Лиза КЛЕЙПАС
ГДЕ НАЧИНАЮТСЯ МЕЧТЫ

Глава 1

Лондон, 1830 год

Нужно было бежать.

Гул несмолкаемых разговоров, сияние канделябров, роняющих воск на танцующие пары, смесь запахов, предвещавших роскошный ужин, – все это подействовало на Холли Тейлор угнетающе. Она совершила ошибку, выбравшись на такой многолюдный прием вскоре после смерти Джорджа. Конечно, три года большинству не показались бы недолгим временем. Холли пробыла в глубоком трауре год и один день, осмеливаясь выйти из дома разве что на прогулку в сад в сопровождении своей маленькой дочки. Она носила платья из черного бомбазина и закрывала лицо вуалью, символизирующей разлуку с мужем, а стало быть, и всем мирским. Ела она почти всегда в одиночестве, завесила все зеркала в доме черным крепом и писала письма на бумаге с черной рамкой – словом, все окружающее ее носило печать горя.

Потом настал второй год. Она по-прежнему одевалась только в черное, но больше не носила вуаль. На третий же год после смерти Джорджа Холли позволила себе носить серый и лиловый цвета и появляться на небольших сборищах, где присутствуют только женщины, – таких, как чаепития с родственницами или близкими подругами.

Теперь, после трех лет затворничества, Холли выбралась из своего убежища, где она сполна могла предаться горю, в суетный мир, который показался ей совсем чужим. Правда, лица и декорации оставались в точности теми же, какие она помнила… только вот Джорджа с ней уже не было. Ей казалось, что она бросается в глаза своим одиночеством, ей было не по себе в новой роли – вдовы Тейлор. Так же, как остальные, она всегда смотрела на переживших потерю женщин с трепетом и неловкостью, боясь лишний раз прикоснуться к окутывавшему их облаку несчастья. Теперь она поняла, почему вдовы, посещающие приемы вроде нынешнего, выглядят столь отстраненно. Люди подходят к ним с выражением сочувствия, предлагают чашечку пунша, говорят пару утешительных слов и уходят, стараясь скрыть облегчение. Выполнив свой общественный долг, они снова могут со спокойной душой веселиться на балу. Раньше она сама вела себя точно так же.

Когда Холли собиралась сегодня на бал, ей как-то не пришло в голову, что она будет чувствовать себя среди веселящейся толпы столь одиноко. Мучительно было сознавать, что рядом с ней, там, где обычно находился Джордж, теперь зияет пустота. Неожиданно она почувствовала неловкость, словно ее появление здесь было бестактным и неуместным. Она являлась лишь частью того, что было когда-то единым целым, и ее присутствие служило об этом лишним напоминанием.

Она стала пробираться вдоль, стены к двери в гостиную. Кружащие голову мелодии, которые играл оркестр, не развеяли мрачных дум, как на то надеялись ее подруги… ей представлялось, что музыка насмехается над ней.

Когда-то Холли танцевала с таким же удовольствием, как и другие молодые женщины, ей тогда казалось, что она летит по воздуху в объятиях Джорджа. Они были созданы друг для друга, и все это отмечали, восхищенно улыбаясь. Они с Джорджем были соразмерны во всем, даже ее миниатюрность соответствовала отнюдь не гигантскому росту мужа. Но Джордж был удивительно хорошо сложен и так красив!.. Золотисто-каштановые волосы, живые синие глаза и ослепительная улыбка, почти не покидавшая его лица. Он любил смеяться, танцевать, любил легкую оживленную беседу… Без него не обходился никакой обед, прием или бал.

Ах, Джордж! Глаза се заволокло слезами. Как счастлива была она с ним! Как счастливы были они вместе. И как же ей теперь без него?

Из лучших побуждений подруги уговорили ее прийти сюда, надеясь, что это избавит от наваждения, освободит от удушающих объятий тоски. Но она еще не готова… пока нет… а быть может, и никогда не будет готова.

