Дэниел Худ
Пир попрошаек

1

Лайам проснулся в прекраснейшем настроении.Он спал на диванчике – в библиотеке – и, открыв глаза, по несколько приглушенному свету, идущему сверху, понял, что стекла потолочного купола завалены снегом. Снег, выпадавший в начале череды празднеств, известных южанам как пиры побирушек, сулил удачу. Правда, так считали на родине Лайама – в Мидланде. Впрочем, там и праздники эти назывались иначе – гулянками дуралеев. А для местных жителей – обитателей южного портового городка – никакой снег, возможно, ничего и не означал.

Лайам сонно улыбнулся, перевернулся на спину, сладко потянулся и принялся рассматривать купол. За ночь стекла его и впрямь покрыла пороша, и неба не было видно. Но солнечный свет все равно пробивался сквозь этот покров – и довольная улыбка на лице пробуждающегося сделалась еще шире.

«Доброе утро, мастер. Грантайре уже проснулась».

Эти две сторонние мысли влетели в его приятные размышления, словно пара булыжников в кучу пуха и перьев. Лайам, привстав на локтях, ошалело взглянул в сторону двери. Дракончик, замерший там, размером не превосходил небольшую собаку. Однако умением портить с утра настроение людям он явно превосходил многих домашних животных, а имя вчерашней незваной гостьи и вовсе повергло Лайама в тоску.

– Н-да… доброе… привет, Фануил, – промямлил Лайам, нарушая свое обещание не говорить без надобности с дракончиком вслух, но, прежде чем уродец успел возмутиться, сформировал в мозгу новую фразу и вытолкнул ее за пределы сознания. «Чем она занята?» «Гуляет по берегу». «Далеко?»

«Не так чтобы очень» , – ответствовал Фануил, усаживаясь на задние лапы. Он деловито расправил кожистые крылья и вновь аккуратно сложил их.

«А нас она может услышать?» «Мы ведь не разговариваем». «Ты знаешь, что я имею в виду!» – обозлился Лайам. Временами твердолобость уродца очень его раздражала.

«Я уже говорил, мастер, что наши мысленные беседы недоступны другим,— невозмутимо отозвался дракончик. – Она, конечно, понимает, что мы общаемся, однако прочесть наши мысли ей не под силу».

С тягостным вздохом, переходящим в стон, Лайам вновь повалился на ложе и, натянув до бровей одеяло, принялся размышлять.

Эта особа постучалась к нему довольно поздненько. Поначалу, увидев ее сквозь стеклянную стену прихожей, он решил было, что это какая-нибудь знатная путница, заблудившаяся в дороге и растерявшая всех своих слуг. Нечего удивляться, что внимание бедняжки, попавшей в беду, привлекли яркие окна дома, одиноко стоящего на морском берегу. Еще он заметил, что путница весьма миловидна, несмотря на багровые от холода щеки и изрядно растрепанную прическу.

Образ милого и трогательного в своей беспомощности существа улетучился очень быстро. Поздняя гостья бесцеремонно ввалилась в гостиную и, передернувшись всем телом, бросила на пол тяжелую дорожную сумку.

– О боги, ну там и холодина! – заявила она, затем расстегнула пряжку отороченного мехом плаща. Плащ упал, и путница осталась в одном легком платье – достаточно скромном, если говорить о его покрое, и недостаточно скромном, если говорить о длине. Ножки незнакомки, во всяком случае, оно ничуть не скрывало, однако гостья вовсе тем не смущалась. – Но в доме Танаквиля в любую погоду – жара. Тут уж не прогадаешь…

Незнакомка прошла в глубь гостиной, потирая шею руками и принюхиваясь, словно эта жара имела какой-то особенный запах.

– Или мне стоило сказать – в вашем доме? Вы ведь Лайам Ренфорд? Так?

– Да, – только и смог выдавить из себя Лайам. Он был шокирован самоуверенными манерами гостьи. Тарквин Танаквиль – так действительно звали покойного мага, завещавшего ему этот дом. И тут действительно всегда было тепло, ибо магия старика продолжала работать.

– Мое имя Грантайре. Мы с Тарквином были друзьями. Он предупредил, что я обнаружу здесь вас.

– Вы виделись с ним?! – удивился Лайам, не понимая, впрочем, что его так удивляет. Он ведь знал, что покойный Тарквин имеет возможность посещать этот мир, он сам виделся со стариком – уже после его кончины.

Плащ внезапно зашевелился, и Лайам вздрогнул от неожиданности. Из складок ткани высунул голову взъерошенный серый кот, он устремил укоризненный взгляд на хозяйку.

– А, вот и ты, – произнесла гостья капризно. – Только не вздумай проситься на ручки, иначе тут же вылетишь за порог! – Она наморщила лоб, будто что-то припомнив, и, повернувшись к Лайаму, спросила: – А где Фануил?

Ситуация усложнялась так быстро, что Лайам растерялся. Однако дракончик, появившийся в комнате, вовсе не выказал удивления. Он протрусил прямиком к Грантайре и призывно вытянул шею, приглашая гостью ее почесать.

«Ты ее знаешь? – безмолвно спросил Лайам. И вовсе не потому, что решил соблюдать осторожность. Просто способность излагать свои мысли вслух к нему еще не вернулась. – Она действительно та, за кого себя выдает?»

«Конечно» , – ответствовал Фануил и, повернув голову, подставил пришелице другую сторону шеи.

Лайам несколько успокоился и, когда гостья зевнула и с недвусмысленным вопросом в глазах уставилась на него, жестом пригласил ее проследовать к спальне, которая пустовала с тех самых пор, как в ней был обнаружен мертвый Тарквин. Сам Лайам там спать не хотел, но содержал и эту комнату, и постель в полном порядке, возможно, из уважения к памяти старика.

– Я устала с дороги. Поговорим утром, – вот все, что сказала гостья, прежде чем закрыть за собой дверь. Это «поговорим» прозвучало, словно приказ.

Утро наступило, но никаких новостей пока что не принесло.

Лайам испустил еще один стон, сел в постели, спустил ноги на пол и протер глаза.

«Не хочет ли мастер кофе?»

– Хочет, – буркнул Лайам. Усилием воли он заставил себя встать и побрел на кухню. Подойдя к аккуратной, покрытой изразцами печи, он сосредоточился и мысленно отдал приказ, после чего ему лишь осталось открыть дверцу духовки и достать оттуда две чашки, над которыми завивался парок. Лайам перенес чашки на стол.

Фануил легко вспрыгнул на лакированную поверхность стола и склонился над посудиной, распространяющей восхитительный запах. Дракончик не пил кофе, но очень любил вдыхать его аромат.

Лайам несколько раз прихлебнул из своей чашки. Горячий крепкий напиток согрел его изнутри и разогнал сон.

– Значит, ты так-таки почти ничего не знаешь о нашей гостье? – спросил он. На застольные собеседования запрет говорить вслух не распространялся. Лайаму такой диалог помогал упорядочить мысли.

«Она волшебница , – ответил дракончик, не вынимая носа из чашки. – Не такая могущественная, как мастер Танаквиль, но все-таки очень искусная».

– Понятно. Но откуда она взялась? Где родилась, где проживала раньше? И зачем сюда заявилась?

«Я думаю, она пришла, чтобы забрать кое-какие вещи мастера Танаквиля. Те, которыми ты не пользуешься».

– Потому что я – не чародей?

«Да».

Хотя Лайам и умел мысленно общаться с уродцем, магом он не был и стать им никогда не желал. Его плотный контакт с дракончиком установился чисто случайно. Лайам даже счел поначалу, что попал в кабалу. Но со временем пришлось признать, что кабала эта имеет и свои преимущества.

Единственный чародей Саузварка, старый Тарквин Танаквиль, не умер своей смертью – он был убит. И так уж случилось, что в ту роковую ночь именно Лайам оказался на пороге его дома. Именно Лайам обнаружил труп старика, а потом натолкнулся на его фамильяра. Тот умирал, ибо часть души чародея, питавшая малыша энергией жизни, внезапно ушла из него.

Издыхающий Фануил вонзил зубы в ногу ошеломленного гостя и таким образом сохранил себе жизнь, овладев частицей его души. В результате Лайам обрел фамильяра, а дракончик обрел господина, и между ними установилась нерушимая связь.

«А все-таки странно, – подумал Лайам, стараясь не выводить эти мысли за пределы сознания, – что я даже не ощущаю потери». Он знал, что на деле потери нет, просто его душа малой толикой теперь живет в Фануиле, но свыкнуться с этим было не так-то просто. «Если моя душа раздвоилась и часть ее спрыгивает сейчас со стола, почему другая часть не возмущается, не скулит и не ноет? Или я могу беспрепятственно разделяться на множество маленьких "я"?»

Он потянул к себе чашку с кофе и сделал хороший глоток, но тут раздавшиеся в коридоре шаги прервали его размышления. Лайам повернулся, и вовремя – чтобы встретиться взглядом с застывшей в дверях Грантайре. Заметив, что на нее смотрят, та вызывающе подбоченилась, отчего широко распахнулись полы ее дорогого, подбитого мехом плаща.

Волосы гостьи были все так же растрепаны, на щеках полыхал румянец, да и платье ее по-прежнему не очень скрывало то, что ему полагалось скрывать. Лайам смутился, и, можно сказать, дважды, ибо сообразил, что и сам, во-первых, сидит в присутствии дамы, а во-вторых – в одних лишь штанах.

– Хорошо, когда в доме тепло, – невозмутимо произнесла Грантайре, словно общаться с полуголыми, не очень учтивыми и мало знакомыми кавалерами было для нее в порядке вещей. – Но все же накиньте на себя что-нибудь. Я кое-что обнаружила во время прогулки… На это стоит взглянуть.

– А?.. – Лайам встал и, неловко поеживаясь, сунул руки под мышки. Он чувствовал себя законченным дураком.

Волшебница нахмурила брови.

– Я считаю, что вам следует это увидеть. Возьмите плащ и ступайте за мной, – с этими словами она развернулась и вышла.

– Что? – глупо переспросил Лайам, обращаясь теперь, скорее всего, к Фануилу, но дракончик уже трусил следом за гостьей, не обращая внимания на растерянность своего господина.

Лайам также двинулся к выходу, задержавшись лишь для того, чтобы надеть сапоги и набросить рубашку. Вряд ли прогулка затянется. На пляже в окрестностях дома Тарквина ничего особенно интересного нет.

Но сам дом бесспорно производил впечатление. Построенный в южном стиле, одноэтажный, приземистый, он стоял среди скал на берегу уютной маленькой бухточки, сияя белизной оштукатуренных стен, удачно контрастирующих с кирпично-красным черепичным покрытием кровли. Короткая дамба, сложенная из черного камня, защищала от волн внутренний дворик, но чуть западнее, обогнув волнолом, можно было свободно пройти по песку к самой воде.

Там они и стояли, и смотрели на мертвеца, выброшенного морем на берег. Лайам, Фануил и Грантайре с серым котом на руках. Лайам переминался с ноги на ногу и растирал ладони, пытаясь согреться. Он уже жалел, что не прихватил с собой плащ. Стояла зима, и утро дышало холодом, а вода, наверное, была еще холоднее, чем воздух. Тело, распластавшееся на песке, сильно раздулось, но выбеленная волнами кожа полопаться еще не успела. Белые, неестественно крупные пальцы сжимали обрывки какой-то морской травы.

Через какое-то время Лайам сказал:

– Ну что ж… На каком-нибудь корабле недосчитались матроса. Малый свалился за борт. А море не любит шутить.

Он вдруг почувствовал странное единение с гостьей, словно мертвое тело набросило на них незримые узы. Лайаму не раз случалось ощущать нечто подобное. Мертвец обязывает. Люди, обнаружив покойника, поначалу теряются, но потом постепенно осознают, что следует что-нибудь предпринять, а это сближает. И недавние незнакомцы начинают действовать как партнеры, хорошо понимающие друг друга.

Но Грантайре, как видно, была слеплена совсем из другого теста. Откинув со лба непослушную прядь рыжих волос, она взглянула на Лайама с легким оттенком презрения.

– Скорее уж ему помогли упасть. Взгляните-ка на его шею!

На шею? Ему сейчас никак не хотелось смотреть на чью-то там шею. Ему хотелось смотреть на нее. До него вдруг дошло, что Грантайре чертовски красива. Но чего ему совсем не хотелось, так это выглядеть недоумком в глазах высокомерной красавицы.

Лайам молча присел на корточки и протянул руку, чтобы убрать мокрые волосы с загривка лежащего ничком мертвеца.

– Не прикасайтесь к нему! – произнесла Грантайре повелительным тоном.

Лайам нахмурился, но остался сидеть. Он вдруг ощутил прилив уверенности в себе. Той самой уверенности, которой ему обычно всегда не хватало, и особенно с тех пор, как на пороге его дома возникла эта гордячка.

– А почему бы и не прикоснуться? Мы с ним уже никак друг другу не повредим.

Однако волшебница даже не стала его слушать. Она закрыла глаза и неожиданно развела руки в стороны. Серый кот, недовольно мяукнув, плюхнулся на песок. Губы Грантайре беззвучно зашевелились, пальцы чертили в воздухе причудливые узоры… Кисти женщины были маленькие, они казались бы даже изящными, если бы не их костяшки – слегка укрупненные и окруженные сетью мелких морщинок… Грантайре с минуту стояла, словно к чему-то прислушиваясь, затем недовольно поджала губы и открыла глаза.

– Он слишком долго пробыл в воде… – пробормотала она вполголоса. – Ладно, можете продолжать.

– Благодарю за доверие, – насмешливо отозвался Лайам. Он взял мертвеца за плечо и перевернул его на спину, не испытывая при том никакого волнения, но тут же присвистнул. Горло несчастного пересекала тонкая красная полоса. Труп долго носило по волнам, и рана сузилась, но даже сейчас было явственно видно, как она глубока.

С моря подул резкий порывистый ветер, полы плаща Грантайре обвились вокруг ее ног. Лайам осторожно вернул мертвеца в прежнее положение, потом встал и отер ладони о грубую ткань штанов.

– Ну что ж… – неуверенно сказал он. – Наверное, мне следует отвезти его в город.

– Что, прямо сейчас? – спросила волшебница. Судя по раздражению, проскользнувшему в голосе гостьи, ее это никак не устраивало. – А вы не забыли, сударь, что мне нужно с вами поговорить? О деле, которое более чем неотложно.

Лайам долго молчал, вглядываясь в лицо Грантайре. Откуда в ней эта напористость? И отчего она так груба? Или ей доставляет удовольствие давить на людей? А может, она так черства, что ничего, кроме себя самой, в этом мире не видит? Хотя он и сам сейчас внешне бестрепетно ворочал мертвое тело, душа его была опечалена. А Грантайре, похоже, этот мертвец уже нисколько не волновал.

«Сколько же ей лет?» – гадал Лайам. Возможно, как и ему – около тридцати. А может, даже и меньше.

– Но нельзя же бросить его вот так, – сказал он наконец, указывая на тело.

– Значит, оттащите труп от воды, – предложила Грантайре. – Ничего худшего с ним уже не случится, а я тороплюсь. Вы можете доставить его в город и позже.

«Мастер, у тебя назначена встреча!» – напомнил мысленно Фануил.

– Встреча? Какая встреча? – пробормотал Лайам вслух. Потом вспомнил: – С госпожой Присциан?

«Да. Вы сговорились встретиться в полдень».

– В чем дело? – потребовала объяснений волшебница.

– Мне так и так нужно выехать в Саузварк. И боюсь, что немедля.

Грантайре надменно вздернула бровь, давая понять, что воспринимает эти слова как пустую увертку.

– И что же, эту поездку нельзя отложить?

Лайам поморщился. Разговор в таком тоне начинал его раздражать.

– К сожалению, нет. Встреча, о которой было условлено еще на прошлой неделе, очень важна для меня.

Посмотрев еще раз на мертвое тело, Лайам продолжил:

– А что касается нашей находки… Мне действительно лучше отвезти погибшего в Саузварк. У меня есть приятель – в управлении городской стражи. Он разберется, как с ним поступить.

Грантайре поджала губы.

– Прекрасно! И когда вы вернетесь?

– Даже не знаю… – признался Лайам. – Мы сговорились встретиться с госпожой Присциан ровно в полдень. Примерно через час, или около того, я, пожалуй, освобожусь…

– Госпожа Присциан, – понимающе протянула волшебница. – Да, теперь я вижу, что ваше дело действительно неотложно.

Лайам рассердился.

– Она судовладельица и в весьма преклонных летах! – заявил он сухо. – Я вернусь домой после обеда. Надеюсь, вас это устроит?

Она вновь усмехнулась и вздернула бровь.

– Пожалуй, устроит.

Волшебница развернулась на каблуках и направилась к дому. Серый кот вприпрыжку бросился следом.

Обозленный Лайам какое-то время стоял на холодном ветру, пытаясь обрести равновесие духа. Он злился в основном на себя. Как бы там ни было, нельзя забывать о хороших манерах. Эта высокомерная фифочка все-таки дама и к тому же его гостья. «Незваная гостья», – напомнил себе Лайам.

«Она всегда такая… такая… самоуверенная?» – мысленно спросил он у Фануила.

«Она нас не слышит, – напомнил дракончик. – Да. Мастер Танаквиль частенько говаривал, что волшебница Грантайре – большая нахалка».

Лайам припомнил, что и сам Тарквин не отличался особой учтивостью. Но со старика, как говорится, и взятки гладки. А когда молодая женщина считает возможным вести себя грубо, далеко выходя за рамки приличий, это уже не лезет ни в какие ворота.

Покачав головой, Лайам решил больше не думать об этом и заняться решением насущных проблем. Набежавшая волна ткнулась в его сапоги. Лайам выругался и отпрыгнул на сухое место – совершенно непроизвольно, а вовсе не потому, что сомневался в надежности собственной обуви. Когда волна откатилась, он подхватил мертвеца под руки и потащил от воды. Ноги несчастного бороздили мокрый песок, оставляя в нем внушительные канавки. Фануил невозмутимо наблюдал за действиями своего господина.

Он изрядно упарился и, втащив тело во внутренний дворик, облегченно вздохнул. Его пальцы намокли и замерзли, на них налип песок и еще какая-то мелкая дрянь. Лайам пошел в дом, держа руки на весу, ему хотелось их поскорее вымыть. Но посреди гостиной он внезапно остановился.

«Мне ведь опять придется за него браться! Надо же как-то взвалить тело на чалого!»

Лайам недовольно скривился и, повернувшись, двинулся к выходу. На свежем воздухе его пробрала дрожь. Он пересек дворик, свернул за угол и открыл двери пристроенного к дому сарайчика.

