом с ним некий незаметный пёсик, верно служил. Забыла его фамилию. Пентак? Плуцек? Пуцек?

– Цуцик! – завыла Марта. – Пупсик! Пупик!

– Да, молодо-зелено, нет у тебя серьёзного отношения к отечественной истории. Так вот, этот Пуцек… нет, все-таки не Пуцек, это собачья кличка, ну да ладно. Так вот, он был тогда совсем молодым, но уже порядочная гнида. А с виду незаметный и вёл себя тихо, не высовывался. И почему бы ему теперь не сменить фамилию и не заправлять всем телевидением? Правление возглавлять не обязательно, просто ходит в советниках. Возможно, о нем даже не все знают, а он, именно он всей кухней заправляет, как небезызвестный серый кардинал при всесильном Ришелье.

Отчаяние Марты было очевидным, голос выдал её.

– Очень подходящая ситуация, но, послушай, что мы с тобой пишем? Телесериал из современной жизни или исторический? Знаешь, кардинал Ришелье – это для меня уже слишком!

– Люблю историю, – не уступала я.

– Ну и люби сколько хочешь, но не в совместных сценариях! Нельзя же до такой степени прозрачно… А что советник, так многие догадываются, я и сама сколько раз подозревала все эти нашёптывания на ухо…

– Интересно, а на что ещё можно нашёптывать?

Опять сцепились и уклонились от темы и, лишь покончив с анатомией, смогли вернуться к делу. И пошло-поехало. Хотя вернее было бы сказать – побежало-помчалось. Уж так шло наше с Мартой сотрудничество, то через пень-колоду, то таким галопом скакало, что мы обе не успевали за развитием действия, оно значительно опережало произносимые нами слова, так что приходилось общаться с помощью столь любезных мне мысленных сокращений.

– Ну, ладно, – перевела дыхание Марта. – И на кой нам этот Пипек? Пусть даже он и настоящий, как мы его используем?

Тут брякнул мой домофон.

– Кто это? – спросила Марта.

– Понятия не имею, – на ходу ответила я, направляясь к домофону в передней и впуская кого-то в дом. – И совсем не обязательно ко мне, просто человек ошибся. Но согласись, некто похожий и числится у нас преступником. Как мы его назвали? Лукаш? Марек?

Кто-то вошёл в парадное моего дома, в домофоне я слышала стук двери. Мне и раньше часто звонили по ошибке или по делу, но не моему. Звонили гости и дети соседей, почтальоны, сотрудники домоуправления, всевозможной администрации, да просто все, кому не лень. Я никогда не задавала идиотского вопроса «Кто там?», не тратила зря времени, просто щёлкала домофоном и впускала человека.

– Ты что, у нас пока нет преступника! – возмущённо возразила Марта. – Ведь до сих пор мы делали ставку на… как это… ага, месть во имя любви. И кроме того, они оба молоды. А вот теперь я перестроилась, шантаж мне больше нравится. Он посолиднее будет.

– Ну тогда ищи Плуцека.

У моей входной двери прогремел гонг. Чертыхнувшись, я опять пошла в переднюю, уже автоматически приготовившись вежливо объяснить, что квартира номер двадцать четыре находится во флигеле и пан (или пани) напрасно пёрся (пёрлась) на четвёртый этаж. Открыла дверь и остолбенела.

Передо мной стоял мужчина моей мечты. Мужественный красавец в элегантном костюме, приблизительно моего возраста, но о-го-го! К тому же у меня за спиной тихо ойкнула Марта, женщина в самом расцвете сил и моложе меня лет на двадцать. Не блондин, темноволосый. На лице приятная улыбка.

О нет, хватит! Теперь ни за что не поддамся, появись на пороге хоть сам Аполлон Бельведерский с приятным выражением лица и в самом что ни на есть элегантном убранстве или вовсе без оного. И тем не менее, будучи особой воспитанной, я отнеслась к незнакомцу достаточно учтиво.