Она огляделась, отыскивая взглядом родственников Джорджа. Его старший брат Уильям, лорд Тейлор, как раз вел свою жену в гостиную. Внешне они были весьма подходящей парой, но их нежность напоказ не имела ничего общего с истинной любовью, которую она познала с Джорджем. Похоже, все Тейлоры – родители Джорджа, братья и их жены – вполне оправились после его смерти. Они посещали балы, смеялись, шутили и чревоугодничали, позволяя себе забыть о том, что столь любимого ими человека больше нет на этом свете. Холли не винила их за это. Честно говоря, она им завидовала. Как было бы замечательно сбросить невидимую мантию горя, укутывающую ее с головы до ног. Если бы не ее дочь Роза, она не знала бы, для чего жить.

– Холланд, – послышался шепот.

Обернувшись, она увидела младшего брата Джорджа, Томаса. Томас был так же привлекателен, синеглаз и золотоволос, как все мужчины семьи Тейлоров, но ему не хватало озорных искорок во взгляде лучистых глаз и обаятельнейшей теплой улыбки, которые делали Джорджа таким неотразимым. Он был для Холли опорой с того самого дня, как Джордж умер от брюшного тифа.

– Томас! – воскликнула Холли, с усилием растягивая в улыбке губы. – Как вам нравится бал?

– Не особенно, – ответил он, и в лазурной глубине его глаз мелькнуло сочувствие. – Но полагаю, мне все же здесь комфортнее, чем вам, дорогая. Лицо у вас такое напряженное, будто у вас вот-вот разыграется мигрень.

– Да, это так, – призналась Холли, внезапно ощутив ноющую тяжесть в висках и затылке, неизменно означающую, что вскоре голова у нее разболится всерьез. До смерти Джорджа у нее никогда не бывало мигреней, но вот после его похорон… Жестокая боль приходила неожиданно и часто укладывала ее в постель на два, а то и три дня.

– Отвезти вас домой? – спросил Томас. – Я уверен, что Олинда не будет возражать.

– Нет, – быстро ответила Холли, – вы должны остаться здесь, с женой, Томас. Я в состоянии добраться до дома без сопровождения. Честно говоря, так будет лучше.

– Ладно. – Он улыбнулся, сделавшись на мгновение так похожим на Джорджа, что сердце у нее мучительно сжалось. – Тогда позвольте, я хотя бы велю вызвать ваш экипаж.

– Благодарю, – с признательностью сказала она. – Мне подождать в вестибюле?

Томас покачал головой:

– Боюсь, у входа такое скопление карет, что пройдет довольно долгое время, прежде чем экипаж проберется к дверям. Насколько я помню, здесь есть симпатичная маленькая гостиная, соседствующая с оранжереей. Вы обнаружите ее за вестибюлем, если пройдете дальше по коридору, справа от витой лестницы.

– Томас, – прошептала Холли, легко коснувшись его рукава и с трудом улыбнувшись, – что бы я делала без вас?

– Этого мы не узнаем, – серьезно отвечал он. – Для жены Джорджа я сделаю все, что смогу. И остальные в нашей семье думают так же. Мы будем заботиться о вас и о Розе. Всегда.

Казалось, эти слова должны были бы ее успокоить. Но Холли угнетало ощущение, что она превратилась в обузу для родственников Джорджа. Ежегодный доход, который она начала получать после смерти мужа, был невелик, прожить на него не представлялось возможным, и ей пришлось продать изящный особняк с белыми колоннами, в котором они жили. Благодаря щедрости Томаса они с дочерью обрели жилье – две комнаты в его фамильном особняке. Обычно в подобных ситуациях родственники оставляли вдов на произвол судьбы либо вынуждали их снова выйти замуж. Тейлоры же обращались с ней чрезвычайно бережно.