– Спокойно, Даймонд, – сказал Лайам, хотя чалый и без того был спокоен. Конь ткнулся теплыми губами хозяину в ухо и шумно вздохнул.

Через какое-то время в дверях денника показалась узкая мордочка Фануила.

«Ты собираешься отвезти тело эдилу?»

– Да, – коротко ответил Лайам. Он был занят тем, что старался потуже затянуть подпругу и при этом не слишком испачкать седло мокрым песком. Эдил Кессиас, возглавляющий городскую стражу, был в Саузварке наместником герцога Южного Тира. – А куда же еще?

«У него перерезано горло. Значит, его убили. Ты же знаешь, что тебе скажет эдил».

Лайам оставил свое занятие и призадумался. Выпавшая из руки пряжка негромко звякнула, ударившись о брюхо коня.

– В общем-то, знаю, – вздохнул он. – Но это же просто смешно! Труп всего лишь выбросило на берег неподалеку от нашего дома. Кроме того, я занят. У меня масса всяческих дел.

Лайам обосновался в Саузварке немногим более полугода назад, и обстоятельства сложились так, что ему довелось помочь местным властям (точнее – непосредственно начальнику городской стражи) раскрыть два запутанных преступления. Сам Лайам считал, что ему просто-напросто повезло, но эдил Кессиас придерживался совершенно иного мнения на этот счет. После второго случая он окончательно уверовал, что его помощник является своего рода человеком-ищейкой, и даже предложил тому особую должность в своем ведомстве.

Лайам нехотя согласился, но при условии, что должность будет неофициальной и что он сам станет выбирать, за какие дела браться, а за какие – нет. И в общем, не прогадал. До сих пор его основной работой было время от времени обсуждать с эдилом разные городские происшествия уголовного толка, чтобы в финале беседы высказать свое мнение по тому или иному вопросу.

Лайаму даже нравилась роль сибаритствующего советника, и он с удовольствием погружался в теоретические изыскания, не требующие от него ни малейших усилий и не доставлявшие ему никаких хлопот.

Однако на этот раз, похоже, все будет иначе. «Эдил наверняка захочет, чтобы этим делом занялся именно я», – подумал Лайам. Он очень живо представил, как Кессиас пожмет своими плечищами, поскребет пальцами бороду и объявит: «Сказать по правде, Ренфорд, зачем бы еще этому бедолаге всплывать из морских пучин подле вашего дома, как не за тем, чтобы вы изобличили его убийцу?»

Жизненный опыт подсказывал Лайаму, что осторожность в этом мире – совсем не последняя вещь. Что-то человеку под силу, а что-то – нет, и с этим надо смиряться. Загвоздка лишь в том, что Кессиас вряд ли с ним согласится. Вынесенного морем покойника он воспримет как дар небес, посланный, чтобы накинуть на Лайама петельку потуже.

– По правде сказать, дражайший эдил, – бормотал Лайам себе под нос, возясь с непокорной подпругой, – этот мертвец, скорее всего, был при жизни каким-нибудь искателем приключений или пиратом, и его корабль уже давным-давно скрылся за тремя горизонтами и пребывает в сотнях лиг от нашего бережка. Я не смогу изловить убийцу, даже если очень этого захочу. Да-да, это именно так, и не надо со мной спорить! – Он воздел к потолку указательный палец и повернулся к Фануилу. – Вот что я заявлю Кессиасу, если ему вздумается повесить этого малого на меня.

Дракончик ничего не сказал в ответ, лишь посмотрел в глаза хозяина и моргнул. Выдержав паузу, должную придать его словам надлежащую убедительность, Лайам привел сбрую в порядок и потянул Даймонда за собой. Животное отнеслось к мертвецу на удивление равнодушно. Пока Лайам укладывал тело и привязывал его к задней луке седла веревками, чалый только всхрапнул и пару раз переступил с ноги на ногу. Проверив надежность узлов, Лайам велел Фануилу приглядывать за конем, а сам двинулся к дому.

Грантайре сидела на кухне в позе примерной девочки, аккуратно положив руки на стол. Перед ней стояли две чашки, одна – опустевшая, другая – с остывшим кофе. Лайаму стало неловко. Он мог бы вести себя более гостеприимно.

– Прошу прощения, сударыня… Мне следовало подумать о том, что вы голодны. Какой завтрак вам приготовить?

– Куска хлеба будет достаточно, – сухо отозвалась волшебница. Видно было, что думает она вовсе не о еде. – Вы помните, что мне необходимо побеседовать с вами?

– Да, безусловно.

Лайам сосредоточился и представил свежую выпечку. В следующее мгновение помещение кухни наполнил восхитительный аромат. Гостья настаивала на разговоре, но Лайам понятия не имел, почему ей так это необходимо, а встречу с одной из богатейших дам Саузварка пропускать было нельзя.

– Мы поговорим, когда я вернусь. Но сейчас мне надо поторопиться. Полдень не за горами, а со мной еще этот груз.

Он открыл дверцу печи, вынул из нее тарелку с горячими аппетитными булочками и поставил ее в центре стола. Грантайре пренебрежительно фыркнула.

– Говорю же вам ничего с ним не станется! Ваш груз может и подождать.

– Может, – спокойно согласился Лайам. Он твердо решил держаться с гостьей повежливее, несмотря на ее дурные манеры. – Покойник может и подождать – но, к сожалению, госпожа Присциан ждать не станет.

– Присциан…– повторила волшебница, фыркнув еще раз. – Я уже где-то слышала это имя.

– Я называл его вам, когда мы были на берегу, – напомнил Лайам. Он взял с тарелки ближайшую сдобу, откусил от нее кусок и принялся энергично жевать, чтобы хоть чем-то заняться и снять напряжение. Общение с грубиянкой чем дальше, тем больше тяготило его.

Грантайре отмахнулась, даже его не дослушав. Она быстро переломила одну из булочек и стала отщипывать маленькие кусочки от половинки, которая осталась в руке.

– Нет, раньше. Я слышала это имя еще до того, как попала сюда.

– В таком случае, наверное, до вас дошел слух о фамильной реликвии Присцианов. О драгоценном камне редкой величины, хранящемся в этой семье и передающемся по наследству.

– О камне? – с сомнением в голосе переспросила волшебница.

– Да. Долгое время его никто не видел в глаза. В Саузварке о нем ходят легенды. Как, впрочем, и за пределами Саузварка. Однако эти легенды так бы и оставались легендами, если бы неделю назад племяннице госпожи Присциан не вздумалось оттенить этим камешком свою красоту. Поговаривают, что эта модница прогулялась в таком убранстве по городу и все горожане пришли в неописуемое волнение.

– Ни о модницах, ни о каких-то камнях я не слыхала, – отрезала Грантайре. Но это имя мне определенно знакомо. Пожалуй, я пороюсь в библиотеке Тарквина и поищу его там. А вы ступайте, куда вам надо, и постарайтесь не мешкать.

Усмешка волшебницы сделалась откровенно ехидной, но Лайам твердо решил не обращать внимания на любые попытки его уколоть.

– Хотя, конечно, и странно, что человек вашего склада ищет встреч с какой-то мещанкой. Или вы собираетесь выкупить у нее драгоценность?

– Нет, – Лайам от души рассмеялся. – Считается, что этот камень бесценен. А то, что бесценно, не имеет цены вообще. И бесполезно в конечном итоге.

Грантайре никак не ответила на эту сентенцию. Продолжая ковырять свою булочку, она нахмурилась и внезапно спросила:

– И сколько же времени вы пробудете там?

– Пока не знаю, – честно признался Лайам. – Если выеду прямо сейчас, то, наверно, успею вернуться к заходу солнца. Но, прежде чем отправиться в путь, мне хотелось бы вымыться, – и он выразительным жестом указал на большой медный таз, стоявший посреди помещения.

Грантайре задумчиво поглядела на таз. Какое-то мгновение Лайам боялся, что гостья предложит ему помыться при ней, чтобы тем самым выкроить время для разговора, однако та только вздохнула и поднялась.

– Что ж, мне, пожалуй, придется выйти, – сказала она таким тоном, словно непременно осталась бы, если бы совершить омовение собирался не Лайам, а кто-то другой. – Но будет лучше для всех, если вы не затянете вашу поездку.

– Конечно, – поспешно ответил Лайам, пожалуй, поспешнее, чем требовала от него ситуация. – Однако вы…– Он осекся и торопливо кивнул, заверяя тем самым гостью, что постарается быть расторопным. Дурак, он чуть было не предложил ей чувствовать себя здесь, как дома, и лечь спать, если ожидание затянется, а по его прикидкам оно могло затянуться. Невежа, пытающийся проявить вежливость, рискует сделаться невежей вдвойне.

Когда Грантайре вышла, Лайам около минуты мрачно созерцал свою руку, все еще сжимающую румяную сдобу. О боги, как дурно воспитана эта особа. И как она ему неприятна! Настолько неприятна, что у него заныло под ложечкой от желания ей понравиться.

«Ну почему мне совсем расхотелось куда-либо ехать? Почему мне больше всего сейчас хочется еще хоть часок провести с этой гордячкой, которая, кажется, вообще не видит во мне человека? Она ведь даже и не красива, а так… разве что эффектна, не более. Ну почему?..»

Спустя полчаса Лайам все еще искал ответ на этот вопрос. Впрочем, за это время он успел наскоро ополоснуться в теплой воде и переодеться в свой лучший наряд – темно-зеленую куртку, обшитую белым кантом, и брюки того же тона и той же отделки. Грантайре и впрямь отправилась в библиотеку. Когда Лайам туда заглянул, чтобы попрощаться, она сидела, уткнувшись в книгу, и ограничилась безразличным кивком, даже не удосужившись поднять головы.

Швырнув на плечи плащ, Лайам вышел из дома.

Фануил ожидал его, удобно устроившись у Даймонда на загривке. Судя по виду дракончика, холод был ему нипочем. Чалый терпеливо стоял посреди дворика, обремененный двойным грузом, и только изредка всхрапывал, когда с моря задувал ветерок.

«Прикрой чем-нибудь этого человека, мастер. Горожане взволнуются, и Кессиас тебя не похвалит».

Лайам кивнул и принес из сарая кусок грубой холстины, которым и обернул мертвеца. Или, если взглянуть на ситуацию по-другому, незваного гостя под номером два.

«Ну, по крайней мере от этого я избавлюсь», – с мрачной усмешкой подумал он, взбираясь в седло. Фануил расправил крылья, взлетел и устремился вперед. Лайам, тронув поводья, направил коня за ним.

Позади дома темнели скалистые кручи с приметным утесом, к вершине которого поднималась узкая тропка. Там ветер задул сильнее. Лайам поплотней завернулся в плащ и пустил чалого рысью. Он был так занят своими мыслями, что не обращал внимания на сверкающее белизной снежное покрывало, укрывшее голые, обступающие дорогу поля. Даймонд по своему разумению выбрал путь к городу, и всадник целиком положился на его выбор.

Мысли Лайама занимала рыжеволосая гостья. Волшебница или колдунья, а может быть, даже и фея – кто ее разберет? «Что же ей может быть от меня нужно? Я ведь не чародей. И почему я словно бы сожалею, что сегодняшнюю встречу нельзя отменить? Почему я суечусь, опускаю глаза, ощущаю неловкость в присутствии этой особы? Да, она привлекательна и, можно сказать, хороша, однако не настолько, чтобы терять из-за нее голову. Такое свойственно волокитам, но я-то не ловелас».

Даймонд, застоявшийся в тесном сарайчике, бодро бежал вдоль заснеженных пустошей, наслаждаясь свежим морозным воздухом. И только на полпути к Саузварку Лайам как будто нашел ответ на вопросы, теснившиеся в его голове. Все дело, пожалуй, в том, что его мучает чувство вины перед гостьей, поскольку он проживает в доме Тарквина. А Тарквин, по словам Фануила, находился в тесных (возможно, дружеских, а возможно, даже интимных) отношениях с ней. Значит, прав на дом старого чародея у этой красотки гораздо больше, чем у него. И даже если Грантайре не очень интересует имущественная сторона дела, то все равно ей могло не понравиться, что в жилище ее недавно умершего приятеля хозяйничает какой-то чужак.

«Тарквин умер осенью – а это не так-то уж и недавно, – напомнил себе Лайам. – И что-то совсем не похоже, чтобы она сильно по нему убивалась. Кроме того, старик имеет возможность покидать серые земли. Он доказал это мне месяц назад. И наверняка являлся и ей, да она и сама о том говорила. Нет, мое присутствие в доме не должно особенно ее задевать».

Лайам добрался до города быстрее, чем ожидал. Когда он поднял глаза, впереди уже показались шпили и купола местных храмов, а также крыши роскошных особняков, теснившихся на самом гребне холма, склоны которого и занимал Саузварк.

«Живу здесь более полугода, а ничего путного так и не сделал, – подумал Лайам с легкой печалью. – Вот разве что отыскал убийцу Тарквина да влез в заварушку на Храмовой улице и с грехом пополам помог ее погасить».

Впрочем, каждое из этих славных деяний отняло у него не больше недели, а остальное время Лайам изнывал от безделья. Дни, проводимые в праздности, томили его, а эпизодическая работа, навязанная ему в последний месяц эдилом, не грела. Ну да, он выслушивал чьи-то там показания, он анализировал улики и факты, делал выводы и давал бравому стражу порядка советы, которые тому то пригождались, то нет. Однако погружаться с головой в эту рутину Лайам никак не хотел, а уж тем более не собирался ввязываться в историю, концы которой буквально спрятаны в воду. Мертвецы, валяющиеся в городских закоулках или всплывающие из морских пучин, – прямая забота Кессиаса, и пусть тот разбирается с ними, как хочет. А он, Лайам, ищет себе занятие по душе и, собственно говоря, уже его отыскал, правда, не без помощи все того же эдила.

Лайам во время своего праздного пребывания в Саузварке не раз лениво прикидывал, чем бы ему действительно хотелось заняться. К примеру, он был бы не прочь устроиться на какой-нибудь торговый корабль. В качестве капитана, штурмана или хотя бы судового врача. Но для того, чтобы получить такое местечко, требовались солидные рекомендации, а их у Лайама не было. Эти мечты о каком-либо дельном занятии так бы и остались мечтами, если бы эдил, уступая просьбам своего нештатного и не очень радеющего к делу советника, не представил его (с огромной, надо сказать, неохотой) госпоже Присциан.

Госпожа Присциан занималась морской торговлей и владела целой флотилией, насчитывающей семь кораблей. Правда, корабли эти находились в состоянии, близком к плачевному. По слухам, повинны в том были вороватые управляющие и наемные капитаны, умеющие блюсти свою выгоду и совсем не заботящиеся о росте доходов своей нанимательницы. Лайаму в свое время довелось водить суда в дальние рейсы, и там он поднаторел в торговых делах. Более того, будучи наблюдательным и любознательным человеком, он в дальних странствиях собрал массу сведений, позволивших ему вычертить около десятка пакетов морских карт. Таких карт, руководствуясь каковыми даже семь захудалых посудин могли практически в одночасье принести их владелице баснословный доход. На этих картах были означены пути к богатым и развитым странам, о которых в Саузварке и слыхом никто не слыхал. Лайам уже успел продать часть пергаментов двум местным торговцам, и в последние пару месяцев их прибыли сказочно возросли. Эдил, сопровождая Лайама к судовладелице, сказал, что «несчастную старушенцию просто душит всякая мразь» и что та нуждается в надежной поддержке.

Госпожа Присциан Лайаму сразу понравилась. Дождавшись, когда эдил представит ей спутника и откланяется, она заявила, что вовсе не является «полоумной старушкой, о которую всякий норовит вытереть ноги», и что Лайам тоже, скорее всего, не «бедный ученый, ищущий, куда бы приткнуться, чтобы заработать на хлеб». «Кессиас – добрый малый, но все, что он говорит, нужно делить на четыре. Теперь давайте искать пути к соглашению».

В какие-то две встречи они уяснили, что имеют все возможности вступить в деловое партнерство. Вкладом Лайама в общее дело будут его лоции и практический опыт. Он станет присматривать за оснащением кораблей, курировать подбор экипажей и намечать маршруты морских экспедиций, а все финансовое обеспечение дела и денежные расчеты останутся в ведении госпожи Присциан.

Эта встреча, третья по счету, должна была поставить точку в переговорах. Неделю назад Лайам вручил госпоже Присциан свой план, как лучше распорядиться судами в новом торговом сезоне, и теперь им обоим требовалось этот план утвердить.

«Даже если ей что-то там не понравится, все равно мы как-нибудь сговоримся», – сказал себе Лайам и улыбнулся. То, что проделано, было ему по душе.

Вдалеке послышался звон – башенные колокола отбивали десять утра. Лайам как раз съехал с промерзшего проселка на брусчатку городской мостовой. Подковы Даймонда звонко зацокали по камням. Дракончик взмыл высоко в небо – так бывало всегда, когда Лайам подъезжал к Саузварку. Нельзя допускать, чтобы горожане видели его в обществе маленького уродца. Они только еще сильнее уверуют, что долговязый длинноносый тип, проживающий в доме убитого чародея, такой же, как и Тарквин, чародей, а может, и того похлеще.

Лайам сосредоточился и мысленно обратился к дракончику, казавшемуся теперь маленькой точкой в зимнем облачном небе.

«Эй, Фануил! Скоро мы станем богатыми и уважаемыми персонами!»

«Да, мастер, – незамедлительно отозвался дракончик. – Только сперва тебе надо сбыть с рук этого мертвеца».

– Что-что, а настроение он портить умеет! – пробормотал Лайам себе под нос, но улыбки не погасил. В конце концов, если дело уже на мази, разве может его застопорить какой-то мертвец?

2

Зима давно вступила в свои права, и на улицах Саузварка не было столь шумно, как в летнюю пору. Но и сейчас город не казался безлюдным, тепло одетые горожане, погруженные в праздничные хлопоты, с веселым гомоном сновали туда-сюда. Как обычно, Лайам тут же сделался центром внимания: там, где он проезжал, гомон смолкал. Ну что за странные люди! Как будто им не на что больше таращить глаза. Начинаются дни сплошного веселья, гуляй себе в свое удовольствие, не задевая других. Но кое-кому этого мало. Кое-кому обязательно нужно при виде одинокого всадника сначала прикусить язычок, а потом, когда всадник проедет, шепнуть с замирающим сердцем соседу: «Подумать только, это же наш чародей! Я сразу его узнал, он живет в предместье, в доме умершего Тарквина!» И нет ничего на свете, что могло бы заставить смолкнуть змеящийся за его спиной шепоток.