– Пан к кому? – вежливо поинтересовалась я.

А поскольку Марта за спиной опять не то простонала, не то прошелестела, вот её я невежливо одёрнула:

– Ну, ты чего? Он же без бороды.

– А что ему мешает бороду отрастить? – услышала я в ответ.

Поскольку мы обе вопросительно пялились на незваного гостя, тот, сделав вид, что не слышал наших реплик, тоже вежливо ответил:

– Я к пани Иоанне Хмелевской.

Скрываться я не собиралась и призналась, что это я.

– Младший инспектор полиции Цезарий Блонский, – представился красавец. – Вот моё служебное удостоверение.

На предъявленный мне документ я скосила лишь беглый взгляд, все равно никогда в жизни не видела настоящего полицейского удостоверения, так что показать могли любую липу. Кивнув, я ждала объяснений.

– Не найдётся ли у пани немного времени для беседы со мной?

– Найдётся, для полиции всегда найдётся. Продолжаю по-прежнему любить милицию, хотя теперь все чаще без взаимности. И даже невзирая на все идиотизмы, которые совершает теперешняя полиция. Входите, пожалуйста.

Войдя, он глянул на Марту и придал лицу вопросительное выражение. Марта торопливо проговорила:

– Представиться я тоже могу. А что потом? Мне уйти?

Не дав полицейскому открыть рот, я благожелательно предупредила:

– Сразу же официально заявляю – все равно все ей выложу, как только вы уйдёте. Мы близкие подруги, а в настоящее время работаем над одним сценарием телесериала, в основе которого лежит уголовное преступление. Так что то, что вы тут скажете, может оказаться для нас просто бесценным.

Болтливым его не назовёшь, факт. Младший инспектор Цезарь коротко позволительно кивнул и сел, разумеется, дождавшись, пока не сели мы с Мартой. Хорошо воспитанный молодой человек. Что я, какой молодой? А может, все же молодой? Уж больно хорош! А на лице – все та же вежливая улыбка, абсолютно ничего не выражающая.

– Пани знала некоего Константина Пташинского? – без предисловий задал он вопрос в лоб и замолчал в ожидании ответа.

С ответом я не замедлила, постаравшись скрыть лишь внутренний жар, который, к счастью, внешне ни в чем не проявился.

– Трудно сказать. Если отвечу «да», это будет лишь полуправда. С этим человеком я никогда в жизни и словом не перебросилась, но видеть его видела. И знала его как бы в двух аспектах: человек сам по себе, фамилия сама по себе.

– Будьте добры, поясните.

– Охотно. Человека я знала в лицо, встречала на бегах и слышала, что его называли Красавчиком Котей. Ни разу с ним не разговаривала, на ипподроме же бывала часто, но не всегда он мне попадался на глаза. С другой стороны, я довольно много была наслышана о преступнике Константине Пташинском, даже видела дело, заведённое на него прокурором, но не имела понятия, что это тот самый человек, Красавчик Котя с ипподрома.

– Теперь вы имеете об этом понятие. Откуда?

Чтоб ему лопнуть! От Аниты, ясное дело. Так что, заложить Аниту? Или начать изворачиваться? Давать уклончивые ответы? А может, все же лучше выложить правду? Но правда моя выглядит как-то странно. Ведь не Анита мне сказала, что Пташинский – это тот самый Красавчик, я сама сообразила. Бывают такие озарения, когда вдруг в новом свете предстанут давно известные факты и в глаза бросится связь между ними, так что соединение двух разных личностей в одну – моё собственное достижение. Могла, конечно, запросто ошибиться, но ведь не ошиблась. И уж не моя вина, что в конечном результате трупа Пташинского в «Мариотте» не оказалось.

Тут, слава богу, нашлось подходящее словечко. «Откуда?» Пожалуйста:

– Отгадала. Можно сказать, осенило меня. Совсем недавно.