Холли слепо пробиралась вдоль стены и внезапно ощутила, что ее плечо наткнулось на твердый край резной дверной рамы. Она метнулась в открытую дверь и оказалась в просторном вестибюле. Дом этот принадлежал лорду Бельмонту, графу Варвику, и предназначался для больших приемов, во время которых устраивались политические заговоры, замышлялись браки и рушились человеческие судьбы. У леди Бельмонт была вполне заслуженная репутация опытной хозяйки дома, собирающей у себя цвет аристократии, политиков и известных людей из мира искусства. Тейлоры симпатизировали леди Бельмонт, доверяли ей и потому сочли, что Холли будет лучше снова появиться в обществе именно в ее доме.

Вестибюль с обеих сторон обрамляли витые лестницы. Расположенные на первом этаже помещения переходили в гостиные и парадные залы, выходившие в наружные оранжереи либо в маленькие садики. Всякий искавший возможность для личного разговора или любовного свидания мог без труда найти уединенное местечко.

По мере удаления от переполненного зала Холли становилось все легче дышать. Темно-синий подол ее шелкового вечернего платья шуршал и тяжело бился о ноги. К подолу были пристеганы куски шелка и крепа, что придавало юбке новомодную пышность и так не походило на легкие, летящие силуэты платьев, которые были в моде при жизни Джорджа.

Дверь в гостиную была приоткрыта, свет там не горел. Однако ясное ледяное сияние луны освещало комнату настолько, что Холли все видела и без свечи. В углу стояли пара гнутых французских кресел и стол, рядом расположились разные музыкальные инструменты на подставках красного дерева. Бархатные портьеры с фестонами и бахромой обрамляли окна. Толстый ковер с узором из цветочных медальонов заглушал шаги.

Проскользнув в полутемные покои, Холли закрыла дверь и с облегчением вздохнула.

– Слава Богу, – прошептала она, наконец-то оставшись одна. Холли настолько привыкла к уединению, что среди людей ей было не по себе. Когда-то она была человеком светским, любящим развлечения, всегда умевшим владеть ситуацией… но эго только благодаря Джорджу. Она была его женой, и это придавало ей уверенности. Теперь все стало иным.

Она прошла в глубь комнаты, почувствовала холодное дуновение и вздрогнула. Несмотря на скромный вырез-лодочку, шея ее оставалась открытой. Пытаясь отыскать источник сквозняка, Холли выяснила, что в оранжерее, примыкающей к гостиной, распахнуто французское окно. Она подошла к нему, чтобы закрыть, но помедлила, положив руку на холодную медную ручку. Что за странное неприятное чувство тревожит ее? Устремив взгляд на замерзшее оконное стекло, она ощутила, как сердце бьется все чаще и чаще, и в конце концов этот стук целиком заполнил ее.

Ей казалось, что она стоит на самом краю вздымающегося ввысь утеса, а внизу лишь бесконечное воздушное пространство. Холли неудержимо захотелось броситься назад, в уютную гостиную, или, может быть, даже в жаркую суету зала. Вместо этого она крепко стиснула дверную ручку. Ночь манила ее из дома, прочь от всего безопасного и знакомого.

Холли попыталась усмехнуться. Она шагнула вперед, чтобы вдохнуть бодрящего воздуха. Внезапно перед ней появилась огромная темная тень… Холли похолодела. Может быть, это Томас пришел сообщить, что карета подана? Нет, этот человек был слишком высок, слишком широкоплеч.

Не успела она произнести и слова, как незнакомец протянул руки и схватил ее. Слабо вскрикнув, Холли невольно шагнула вперед и оказалась рядом с незнакомцем, в его объятиях. Сила его была так велика, что Холли ощутила себя беспомощной, точно котенок.

– Постойте… – в замешательстве прошептала она.

Ей показалось, что рядом с ней создание не из плоти, а из стали. Ее ладони ощущали гладкую ткань ею фрака. Ноздри наполнял запах накрахмаленного полотна, табака, бренди – совершенно мужская смесь, отчасти напомнившая ей аромат, присущий Джорджу. Столько времени прошло с тех пор, как ее так обнимали! За три года она ни разу не обращалась за утешением к какому-либо мужчине, боясь лишиться хрупкого и светлого облака воспоминаний, ставших для нее жизнью.