«Даже если по улицам Саузварка прошествует живая богиня, это займет умы горожан не больше чем на пару недель», – удрученно подумал Лайам. Богиня Саузварк действительно посетила. И совсем недавно, но Лайам предпочитал об этом не вспоминать. Зато неделя после столь впечатляющего события стала для него воистину благословенной. Явление грозной Беллоны затмило все, и городские сплетники сутками судачили только о ней. Лайам вздохнул облегченно, в те дни всем было не до него. Но страсти улеглись, а богиня не возвращалась, а Лайаму приходилось бывать в городе, и жадные взгляды зевак вновь обратились к его скромной персоне. Ему оставалось только стискивать зубы и сжимать кулаки.

«Вот будет шуму, если кто-то прознает, что у меня за спиной! Доброй славы это мне никак не добавит!» Лайам повернулся в седле и осторожно поправил холстину, прикрывавшую труп.

Легкий снежный покров, укутавший Саузварк этой ночью, на городской площади был грубо истоптан и превращен в грязь. И хотя птицами и игрушками сегодня не торговали, рыночные ряды выглядели весьма оживленно. Горожане толпились возле лотков с подогретым вином и горячей едой, над которыми витал дух разгорающегося веселья. Лайам верхом протолкался через толпу, привлекая к себе любопытные взгляды. Привыкнуть к ним он не мог, но старался не замечать.

По случаю праздника фасад здания городского суда украсили длинными связками веток. Зеленая гирлянда вилась над рядами редко разбросанных окон, оживляя уныло-серую облицовку стены. Какой-то шутник прикрепил несколько веток и к стенке соседнего (совсем уж угрюмого) здания грубой кладки – там размещались канцелярия Кессиаса, казарма стражников и городская тюрьма.

Лайам спешился. Охранник, стоящий на высоком крыльце, не обратил него никакого внимания, он сосредоточенно грыз жареные каштаны.

– Доброе утро! Эдил Кессиас у себя?

– Так точно, квестор! – рявкнул поперхнувшийся стражник и моментально вытянулся в струнку.

Квесторами именовались в войсках герцога Саузварка офицеры особого назначения. Это звание Кессиас полушутя-полувсерьез присвоил Лайаму во время их совместной охоты на убийцу Тарквина, но среди стражников оно прижилось. Впрочем, сам Лайам за собой никаких особых достоинств не числил и офицером (тем более столь высокого ранга), естественно, себя не считал.

Охранник, торопливо сбежав по ступеням, сказал:

– Если вы собираетесь его навестить, я присмотрю за чалым.

Лайам бросил ему поводья.

– Тогда уж приглядите и за поклажей. Не подпускайте к ней никого.

Канцелярия начальника городской стражи, собственно говоря, находилась прямо в казарме, вдоль стен которой тянулись ряды неряшливо заправленных коек и валялось оружие, а посреди возвышались бочонки с напитками. Несколько стражников в дальнем конце помещения жались к зеву огромного, жарко пылающего камина.

Возле другого камина, расположенного неподалеку от входа, за простеньким столиком восседал, склонив голову, сам эдил. Отблески пламени плясали на лоснящейся от жира и времени ткани его рабочей туники.

Кессиас с большим подозрением приглядывался к листу бумаги, лежащему перед ним. Из черных косм бороды бравого стража порядка торчало перо, кончик которого то нервно подрагивал, то начинал двигаться из стороны в сторону.

– Доброе утро! – негромко произнес Лайам, стаскивая перчатки и роняя их на поверхность стола. – И счастливых гулянок!

– Веселых пирушек, Ренфорд, – со вздохом сказал эдил, выплевывая перо. – У нас говорят: веселых пирушек, а не счастливых гулянок.

– Ну, значит, веселых пирушек! – повторил Лайам. К тому, что эдил пребывает не в лучшем расположении духа, он отнесся спокойно. Лицо Кессиаса казалось неестественно бледным, а набрякшие веки и покрасневшие прожилки в глазах указывали, что их владельца терзает похмелье. – Я вижу, одна из них уже состоялась. Отметили праздничек, а?

– Нечего тут праздновать – ни мне, ни вам, – буркнул эдил. Потом, еще раз тяжко вздохнув, он отодвинулся от стола вместе со стулом. – Сказать по правде, Ренфорд, иные праздники лучше бы и не наступали совсем…

Лайам заподозрил, что дурное настроение Кессиаса вызвано не только похмельем, и решил пока помолчать о том, с чем он приехал. Ему не хотелось с места в карьер добавлять к горестям друга еще и эту заботу.

– Что-то не так?

Эдил фыркнул и на какое-то время зажмурился, яростно растирая виски.

– У вас, сдается мне, на сегодня назначена встреча с госпожой Присциан?

– Ну да, назначена…– медленно ответил Лайам. – И что же из этого следует?

Кессиас открыл глаза и одарил Лайама тяжелым многозначительным взглядом.

– На вашем месте я отложил бы визит на более подходящее время. В кварталах богачей неприятности, и можете не гадать, в чьем доме стряслась беда.

– А что случилось? – спросил Лайам, внезапно встревожившись, – Она умерла?

Вот новость! Но что же могло с ней стрястись? Госпожа Присциан, несмотря на свой возраст, еще на прошлой неделе выглядела удивительно бодро.

Кессиас с нетерпением отмахнулся.

– Да нет, она-то живехонька! Все значительно хуже. Вы ведь слыхали о знаменитом драгоценном камешке Присцианов? – Лайам быстро кивнул. – Ну так вот – этот камень украли.

Какое-то время мужчины молчали. Кессиас энергично встряхивал головой, пытаясь унять ломоту в висках, а Лайам обдумывал новость. Он прикидывал, каким боком это событие может помешать его планам. Выходило, что никаким. Фамильная реликвия Присцианов считалась бесценной, то есть, если говорить другими словами, практической стоимости не имела. Ее нельзя было ни продать, ни купить. Значит, финансы судовладелицы какими были, такими остались, и, следовательно, ничто не мешает госпоже Присциан вложить их в дело, выгодное для обоих партнеров.

Лайам уже собрался высказать все это эдилу, но вовремя сообразил, насколько его выкладки эгоистичны, и снова принялся размышлять. Если реальная ценность реликвии соответствует распускаемым о ней слухам хотя бы в десятой части, то ее утрата – огромное потрясение для госпожи Присциан. А значит, сейчас она вряд ли способна думать о чем-то, кроме потери.

– Пожалуй, вы правы. С этим визитом мне действительно лучше повременить, – сказал наконец Лайам, радуясь, что не сболтнул ерунды. Пожилая вдова ему нравилась, и он начинал проникаться сочувствием к ее горю. Но тут в голове Лайама что-то щелкнуло, и мысли его сами собой заработали в другом направлении. – Но какому же дураку все это понадобилось? И, извините, зачем?

– Зачем? – Эдил застонал, оставил в покое виски и мутным взором уставился на собеседника. – Вот так вопрос! Вы видели эту штуковину?

– Естественно, нет.

– Естественно! А я ее видел, Ренфорд. Как раз на прошлой неделе, – сказал Кессиас с оттенком гордости в голосе. – На пирушке, которую закатили Годдарды для… ну, в общем, для узкого круга. Молодая племянница нашей вдовушки надела кулон с этим камнем. Он сиял, как звезда! Нет, даже не как звезда, а…– На несколько долгих мгновений эдил замолчал, подыскивая подходящее слово, потом махнул рукой. – Любому бы захотелось такое иметь. Истинно вам говорю – любому!

Совершенно забыв о своем мертвеце, который никак не вязался с этой историей, Лайам присел на край стола и принялся рассуждать.

– Согласен, любой захотел бы иметь такое сокровище, но красть его просто глупо! Этот кулон нельзя ни надеть, ни даже кому-нибудь показать. По крайней мере здесь, в Саузварке, где все знают, кому принадлежит эта вещь. Опять же и вор-профессионал вряд ли позарился бы на такую добычу. Ну, посудите сами, кому он смог бы ее сбыть? Если верить слухам, таких денег не наберется ни во всем нашем городе, ни в округе, ни даже в герцогстве, если на то пошло.

Кессиас пристально смотрел на него, нахмурив кустистые брови.

– Что-то в ваших словах, возможно, и есть… Однако… Тот, кто помешан на драгоценных вещицах, вовсе не обязан кому-то показывать их. Скряги не строят себе дворцов из золота, верно? Они прячут денежки в сундуки. Вы понимаете, к чему я клоню?

– Понимаю, но таких единицы, – возразил Лайам упрямо. – Носить нельзя. Продать нельзя. Купить тоже нельзя. Эта кража совершенно бессмысленна.

Кессиас зажал уши руками.

– Знаете что, Ренфорд? От вас у меня только пуще болит голова. Неважно, есть смысл или его нет – кража-то состоялась! Камень пропал, старушка горюет, а мне теперь предстоит разбираться с целой толпой именитых хлыщей.

– Простите… – Лайам смутился. Случившееся для него представляло лишь умозрительный интерес. Загадку, которую хочется разгадать, но можно и бросить. А Кессиас бросить это дело не мог.

Эдил опустил руки, и Лайам тихо сказал:

– Но вы поняли, что я имею в виду?..

– Да понял я, понял, – проворчал Кессиас и угрюмо уставился на бумагу, так и лежавшую перед ним на столе. – Раз вы не видите смысла в этом поступке, значит, нельзя и вычислить того, кто украл. А подозревать любого и каждого – гиблое дело.

Эдил щелкнул ногтем по бумаге, и та полетела на пол. Лайам наклонился, поднял листок и вернул на прежнее место.

– Что это? – поинтересовался он.

– Письмо к одному из приятелей племянницы нашей вдовы. Кстати, вы с ней не знакомы?

Лайам покачал головой.

– И напрасно – она премиленькая. Но дело не в том. Вчера эта крошка назвала кучу гостей, а утром камешка недосчитались. На ночь дом запирают, замки не тронуты – так что стянуть реликвию мог только тот, кто там был.

«Ну так берите поскорей в оборот всех этих гостей!» – хотел воскликнуть Лайам, но смолчал. Мрачное выражение на лице эдила сказало ему, что столь очевидная мера в данном случае почему-то неприменима. Он решил подождать объяснений.

– Племянница госпожи Присциан – знатная дама, она замужем за нынешним лордом Окхэмом. И компания у нее под стать…– Кессиас начал перечислять имена, загибая пальцы: – Граф Ульдерик с супругой, графиней Пинеллой, молодой барон Квэтвел, господин Симбер Фурзеус с сестрой и господин Рейф Кэвуд. Понимаете теперь, в чем тут загвоздка?

– Более-менее… – Лайам знал, что эдил почему-то не решается тревожить местную знать и самых именитых торговцев. Правда, почему именно – он понимал слабовато.

– Однако же как ни крути, а кто-то из них – шельма. Леди Окхэм – ну то бишь племянница нашей вдовы – божится, что дом запирается так, что и мышь не проскочит. Лорд Окхэм, естественно, подтверждает ее слова, да и прислуга тоже. А мне теперь только и остается, что ползать перед ними на брюхе, вилять хвостом и составлять тошнотворные письма наподобие этой вот бумажонки! – Голос Кессиаса дрогнул от гнева. Он заглянул в письмо и продолжил издевательским тоном: – Не соблаговолите ли, милорд, уделить мне минутку вашего времени? Это достойное самого строгого осуждения злодеяние обязывает меня… Ну и так далее – в том же духе. Мне кажется, Ренфорд, я сейчас просто лопну от злости!

– Да, похоже, вам нелегко… – сочувственно произнес Лайам, наклоняясь к камину и протягивая руки к огню. Ему вдруг пришла в голову одна мысль, но он решил выждать пару минут, чтобы дать ей отстояться. – А что вы станете делать, если они не захотят разговаривать с вами?

– А что я могу поделать? – спросил эдил. – Принудить их я не могу и упечь в тюрьму по подозрению в краже тоже. Меня мигом вышвырнут с должности, если я задену пэра или нарушу права горожан.

– А это еще что такое? – спросил Лайам. Ему было не особенно интересно, что это за права, но мысль, забрезжившая в его мозгу, все еще не оформилась окончательно.

Испустив очередной тяжкий вздох, эдил пустился в объяснения, суть которых сводилась к следующему. Примерно пять столетий назад тогдашний герцог Южного Тира пожаловал Саузварку хартию вольностей, один из пунктов которой гласил, что горожанин, сколотивший определенное состояние, не может быть привлечен к суду без дозволения совета таких же зажиточных горожан.

– Это означает, что я не могу потянуть в кутузку господина, допустим, Кэвуда, чье состояние чуть ли не вдвое превышает оговоренный размер капитала. Я прежде должен подать бумагу в совет толстосумов с изложением всех обстоятельств дела, и на очередном заседании этих мошенников, которое неизвестно когда состоится, ее рассмотрят, чтобы решить, отдавать мне Кэвуда или нет. А интересы совета торговцев совпадают с интересами герцога далеко не всегда.

Не далеко не всегда, а не совпадают совсем – понял Лайам. Впрочем, он слушал эдила вполуха. Решение, которое наконец-таки все же созрело, поразило и его самого. Еще пару часов назад Лайам намеревался со всей твердостью отринуть попытки эдила навязать ему дело с выплывшим из морских глубин мертвецом, а сейчас он хотел добровольно предложить Кессиасу свои услуги.

Правда, в разгадывании загадки, где никакими покойниками не пахло.

А ведь не вмешиваться в эту историю существовала масса причин.

Во-первых, дома Лайама ожидала вздорная гостья. Во-вторых, в его жизни назревали серьезные перемены. Это не шутка – управляться с флотилией из семи кораблей. Это может занять все его свободное время. Да и понравится ли госпоже Присциан, что ее партнер станет совать нос в то, что не очерчено кругом деловых интересов? И наконец, это неожиданное решение противоречило правилу Лайама – не взваливать на свои плечи больше, чем могут снести ноги.

«Эдил иногда называет меня человеком, способным выкинуть что угодно – подумал Лайам. – И как видно, не зря. Я уже сам начинаю удивляться себе».

Он принялся размышлять, что же толкает его к ярму, под которым уже похрустывает крепкая шея эдила.

Симпатия к госпоже Присциан? Да, безусловно. Пожилая дама успела ему понравиться и простотой обхождения, и той доверительностью, с которой она к нему отнеслась. Кроме того, он чувствовал, что их деловое партнерство – вещь вполне реальная и оно только укрепится, если он сумеет оказать услугу почтенной вдове. И потом, его прямое участие в расследовании даже необходимо. Ведь Кессиас сказал, что не может предъявить обвинение никому из подозреваемых законным путем. А у Лайама нет никакого официального статуса, и потому ни знатные лорды, ни богатые торгаши, ни какие-то там хартии вольностей ему не указ.

«Правда, богатеи – народ каверзный, они вполне могут натравить на меня пару крепких ребят», – подумал Лайам, вспомнив, что один торговец именно это и сделал в ходе розыска убийцы мастера Танаквиля. Он поморщился. Тумаки, которыми наградили его подручные князя торговли, долгое время потом давали о себе знать. «И все-таки… Все-таки это дело обещает быть интересным», – признался себе Лайам. Вот основная причина, которая подвигает его подставить Кессиасу плечо. В любом случае, он гораздо лучше грубоватого и прямодушного стража порядка разберется и с заносчивыми дворянами, и с чересчур много понимающими о себе торгашами.

Кессиас уже с минуту молчал, тоскливо поглядывая на собеседника. Лайам встряхнулся и медленно произнес:

– Я вот что думаю… Пожалуй, мне все же следует наведаться к госпоже Присциан.

Он ожидал любой реакции, но только не той, какая последовала. Кессиас резко встал, перевернув стул, и наклонился к Лайаму.

– Нет, Ренфорд, вы уж туда не ходите! – поспешно сказал он умоляющим тоном. – Поверьте, вам это сейчас ни к чему!

– А в чем, собственно, дело?

Эдил запнулся и покраснел.

– Понимаете, Ренфорд, тут такая история… Эта вдова… она почему-то уверовала, что вы – чистый клад и обладаете чуть ли не даром провидца. А уж что она вобьет себе в голову, то это оттуда потом не вытянешь никакими клещами…

– О чем это вы? – невинно спросил Лайам. Он уже догадался о чем и мысленно усмехнулся.

– Понимаете… В общем-то, наверное, я сам ей все это внушил, – признался, смущаясь, Кессиас. – Мы много с ней о вас толковали. Ну и, конечно, я старался ей вас расхвалить, чтобы рыбка не сорвалась с крючка; впрочем, говорил-то я чистую правду. О том, какую помощь вы мне оказали… и оказываете… и как здорово вы умеете различать людишек с гнильцой… а ее ведь окружают мошенники… Вот я и подумал, что все это будет вам наилучшей рекомендацией. Понимаете, а?

Лайам ничего не ответил, только потер подбородок, прогоняя с лица непрошеную улыбку. Кессиас заговорил снова:

– И если вы сегодня заявитесь к ней, она непременно станет просить вас отыскать пропавшую цацку. Я понял это, когда мы с ней обходили дом. Она к месту и не к месту все повторяла: «Интересно, а что тут сказал бы наш молодой Ренфорд?»

Испытывая какое-то извращенное наслаждение, Лайам наконец позволил себе улыбнуться.

– Не знаю пока, что тут можно сказать, сначала надо бы ко всему присмотреться…

Кессиас замер, будто насторожившийся пес. Он словно не понимал, верить своим ушам или не верить.

– Вы что, собираетесь взяться за это дело?

– Да, я подумываю об этом. – Лайаму стало даже немного неловко за свой беззаботный тон, ибо в глазах эдила заполыхала неподдельная радость. Так радуется ребенок, которому пообещали купить дорогую игрушку, подумал он и поспешно предупредил: – Я пока не знаю, чем все обернется. Я – не ищейка и не провидец, однако, если у вас нет возражений, могу попробовать покопаться во всей этой истории.

– Возражений?!! – взревел эдил. – Да у меня просто камень с души свалился!

Ну, началось! Лайам поморщился, его хорошее настроение растаяло без следа.

– Кессиас, не считайте, что преступление уже раскрыто только потому, что я решил им заняться.

Эдил отмахнулся от возражений.

– Не вижу разницы – раз уж вы сочли эту овчинку стоящей выделки. – Он нетерпеливо потер руки, среди зарослей его бороды расцвела радостная улыбка. – Давайте-ка прямо сейчас отправимся к госпоже Присциан, она лучше меня вам расскажет, как там и что было.

Кессиас обогнул стол, быстро схватил куртку, висевшую на гвозде, и распахнул дверь.

– Эй, ты! – крикнул он караульному. – Присмотри за лошадью квестора Ренфорда! Мы уходим.

Лайам покачал головой и подумал, что допустил большую ошибку. Унять энтузиазм бравого стража порядка теперь ничто не могло. Он был уже совершенно уверен в успехе и несомненно уверит в том госпожу Присциан.