Неимоверно прекрасный Цезарь на секунду задумался и выдал следующий каверзный вопрос:

– А когда пани ознакомилась с материалами прокурора?

– Да уж не меньше двадцати лет прошло.

– И именно в те годы пани видела на ипподроме Пташинского?

– И в то время, и немного позже. На бегах он мне встречался в течение нескольких лет. А вы, надеюсь, понимаете, что материалы дела я годами не читала?

– Пташинского вы видели лишь на ипподроме?

– Один раз в суде. Но и тогда его рожа в моем сознании с фамилией «Пташинский» не связывалась.

Тут вежливая улыбочка на лице младшего инспектора Блонского вроде бы стала немного теплее. Самую малость. Наверное, его порадовало моё появление в зале суда.

– Вы можете вспомнить, какое дело тогда рассматривалось?

– Отлично помню. Отвратительная тягомотина, сплошное пустословие, целью которого было скрыть настоящую подоплёку, до которой я не добралась. Видимо, какие-то тайные операции спецслужб или партийных боссов. Ничего прямо не называлось, все обходилось стороной, туману напустили много, а здравого смысла ни на грош. Так я ничего и не поняла.

– А вы помните, когда проходило это заседание суда? И фамилии представителей сторон?

Ого! Неужели намерены теперь вытащить на свет божий давние тайны мадридского двора? Все эти леденящие кровь строго секретные операции? Я уже давно махнула на них рукой и почти перестала верить в то, что они некогда имели место, ведь так ничего и не раскрыто. А теперь вдруг оказывается – ими заинтересовались.

И тут в мозгу что-то предостерегающе щёлкнуло. Кто заинтересовался? Полиция? Она тоже бывает разная. Погоди радоваться. А на вопрос представителя власти надо отвечать.

Мартуся сидела тихонько, как мышка, словно её тут и нет. Я поднялась с места.

– Если пан располагает временем, то мне нужно разыскать мои записи тех лет, тогда и отвечу на эти вопросы. Не бойтесь, я знаю, где искать.

Почти все свои записные книжки, а они мне сорок лет служили, очень удобные для записей календарики Дома книги, я тщательно сохраняла и держала в одном определённом месте, уложенные в хронологическом порядке. И просто заглядывать в своё прошлое любила, и для работы вечно требовалось освежить в памяти всякие детали событий прожитой жизни. Нагнувшись и сдержав стон, почти без труда я вытащила ящик и поставила на софу.

– Вот, пожалуйста, – удовлетворённо произнесла я через три минуты, возвращаясь в своё кресло. – Девятое октября восемьдесят второго. 11.30. Зал № 364. То самое заседание суда. Продолжалось не один день, но больше я на него не ходила, говорю же – сплошное пустословие, уши вяли… или вянули?.. Именно там, в зале суда, видела я типа, который для меня был Красавчиком Котей, ибо так называли его на бегах. Что касается фамилий, то знаю лишь прокурора, фамилии представителя противной стороны не запомнила и не записала. Что-то такое вертится в голове… Худерлявый… Тощинский… Мощяк… Нет, не вспомню, знаю лишь, что связано с общей костлявостью. А прокурором был Божидар Гурняк.

– А Божидара Гурняка вы хорошо знали?

Мне надоело корчить из себя сладкую идиотку, и я насмешливо глянула на представителя власти:

– Раз уж вы находитесь в моей квартире и задаёте такие вопросы, значит, прекрасно осведомлены, что некий Божидар Гурняк добрый десяток лет был моим… как бы это поделикатней выразиться… моим жизненным партнёром. Я даже чуть было не оформила с ним отношения, да воздержалась из-за жилищного вопроса, в те времена с пропиской были дурацкие сложности.

И что, думаете, младшего инспектора смутило моё язвительное замечание? Ни капельки, ни один мускул не дрогнул на его красивом лице. Этот человек мог запросто изображать на сцене каменную статую.