Но сейчас от нее ничего не зависело. В то время как она бессвязно протестовала и пыталась вырваться, он наклонил голову и зашептал ей на ухо.

Звук его голоса подействовал на нее просто ошеломляюще… то был низкий мурлыкающий рокот – глас Гадеса, умыкающего сопротивляющуюся Прозерпину в свое подземное царство.

– Миледи, вы не очень-то спешили прийти сюда. Он принимает ее за кого-то другого, поняла Холли. Она помешала чьему-то любовному свиданию.

– Но я… я не…

Он заставил ее замолчать, накрыв ее губы своими. Она вздрогнула в изумлении, ужасе, она пришла в ярость: он отобрал у нее последний поцелуй Джорджа!.. Но и это сгорело в пламени внезапного жгучего ощущения. Губы у него были такими горячими, требовательными, что заставили ее рот раскрыться. Она отвернулась, пытаясь уклониться, но он настиг ее. Стук ее сердца превратился в оглушительный грохот, и она всхлипнула от инстинктивного страха.

По-видимому, этот человек все же понял, что ошибся. Она почувствовала, как он удивленно замер, затаив дыхание Теперь он ее отпустит, мелькнула смутная мысль. Мгновение он колебался, потом хватка его ослабла, а большая ладонь скользнула по ее спине и обхватила затылок.

Холли была замужем и считала себя достаточно опытной женщиной. Но этот незнакомец поцеловал ее так, как никто никогда не целовал раньше: проник в нее, пробовал ее на вкус, его большие, горячие губы слегка пахли бренди… и было в нем еще что-то такое… что так сильно влекло ее. В конце концов она расслабилась, ощущая рядом с собой его крепкое тело, принимая нежное насилие его языка и даже отвечая легкими прикосновениями. Быть может, роль сыграла внезапность их встречи, или темнота вокруг, или то, что они совершенно не знали друг друга… но на какое-то лихорадочное мгновение она превратилась в его объятиях в другого человека. Вынужденная так или иначе прикоснуться к нему, она обвила его шею и почувствовала, какой у него крепкий затылок и густые волосы, слегка завивающиеся под кончиками ее пальцев. Из-за его огромного роста ей пришлось стать на цыпочки. Скользнув ладонью по его щеке, она ощутила пробивающуюся щетину.

Ее прикосновение, судя по всему, не прошло незамеченным. Его дыхание обдавало жаром, сердце неистово билось. Холли страстно хотелось прижаться к незнакомцу, в полной мере ощутить, что рядом с ней – мужчина… Вдруг она опомнилась.

Ужаснувшись, она отпрянула, и человек этот тут же отпустил ее. Она попятилась. В конце концов она остановилась возле статуи, у самой каменной стены; дальше отступать было некуда. Он шел следом, не делая больше попыток прикоснуться к ней, и остановился так близко, что она ощутила жар, исходивший от его тела.

– О-о, – прошептала она, обхватив себя руками, словно пыталась удержать ощущение, все еще пронизывающее ее.

Было слишком темно, чтобы рассмотреть лицо. Слабый лунный свет обрисовывал лишь его силуэт. Вечерний костюм выдавал гостя, но сложен он был не как изнеженный денди. У него были твердые, как железо, мускулы человека, работающего изо дня в день. Да и плечи слишком широки. Аристократы, как правило, не обладают такой мускулатурой. Они выглядят иначе, чем те, кто должен зарабатывать на жизнь физическим трудом.

Он заговорил, и Холли ощутила разочарование. Грубоватый тембр его голоса, произношение и манера, которым явно не хватало изысканности, объяснили Холли, что он принадлежит к низшему классу. Но как мог такой человек попасть на бал?

– Вы не та, которую я поджидал. – Он замолчал, а потом добавил не без удовлетворения:

– Мне очень жаль.