«А что, если у меня ничего не получится?» – уныло думал Лайам, натягивая перчатки. Тогда прощайте надежды на новую жизнь. И то сказать, зачем состоятельной судовладелице партнер-неудачник? Где гарантия, что, провалив одно дело, он не провалит и остальные?

– О боги!

Возглас эдила вывел его из задумчивости, и Лайам, вдруг вспомнив, из-за чего он приехал сюда, кинулся к двери.

Кессиас держал мертвеца за волосы и, откинув ему голову, изучал рану. Посиневший от холода стражник восхищенно за ним наблюдал. Вокруг них уже начинала собираться толпа.

– Вы что, Ренфорд, ловите теперь рыбку на такую наживку? – Кессиас выпростал из волос убитого клок мокрый водорослей и, с отвращением отбросив их в сторону, вытер руку о полу куртки. – Где вы его раздобыли?

– Нашел на пляже сегодня утром, – пробормотал Лайам. Он знаком показал эдилу, что надо бы говорить тише. – Малого вынес прибой. Видели его горло?

– Видел, – кивнул эдил. Он отступил на пару шагов и оглядел тело, потом, задумчиво цыкнув зубом, махнул рукой и сказал: – Все ясно – беднягу выкинули с какого-то корабля.

Эдил повернулся к стражнику и, не раздумывая, распорядился:

– Переправь тело в мертвецкую к матушке Джеф и скажи, чтобы она повнимательнее его осмотрела. Потом пошли человека в гавань, пусть это будет Балштейн, он умеет правильно задавать вопросы. Нужно вызнать, не пропадал ли на каком-нибудь корабле человек. Ну и, может, кто узнает этого… по описанию. Пусть Балштейн на него поглядит. И проследи, чтобы лошадь квестора свели на конюшню. Я вернусь через час. Смотри у меня, не вздумай филонить!

Стражник вяло отсалютовал командиру и повел Даймонда к зданию городского суда. Толпа с недовольным шепотом расступилась, давая дорогу. Зеваки были явно разочарованы. Они рассчитывали увидеть нечто более впечатляющее, чем какой-то там труп. Лайам почувствовал, что внимание публики переключилось на него, но и в нем зрители не нашли ничего для себя нового. Потоптавшись на месте еще пару минут, гуляки вернулись к винным лоткам.

Разобравшись с трупом, Кессиас взял приятеля под руку и повел через площадь в сторону райончика, где селились одни дворяне и богачи и который в простонародье назывался Макушкой. Лайам шел, досадливо хмурясь. Эдил принялся обстоятельно повествовать о том, как он провел первый осмотр места происшествия, но спутник пропускал его слова мимо ушей. Он прикидывал, сколько народу слышало шуточку неунывающего (по крайней мере в последний десяток минут) начальника городской стражи. Ему начинало казаться, что, все, с кем он хотя бы мало-мальски общается, сговорились поддерживать вокруг его персоны атмосферу какой-то жутковатой загадочности. Что бы Лайам ни делал, на какие бы ухищрения ни пускался, в Саузварке все прочней и прочней укоренялся миф, что он чародей. А обстоятельства лишь подливали на эту мельницу воду.

Вот и сегодня, мало того, что ему пришлось проехать полгорода с мертвецом за спиной, так еще и Кессиас, решив блеснуть остроумием, громогласно понес совсем уж несусветную чушь.

«Теперь у местных сплетников опять появилась пища для пересудов, – думал сердито Лайам. – В любой таверне, в любой забегаловке от Муравейника до Аурик-парка будут судачить лишь об одном. Знаете чародея, что проживает на побережье? Так вот, он ловит акул, насаживая на крючок людей вместо приманки! Скоро дети, завидев меня, станут скрещивать пальцы и шарахаться в стороны, чтобы тень страшного человека не могла их задеть!»

– Ну с чего это вам вздумалось ляпнуть, что я приманиваю рыбу на мертвецов?! – воскликнул, не удержавшись, Лайам, когда они уже подходили к Макушке.

– А? Что?

Эдил оборвал фразу на полуслове. Искреннее смущение, отразившееся на его простодушном лице, несколько смягчило гнев Лайама.

– Ладно, забыли… Простите, я не расслышал, о чем вы хотели сказать.

Они являли собой довольно странную пару: долговязый, но хорошо сложенный Лайам – с коротко стриженными белокурыми волосами, в сверкающих кожаных сапогах и дорогом плаще и кряжистый массивный эдил в простой стеганой куртке, с кустистой бородой и гривой взъерошенных черных волос, похожий на ряженого медведя.

В Саузварке не было ничего превыше Макушки – ни по богатству обитателей, ни по расположению над уровнем моря. Богачи строились тесно, свободной площади тут не имелось. С севера и запада к гребню холма лепились дома менее зажиточных горожан, а с юга и востока Макушку подпирали скалистые утесы, отвесно уходившие вниз – к морю. Не имея возможности раскинуться вширь, Макушка тянулась ввысь. Пяти– и шестиэтажные здания с узкими, но затейливыми фасадами образовывали сеть опрятных и довольно просторных улиц. Лайам и Кессиас свернули к самой дальней из них, именовавшейся, соответственно, Крайней.

Дом госпожи Присциан выглядел поскромнее соседних особняков, но в этой скромности угадывалось изящество особого рода, стремившееся не к вычурности, а к простоте. Пять этажей, высокие окна, нарядная черепичная кровля. Потемневшая от времени кирпичная кладка стен, местами проглядывавшая в сколах мраморной облицовки, указывала на почтенный возраст строения. Широкая лестница светлого камня вела к парадному входу.

Эдил приостановился и таинственным шепотом сообщил:

– Я вот что думаю, Ренфорд, вся эта история – сплошная загадка! В доме были только свои, запоры нетронуты, а сокровище все же пропало.

– Да-да, конечно, – пробормотал Лайам. Его уже терзали сомнения. Он лихорадочно размышлял, как поступить. Момент был пиковый, и следовало понять – нырять ли ему прямо сейчас в набитый головоломками омут или, пока не поздно, бежать без оглядки? Госпоже Присциан еще ничего не обещано, а Кессиас – добрый малый, он внутренне покорежится, но смолчит.

«Скорей бы уж все началось!» – воскликнул мысленно Лайам и решительно взбежал по ступеням. Эдил, удивленно крякнув, последовал за приятелем.

Стучаться пришлось на удивление долго, а угрюмый слуга совсем не обрадовался гостям.

– Леди сейчас в солярии, – пробурчал он, впуская их в дом. – Не соблаговолят ли господа подождать?

Пришлось соблаговолить, ибо выбора им не оставили. Слуга повернулся и тут же ушел.

Лайам в очередной раз поразился той легкости, с какой южане обращаются с титулами. Госпожа Присциан вовсе не являлась дворянкой. В Мидланде, на родине Лайама, никому бы и в голову не пришло назвать леди женщину неблагородного происхождения – это сочли бы вопиющим нарушением этикета. «Однако там у нас нет и таких богатых торговцев, – подумал он. – Только владетельные вельможи, рыцари, мелкие помещики да селяне. А селянку никто не подумает называть леди и здесь».

Под стать его настроению, убранство дома, доступное взору, было несколько мрачноватым. Стены, обшитые дубом, полы, покрытые красным лаком, массивная мебель, драпировка темных тонов – все это заставляло спутников чувствовать себя слегка неуютно, и они оба молчали. Вскоре вернулся слуга, теперь он был не только угрюм, но и словно напуган.

– Леди просит господ войти.

– Скорее веди их сюда, Геллус, – раздался далекий, но звонкий голос. – Гостей у порога не держат, сколько раз можно тебе повторять!

Лайам улыбнулся и пошел на голос – к солярию, расположенному в дальнем конце коридора. Просторное, выдержанное в светлых тонах помещение, выходящее застекленной стеной в небольшой сад, резко контрастировало с полумглой, царившей в прихожей. Оно было просто пронизано светом – даже в этот не самый погожий зимний денек. За садом простиралось море, переходящее в небо, затянутое кое-где облаками. Две женщины, сидевшие в легких плетеных креслах, встали и поклонились гостям. Лайам учтиво поклонился в ответ и обратил взгляд к старшей из них.

Она была ничем не примечательна внешне. Среднего роста, с довольно моложавым лицом, на котором начинали появляться морщинки, седые волосы зачесаны назад и уложены в узел. Дымчато-серое платье простого покроя также не вносило никакой нотки оригинальности в этот портрет. Но почему-то компаньонка вдовы – молоденькая и весьма хорошенькая особа – казалась фигурой второго плана рядом с сухонькой и мало чем примечательной госпожой Присциан. Может быть, в том был повинен острый и проницательный взгляд пожилой дамы, а возможно, такое впечатление создавала ее абсолютная неподвижность в комнате, полной движения. Море вдали непрестанно и тяжело колыхалось, поблескивая на солнце, голые ветви деревьев сада качались, блики и тени играли на стенах, а хорошенькая особа постоянно промокала платочком глаза. Но пожилая дама стояла неколебимо, как камень, и ее дымчато-серое платье лишь усиливало этот эффект.

– Вы пришли раньше, чем я ожидала, – обратилась она к Лайаму. – Наверно, прослышали о моих неприятностях?

– Да, эдил Кессиас мне кое-что рассказал.

– Что ж. Дуэсса, не могла бы ты нас ненадолго оставить?

Молоденькая особа покорно повиновалась и двинулась к двери, прижимая платочек к губам. Лицо ее было необычайно бледным, веки припухли, а глаза покраснели от слез. Судя по всему, она переживала потерю гораздо острее, чем тетушка.

Заплаканная племянница удалилась. Госпожа Присциан жестом предложила мужчинам присесть и села сама.

– Полагаю, эдил Кессиас сообщил вам также, что меня весьма живо интересует ваше мнение об этой истории, – заговорила она, едва гости устроились поудобнее. – Знаете ли, он отрекомендовал вас как человека, для которого не существует загадок.

Лайам улыбнулся и развел руками. Ему нравились прямота и откровенность госпожи Присциан. Он оценил также и то, что она предоставила ему выбор. Лайам мог теперь либо просто высказать свое мнение, повторив то, что он уже говорил в караулке эдилу, либо предложить ей свои услуги и уже вплотную взяться за дело.

– Для начала позвольте заметить, что Кессиас слишком уж превозносит мои способности, которые на деле довольно скромны. – Эдил громко фыркнул, а госпожа Присциан сдержанно кивнула, принимая эти слова к сведению, но не вынося им какой-то оценки. – И я вовсе не уверен, что мое мнение, как и моя посильная помощь, в конечном итоге окажутся вам полезны.

– Ха! – звучно выразил свое возмущение эдил.

– Тише, вы не в казарме! – повелела госпожа Присциан, по-прежнему уделяя внимание только Лайаму. А тот лишь сейчас заметил, что непроизвольно сменил позу и сидит на самом краешке кресла, неловко выпрямив спину и зажав ладони между коленями. Он чувствовал себя так, словно сдавал экзамен самому строгому из профессоров торквейского университета.

– Однако дело ваше кажется мне интересным, и я сделаю все от меня зависящее, чтобы довести его до какого-то результата. Хотя насколько он будет приемлем, сейчас трудно сказать.

Кессиас поерзал в своем креслице, ухватился ручищами за подлокотники и покачал головой, но выражать свои чувства вслух поостерегся.

– Одно только меня смущает… – продолжал Лайам, тщательно выбирая слова, чтобы со всей осторожностью подойти к весьма заботящему его вопросу. – Я опасаюсь, что мое участие в расследовании столь деликатного происшествия может как-нибудь повредить нашему деловому партнерству. Видите ли… Во время следствия, как правило, приходится проявлять интерес ко многим вещам и забредать на такие задворки, куда иной человек предпочел бы никого не пускать… Вы понимаете, что я имею в виду?

Лайам покраснел, стесняясь собственного косноязычия, однако лучше объяснить он не мог, а прибегать к примерам из личного опыта посчитал неуместным. Хотя ему было о чем рассказать. Разыскивая убийцу Тарквина, Лайам сдружился с одной симпатичной семейной парой, но в ходе поиска узнал об интимной жизни этих людей так много, что дружба с ними сделалась невозможной. И ему совсем не хотелось подвергать подобному риску свои отношения с госпожой Присциан.

Вдова кивнула, показывая, что поняла суть проблемы.

– Ах, господин Ренфорд… Я несомненно бы призадумалась, если бы в моей жизни имелись тайны, которые не выносят дневного света, – однако таких тайн у меня нет. Что же до моей племянницы и ее семейства, – почтенная дама нахмурилась и посуровела лицом, – то мне безразлично, узнаете вы о них что-либо не очень-то благовидное или нет. Как и об их приятелях, разумеется.

Это был не совсем тот ответ, какой Лайам рассчитывал получить. Он не сразу нашелся, что сказать, и в растерянности похлопал ладонями по коленям, потом взглянул на Кессиаса, но тот только пожал плечами. Госпожа Присциан, заметив его замешательство, поднялась с кушетки, на которой сидела, и прошла к небольшому письменному столу. Она вынула из верхнего ящика большой лист плотной бумаги и протянула его Лайаму.

– Я думаю, господин Ренфорд, это развеет все ваши сомнения. Я взяла на себя смелость составить соглашение о нашем партнерстве и, как видите, уже заверила его своей личной печатью.

Удивленный таким поворотом событий, Лайам стал рассматривать документ. Контракт был составлен по всем правилам. Под четкими строками, выведенными твердой рукой судовладелицы, краснела восковая нашлепка с оттиском. Возле нее было оставлено место для подписи «господина Ренфорда», поскольку личной печати у него не имелось.

Невольно улыбнувшись, Лайам перевел взгляд на вдову. Та решительным тоном продолжила:

– Итак, контракт в ваших руках. Как только вы его подпишете – он вступит в силу. Теперь ничто не мешает вам заняться делами моей семьи.

– Да! – оживился Кессиас. – Действительно, Ренфорд, пора брать быка за рога.

Лайам еще раз просмотрел договор, провел пальцем по ровному обрезу бумаги, потом аккуратно сложил лист пополам и спрятал в нагрудный карман куртки.

– Хорошо, – кивнул он. – Давайте посмотрим, что тут к чему.

3

– Я полагаю, эдил Кессиас уже посвятил вас в основные детали этой истории, – сказала госпожа Присциан.

– В самых общих чертах, – отметил эдил.

– Да, – нахмурила брови вдова. – С утра от Дуэссы мало чего можно было добиться. Она, знаете ли, очень… разволновалась. Но, кажется, мне удалось привести ее в чувство.

Лайам не сомневался, что, приводя племянницу в чувство, госпожа Присциан не особенно деликатничала. Он мысленно улыбнулся.

– Мне кажется, будет лучше, если я послушаю вас.

Госпожа Присциан кивнула и приступила к рассказу, который ничего нового к словам Кессиаса не добавил. Молодые Окхэмы устраивали прием, гости остались на ночь, а наутро камень исчез. Вдова назвала те же, что и эдил, имена – барон Квэтвел, господин и госпожа (брат и сестра) Фурзеусы, граф Ульдерик с женой, господин Кэвуд – причем в ее тоне не слышалось даже нотки почтения.

– Нет сомнений, что камень украл кто-то из них, – заявила она наконец. – Всех слуг они отпустили, и в доме больше не было никого.

– А на замках и запорах нет ни малейших следов взлома, – удрученно добавил Кессиас. – Да их и невозможно взломать.

– Надеюсь, что так, – сухо заметила госпожа Присциан. – Я ведь сама их выбирала. Итак, кто-то из гостей виновен, но кто? Как мы это поймем? А когда поймем, как изобличим шельмеца?

Лайам пришел в восхищение. Почтенная пожилая дама держалась так, словно темой их разговора была не пропажа бесценной фамильной реликвии, а заурядная домашняя неприятность вроде разбитого блюдца или подгоревшей еды. Она подалась вперед, обхватила руками колени и выжидательно глянула на Лайама, по-видимому ожидая, что тот тут же укажет ей на негодяя.

– Хм…– откашлявшись, сказал Лайам. – Не будем спешить. Вы ведь, наверное, знаете, что Кессиас не может допросить подозреваемых в установленном законом порядке, однако я могу попробовать поговорить с ними неофициально, как частное лицо. Понимаете, что я имею в виду?

Госпожа Присциан кивнула.

– А чтобы от этих собеседований был хоть какой-нибудь толк, я должен как можно больше знать о… Ну, в общем, обо всем, что связано с этой пропажей. И о самой реликвии, и о каждом из ночевавших в доме гостей, и о том, как именно они себя здесь вели и где ночевали. Важна любая подробность, даже самая, на первый взгляд, незначительная… и, как я уже предупреждал, на некоторые мои вопросы ответить будет непросто.

Пожилая дама в очередной раз кивнула, а потом, устроившись поудобнее, приступила к повествованию:

– Пожалуй, поговорим сначала о камне. Он сделался принадлежностью нашей семьи еще в те времена, когда начинал строиться Саузварк…

Основателем рода Присцианов был простой солдат, плававший в Альекир с армадой Аурика Великого и участвовавший в Войне духов. Когда война кончилась, у него на руках оказался патент, дававший ему право на торговлю с Альекиром и соседствующими с ним свободными городами. Удачно пользуясь преимуществами, которые давал ему этот патент, молодой Присциан сколотил приличное состояние и приобрел кусок земли на Макушке, где и построил дом, в каком теперь проживала вдова. У него появились два сына. Старший ничем особенным не прославился, впрочем, он пошел по стопам отца, приумножил оставленный ему капитал и обзавелся собственными детьми. Второй же сын повел себя по-иному.

– Его звали Эйрин, – сказала вдова. – О нем ходило много легенд, на мой взгляд, в большей части нелепых. Полагали, например, что Присциану он вовсе не сын, что его подкинули в колыбель гоблины, забрав настоящего младенца к себе. Еще говорили, что он посвящен в тайны черной магии и имеет сношения с демонами. Как бы там ни было, однажды каким-то образом Эйрину посчастливилось завладеть бесценным сокровищем, которое потом осталось в нашей семье и также обросло всяческими легендами.

– Вы не из Саузварка, господин Ренфорд, – продолжила дама, – иначе вы непременно знали бы их. Сейчас этим сказкам мало кто верит. Но в давние времена люди всерьез думали, что Присцианы хранят окаменевшее сердце демона, которого Эйрин сумел подчинить своей воле. – Лицо госпожи Присциан стало задумчивым. – Конечно же, камень есть камень и не может быть чем-то иным, однако легенда красива!..

Судовладелица замолчала, погрузившись в свои размышления, и Лайаму пришлось деликатно покашлять, чтобы вернуть ее к разговору. Все сказанное, безусловно, было довольно занятным, но к происшествию не относилось никак.