– Из ваших слов я делаю вывод, что знакомы вы были довольно хорошо, – бесстрастно констатировал полицейский. – В таком случае прошу сообщить его адрес. Не официальный, а настоящий.

Я удивилась:

– В каком смысле настоящий? И к тому же мне известен его давнишний адрес. Официальный.

– Нет, дело в том, что по давнишнему официальному адресу, равно как и по теперешнему официальному, пан Гурняк не проживает. Он там не появляется. Пребывает где-то в другом месте. Где?

– Что вы говорите? Значит, сохранилась у пана Гурняка давняя привычка проживать в одном месте, а пребывать в другом. Обычно он пребывал за пределами Варшавы. Но я его не видела уже много лет и назвать место пребывания интересующего вас лица не могу. Единственное, что могу, это сообщить фамилию, адрес и телефон особы, которая должна знать место пребывания пана Гурняка. Не исключено, что таких особ несколько, но я располагаю координатами только одной.

– Не откажите в любезности.

Вытащив из кучи календариков нужный, я без зазрения совести выдала с головой младшему инспектору ту самую особу. Особе это абсолютно ничем не повредит, а Божидару все-таки пакость. Признаюсь, мне доставило большое удовольствие подложить свинью бывшему хахалю, ведь так и не удалось отплатить ему за все претерпленные мною муки и страдания. А его самого, если честно, я потеряла из-за своей страсти к азартной игре.

Каменная статуя старательно записала в свой блокнот все продиктованные мною данные, после чего несколько убавила теплоты из своей вежливой служебной улыбки. Тут позволила себе проявиться Мартуся:

– Иоанна, с моей стороны будет очень бестактно, если я принесу себе ещё пива?

– Не очень, приноси, – разрешила я.

– А может, пан тоже?..

– Нет, благодарю, – отказался младший инспектор.

Вот уж не удивил. Такой при исполнении капли воды в рот не возьмёт, не то что спиртного, даже пива. Полагаю, если бы я его не опередила с разрешением, он бы и Марте запретил.

Марта успела вернуться с новой банкой пива как раз к следующему вопросу полицейского:

– Вы могли бы припомнить каких-нибудь друзей или хороших знакомых пана Гурняка?

– Я их никогда не знала, так что и вспоминать некого, – опять же язвительно ответила я. – Пан Гурняк был кошмарно засекреченным, всегда наводил тень на плетень, я же всегда была кошмарно тактичной и не интересовалась тем, что он скрывал. Однако Пташинского знала, ведь вы именно о нем хотели спросить? О Пташинском упоминал неоднократно, но очень неопределённо.

– Что именно он говорил о Пташинском?

Тут уж я воззрилась на полицейского с неприкрытой насмешкой.

– Простите, вы лично знали пана Гурняка?

Прекрасный Цезарь на полмиллиметра приподнял брови – вот и вся реакция на бестактность моего вопроса.

– Прошу меня извинить, но здесь я…

– Знаю-знаю, здесь вы задаёте вопросы, моё дело лишь отвечать. И хотя мы разговариваем не в официальном учреждении, а в частной, притом моей, квартире, готова соблюдать правила игры. А спросила же я лишь для того, чтобы знать – можно сразу отвечать, поймёте меня с полуслова или придётся предварительно многое объяснять, если с Божидаром Гурняком встречаться вам не доводилось.

– Я бы предпочёл получить подробный, исчерпывающий ответ.