Холли постаралась ответить холодно, хотя голос ее предательски дрожал:

– Ничего страшного. Вы просто ошиблись. Я уверена, что это могло случиться с каждым в подобной темноте.

Похоже, такой ответ удивил его. Очевидно, незнакомец ожидал истерики. Он тихо рассмеялся.

– Ладно. Может, я не так сожалею об этом, как мне показалось.

Увидев, что он медленно поднял руку, Холли решила, что он снова хочет обнять ее.

– Не прикасайтесь ко мне, – сказала она, откидываясь назад так, что ее плечи прижались к стене. Но он уперся рукой в стену над ее головой и нагнулся.

– Не следует ли нам представиться друг другу? – спросил мужчина.

– Разумеется, нет.

– По крайней мере скажите мне… вы заняты?

– Занята? – тупо повторила Холли.

– Замужем, – пояснил он. – Помолвлены. Или как-то иначе связаны с кем-то.

– А, я… да. Да, это так. – Пусть она вдова, но она так же верна памяти Джорджа, как когда-то ему самому. Вспомнив о муже, Холли подивилась обороту, который приняла ее жизнь, – любимого больше нет, а она стоит вот здесь, в темноте с незнакомцем, который практически набросился на нее.

– Простите меня, – сказал он, стараясь говорить как можно мягче. – Я назначил здесь встречу кое с кем… но леди, очевидно, оказалась не в состоянии выполнить свое обещание. Когда вы вошли, я принял вас за нее.

– Мне… мне хотелось побыть где-нибудь одной, пока не подадут мою карету.

– Уходите с бала так рано? Я вас понимаю. Чертовски скучный способ проводить время.

– Ну, вовсе не обязательно, – пробормотала она, вспомнив, как когда-то смеялась, танцевала и кокетничала с Джорджем – до самого утра. – Все зависит от того, с кем ты. С подходящим партнером вечер вроде сегодняшнего может оказаться… сказочным.

Очевидно, в голосе ее послышалась грусть. Реакция незнакомца была неожиданной. Холли почувствовала, как горячие кончики его пальцев скользнули по ее плечу, шее, пока он не нашел ее лица и не накрыл ее щеку ладонью. Ей следовало бы рвануться прочь от этих прикосновений, но как приятно было ощущать эту теплую надежную руку!

– Вы самая славная из всех, к кому я когда-либо прикасался, – донесся из темноты его голос. – Скажите, кто вы. Как вас зовут?

Холли глубоко вздохнула и оттолкнулась от стены, но… снова попала прямо в его объятия.

– Мне нужно идти, – с трудом проговорила она. – Карета ждет меня.

– Погодите. Побудьте еще со мной. – Он обхватил ее талию, и по телу ее пробежала невольная дрожь. – Вы напугались? – спросил он.

– Н-нет. – Нужно было протестовать, постараться высвободиться, но что-то удерживало ее. Более того: ей так хотелось положить голову на его широкую грудь! Она нервно рассмеялась. – Это безумие! Вы должны меня отпустить.

– Вы можете идти, если хотите.

Но она все не двигалась. Они стояли, соединенные сознанием своей нежданной близости, а из бального зала, словно из другого измерения, доносились чарующие звуки музыки.

Жаркое дыхание незнакомца щекотало ей ухо.

– Поцелуйте меня еще раз.

– Как вы смеете предполагать…

– Никто не узнает.

– Вы не поняли, – прошептала она неуверенно, – это не в моих правилах… Я обычно не веду себя так.

– Мы не знаем друг друга, – прошептал он в ответ. – Мы никогда больше не окажемся вместе. Нет, не отодвигайтесь. Покажите мне, каким сказочным может быть вечер. – Губы коснулись ее мочки, неожиданно нежно и волнующе.