Взгляд пожилой дамы утратил мечтательность, и она заговорила опять:

– Этот камень сделался своеобразным символом нашего торгового дома, как игрушка у Годдардов или восходящее солнце у Марциуса. Но мы никогда не выставляли его напоказ. Сколько я себя помню, он всегда хранился в семейном склепе. Отец, на моей памяти, ни разу к нему не притронулся, хотя, конечно же, мы любовались нашим сокровищем – и в дни поминовения усопших и в кануны других значительных праздников. Камень завораживал, и я, будучи еще совсем маленькой, могла глядеть на него часами, но у меня никогда не возникало желания прикоснуться к нему.

– И все же вам довелось сделать это?..

Госпожа Присциан вздохнула.

– Да. В нашей семье – увы! – не осталось мужчин, господин Ренфорд, поэтому мне как главе дома пришлось взять на себя многое из того, что надлежит исполнять старейшине рода. Память предков священна – ее следует чтить.

Эдил глубокомысленно покивал головой, и Лайам последовал его примеру, хотя он не испытывал большого почтения к каким-либо ритуалам, а уж в религиозных обрядах южан не разбирался совсем. Сам Лайам время от времени делал скромные подношения храмам в память о погибшем отце, но больше для успокоения совести, чем усматривая в этом какой-либо смысл.

– Уж вам-то, мастер эдил, наверняка известно, что в большинстве саузваркских семей принято благодарить предков накануне пиров побирушек.

– Конечно, так поступают все почтенные и благочестивые горожане, – подтвердил Кессиас и дернул себя за бороду. – Это довольно распространенный обычай, – добавил он специально для Лайама.

– И вот это время пришло, – госпожа Присциан не повела и бровью на попытку эдила к ней подольститься, – но я не очень хорошо себя чувствовала. Ничего особенного, обычная хворь, однако ноги меня почти не держали и голова была как в тумане. И потому я попросила племянницу мне помочь.

Слегка поджав губы, вдова пояснила:

– Дуэсса – единственная дочь моего покойного брата. Она взбалмошна, своенравна, капризна, ибо росла при отце, который по слабости своего характера не мог ей ни в чем отказать. Признаться, я многое своему братцу прощала, однако сносить выходки его дочери мне подчас трудновато. Впрочем, Дуэсса охотно откликнулась на мою просьбу, и в том, что из этого вышло, я ее ничуть не виню. Ведь она впервые увидела камень, и тот ее просто околдовал. Ей захотелось его потрогать, а я не могла этого предвидеть, ведь во мне-то самой никогда такие желания не пробуждались. Как я могла предугадать то, чего не находила в себе?

Лайам ни на секунду не забывал, что он здесь не просто слушатель (хотя рассказ вдовы он находил воистину занимательным), и тут же задал вопрос:

– Как получилось, что ваша племянница никогда прежде не видела фамильной реликвии? Ведь вас допускали к ней еще в детстве. Почему же Дуэсса была лишена этой возможности?

Госпожа Присциан снова вздохнула.

– Это опять же брат. Он не позволял дочке посещать фамильную усыпальницу. Мой брат был человеком со странностями, господин Ренфорд, и любящим, но не очень хорошим отцом. Он считал, что девочка чересчур впечатлительна и что пребывание в столь скорбном месте может ей повредить. Признаться, я ему не перечила, я всегда ему уступала, потому что любила его. Сказать по правде, я и теперь бы не прибегла к ее услугам, если бы не досадное недомогание.

– Но если ее никогда не пускали в фамильный склеп, как же она будет вершить эти обряды, когда настанет ее черед? – ляпнул вдруг Кессиас.

Лайам сделал приятелю большие глаза, надеясь умерить не к месту проснувшееся в нем любопытство. Даже если отбросить дурацкий намек на возможную кончину вдовы, особенности религиозных отправлений семьи Присцианов никого не касались.

– Я надеюсь, что у моей племянницы будет ребенок – лучше, конечно, если мальчик, который вырастет еще до того, как я состарюсь настолько, что стану ни на что не годна, – нимало не смутившись, охотно пояснила почтенная дама. – А если этого не случится, то и тут все можно устроить. Денег, которые я отписала храму Лаомедона, вполне хватит на приличествующие заочные поминовения.

– Ага, – довольно кивнул эдил, словно наконец-таки разобрался в вопросе, который до сей поры непрестанно его тяготил.

Лайам же еще не разобрался ни в чем, но ему вдруг показалось, что в последние полчаса он узнал о госпоже Присциан больше, чем за две недели знакомства.

– Как бы там ни было, на прошлой неделе ваша племянница впервые увидела камень, так? – сказал Лайам, возвращаясь к основному предмету беседы.

– Да, и тот ее просто потряс. Дуэсса росла, ни в чем не зная отказа, и потому, когда обряд был завершен, она подошла к саркофагу Эйрина и взяла камень, лежавший у него на груди. Я и слова не успела сказать… – Вдова умолкла, заметив изумленный взгляд Лайама. Она покачала головой и пояснила: – Не совсем на его груди, господин Ренфорд… Камень лежал на крышке саркофага, выполненной в форме фигуры усопшего. – Женщина даже улыбнулась, увидев, как обеспокоили Лайама ее слова. – Конечно же, я имела в виду барельеф… Как я уже говорила, Дуэсса у нас весьма своенравна, а мое нездоровье не позволило мне ее урезонить. Мало того, она даже упросила меня позволить ей поносить драгоценность. Не пойму и сама, как вышло, что я согласилась! Присцианы ведь никогда не стремились выставлять напоказ свой достаток. Но, как бы там ни было, девочка показалась с этим украшением в городе…

– И, насколько я понял, имела успех…

– Успех! – Эдил округлил глаза. – По всему Саузварку лишь об этом до сих пор и трезвонят! Сказать по правде, любой прохожий, на какого ни набредешь, тут же примется вам рассказывать о возвращении реликвии Присцианов!

Почтенная дама негромко и с явным неудовольствием кашлянула.

– Тоже мне, возвращение! Она никогда и не пропадала. Однако камень не следовало тревожить лишь для того, чтобы дать пищу городским болтунам. Смею заверить – нам, Присцианам, шумиха совсем не нужна. Хотя, надо признаться, я поначалу решила, что это не так уж плохо. – Вдова пристально посмотрела на Лайама. – В связи с нашими совместными планами, господин Ренфорд, мне показалось, что кое-какие разговоры, возбуждающие интерес к нашему торговому дому, пойдут нам на пользу. Или вы не согласны?

– Совершенно согласен, – поспешно сказал Лайам.

Торговому дому, обладающему такой драгоценностью, как сокровище Присцианов, охотно предоставит кредиты любой банк. Однако беседа вновь отклонялась от основной темы, и он попытался вернуть ее в нужное русло.

– Значит, ваша племянница унесла этот камень из склепа и появилась с ним в обществе?

– Да, – ответила госпожа Присциан ворчливо. – Камень вставлен в оправу, его можно носить как кулон. Вот она этот кулон и надевала – на все балы, приемы и званые вечера.

– Значит, его могли видеть многие люди?

– Да, почитай, весь Саузварк! – с жаром воскликнул Кессиас. Госпожа Присциан недовольно поморщилась, но отрицать не стала.

– Да, камень видел весь Саузварк, как верно заметил эдил. Но я не думаю, что это имеет значение. Дом наш построен давно и надежен, как крепость. Извне в него проникнуть никто не мог.

Лайам поднял руку, призывая к терпению.

– Я верю, я просто уточняю детали.

– Если его кто и не видел, так это слепцы, – заверил еще раз эдил, вызвав очередную гримасу неудовольствия у госпожи Присциан.

– Будь я предусмотрительней, – сухо сказала вдова, – я бы велела Дуэссе вообще не снимать этот кристалл, даже в постели. Но она его все же снимала. Я сама настояла, чтобы каждую ночь камень возвращался на место. И лично за этим следила. Да, вот еще что… Должна прибавить, что гости моей племянницы ночевали не здесь, а по соседству – в доме Дуэссы.

Лайам подался вперед.

– Так ваша племянница здесь не живет?

– Нет, я же сказала, – в соседнем особняке. Наш удачливый пращур не только выстроил это здание, но и нашел средства пристроить к нему второе, потому что семья расширялась. Теперь, после смерти брата, оба дома принадлежат мне.

– А где находится склеп?

Госпожа Присциан кивнула, словно давно ожидала, что Лайам задаст этот вопрос.

– Склеп у нас под ногами, глубоко под землей. Туда можно войти из обоих домов. Двери, ведущие в усыпальницу, обычно заперты. Они были заперты и сегодня утром, когда Дуэсса пошла за камнем. Она хотела надеть его на какое-то очередное увеселение, но это ей, как вы уже поняли, не удалось.

Лайам взглянул на Кессиаса и, получив в ответ озабоченный, но не очень осмысленный взгляд, спросил, нельзя ли осмотреть склеп. Госпожа Присциан тотчас же встала с кушетки, на которой сидела.

– Безусловно. Я должна была предложить вам это сама. А чем вы намерены заняться потом?

Лайам на мгновение замер. Он сам не знал, что будет делать потом. Все зависело от результатов осмотра.

– Потом?.. Потом я хотел бы побеседовать с вашей племянницей.

Его ответ, похоже, вполне удовлетворил пожилую вдову. Она кивнула и направилась к выходу из солярия.

Пройдя по полутемному коридору, хозяйка дома заглянула в чуланчик, прихватила там фонарь с отражателем и свернула в другой коридор, который вел в просторную, очень чистую и аккуратную кухню.

У большой железной печи возился тот самый слуга, который впустил посетителей в дом. Едва завидев свою госпожу, он оставил дела и повернулся к ней в ожидании приказаний.

– Мне нужны твои ключи, Геллус.

Геллус тотчас же отцепил от пояса связку ключей и передал госпоже Присциан.

– Мы идем в склеп и пробудем там какое-то время. Кто бы ни спрашивал – меня нет дома.

Слуга кивнул и вернулся к прерванному занятию – он засыпал в печь уголь. Позади печи обнаружилась дверь – госпожа Присциан отперла ее одним из ключей связки. Затем она зажгла фонарь и стала спускаться по лестнице, начинавшейся прямо за дверью.

Лайам шел за вдовой, придерживаясь одной рукой за холодный камень стены. Лестница была узкая и крутая. Кроме того, чтобы не стукаться головой о потолок, ему приходилось пригибаться. В итоге они попали в самую обыкновенную кладовую, заставленную множеством ящиков, корзин и бочонков. Госпожа Присциан направилась прямиком в дальний ее угол. Там находилась старинная дубовая дверь с закругленным верхом, к которой спускались еще три небольшие ступеньки. Хозяйка безошибочно выбрала из связки нужный ключ, вставила его в большой висячий замок и повернула. Тот открылся совершенно беззвучно.

Госпожа Присциан толкнула дверь, петли едва слышно скрипнули. За ней обнаружилось тесное помещение, дальний конец которого перегораживала железная решетка, а в стенах слева и справа угадывались ниши небольшого размера. В одной из них стояли два фонаря с отражателями. Вдова засветила их и вручила своим спутникам.

Внезапно из-за решетки дохнуло холодом, и Лайам вздрогнул. Но госпожа Присциан не обратила никакого внимания на сквозняк. Она деловито отперла замок, вмонтированный в решетку, и, повернувшись к мужчинам, сказала:

– Вряд ли мне стоит напоминать, господа, что мы вступаем туда, где лежат мои предки.

– Да, конечно, – сказал эдил и склонил голову. Лайам последовал примеру приятеля.

Сочтя поведение спутников достаточно уважительным, вдова толкнула решетку и жестом пригласила их следовать за собой. Склеп представлял собой искусственную пещеру, вырубленную в толще скалы. В центральной ее части стояли пять больших саркофагов. Но внимание Лайама прежде всего привлек свет, проникавший в помещение откуда-то слева. Почтительно сцепив руки за спиной, он обошел саркофаги и замер, увидев море.

Стена, на которую он смотрел, имела пять углублений. В четырех из них располагались саркофаги поменьше, чем-то напоминавшие матросские рундуки, а пятое – срединное – было сквозным и выводило к небольшому балкону. Лайам прошел на балкон и встал, опершись о перила руками. В лицо ему ударил холодный морской ветер.

Сверху над ним нависал сильно выдающийся вперед скальный уступ, далеко внизу бушевали волны. Перегнувшись через перила, Лайам увидел, что скала отвесно обрывается в воду. «Отсюда в склеп не пробраться», – решил он.

– Таково было желание нашего пращура, – сказала негромко вдова. – Он хотел ощущать близость моря и после смерти. Мой отец также часто приходил сюда любоваться на корабли, хотя, конечно, с востока их прибывало не так уж много.

Лайам кивнул и вернулся в пещеру.

Госпожа Присциан дотронулась до саркофага, установленного напротив выхода к морю, и прошептала:

– Первый из Присцианов…

Она провела пальцем по каменной руке изваяния, выступавшего из плиты, покрывающей саркофаг, и изображавшего лежащего на спине человека, потом положила ладонь на каменную грудь своего предка. Там темнело что-то вроде обломанной булавы, какой-то шипастый шар, насаженный на короткую рукоять.

– Это оружие, с которым он вернулся с войны, – пояснила вдова. – Оно всегда здесь лежало, сколько я себя помню.

Барельеф был сработан весьма искусно, хотя и пострадал от морского воздуха, веками его овевавшего. Лайам едва удержался от желания поднести фонарь к лицу статуи – он догадывался, что госпожа Присциан вряд ли отнесется к этой вольности с пониманием.

Помолчав какое-то время, вдова сказала:

– А это – Эйрин, – она повела фонарем в сторону саркофага, стоящего рядом. Тот уже ни в какой мере не походил на матросский рундук, и барельеф на его крышке был гораздо крупнее – никак не менее восьми футов в длину. Человек, высеченный из камня, обладал массивным телосложением, широкой грудью, а кисти рук его казались просто огромными.

– Камень лежал здесь, – сказала госпожа Присциан, и на этот раз Лайам все-таки поднял фонарь и придвинулся к саркофагу, чтобы все как следует рассмотреть. Грудь изваяния крест-накрест пересекали неглубокие желобки – примерно в дюйм шириной. Там, где они сходились, имелось внушительное углубление – дюйма в три в поперечнике, и Лайам едва удержался, чтоб не присвистнуть.

«Если эта выемка отвечает размерам камня, то он и вправду огромен».

Передвинув фонарь, Лайам вгляделся в лицо статуи. Если оно имело какое-то сходство с обликом настоящего Эйрина, то тот при жизни выглядел довольно свирепо. Тонкие губы плотно сжаты, нос явно сломан. Открытые глаза не казались слепыми, как у большинства изваяний подобного рода – нет, каменный Эйрин словно сверлил яростным взглядом свод усыпальницы. Лайам не стал заглядывать в каменные зрачки.

– Вчера вечером я сама вернула камень на место, – сказала госпожа Присциан.

Лайам вложил в углубление руку. Пальцы мгновенно сделались влажными. Он быстро отдернул руку и вытер их о штаны. Его не удивило, что в ямке скопилась влага. Странным было другое – все остальное в пещере выглядело на удивление сухим. Лайам ожидал найти воздух склепа затхлым, тяжелым, с примесью запаха разложившейся плоти. Но здесь лишь слегка попахивало плесенью и морской солью – больше ничем.

– А потом вы заперли усыпальницу?

– Да, – тон госпожи Присциан не оставлял никаких сомнений в том, что она действительно это сделала.

– И передали ключи Геллусу?

– Нет, – так же твердо сказала вдова. – Геллус покинул дом вчера вечером, после того как накрыл стол к ужину. Он ушел к своему брату – на предпраздничную пирушку. Я запирала замки своими ключами – они всю ночь пролежали в моей спальне, и сейчас там лежат.

– А что с дверьми, ведущими в дом вашей племянницы? – спросил Кессиас, указав на дальний конец усыпальницы, где виднелась вторая железная решетка – точно такая же, как та, через какую они вошли.

– Там тоже закрыто. Ключи от того входа есть только у Геллуса и у меня, – сказала вдова, встряхнув для наглядности связку.

Лайам вопросительно взглянул на Кессиаса, тот пожал плечами, и мужчины двинулись в глубь пещеры. Решетка распахнулась, как только Лайам потянул ее на себя.

Глаза госпожи Присциан округлились, а губы сжались в тонкую линию, придав ей сходство с надгробным изваянием Эйрина.

– Я не отпирала ее много лет! – прошептало она. – Я в этом совершенно уверена.

Лайам опять посмотрел на Кессиаса, и тот снова пожал плечами.

– Мы не осматривали этот проход. Поскольку внешние запоры обоих зданий в порядке, это не представлялось необходимым.

Госпожа Присциан сочла нужным добавить:

– Здесь никто никогда не ходил!

Лайам нахмурился.

– Госпожа Присциан, злоумышленник все-таки проник в усыпальницу. А коль скоро мы полагаем, что он – гость вашей племянницы, – то у него был лишь один путь – этот. Если, конечно, дома не сообщаются через какие-нибудь ходы в наземной своей части.

Впервые Лайам увидел почтенную даму в такой растерянности – и ему стало неловко. Словно он заглянул туда, куда не дозволено заглядывать никому. Было во всем этом что-то нечестное, ибо на проявление слабости столь твердую характером женщину могло подвигнуть лишь свалившееся ей на голову несчастье. Если бы не дерзкое воровство, вряд ли у него когда-нибудь появился повод усомниться в стойкости духа судовладелицы. И уж конечно, прошло бы немало лет, прежде чем его допустили в семейный склеп Присцианов.

Кроме того, Лайаму не хотелось указывать вдове Присциан на просчеты в ее рассуждениях. То, что сама она всегда ходила в склеп только одной дорогой, вовсе не означало, что вор не мог воспользоваться другой. Лайама несколько обеспокоило и то, что Кессиас также словно утратил свое обычное здравомыслие и даже не удосужился проверить второй ход. «Пожалуй, ему стоило похмелиться, – подумал Лайам. – Хотя бы для того, чтобы развеять туман в мозгах».

После некоторого раздумья дама произнесла:

– Нет, дома нигде больше не сообщаются. Но ведь замок был закрыт!

Лайам присел на одно колено возле решетки и, попросив эдила ему посветить, внимательно изучил замок. На вороненой пластине виднелись царапины и на ребре скважины тоже.

– Могу я взглянуть на ключ?

Вдова неохотно вручила ему тяжелую связку ключей и показала нужный – сложной конфигурации, с множеством причудливых зубчиков.

Лайам поднялся и вернул связку хозяйке.