– Что ж, сами напросились, теперь не жалуйтесь, – тяжело вздохнула я – очень уж не хотелось вспоминать те годы. – Так вот, пан Гурняк вообще не говорил – только намекал, давал понять, наводил на размышления. На прямые вопросы обычно отвечал встречными вопросами, ну и тому подобные штучки. При общении с ним приходилось дедуцировать, самой делать какие-то выводы, а он к тому же никогда не давал оценки этим выводам, никогда не говорил, правильные или нет. Не имел такой привычки. Вот, скажем, если бы вы спросили, как печь хлеб, он в ответ поинтересовался бы, знаете ли вы, как выглядит рожь. Или пшеница. Или кукуруза, из неё тоже делают муку. Если бы вы, ткнув пальцем, спросили, знает ли он этого человека, то услышали бы, что, оказывается, наукой установлено – любой человек знает множество людей, из которых каждый, в свою очередь, тоже знает множество, в том числе и вас. Ну и тому подобную дребедень. А когда пану Гурняку что-то не нравилось, он прямо этого не говорил, только смотрел вдаль, и выражение лица у него было непроницаемое. Ещё более непроницаемое, чем у вас. У вас-то как раз очень даже проницаемое.

Марта у меня за спиной тихонько фыркнула, а красавец младший инспектор сменил на физиономии вежливую улыбку на улыбку слегка удивлённую. Ну прямо наложил на лицо другое выражение, как бабы накладывают макияж! Глядись он при этом в зеркало, и то не вышло бы лучше. Должно быть, долго тренировался.

– Что вы имеете в виду?

– Да ведь ясно же, вы пришли для того, чтобы меня допросить. Разве не так? Может, я даже и в чем-то подозреваюсь. Но вы не хотите, чтобы я раньше времени догадалась, в чем меня подозревают и что вы желаете от меня узнать. А ведь все дело в том, что вы и сами этого не знаете, потому что не знаете, что именно я знаю. Зато знаете, что я не знаю того, что вы знаете, вот и стараетесь изо всех сил, чтобы я не догадалась. Потому вы и бровью не поведёте, и глазом не моргнёте, даже если я сообщу вам потрясающие новости. Ну, вроде того, что у президента под кроватью уже тикают часы в заложенной бомбе. Так что выражение вашего лица вполне проницаемое. Только это я и имела в виду.

– Я бы предпочёл побольше знать о выражении лица пана Гурняка.

– О выражении лица? Пожалуйста. Иногда оно бывало намеренно непроницаемым. А что касается Пташинского, то они разминулись в коридоре у дверей зала суда, и Пташинский бросил на Гурняка взгляд, полный дикой ненависти, а пан Гурняк сделал вид, что пана Пташинского как бы не существует. Разумеется, я тут же спросила, знает ли он этого человека, на что Гурняк ответил: «Возможно». Ого! Должно быть, в нем бушевали вулканические страсти, раз дал такой исчерпывающий ответ. А потом что-то произошло, что-то заставило его высказаться, отвести душу. Выслушала я его долгую, изнурительную, чрезвычайно запутанную исповедь и сделала свои заключения. Выходило, что встреченный в коридоре человек, которого я знала как Красавчика Котю с ипподрома, на самом деле бандит и убийца. Вот все, что я тогда узнала о Пташинском, даже фамилии его Гурняк мне не назвал. Зато из меня вытянул всю подноготную: что Котя делал на ипподроме, на кого ставил, выигрывал или проигрывал, с кем общался, форма общения, сколько времени продолжалось. Я выболтала все, о бегах всегда говорила охотно, тогда помнила мельчайшие детали, теперь, конечно, уже многое стёрлось из памяти. Мне бы тоже пивка хлебнуть, Мартуся!

Та поспешила налить и мне стакан, и я осушила его залпом, позабыв, что худею. Так разволновалась! Ничего не могу с собой поделать – как вспомню о Божидаре, так внутри все переворачивается.

Цезарий Блонский не возражал против того, чтобы я малость успокоилась, напротив, сам заговорил, чтобы дать мне время.

– Пан Гурняк часто бывал в Варшаве, хотя в свою квартиру не заглядывал, – безо всякого выражения произнёс он. – Как часто он приезжал и где останавливался?