Опыт Холли оказался бессилен. Она никогда не могла понять, почему женщины ведут себя в подобных случаях безрассудно, зачем идут на риск и нарушают обеты ради мимолетного физического удовольствия… но теперь она поняла. Сейчас ей хотелось только одного – утонуть в его объятиях. Легко быть добродетельной, будучи огражденной от всяческих искушений. Наконец она осознала, сколь слаб ее характер. Она попыталась вызвать в памяти образ Джорджа, но увы – не сумела вспомнить его лицо. Существовали только звездная ночь, блеск луны, слепивший глаза, и притягивающая магнитом мощь незнакомого мужчины.

Тяжело дыша, она повернула голову. Повернула чуть-чуть, но этого движения оказалось достаточно, чтобы их губы встретились. Господи, как он целовался! Она потянулась к нему, привстав на цыпочки. Он помог ей устоять, обхватив широкой ладонью спину. Прошло столько времени с тех пор, как она испытывала что-либо подобное!

Поцелуи стали глубже, чувственнее, требовательнее, и Холли отвечала на них, но в какой-то момент глаза у нее защипало, и они стали влажными. Она почувствовала, как по щекам скатились несколько слезинок и побежали по ее дрожащему подбородку.

Его ласковые пальцы скользнули по ее мокрой щеке. Он медленно оторвался от ее сладостных губ.

– Ах, – прошептал он, нежно целуя следы ее слез, – милая леди… скажите мне, отчего поцелуй заставляет вас плакать?

– Я прошу прощения, – ответила она, задыхаясь, – пустите меня. Мне ни в коем случае не следовало…

Она высвободилась, радуясь, что он не сделал попытки пойти за ней, когда она бросилась в гостиную. Нет никаких сомнений – воспоминания об этой встрече до конца жизни будут вызывать у нее ощущение стыда и сладостную дрожь.

* * *

Леди Бельмонт, хорошенькая, живая женщина сорока пяти лет, посмеиваясь, позволила сильной мужской руке увлечь ее к окну гостиной. Она привыкла к тому, что все знакомые мужчины относятся к ней с величайшим почтением, все, кроме ее нынешнего спутника, который, кажется, одинаково обращается и с графинями, и с горничными, Этот высокий обаятельный самец обходится с ней так фамильярно, словно не сознает, какая общественная пропасть их разделяет, и это забавляло леди Бельмонт. Несмотря на неодобрение мужа и приятелей – а может быть, именно из-за него, – она уже решила, что они станут друзьями. В конце концов, женщине не следует во всем быть разумной.

– Ну хорошо, – вздохнула леди Бельмонт, – покажите же, кто сумел возбудить у вас такой интерес.

Они внимательно смотрели в окно – на вереницу экипажей и толпу суетящихся лакеев. Миниатюрная женщина с помощью лакея села в карету, когда золотистый свет фонаря упал ей на лицо.

Леди Бельмонт услышала, как ее спутник судорожно вздохнул.

– Вон там, – сказал он, – в темно-синем платье. Скажите, кто это?

Несомненно, он указывал на Холланд Тейлор, женщину, хорошо известную леди Бельмонт. Как-то так получилось, что горе утраты, обычно лишающее живости и красок женские черты, только усилило привлекательность Холли. Ее стан, некогда склонный к полноте, теперь стал стройным. Строгость ее прически – блестящие каштановые локоны, собранные на макушке, – только подчеркивала прелесть лица: маленький прямой нос, пухлые, спелые губы, ясные карие глаза цвета шотландского виски. С тех пор как умер муж, лучезарная искрометность ее манер сменилась светлой грустью. Казалось, что она постоянно погружена в некое прекрасное печальное сновидение. И кто бы смог упрекнуть ее за это после всего, что она пережила?

Мужчины роились вокруг привлекательной молодой вдовы, точно пчелы вблизи благоухающего цветка. Леди Бельмонт наблюдала в этот вечер за ее поведением и задавалась вопросом: намеревается ли та снова выйти замуж? Но Холланд неизменно отказывалась танцевать и отталкивала холодностью тех, кто пытался привлечь ее внимание. Очевидно, вдова не стремилась вновь связать себя брачными узами – по крайней мере в обозримом будущем.