– Похоже, тут орудовали отмычкой, – сказал он эдилу и прошел дальше. Обе двери – и ведущая к точно такой же, как в доме госпожи Присциан, кладовой, и та, к которой поднималась узкая и крутая лестница, – оказались открытыми.

– Та же работа, – сообщил, поочередно осмотрев их замки, Лайам.

Эдил пренебрежительно фыркнул:

– И что это нам дает, Ренфорд? Да ничего. То, что камень украл кто-то из вчерашних гостей, мы знаем и так.

– Главное – изобличить прохвоста, а не выяснять, откуда он шел, – заявила вдова, обретая твердость и явно становясь на сторону бравого стража порядка.

Лайам внимательно посмотрел на нее и мягко сказал:

– Сударыня, в гостях у вашей племянницы были люди влиятельные, зажиточные и владетельные. Неужто вы думаете, что кто-то из них умеет обращаться с отмычкой? Вот вы, например, смогли бы вскрыть замок без ключа?

– Я? Ну конечно же нет!

Лайам перевел взгляд на эдила.

– Нет, – чуть помешкав, ответил тот. – Вы глубоко копаете, Ренфорд! Если не ошибаюсь, вы уже полагаете, что преступление совершил кто-то другой…

– Это вполне возможно, – Лайам почти не сомневался, что его догадка верна. Даже если допустить, что кто-то из приятелей гостеприимной Дуэссы обзавелся отмычкой, ему ни за что не удалось бы вскрыть оба замка. Один – куда ни шло, могло повезти. Но дважды повезти никак не могло, тут требовались сноровка и опыт. – Да, преступление замыслил кто-нибудь из гостей. Но почему не предположить, что у него был сообщник?

– А ведь и верно! – заволновался эдил, сообразив наконец, к чему клонит Лайам. – Наверняка так все и было.

Госпожа Присциан посмотрела на мужчин с некоторым сомнением.

– Вы хотите сказать, что кто-то впустил в дом Дуэссы настоящего вора?

Эдил важно кивнул. Он уже успел настолько увлечься догадкой Лайама, что стал считать ее в некотором роде своей. Его способность все схватывать на лету наконец начинала работать.

– Мы не можем знать этого наверняка, мадам, – заявил он, воздев толстый палец к своду пещеры, – однако подобная версия кажется нам весьма вероятной. Учитывая, что высокопоставленным лицам негде приобрести навыки определенного плана…

– Тоже мне, высокопоставленные лица! – фыркнула вдова. – Прохвост на прохвосте! Все как один шельмецы! Я не могу понять, как девочке не наскучит общение с ними…

– Кстати, раз уж речь зашла о вашей племяннице, – вмешался Лайам в назревающую дискуссию, – нам не мешало бы с ней повидаться.

Госпожа Присциан посмотрела на него так, словно он сморозил какую-то глупость, но через мгновение ее лицо прояснилось.

– Конечно, почему бы и нет? Мы можем подняться к ней прямо отсюда. Двери открыты, и нам вовсе незачем ехать в Дипенмур через Торквей!

Особняк, в котором проживала молодая чета Окхэмов, по внутренней планировке являл собой зеркальную копию особняка госпожи Присциан, но различия между домами все же имелись. Это Лайам понял, как только вступил в кухню, очень похожую на ту, где возился с углем Геллус, но все-таки совсем не такую. Геллус содержал вверенное ему хозяйство в образцовом порядке, здесь же царил кавардак. Гора немытых тарелок загромождала разделочный стол, на полу валялись пустые бутылки, в углу пара охотничьих собак рьяно трудилась над грудой каких-то объедков. Госпожа Присциан с отвращением огляделась и быстрым шагом пересекла помещение.

Коридоры первого этажа, обшитые светлым деревом, смотрелись нарядно, но беспорядок царил и здесь. Вдова повела своих спутников к дальней двери. Обивка ее была залита вином, под ногами хрустели какие-то черепки.

За дверью обнаружилась комната, подобная солярию госпожи Присциан, только застекленная стена ее выходила не в сад, а на террасу, и вся меблировка состояла из располагавшихся полукругом кушеток. На одной из них и возлежала (а точнее – валялась) опухшая от рыданий Дуэсса, прикрывая руками лицо. Она то стонала, то всхлипывала, уклоняясь от попыток служанки пристроить ей на лоб мокрое полотенце.

– Бекула! – Госпожа Присциан, сжав кулачки, шагнула вперед. – В доме – грязь, на кухне – свинарник! Почему ты не занимаешься тем, чем должна?

Служанка обернулась и с глумливой усмешкой сказала:

– Мне некогда! Моя госпожа нездорова, мадам!

Словно подтверждая ее слова, Дуэсса застонала еще пуще и перевернулась на другой бок, пряча лицо в подушки.

– Чушь! Она просто перепила на вчерашней пирушке. Иди и вычисти кухню!

– Моя леди больна, – упрямо повторила служанка и повернулась к мадам спиной. Лайам и Кессиас обменялись взглядами. Они оба чувствовали себя весьма неуютно.

– Бекула! – прикрикнула, вконец рассердившись, вдова.

Зареванная леди Окхэм вновь застонала.

– О-о… Сделай, что она говорит, Бекка, прошу тебя… Я не вынесу этого крика!

Бекула резко выпрямилась, отшвырнув полотенце.

– Как прикажете, леди.

И она с наглой ухмылочкой двинулась к выходу, чуть было не задев бедром госпожу Присциан. Лайам и Кессиас едва успели посторониться.

Когда рассерженная служанка ушла, госпожа Присциан подступила к племяннице и увещевающим тоном сказала:

– Дуэсса! Здесь господин Ренфорд и мастер эдил. Ты должна с ними поговорить.

– О-о, тетушка Трэзи, пожалуйста, пусть они придут позже! – захныкала та, не поднимая лица от подушек. – Я не могу принять их сейчас!

Дуэсса пошевелилась, и ее и без того короткое платьице задралось – причем куда выше, чем допускали приличия, если, конечно, о них можно было сейчас говорить. Лайам покраснел и повернулся к эдилу.

– Может быть, нам действительно прийти в другой раз? – шепнул он приятелю.

– Пожалуй, – пробормотал эдил растерянным тоном.

– Ну же, Дуэсса, перестань! Ты ведешь себя, как ребенок, – упрекнула племянницу тетушка. – Им надо с тобой переговорить, они ведь заняты поиском пропавшего камня!

– К черту камень! – простонала Дуэсса. – Меня сейчас вытошнит!

– Господа! – испуганно воскликнула вдова, поворачиваясь, но в комнате уже никого не было. Лайам и Кессиас рука об руку шагали по коридору.

– Мы навестим вас позже, – крикнул Лайам, обернувшись через плечо.

Ответом ему были характерные звуки. Леди Окхэм, похоже, и вправду стошнило.

4

– Девчонка здорово вчера набралась, – снисходительно ухмыляясь, сказал эдил, когда они покинули дом.

– Судя по всему, да, – буркнул Лайам. Его больше волновало неловкое положение, в которое ставила госпожу Присциан, нет, даже не взбалмошная Дуэсса, а вся ситуация в целом. Да, собственно говоря, не только госпожу Присциан, но и самого Лайама. Что-то уж очень быстро он начинал впутываться в личные дела своей будущей компаньонки.

Погода радовала. Солнце поднялось высоко и ярко светило. Ночной снег с мостовой уже успели убрать и сгрести в большие аккуратные кучи. Приятели остановились возле крыльца дома, из которого они вышли, невольно любуясь ухоженными и хорошо отделанными фасадами зданий, обступавших Крайнюю улицу. Возле самого большого строения, расположенного поодаль от них, стоял черный экипаж с золоченой резьбой на дверцах, запряженный парой вороных, лоснящихся на солнце коней. Мимо него как раз проходили двое богато одетых мужчин.

– Это дом Годдардов, – сказал Кессиас с оттенком гордости в голосе. – Знаете, у них есть свой театр. Настоящий театр, хотя и небольшой – прямо в покоях! Зачем, спрашивается, людям иметь свой театр?

– Здесь живут Антеурии, а здесь – Кессильваны, продолжал пояснять он, тыкая для наглядности в здания пальцем. – Это дом старого пня Рошария, – Кессиас поворотился в другую сторону, – а там – дом Клунбрассилов. Дальше построился Апельдорн. У него патент на торговлю во всех свободных портах, и он любит сорить деньгами.

– Где-то тут живет и Фрейхетт Неквер, – сказал Лайам, чтобы внести в разговор свою лепту. Он часто бывал в доме названного торговца, когда занимался расследованием убийства мастера Танаквиля.

– Да, верно. На улице Герцогов, за углом. В последнее время он что-то мало показывается на людях, – Кессиас прокашлялся. – В двух домах от него обитает Рейф Кэвуд. Правда, отсюда не видно, – добавил он, когда Лайам повернулся, чтобы взглянуть. – Граф Ульдерик также живет за углом, но чуть ниже, рядом с заведением Герионы…

Гериона содержала публичный дом, куда эдил однажды привел Лайама, надеясь добыть там кое-какие сведения.

– Надо же! Такое соседство…

– Н-да, соседство… хотя ничего общего с борделями Муравейника, раз уж у нас с вами пошел такой разговор.

– А где проживают Фурзеусы?

Кессиас поразмыслил немного, потом сказал:

– По-моему, ближе к площади. По соседству с «Белой лозой». Они не столь состоятельны и родовиты, как пытаются изобразить из себя.

– А последний подозреваемый? Как его там? Квэтвел?

– Этот барон владеет поместьями к северу от Саузварка и здесь бывает наездами. Наверное, Окхэмы его приютили, поскольку своего дома в городе у него нет.

– Что ж, он единственный, чей ночлег в чужом доме оправдан…

Кессиас внимательно посмотрел на приятеля.

– Что вы имеете в виду?

Лайам кивнул в сторону богатых особняков.

– Разве вам не кажется странным, что гости заночевали у Окхэмов, хотя почти все они живут совсем рядом?

Эдил в задумчивости потеребил бороду и признался:

– Да, теперь, после ваших слов, это действительно кажется странным… Хотя, говоря по правде, тут ничего странного нет. Прошлой ночью мело, компания подгуляла, да и зачем куда-то тащиться? В конце концов, они могли просто уснуть, где сидели. Особенно если выпили столько же, сколько хозяюшка, – он поднес два пальца ко рту, надул щеки, потом рассмеялся.

Лайам придержал его за руку.

– Тише!

– Что? – удивился эдил и тут же умолк. Двое богато одетых мужчин, которых Лайам и Кессиас заметили раньше, приблизились к ним вплотную. Тот, что был повыше другого, приветливо улыбнулся.

– Господин эдил! Вы уже изловили мошенника?

– Нет, лорд Окхэм, – поклонившись, ответил эдил. – Хотя мы надеемся вскорости это сделать.

Лорд Окхэм – довольно красивый мужчина лет тридцати пяти, высокий и стройный, с прямыми черными волосами до плеч и лихо подкрученными усами – был одет в помятый, но дорогой и элегантный костюм для верховой езды. В глазах его блеснули искорки озорства, когда он ответил изящным кивком на поклон эдила.

– Милорд, позвольте представить вам квестора Ренфорда, он ведет следствие по делу о краже.

Лайам поклонился. Лорд Окхэм дружелюбно улыбнулся ему.

– Ба! Да неужто это тот самый господин Ренфорд, о котором так хорошо отзывается тетушка Трэзи?

– Тот самый, милорд, – подтвердил эдил и поклонился еще раз.

Лорд Окхэм повернулся к своему спутнику – совсем молодому еще человеку (едва ли старше двадцати лет) с длинными белокурыми волосами, заплетенными сзади в косичку. Тот был невысок, но весьма худощав и одет довольно крикливо.

– Квэтвел, вот человек, с которым моя тетушка собирается вести в дальнейшем дела. Мне кажется, он вполне достоин ее доверия, – добавил лорд, вновь поворачиваясь к Лайаму. Высокородный красавец держался очень доброжелательно, но Лайам чувствовал, что его внимательно изучают.

– Час не такой уж ранний, – заметил Квэтвел, никак не отреагировав на слова своего товарища. – В тех местах, откуда я родом, негодяя уже давным-давно бы нашли и повесили. Почему так медлительна саузваркская стража?

– Ну-ну, Квэтвел! – сказал лорд Окхэм примирительным тоном. – Поймать злодея не так-то легко.

– Глупости! Эдил, который торчит тут и ловит ворон, наверняка знает наперечет всех местных ворюг.

Лайам насторожился, заметив, что Кессиас начинает злиться. Эдил набычился, сжал кулаки и пробормотал сквозь зубы:

– Если бы я их знал, они бы сидели в тюрьме, а не докучали почтенным во всех отношениях людям. Впрочем, у нас уже есть на примете кое-кто, по кому давно плачет решетка.

– Ну не наглость ли, Этий?! – воскликнул барон. – Мне кажется, тут намекают, что камень украл кто-то из наших друзей. И ты это стерпишь?

– Признаться, Квэтвел, того же мнения придерживается и тетушка Трэзи, – сказал Окхэм. – Строго говоря, первой эту мысль высказала она.

– Но он тоже так считает! – возразил Квэтвел, указав на эдила пальцем.

– Смею вас заверить, барон, что эта версия уже не в ходу, – поспешил вмешаться в разговор Лайам, не давая разгневанному эдилу достойно ответить задиристому хлыщу. – У нас есть веские основания полагать, что в краже замешан кто-то чужой, причем нам также уже известно, что этот мошенник искусно владеет воровским ремеслом.

– Да? – удивился Квэтвел. Сторонняя и учтивая реплика явно сбила его с толку.

Лайам меж тем, не мешкая, обратился к лорду:

– Прошу прощения, ваша светлость. Не могу ли я обсудить с вами кое-какие вопросы, связанные с этой досадной историей?

– Конечно, – кивнул лорд и сдержанно улыбнулся. – Квэтвел, прости, но, боюсь, тебе какое-то время придется поскучать без меня. Получаса вам будет достаточно, господин Ренфорд?

Лайам поклонился.

– Более чем достаточно, милорд.

– Вот и прекрасно. Может быть, мы пройдем в дом? – И Окхэм шагнул к крыльцу.

Обеспокоенный враждебными взглядами, которыми обменивались Квэтвел и Кессиас, Лайам сказал:

– Милорд, позвольте мне на пару минут задержаться. Я бы хотел сказать несколько слов эдилу.

– Да, конечно. Идемте, Квэтвел, – кивнув на прощанье Кессиасу, лорд Окхэм открыл дверь и вошел в дом. Белокурый юнец, вздернув заносчиво подбородок, двинулся следом.

– Нет, вы это видели? – взорвался эдил, когда Лайам увел его от крыльца на достаточное расстояние. – Каков говнюк! Ну как с ним иметь дело? Лорд держит себя прилично, но этот барон! Он просто несносен! А ведь и остальные ему под стать, такие же индюки, а то еще и похуже! Ах, Ренфорд, я не устаю благодарить небеса за то, что они надоумили вас ввязаться в эту историю!

– Рад быть вам полезен, – беспечно сказал Лайам, хотя у него самого на сердце скребли кошки. Если в деле фигурирует хотя бы еще один тип, подобный заносчивому барону, оно может весьма и весьма усложниться. – Послушайте, Кессиас, я вот что хочу спросить, не можете ли вы отправить кого-нибудь из людей в поход по здешним ломбардам? А лучше всего обойдите их сами. Нужно проверить, не пытался ли кто-нибудь заложить или продать что-то похожее на наш камень. Вор уже мог попытаться сбыть с рук добычу.

Кессиас покачал головой.

– Это бессмысленно, Ренфорд, – вы же сами мне говорили. Ни один скупщик в Саузварке не рискнет, даже задешево, купить эту вещь. Того, кто принесет на продажу сокровище Присцианов, любой, даже самый прожженный барыга вытолкает из лавки взашей.

– Вот именно, поэтому-то и надо по этим лавкам пройтись. Купивший краденое ничего о том не расскажет, он будет держать рот на замке. А не купивший…

Эдил радостно заулыбался, осознав наконец, к чему клонит Лайам.

– А ведь и верно! Тому, кто откажется от покупки, нет причины таиться. По крайней мере, он будет держаться вольнее и что-нибудь да сболтнет. И мы сможем взять след не там, где вор сбыл краденое, а там, где он не сумел его сбыть!

Лайам предостерегающе поднял руку.

– Не слишком на это надейтесь. Я лично считаю, что реликвию похитили вовсе не для того, чтобы продать. Однако нельзя упускать из виду и такой вариант…

– Да уж нельзя, – согласился эдил, все еще улыбаясь. – И это дело как раз по мне. Сказать по правде, Ренфорд, я бы с радостью повесил вот это…– он кивнул на дом Окхэмов, – и все это… – эдил обвел рукой обозримую часть квартала, – на вас. Не люблю я этих лордов и леди, и они, как видите, тоже меня не любят. Так что я поручаю эту часть разбирательства вам. Делайте тут, что хотите и как хотите! А я, пожалуй, пойду!

– Не нахожу слов, чтобы выразить вам свою благодарность! – съязвил Лайам. На этот раз эдил уловил насмешку в его словах и громко расхохотался.

– Вы сами напросились на это, Ренфорд, сами! Так что глядите повеселей!

«Что-то сам ты с утра не был таким веселым», – подумал Лайам.

Они договорились встретиться ближе к вечеру, и эдил ушел с таким видом, будто ничто в целом мире его уже обеспокоить не может.

Лайам еще некоторое время постоял у крыльца, собираясь с мыслями. Он решил, что будет вести себя с лордом Окхэмом достаточно откровенно. Ему казалось, что этот неглупый и, похоже, довольно дружелюбный красавец способен отплатить честному с ним собеседнику той же монетой. А в откровенном разговоре Лайам сумеет у него кое-что выведать о вчерашних гостях. К ним ведь нужен подход, не начинать же с пустого места.

Он вдруг вспомнил, с чего начался сегодняшний день. С незнакомки в его доме и мертвеца на морском берегу. А теперь он причем исключительно добровольно – взялся сыскать преступника среди людей, для которых практически не писаны никакие законы. Ему почему-то пришла на ум старинная мидландская поговорка: «Волки нападают лишь стаей». Ее употребляли, когда хотели сказать, что беда не приходит одна. Однако сейчас Лайам склонен был воспринимать эту мудрость буквально.

«Очень состоятельной стаей, – сказал он себе, поднимаясь по ступенькам крыльца. – Но все-таки стаей!»

На стук открыла Бекула. С ее оголенных рук стекала мыльная пена. Даже не пытаясь скрыть неприязнь, служанка спросила:

– Чего вам еще? Вы же только-только ушли!

Немного отстранившись, чтобы неприветливая девица не закапала его лучший костюм, Лайам сказал:

– Да, но теперь я опять здесь. Меня ожидает лорд Окхэм.