И даже собственной рукой налил мне ещё стакан пива. Надеялся, что опьянею и выложу ему все как на духу? Оптимист! Чтобы я окосела с одной банки пива?!

– А вот об этом, пардон, ничего не ведаю, – заявила я с чистой совестью и немалым удовлетворением. – Особа, данные которой я пану продиктовала, говорила мне, что приезжал не так уж часто. А где останавливался? Да где угодно. Переспать мог свободно хоть бы и на огородной грядке. Даже зимой. Я серьёзно, холода он не боялся.

И тут я вдруг всем телом ощутила, что атмосфера в комнате изменилась. Что-то произошло с нашим Каменным Гостем. Как это объяснить – не знаю, но я была уверена, что со мной ему больше неинтересно стало говорить, что его потянуло в другое место. Может быть, к той самой особе? И тем не менее следующий вопрос был задан обычным, неторопливым, вежливым голосом:

– А Стефана Трупского пани знала?

Копаться в памяти не было необходимости, такую фамилию при всем желании не забудешь.

– Совершенно точно не знала. Впервые слышу.

– Может, и в данном случае пани знала человека, но не знала его фамилии? Или просто встречала, не будучи с ним знакомой?

– Вот за это не поручусь. Скажем, парень с бензоколонки, где я часто заправляюсь, или сапожник, у которого намедни прибивала набойки, может оказаться вашим Трупским. Опять же, любой посетитель казино, там я частенько бываю. Вот если бы вы мне фотографию показали…

Уж не знаю, почему я упомянула фотографию. Наверное, решила, что Трупский как-то тоже связан с прошлым. Должно быть, из-за Пташинского. Красавчик Котя засел в голове, и всю дорогу мне казалось, что говорим о делах давно минувших дней. Младший инспектор ничего не сделал, чтобы вывести меня из заблуждения. Наоборот, неторопливо полез в карман (неторопливо, а ведь я шкурой чувствовала – он куда-то торопится), вытащил пачку фотографий и одну протянул мне.

Лицо на фотографии было незнакомым. Одно из тех незапоминающихся лиц, на которые не обращаешь внимания. И я бы не обратила, да совсем недавно мне его описывала Марта со слов своего Доминика. Вот именно, ничего выдающегося: нормально округлое, черты невыразительные, глазу не на чем задержаться. Такого тысячу раз увидишь и не запомнишь.

Я отрицательно покачала головой:

– Мне очень жаль, но в данном случае для меня равно чужды и рожа, и фамилия.

– А когда пани последний раз была в отеле «Мариотт»? – поинтересовался красавец, отбирая у меня фото, на которое Марта все же успела взглянуть.

Холера, все же подбираемся к моему трупу! Мартуся учащённо задышала мне в затылок, даже щекотно стало. Каменный идол вроде бы не обращал на неё никакого внимания, словно она была не живым человеком, а декоративным элементом моей гостиной, ну вот как тот изящный вентилятор на полочке.

Я решила держаться, сколько смогу, и не помогать этому идолу.

– Во вторник я там была, минутку… – Перегнувшись в кресле, глянула на настенный календарь и уточнила:

– Девятнадцатого, часов в шесть вечера, точнее, в восемнадцать или около того.

– У пани там были дела?

– В «Мариотте» останавливалась некая Анита Ларсен, моя подруга.

– И никого из знакомых пани там не встретила? Даже не видела?

Я немного помолчала. Марта у меня за спиной затаила дыхание. Наконец я неторопливо и даже брезгливо произнесла:

– Я бы попросила пана малость притормозить, темп у вас, прямо скажем… галоп какой-то. А если хотите получить нормальный ответ, дайте подумать человеку, не то отвечу – как же, встречалась. С Анитой, моей подругой. Вряд ли такой дурацкий ответ вас устроит.