– Ха! – фыркнула служанка, словно сомневалась, что такое возможно. Выказав таким образом свое отношение к происходящему, она развернулась и ушла в дом, оставив дверь приоткрытой.

Из глубины коридора донесся ее голос:

– Тассо! Тут пришли к господину!

Откуда-то сверху в коридор спустился слуга – лысеющий черноволосый тип с кислой физиономией.

– Господин Ренфорд? – спросил он недовольно и, поджав губы, сказал: – Ступайте за мной!

Не дожидаясь ответа, слуга развернулся на каблуках и стал подниматься по лестнице.

Лайам на мгновение задержался в прихожей, заметив толстый деревянный брус, прислоненный к стене. Похоже, на ночь его навешивали на дверь вместо засова. Он осмотрел брус и двинулся вверх по лестнице, попутно размышляя о том, чем руководствуются знатные господа, выбирая прислугу. По крайней мере, эту парочку Окхэмы держали отнюдь не за учтивое отношение к посетителям. «Впрочем, барона Квэтвела наверняка здесь встречают с большим радушием», – подумал Лайам. Лакеи дворян, как правило, двоедушны – с кем-то они нагличают, а с кем-то держатся подобострастно. Возможно, в будущем, если его партнерство со вдовой сладится, Тассо и Бекула к нему переменятся. Хотя вряд ли. Бекула, вон, не ставит ни в грош и госпожу Присциан.

Лайам остановился на лестничной площадке, поскольку потерял из виду Тассо. В коридоре второго этажа было темно.

«Интересно, как бы повела себя эта парочка, если бы узнала, что я когда-то был отпрыском знатного рода и мог унаследовать земли размером с четвертую часть Южного Тира?» подумал Лайам и тут же напомнил себе, что все его размышление держится на понятии «был». Был, и очень давно. Не имеет смысла кичиться титулом, которого ты лишен. И потому он лишь чуть улыбнулся, когда слуга прошипел ему из полумглы:

– Что вы топчетесь там, сударь? Соизвольте поторопиться!

Поставив на место нерасторопного гостя, Тассо распахнул дверь, возле которой стоял, и по всем правилам этикета доложил о посетителе высокочтимому лорду. Он сделался вдруг так почтителен, что даже придержал для Лайама дверь.

Лайам отвел взгляд, чтобы скрыть усмешку при виде столь внезапного превращения грубияна в образчик учтивости, и прошествовал мимо слуги в кабинет лорда.

Пол кабинета устилали звериные шкуры, на стенах висели оленьи рога, к зеву пылающего камина было придвинуто несколько ничем не примечательных кресел. Из высокого узкого окна открывался вид на противоположную сторону улицы. Сам лорд стоял, протягивая руки к огню, и поглядывал на гобелен, украшавший глухую стену. Искусная вышивка с удивительной достоверностью воспроизводила сцену охоты. В охотнике, пронзающем оленя копьем, Лайам с первого взгляда узнал супруга так некстати прихворнувшей Дуэссы.

Окхэм обернулся и, заметив, что Лайам смотрит на гобелен, сказал:

– Изумительная вещица, не правда ли? Тетушкин подарок на свадьбу.

– Прекрасная работа, милорд, – вполне искренне отозвался Лайам. Окхэм усмехнулся.

– Мне кажется, она полагает, что сумела польстить моему самолюбию. Однако, как бы там ни было, мы с вами здесь вовсе не для того, чтобы обсуждать, насколько это ей удалось. Скажите, действительно ли есть надежда, что похитителя вскоре поймают?

Какими бы ни были здесь слуги, их господин начинал вызывать в госте симпатию. Лорд Окхэм держался просто и задал вопрос прямо – из чего Лайам заключил, что может найти в нем союзника.

– Это зависит от многих обстоятельств, милорд.

– От каких же? – Лорд указал на кресло. – Присаживайтесь, пожалуйста, и расскажите мне все как есть. Я хотел бы, чтобы это дело поскорей разрешилось.

– Во многом, милорд, его успешное завершение зависит от вас, – честно сказал Лайам, поддавшись внезапному чувству приязни.

Лорд Окхэм замер на мгновение и пристально посмотрел гостю в глаза. Тот поспешил продолжить:

– Я покривил душой, когда сказал, что подозрения с ваших гостей сняты. В преступлении наверняка был замешан некто, находившийся в ту ночь в вашем доме.

– Почему вы так считаете? – Окхэм оперся о каминную полку и нахмурил брови.

– Замки на дверях, ведущих в семейный склеп, были вскрыты. Там поработал опытный вор…

– Ну и…– перебил его Окхэм и повел рукой так, что за этим жестом ясно угадывалось – «и при чем же тут мои гости?»

– Да, конечно, вор без труда вскрыл внутренние замки. Но деревянный брус переломить он не мог. А именно этот брус защищает ночью дверь вашего дома.

Лорд Окхэм на мгновение прикрыл глаза, потом кивнул и, болезненно морщась, сказал:

– Значит, вы считаете, что кто-то открыл дверь изнутри и впустил в дом сообщника?

Он заложил руки за спину и принялся расхаживать перед камином.

– Да, милорд. Я понимаю, как это все неприятно – ведь под подозрение подпадают ваши друзья…

– Пустое, – перебил его лорд Окхэм. – Все они по большей части друзья моей женушки. И хотя я отношусь к ним неплохо, у меня нет на их счет никаких иллюзий. Знатный вельможа порой способен выкинуть то, от чего в ужасе отшатнется бродяга. Хотя, должен вам заметить, – Окхэм остановился и повернулся к Лайаму, – что Квэтвел – не из таких. Он мой двоюродный брат, я всецело на него полагаюсь и в случае нужды готов без колебаний вверить ему как свою жизнь, так и свою честь.

– Несомненно, милорд, – сказал Лайам, а про себя тут же перевел молодого барона на первое место в списке подозреваемых. – Человек, которому вы так доверяете, ничего дурного замыслить не мог.

– Я готов поручиться только за Квэтвела, – сказал лорд и снова принялся расхаживать перед камином. – А теперь скажите, каким боком раскрытие преступления зависит от меня?

– Милорд, все ваши гости – либо знатные господа, либо привилегированные торговцы…

Окхэм нетерпеливо взмахнул рукой, требуя, чтобы Лайам поскорее переходил к сути дела.

– …поэтому следствию очень трудно к ним подступиться. А чтобы разобраться в этом деле, я должен иметь возможность задать им кое-какие вопросы.

Лайам умолк, полагая, что об остальном лорд догадается сам.

– Я понял, что вы хотите сказать. Вам нужно опросить участников вечеринки, но эдил не может проделать это в официальном порядке по… по многим причинам. И все же мне пока что не ясно, чем я могу вам помочь.

Лайам откашлялся. Он вплотную подвел свою лодку к опасным рифам, но не сумел их перескочить на попутной волне. Догадливость лорда имела пределы, а вот щепетильность могла и не иметь разумных границ. Впрочем, Лайама несколько обнадеживали слова Окхэма о том, что он не питает к своим вчерашним гостям особых симпатий.

– Я хотел бы, милорд, прийти к этим людям не с пустыми руками, иначе они просто от меня отвернутся, а с какими-то рекомендациями… от вас… например, в форме письма с просьбой оказать мне содействие… вы можете даже представить меня им, как хорошего знакомого вашей тетушки, пытающегося по мере своих сил ей услужить…

Лайам смешался и смолк. Лорд Окхэм долго молчал, приглаживая усы указательным пальцем. Он, несомненно, понял всю подоплеку этой невинной, на первый взгляд, просьбы. На ухоженном красивом лице его появилось выражение озабоченности.

– Это кажется мне не совсем честным, господин Ренфорд.

– Возможно, это и кажется не совсем честным, однако в сути своей является правдой. Я действительно знаком с вашей тетушкой настолько, что собираюсь вести с ней дела, и она сама попросила меня ей помочь.

– Но сообщить это и не сообщить, что вы подозреваете каждого из них в преступлении, – все-таки не совсем честно. – Окхэм заговорил тише, словно уже думал о чем-то другом, взгляд его стал рассеянным.

Лайам снова заговорил, мало, впрочем, надеясь, что собеседник сейчас его слышит:

– Они, несомненно, и без того понимают, что находятся под подозрением. Кого же еще тут можно подозревать?

Окхэм внезапно рассмеялся и снова обратил все внимание на Лайама.

– Вы совершенно не знаете этих людей, господин Ренфорд, иначе бы вы так не говорили. Им даже в страшном сне не привидится, что кто-то в чем-то может их заподозрить. А если они все же это поймут, то воспримут рекомендательное письмо, о котором вы просите, как страшное оскорбление с моей стороны. – Он замолчал и сосредоточенно уставился в пол. Потом, прежде чем Лайам успел что-то сказать, продолжил: – Однако я придумал штуку получше. Письмо письмом, а вот почему бы мне не представить им вас лично? Я смогу повернуть дело так, что все произойдет словно само собой. Никаких писем, никаких рекомендаций. Вы сможете общаться с ними… на короткой ноге, вот как сейчас со мной. Что вы на это скажете?

Лайаму это предложение показалось еще более уязвимым в этическом отношении, чем его собственное, но он не собирался делиться своим мнением с лордом. В неофициальной обстановке ему будет, конечно, неизмеримо легче выведать что-то, способное дать какую-нибудь зацепку для успешного продвижения дела. Дружеская болтовня ни к чему не обязывает, люди в своем кругу чувствуют себя вольно, а настороженность, вызванная появлением чужака, через минуту-другую исчезнет. Особенно если этот чужак появится в компании лорда Окхэма, а не в качестве хотя и добровольного, но все же агента госпожи Присциан.

«Если уж сам лорд Окхэм решил, что это удобно, то кто я такой, чтобы ему возражать?» – подумал Лайам.

– Меня вполне устраивает то, что вы предложили, милорд. Вы совершенно правы – никто не примет меня в штыки, если не будет видеть во мне судебного исполнителя.

Окхэм кивнул и снова принялся расхаживать по кабинету.

– Вот и прекрасно. Таким образом мы сможем вместе во всем разобраться. Начнем, пожалуй, с Ульдерика, он звал нас с Квэтвелом быть сегодня вечером у него. Я, правда, отказался от приглашения, но Квэтвел собирался пойти, так что мы оба запросто сможем к нему присоединиться. С Кэвудом все просто – мы подловим его завтра утром на Штапельном складе. Я с ним частенько там сталкиваюсь, он ничего не заподозрит. Кроме того, я ведь представлю вас как давнего знакомца тетушки Трэзи.

Для человека, который минуту назад рассуждал, этично ли вести двойную игру с приятелями супруги, лорд Окхэм поразительно рьяно включился в эту игру. Впрочем, для Лайама тонкости светских взаимоотношений, и особенно здесь – на юге, всегда были темным лесом. В Мидланде владетельные вельможи мало общались между собой и встречались друг с другом разве что на турнирах или в кровавых стычках. От родного поместья Лайама до замка ближайшего лорда нужно было скакать около суток. Сам Лайам видел соседа всего три раза. В первый раз – когда тот приезжал требовать от Ренфордов вассальной присяги, во второй – когда армия этого наглеца осадила отцовский замок, и в третий – когда Лайам его убил.

«Если Окхэм считает, что письменная рекомендация чем-то хуже личной протекции тайному соглядатаю, то и пусть. Главное – проникнуть во вражеский стан», – подумал Лайам.

А лорд между тем все расхаживал по кабинету, яростно теребя усы.

– Все складывается отлично, только с Фурзеусами, пожалуй, выйдет загвоздка. Сам я с ними почти не знаком – они приятельствуют с Дуэссой и только. Придется как-то договориться с ней насчет них, но попозже – сейчас она не совсем здорова. Как бы там ни было, у нас под рукой Ульдерик и Кэвуд. Надеюсь, этого для начала достаточно?

– Более чем, милорд, – Лайам почтительно поклонился. – Много больше, чем то, на что я рассчитывал, – он поклонился еще раз.

– Погодите-ка! – Окхэм подошел к Лайаму. – Вы ведь еще не собираетесь уходить?

– Я…– начал было Лайам, но Окхэм его перебил:

– Нужно же мне знать, как вы планируете вести расследование? И что собираетесь делать дальше? – Он заговорил так горячо, что Лайам даже несколько растерялся. А собеседник, чуть не насильно усадив его в кресло, продолжил: – Я должен это знать, я, возможно, смогу оказаться вам еще в чем-то полезным. Эта кража стала ужасным потрясением для Дуэссы, и мне просто не терпится отыскать негодяя.

– Конечно, милорд, – Лайам кивнул, удивляясь такому пылу. – Но, собственно, все уже сказано. Двери склепа открыл вор-профессионал. Мы с эдилом попытаемся взять его след. И одновременно начнем с вашей помощью выяснять, кто помог ему проникнуть в ваш дом. Вот и весь план. Ничего другого мне пока что в голову не приходит.

Окхэм присел рядом с Лайамом. Его лицо выражало крайнюю заинтересованность.

– Но как? Я имею в виду, как вы собираетесь напасть на след взломщика?

– Есть определенные способы… – сказал Лайам и, осознав, как туманно это звучит, пояснил: – Есть люди, которые сами ничего не воруют, но часто общаются с охотниками до чужого добра. Скупщики из закладных лавок, содержатели кабачков, женщины определенного сорта… Мы их обойдем и, возможно, что-нибудь разузнаем.

– Скупщики… – повторил лорд Окхэм, откидываясь на спинку кресла. Его интерес заметно угас. – Уличные девки… Понимаю, понимаю. Тогда, разумеется, вам надо идти. Такую уйму народа не опросишь в какой-нибудь час…

В ближайшее время Лайам намеревался опросить только одну особу, причем воровку, а не девку с панели, но лорду Окхэму незачем было об этом знать.

– Да, милорд. Не могу ли я просить вас еще об одной малости?

– Ну разумеется, – сказал Окхэм, хотя и не очень охотно.

– Может быть, вы согласитесь описать мне ваших вчерашних гостей?

– Я не совсем понимаю, чего вы хотите. – Лорд выпрямился в кресле и с подозрением воззрился на Лайама.

Лайам тоже сел прямо и с невиннейшим видом продолжил:

– Я всего лишь прошу рассказать, как они выглядят, милорд. Мне известны только их имена, а люди, которых я буду расспрашивать, могут этих имен и не знать. Зато они могут описать внешность людей, с какими общались в последнее время.

– Ах, вот в чем дело, – облегченно сказал Окхэм. Его подозрительность рассеялась так же быстро, как и недавний энтузиазм. – Тогда я к вашим услугам. Начнем, пожалуй, опять с Ульдерика…

Лорд Окхэм описывал своих знакомцев в общих чертах, словно стараясь покончить со всем побыстрее. Он явно предпочитал галоп рыси, но Лайам всеми силами старался придерживать проворную лошадку его речи, чтобы выудить у собеседника как можно больше подробностей. Правда, преуспеть ему в этом не удалось. Впрочем, пару раз лорд все-таки не сдержался и высказался кое о ком довольно крутенько, и Лайам взял эти случаи на заметку. Сообразив, что большего ему от Окхэма не добиться, он стал сворачивать разговор.

Они уговорились о встрече, и Окхэм вызвал Тассо, чтобы тот проводил посетителя к выходу.

– Значит, увидимся в восемь?

– Да, ваша светлость, – ответил Лайам и, поклонившись, вышел из кабинета. Тассо почтительно сопроводил его вниз по лестнице, но в прихожей вновь показал норов. Он захлопнул за гостем дверь с такой поспешностью и с таким стуком, словно выгнал из дома надоедливую собаку.

Сойдя с крыльца, Лайам остановился, прикидывая, все ли он выжал из ситуации. Конечно, не все. Ему следовало осмотреть комнаты, где спали гости, и можно было также еще раз попробовать поговорить с леди Окхэм…

«Так почему же ты этого не сделал?» – спросил себя Лайам, хотя прекрасно понимал почему. Ему помешал лорд Окхэм, он подавил его своей ухоженностью, родовитостью, изысканностью манер. «Ты и сам не из захудалого рода», – укорил себя Лайам, но это не помогло. С тех пор как враги разграбили замок отца, юный лорд Ренфорд стал бездомным скитальцем – как в самом Таралоне, так и за пределами королевства. И дружбу он уже водил преимущественно с простыми людьми. Солдаты, моряки, контрабандисты, шпионы, караванщики, воры, бродяги – среди них Лайам чувствовал себя своим, с ними он знал, как себя держать. А тут вдруг словно бы оробел, столкнувшись с холеным представителем высшего класса.

«Боги, как свободно он держит себя! И как прост в общении! – мысленно восхитился Лайам. – Впрочем, он может себе это позволить. Всю простоту и приветливость господина с лихвой компенсируют наглые слуги. Да и потом – приятны в общении далеко не все титулованные особы. Взять, хотя бы, того же Квэтвела…» Лайам подумал, что Кессиасу приходится тяжко, если ему хоть раз на дню встречается подобный наглец. «И как он только все это выносит?» Да, собственно говоря, никак – ответил он сам себе. Раздражается, конечно, но принимает выходки знати как данность. И уж точно – ни о чем не задумывается. Считает, что таково положение вещей.

Он пожал плечами и твердо решил следовать достохвальному примеру приятеля, после чего повернулся и двинулся к дому госпожи Присциан.

Но внезапно остановился, почувствовав на себе чей-то внимательный взгляд.

Лайам вскинул голову, и глаза его встретились с глазами лорда. Тот, отдернув занавеску в окне, явно за ним наблюдал. Увидел, что Лайам его заметил, лорд улыбнулся и сделал рукой жест – дружелюбный и снисходительный одновременно, так машут тому, с кого все получено и чье присутствие делается докучным.

Лайам еще раз поклонился и зашагал к зданию, очень похожему на то, где он только что побывал.

Дверь ему открыл Геллус, который сообщил, что госпожи Присциан сейчас нет.

– Леди Окхэм болеет, – сказал слуга, многозначительно кивнув в сторону соседнего дома. – И моя госпожа присматривает за ней. Может быть, вы подождете, господин Ренфорд?

– Нет, ждать я не буду, – решил Лайам. – Но передай госпоже, что сегодня я еще зайду.

Слуга почтительно поклонился, подождал, пока Лайам спустится с крыльца, и только тогда закрыл дверь.

«Я должен составить какой-нибудь план, – думал, неспешно продвигаясь по улице, Лайам. – Это не дело – вот так отираться вокруг места происшествия, ожидая, что все как-нибудь само собой разрешится». Еще он обдумывал вопросы, которые следует задать гостям Окхэмов, но лениво, понимая, что диктовать ход и форму беседы будет ситуация, а вовсе не то, что он сейчас напридумывает. «А как славно было бы их огорошить прямым ударом. Сразу же после того, как Окхэм меня представит. Добрый вечер, граф Ульдерик! Неплохая сегодня погода. Знаете ли, мне кажется, что сокровище Присцианов украли именно вы!»