Ничего, с ним так и надо. Раздражал меня этот красавчик Цезарь, эмоциональный пень, а не живой человек. А с таким типом не грех воспользоваться его же оружием и давать однозначные ответы – «да», «нет», «не встречала», «не знаю», «не видела». И в результате он добьётся того, чем покрыты, по слухам, южные острова. Ну, как его… в общем, птичье гуано. Да я под присягой могла бы поклясться, что в отеле никого из знакомых не встретила, и не покривила бы душой, ведь он наверняка спрашивал о живых знакомых, а труп никто не встретит, знакомый или незнакомый – неважно.

Дальше. Красавчика Котю я могла вообще не опознать. Отвечу этому истукану коротко «нет», и пусть катится к чертям. Не говоря уж о том, что никто ведь не знает, что я побывала в номере, где лежал проклятый труп. Меня там не видели. Раз в жизни поступлю, руководствуясь рассудком, а не эмоциями, имею право!

Нет, не имею, мешают две мелочи. Одна – проклятый Доминик, по дурости запутавшийся в это дело, вторая – номера машин, которые мне сообщила Анита. Тем самым как бы возложив на меня ответственность за поимку преступников. А преступников я никогда не любила, особенно высокопоставленных. И вот теперь, скрыв от властей важную информацию, поспособствую их безнаказанности, негодяи останутся на свободе, будут продолжать свои преступления и, как знать, может, у меня же украдут машину, вломятся и очистят квартиру или мне же перережут горло.

Вот так боролись во мне осторожность и законопослушность. Последняя победила.

– Минутку, прежде чем отвечать, проверю, что у нас полагается за недонесение об обнаружении трупа. Вы разрешите, пан полицейский, заглянуть в Уголовный кодекс? Не беспокойтесь, у меня имеется собственный. Так, на всякий случай, всегда под рукой. Да нет, что смотрите? Профессия у меня такая, пишу детективы.

– Не трудитесь. Если вы уверены, что смерть естественная и не совершено преступления…

– Напротив, я убеждена, что совершено.

Вопросительный взгляд, который устремил на меня полицейский, своей тяжестью был способен придавить не только человека, но и горный массив.

Марта не выдержала:

– Вот он тебя и прижал, теперь уж ничего не поделаешь, придётся все ему рассказать. Ведь ты обнаружила его мёртвым, а тут всю дорогу о нем говорите…

– Ясное дело, расскажу, – рявкнула я, – но сначала хотела посмотреть, о чем он ещё меня спросит и каким именно образом доберётся до сути. Ну ладно, чего уставилась, опять к слову цепляешься, не посмотреть, а услышать хотела, и нечего придираться по пустякам!

– Так я же ничего не говорю…

– Но думаешь!

– И не думаю! – яростно заверила меня Марта. – Сама посуди, как я могу вообще думать в данной ситуации? Напрасно меня переоцениваешь.

– Не ты, так пан майор думает! – упорствовала я.

– А ты с чего взяла, что он майор? Он называл себя по-другому… что-то такое младшее…

– Я уже научилась немного разбираться в современной полицейской номенклатуре и соображаю, в отличие от некоторых, что младший инспектор соответствует бывшему майору или подполковнику. Подполковник бы лично ко мне не пожаловал, они обычно толстые и малоподвижные. Майор звучит намного приятнее.

– Все?

– Что «все»?

– Все подполковники толстые и неповоротливые?

Я честно подумала и вспомнила кое-кого:

– Нет, не все. Встречала как-то и юрких, а один так вообще был интересный мужчина с прекрасной фигурой и… О! Представляешь! Даже бородатый!

– Можешь с ним познакомить?

– Окстись, он ещё старше меня!

– А, ну это другое дело, – заявила нахалка. – Хотя все же военный, да ещё и с бородой…

Стойкий майор, дождавшись паузы, спокойно и невозмутимо повторил свой вопрос:

– Итак, проше пани, не встретился ли вам в отеле кто-нибудь из знакомых?