Он свернул на улицу Герцогов, гадая, как отреагировали бы на такое Фурзеусы, а потом вдруг вспомнил, что где-то тут должен проживать Рейф Кэвуд. Особняк Фрейхетта Неквера Лайам узнал, он тут неоднократно бывал, он какое-то время даже дружил с торговцем и его очаровательной юной супругой. Но обстоятельства сложились так, что дружба распалась. Кессиас, кажется, говорил, что Кэвуд живет ниже по улице – через пару домов. Лайам пошел медленнее, отсчитал два здания от дома Некверов и присмотрелся к третьему повнимательнее.

Простенький особнячок из красного кирпича, с узким и лишенным каких-либо украшений фасадом не слишком бросался в глаза на фоне соседних внушительных зданий, от которых за милю веяло богатством и роскошью. Он казался паузой в вычурной речи, запятой в длинном предложении из больших и значительных слов. Мимо такой малости взгляд праздного наблюдателя просто проскальзывает, если вообще ее замечает.

Со стороны моря повеяло холодом. Лайам зябко передернул плечами и двинулся дальше.

«Может быть, этот Кэвуд мечтает о доме побольше? И тоже хочет, чтобы в нем был театр?» – подумал он. Но продать в Саузварке фамильную реликвию Присцианов нельзя, а если продать ее где-нибудь далеко, не стоит рассчитывать потратить здесь выручку. В таком захолустье не скроешься от завистливых глаз. Доходы каждого распрекрасно известны соседям. Так что же надеялся выгадать похититель?

Может быть, впрочем, им руководила лишь жажда этим сокровищем обладать. Лайам знавал людей, которые делались одержимыми от желания овладеть чем-нибудь, для них недоступным, – женщиной, кораблем, королевством. И, как верно заметил Кессиас, скряги вовсе не строят себе золотых дворцов.

Сокровище Присцианов могли, конечно, украсть и из других побуждений. Например, чтобы отомстить за какую-нибудь обиду или чтобы повредить торговым делам вдовы. Но это казалось Лайаму не очень-то вероятным. Вряд ли Трэзия Присциан могла кому-нибудь так насолить, да и доля ее дела в общем торговом обороте города была невелика. И потом, утрата символа торгового дома мало сказалась бы на его прибылях или убытках. Символике этого рода в Саузварке придают гораздо меньше значения, чем, скажем, во Фрипорте. Там потеря торговой марки означала бы полный крах предприятия. Там, но не здесь.

Постепенно дома становились все ниже, а улицы – уже. Погруженный в свои раздумья, Лайам не заметил, как миновал границу Макушки и спустился в район, где обитали горожане со средним достатком. За какой-то квартал до храма Повелителя Бурь он свернул с улицы Герцогов и направился к городской площади.

Лайам опять думал о Кэвуде и о его более чем скромном по меркам Макушки особнячке. Если камень украл этот торговец, то вряд ли он поспешит с ним расстаться, даже если у него на примете есть покупатель. Сначала ему следует озаботиться поисками надежной легенды, объясняющей, откуда на него свалилось такое богатство, – как, впрочем, и любому другому участнику вечеринки. Правда, Ульдерику там или Квэтвелу в этом смысле полегче. Они владеют землями в других частях герцогства и могут сослаться на них, как на источник доходов. Но все равно продать украденный камень они где-то должны. А это сделать ой как непросто.

Хотя бы потому, что в Саузварке ни у кого из частных лиц таких денег нет. В сокровищницах некоторых храмов достаточные средства, может быть, и нашлись бы, но ни одно святилище не станет связываться с крадеными вещами. Камень Присцианов можно сбыть с рук только в каком-нибудь большом городе – например во Фрипорте, Харкоуте или Торквее. Но для этого нужно поддерживать с такими городами контакты. Допустим, Кэвуд ведет с ними торговлю… А остальные подозреваемые? Все они принадлежат к аристократии Южного Тира, а та не очень легка на подъем. Во всяком случае, за все годы учебы в Торквее Лайам никого из Южного Тира там не встречал. Хотя герцогство почти граничит с Торквеем, а в столичный университет съезжается молодежь со всего Таралона.

«Итак, если камень похитили ради денег, то Кэвуд выходит в подозреваемые номер один», – заключил Лайам и покачал головой. Что-то он слишком спешит с выводами… Такого рода умозаключения не строятся на песке. Нужно выждать, пока у него не накопятся сведения о каждом из гостей Окхэмов. А тем временем следует порыться в других местах.

5

Дух всеобщего веселья на площади ощущался еще сильнее, чем утром. Гуляк вокруг палаток, где торговали подогретым вином, прибавилось. Из окон таверн лилась громкая музыка. Лайам поначалу даже чуть растерялся, он совсем позабыл, что сегодня праздник, причем самый развеселый в году. Что с того, что кому-то под окна море вынесло мертвеца, что кого-то там обокрали, – горожане ничего не желали об этом знать. О мертвецах и о кражах пусть болит голова у эдила.

«И как только Кессиас не свихнется? – спрашивал себя Лайам, направляясь к ларьку, где торговали жареными каштанами. – Ведь он сталкивается со всем этим почти ежедневно. Драки, кражи, убийства. Все празднуют, Кессиас разбирает помойную кучу». Продавец взял у него монетку и насыпал ему полную горсть лакомства, радушно улыбнувшись и пожелав веселых пирушек. Лайам кивнул в ответ и отошел от прилавка, пересыпая горячие каштаны из ладони в ладонь.

Продавец понятия не имел о том, что заботит его покупателя. Он знал только, что сегодня – пиры побирушек и что ему надо успевать поворачиваться, чтобы получить хорошую прибыль. Лайам вдруг ощутил некоторую неприязнь к беззаботным гулякам, гомонящим вокруг, одновременно проникаясь сознанием собственного превосходства. «Они не знают, что случилось, а я – знаю», – подумал Лайам и тут же устыдился своей мысли. Он ничем не лучше этих людей. Даже участие в расследовании не дает ему перед ними никаких преимуществ. Вот Кессиас, тот – да. Тот в Саузварке – весьма значимая фигура. Эдил стоит на страже порядка, и делает это, кстати, очень неплохо. Эдил несет службу, а для Лайама это расследование – всего лишь забава, игра. Конечно же, не пустячная, но все же забава.

«Для госпожи Присциан в этом нет ничего забавного. Как и для того злосчастного моряка», – укорил себя Лайам. Мертвый моряк, впрочем, не был его заботой. А вот украденный камень – был. И ему придется с ним разбираться. Точнее, с теми, кто украл или имел возможность украсть эту вещь. Лайам осторожно разгрыз первый каштан. Еще горячий, он немного обжег нёбо, но Лайам быстро и с удовольствием его разжевал и взялся за следующий.

Прямо сейчас он с гостями Окхэмов разобраться не мог. С этим придется подождать. До вечера или до того времени, когда лорд Окхэм сочтет нужным его им представить. Эдил проверяет скупщиков, на тот случай если кто-то уже пытался сбыть украденный камень или хотя бы разузнавал, можно ли его сбыть. (Лайам понимал, что опрос скупщиков вряд ли что-нибудь даст, но поспрашивать все-таки стоило.) А значит, пока что на его долю остается только одно – попытаться вычислить вора, который вскрыл замки госпожи Присциан. И тут ни Кессиас, ни Окхэм ему не помощники.

«Тут способны помочь либо Оборотень, либо Мопса».

За годы странствий Лайам перепробовал много занятий. Он успел побывать и писарем, и солдатом, и судовым лекарем, и капитаном. Однажды ему довелось освоить и ремесло охотников до чужого добра. Случай свел Лайама с Палицей – легендарным харкоутским вором, и тот счел нужным обучить юношу кое-чему. Лайам крайне редко потом использовал приобретенные навыки. Однако, когда месяц назад кто-то забрался в дом мастера Танаквиля и унес оттуда кое-какие вещи, полученных знаний ему хватило, чтобы войти в контакт с воровской гильдией Саузварка и убедить ее главаря, что Лайам и сам – удалившийся от дел декламатор (так на преступном жаргоне именуются опытные воры).

Местная воровская гильдия была не особенно мощной, скорее даже она являлась не гильдией, как таковой, а небольшой бандой, правда, неплохо сколоченной. В конце концов, оказалось, что к происшествию в доме Тарквина никто из преступного клана касательства не имел. Но, тем не менее, Лайам умудрился оказать этим людям что-то вроде услуги (с его помощью душа одного убитого вора по кличке Двойник смогла обрести покой) и потому рассчитывал на некоторую признательность с их стороны. Правда, из всей гильдии более-менее приятельские отношения у него установились лишь с Мопсой – дерзкой, но смышленой девчонкой, которую Оборотень (главарь клана) тогда приставил к нему. Ее-то Лайам и решил теперь разыскать. Однако как это сделать, он мог только гадать.

У воровской братии не имелось постоянно действующего представительства, куда можно было бы обратиться с запросом, а тайный притон клана, известный Лайаму, уже не существовал. Поэтому ему оставалось одно – бродить по улицам в надежде на случайную встречу.

Он вздохнул и отправил в рот последний каштан, уже остывший. Потом отряхнул ладони и направился к Муравейнику.

Муравейником прозывался самый нижний из жилых городских районов. Самый нижний, самый грязный и самый темный. Зимой даже в разгаре дня его накрывала тень от Клыков – грозных иззубренных скал, поднимавшихся из морской пучины и защищавших местную гавань от бурь и штормов. Граница гигантской тени пересекала Портовую улицу, и Лайам видел ее издалека.

Он брел к этой границе по солнышку мимо бесчисленных лавок, ларьков и палаток, увешанных лентами и гирляндами из зеленых ветвей. Тут торговали праздничной снедью – ощипанными тушками жирных гусей, крабами, устрицами, омарами. Но Лайама все это изобилие не привлекало. Он целеустремленно протискивался сквозь толпу покупателей, время от времени оскальзываясь на мокрых камнях мостовой. Чем ближе он подходил к Муравейнику, тем скудней становились прилавки. Ряды ларьков постепенно редели, пока не сошли на нет. Здания по сторонам улицы все ветшали, среди них стали попадаться заброшенные строения с провалами вместо дверей и забитыми досками окнами. Вступив в затененный Клыками квартал, Лайам поплотней завернулся в плащ – там резко похолодало. Кучи снега под стенами были грязными и ноздреватыми, а попытки здешних жителей украсить дома к празднику выглядели убого.

Определенного маршрута поисков у Лайама не имелось. Он собирался просто бродить по трущобам до тех пор, пока ему не встретится Мопса или пока не стемнеет. Добротная одежда его теперь выгодно отличалась от одеяния остальных прохожих и привлекала к себе внимание подозрительной публики, толкущейся в подворотнях. Но Лайам не придавал косым взглядам значения – он шел, куда ноги несут, погруженный в свои раздумья.

Дома Муравейника были в основном деревянными. Каменные или кирпичные здания, изредка среди них попадавшиеся, служили всего лишь напоминанием, что когда-то этот район знавал лучшие времена. Все этажи противоположных строений словно тянулись друг к другу, нависая уступами над мостовой, и местами даже соединялись вверху, закрывая небо. Эти мрачненькие тоннельчики Лайам старался поскорей миновать.

Как-то раз он остановился возле группы одетых в лохмотья детишек, чтобы спросить, не видели ли они Мопсу. Оборвыши как зачарованные уставились на его сапоги и принялись бормотать что-то невразумительное. Вид богатого горожанина их явно смущал, и ему пришлось удалиться.

Проблуждав таким образом около часа, Лайам хлопнул себя по лбу и выругался, а потом улыбнулся.

«Ну что я за дурак?! В первый праздничный день, когда весь город закупает угощение и подарки, с чего бы ей торчать в Муравейнике?» А в следующее мгновение он подумал о Фануиле.

«Мастер наконец обо мне вспомнил?» – мгновенно отозвался на его мысленный призыв Фануил. Лайам сосредоточился и приказал фамильяру поменяться с ним зрением. Через миг он уже глядел глазами дракончика на черепичную крышу галереи писцов.

Лайам не очень любил проделывать этот фокус и старался как можно реже к нему прибегать. В момент обмена у него начинала кружиться голова, а потом – если опыт затягивался – появлялись боли в затылке. Тому виной, скорее всего, было иное устройство глаз магической твари, и привыкание к новому роду зрения не давалось без напряжения.

«Ты мог бы и сам о себе напомнить, – сердито проворчал Лайам. – Будь добр, сместись чуть левее и ниже».

Поле обзора дернулось и заскакало, потом вновь застыло. Наверное, дракончик перепорхнул на крышу соседнего дома. Теперь Лайам видел и самих писцов, устроившихся под сводами галереи. Одни – те, что победнее, – горбились над маленькими деревянными ящичками, другие – у кого дела шли получше – восседали за широкими столами. Возле них на специальных досках были вывешены образцы работ. Такие писцы держали при себе небольшие жаровни, чтобы не замерзали чернила и руки. Писцы поскромней просто отогревали и то и другое на теле, периодически пряча руки под мышки, а чернильницы – в складки плащей. Сегодня работа была у каждого, тут толпилось гораздо больше народу, чем обычно. Многим хотелось обзавестись красочными поздравлениями, ведь перед праздниками мастера каллиграфии пускали в дело чернила пяти разных цветов.

Лайам велел Фануилу обследовать Храмовую улицу и городскую площадь. Сам он тем временем неторопливо побрел к центру города, иногда останавливаясь, когда дракончик занимал очередную наблюдательную позицию. Тогда Лайам закрывал глаза и переключался на зрение фамильяра. Однако ни возле святилищ, ни на площади маленькой воровки не оказалось, хотя и там, и там сновали толпы празднично разодетого люда, довольно оглаживающего толстые кошельки. Мысленно выбранившись, Лайам приказал фамильяру вернуться к галерее писцов.

Мопса была там!

Лайам узнал ее по светлой, отливающей каштановой рыжинкой головке. Маленькая воровка с самым невинным видом стояла возле одной из колонн галереи, изображая из себя пай-девочку, дожидающуюся родителей. Одета она была в тот самый наряд, который Лайам купил ей с месяц назад. Правда, плащ уже выглядел изрядно замызганным, равно как и подол платья, высоко поддернутый для свободы маневра. В крепко сжатом кулачке Мопсы что-то опасно поблескивало. Девчонка определенно присматривалась к стоявшему в очереди нарядному господину – точнее, к свисавшему с его пояса кошельку.

Лайам снова переключился на собственное зрение и, стараясь не обращать внимания на тупую боль в затылке, поспешил к галерее писцов, благо та была от него в трех кварталах. К тому времени, как он до нее добрался, мужчина в красном плаще уже собирался делать заказ, а Мопса изготовилась к действию. Лайам тихонько подошел сзади и похлопал девочку по плечу.

– Привет, карманница! – прошептал он и схватил Мопсу за руку.

Маленькая воровка так испугалась, что даже не пыталась удрать, и Лайам пожалел о своей шутке. Но уже в следующее мгновение на чумазой мордочке отразилось такое облегчение, что он рассмеялся.

– Ты не очень-то осторожна, – сказал Лайам и отпустил ее руку.

– Никогда больше так не делай! – прошипела Мопса. – Я чуть было не окочурилась от страха!

– Сама виновата. Надо поглядывать по сторонам. Что, если бы к тебе подкрался не я, а кто-то другой?

Мопса беспокойно завертела головой, всматриваясь в толпу.

– А что, тут есть и такие?

– Нет, – успокоил ее Лайам. – Но если бы были, то могли бы заметить у тебя кое-что. Я, например, заметил, – и он похлопал девочку по руке, в которой та прятала нож. – А теперь пойдем, мне надо с тобой поговорить.

Мопса нахмурилась.

– Не могу. Я работаю, – она взглянула через плечо на человека в красном плаще, который как раз заказывал писцу несколько поздравительных писем.

– Ты опоздала, – сказал Лайам. – Его уже грабят. И потом, ты все равно не смогла бы незаметно перерезать обе завязки. Пойдем…

– Смогла бы! – заупрямилась Мопса. Лайам покачал головой.

– Идем со мной, это важнее, – он повлек упрямицу за собой, но та вывернулась и с подозрением спросила:

– Насколько важнее?

– Настолько, что нам перед разговором придется перекусить, – со вздохом сказал Лайам.

Девчонка, что-то недовольно ворча, засунула ножик поглубже в рукав.

– И где же мы перекусим?

Лайам заметил неподалеку ларек, где торговали горячей пищей.

– Там, – сказал он и показал рукой. Мопса ухмыльнулась и стрелой метнулась к ларьку. Прежде чем Лайам ее нагнал, она успела заказать три порции горячих колбасок.

– Дядюшка платит, – сказала Мопса розовощекой торговке. Та с сомнением оглядела бедно одетую покупательницу, но тотчас успокоилась, увидев подошедшего Лайама.

Торговка улыбнулась хорошо одетому господину и повернулась к жаровне.

– Добавьте еще одну для меня, и, будьте добры, с хлебом, – сказал Лайам.

– Мне тоже с хлебом! – потребовала Мопса. Когда торговка, разрезав колбаски вдоль и поместив их на хлеб, выложила заказ на прилавок, девчонка быстро схватила свою долю. Два бутерброда она упрятала в карманы плаща, а в третий жадно вонзила зубы.

– Малышка проголодалась, – заметила продавщица.

– Я не кормлю ее неделями, – сказал Лайам, доставая деньги. – Так выходит дешевле.

Он положил на прилавок несколько мелких монеток, лучезарно улыбнулся опешившей женщине и, прихватив свой бутерброд, повел Мопсу в сторонку.

– Туда, – Лайам показал на пустующий уголок в дальнем конце галереи. Увлеченная своим занятием маленькая воровка покорно потащилась за ним. По дороге она успела разделаться с первой порцией пищи и приступила ко второй. Лайам откусил разок от своего бутерброда и скривился – хлеб был черствым, а в колбаску переложили хрящей. Покачав головой, Лайам отдал бутерброд Мопсе. Та запихнула его в карман, не переставая жевать.

Лайам уже в который раз задумался о том, сколько же Мопсе лет?

«Двенадцать? Или тринадцать? Но никак не больше четырнадцати! Вся перемазанная и худющая, однако выглядит довольно неплохо. От нее уже не воняет, как прежде, и она как будто не голодает». Мопса теперь, несмотря на темные круги под глазами, действительно разительно отличалась от той изможденной и дурно пахнущей оборванки, какой она была месяц назад.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.