И я обрушилась на него, оставив Марту в покое:

– Вот именно, а все из-за вас, сбиваете меня с панталыку! Я вообще собиралась ничего вам не говорить, потому что задаёте идиотские вопросы, но, опять же, не хочется нарушать уголовный кодекс. Хотя, минутку, почему сразу нарушать? А вдруг я просто закатила истерику? Истерика у нас пока разрешается или тоже статья светит?

– Истерика у нас законом не преследуется, – был бесстрастный ответ.

– Ну вот, имела право, потому и не донесла. А потом вы и вовсе мне бы не поверили, раз его оттуда вывезли. И решили бы – спятила баба, то есть я, привиделось. Нет, погодите, Марта свидетель… И Анита. Ладно уж, видела я его. Пташинского.

– Вы встретили Пташинского? – ровным голосом попытался уточнить следователь.

– Вряд ли это можно назвать встречей. Но видела. Хотя для меня он был все ещё Красавчик Котя.

– И где же пани его видела?

– В отеле «Мариотт», номер 2328, – мрачно произнесла я. – Аккурат над моей подругой Анитой.

– И что он там делал?

– Ничего не делал. Лежал.

Инспектор Блонский даже бровью не повёл, ни один мускул не дрогнул на его каменном лице античного божества! Прежним ровным голосом без тени эмоций забросал меня вопросами:

– В каком смысле лежал? Где лежал? Спал? Извольте выразиться яснее.

Ох, как хотелось таким же бесстрастным голосом, передразнивая его, ответить краткими протокольными фразами, но побоялась, что Марта опять не выдержит.

– Ну ладно, он лежал на полу в том номере. Мёртвый.

– Что?!

– Я, кажется, выражаюсь яснее некуда, хотя и через силу. Мёртвый лежал на полу.

– Когда вы его видели там на полу? Во сколько? В восемнадцать часов?

– Незадолго до восемнадцати.

– Вы видели на полу номера 2328 мёртвого Пташинского в районе восемнадцати? Я вас правильно понял?

– Точно. А если ещё точнее – без четверти восемнадцать, потому что именно на это время договорилась с Анитой, а я никогда не опаздываю. В номер я вошла по ошибке, просто лифт остановился этажом выше. И он там лежал навзничь на полу абсолютно мёртвый. По-моему, застреленный. Лицом вверх, так что я могла его хорошенько рассмотреть.

Вот теперь его вроде проняло, во всяком случае в гранитном монументе что-то шевельнулось и на лице промелькнули самые что ни на есть человеческие чувства. Ошарашенность? Просто удивление? Недоверие? Заинтересованность? Пожалуй, всего понемногу, ну совсем малость, кот наплакал, однако мы с Мартой обе заметили.

Мне велели ещё раз все повторить, не торопясь и в подробностях, и снова уточнили время. Опять же по желанию прекрасного Цезаря я вынуждена была привести веские доводы в пользу того, что тип на полу был наверняка мёртвым. Когда я перечислила все «за», Марте пришлось ещё раз сбегать в кухню за пивом.

Майор Цезарь Блонский вдруг перестал торопиться, в мёртвого Котю он вцепился, как репей в собачий хвост. А я решила выложить все как есть, – в конце концов, у Аниты датское подданство, ничего ей не сделают. Ну, вызовут в датскую полицию, Анита охотно расскажет о варшавском трупе, тем дело и кончится.

Все сразу напрочь позабыли о каком-то Стефане Трупском.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Здесь и далее на протяжении всего романа автор упоминает прекрасно известных польскому читателю современных деятелей культуры, политиков, гангстеров, бизнесменов и прочих знаменитостей, имена большинства из которых нашему читателю наверняка ни о чем не говорят, однако каждый раз давать сноски и пояснять, кто есть кто, считаю излишним и нецелесообразным.

И это будет чуть ли не единственное примечание переводчика.