– Ах, мой дорогой друг, – промолвила леди Бельмонт. – На сей раз вы выказали безупречный вкус. Но эта леди не для вас.

– Она замужем. – В его словах слышалось скорее утверждение, чем вопрос.

– Нет, леди Холланд вдова.

Он попытался скрыть свой интерес, вызванный этим сообщением, но леди Бельмонт не так-то легко было провести.

– Я никогда не встречал ее раньше.

– Ничего удивительного, мой дорогой. Муж леди Холланд покинул сей мир три года назад, как раз перед тем как вы показались в свете. Сегодня она впервые появилась в обществе после того, как сняла траур.

Карета леди Холланд уже отъехала от особняка и катилась по улице, а мужчина все не спускал с нее взгляда. Он напомнил леди Бельмонт кошку, уставившуюся на птицу за окном. Она вздохнула в знак дружеского сочувствия, поскольку уже научилась разбираться в его честолюбивом характере. Он всегда будет гнаться за тем, что не сможет принадлежать ему из-за его происхождения.

– Джордж Тейлор был истинным джентльменом, – заметила леди Бельмонт, пытаясь объяснить ситуацию. – Умный, привлекательный, принадлежащий к одной из самых аристократических семей… Он был сыном покойного виконта Тейлора.

– Тейлор, – как эхо повторил он ничего не говорящее ему имя.

– Джордж обладал феноменальной красотой и обаянием. Все женщины, когда-либо встречавшие его, не оставались равнодушными… но он обожал свою жену и не Делал из этого тайны. Брак у них был идеальный, я больше такого не встречала. Один из Тейлоров поведал мне, что Холли никогда больше не выйдет замуж, поскольку трудно представить отношения, подобные тем, что связывали ее с Джорджем, а меньшим она не удовлетворится.

– Холли, – тихо повторил он.

– Это уменьшительное имя, так ее называют родственники и очень близкие друзья. – Леди Бельмонт слегка нахмурилась, встревоженная его явным интересом. – Дорогой, уверяю вас, сегодня здесь присутствует множество очаровательных и доступных дам. Позвольте мне представить вас некоторым из них, они будут в восторге, если удостоятся вашего внимания…

– Расскажите мне все, что знаете о леди Холланд, – почти потребовал он, внимательно глядя на нее.

Леди Бельмонт состроила гримаску и вздохнула:

– Хорошо. Приходите завтра к чаю, и мы поговорим…

– Сейчас.

– В разгар бала, в моем собственном доме? Всему есть время и место… – Оборвав себя, она рассмеялась: ее без всяких церемоний уже тащили к ближайшему диванчику. – Дорогой, ваши мужские качества несомненны, но нельзя же быть таким деспотичным…

– Рассказывайте все, – повторил он и вдруг усмехнулся так обаятельно, что ее сердце дрогнуло. – Пожалуйста.

И внезапно леди Бельмонт поняла, что ничто не доставит ей такого удовольствия, как возможность забросить свои светские обязанности и провести остаток вечера, рассказывая этому человеку все, что ему хочется узнать.

* * *

Холли перешагнула порог фамильного особняка Тейлоров, чувствуя себя кроликом, спасающимся в своей норке. Хотя у Тейлоров не хватало средств поддерживать особняк в должном виде, Холли любила каждый уголок этого изящного, ветшающего дома. Поблекшие гобелены и потертые обюссоновские ковры наполняли ее душу покоем. Когда она спала под этим кровом, ее не покидало ощущение, будто она отдыхала в объятиях доброго дедушки.

В этом особняке – с фронтонами, колоннами и рядами маленьких аккуратных окошек по фасаду – Джордж жил в детстве. Нетрудно было вообразить шумного мальчугана, носящегося вниз-вверх по главной лестнице, играющего на близлежащих лужайках, расположенных на пологих склонах, спящего в той же детской, где теперь спит их дочь Роза.

Холли была рада, что городской дом, в котором они с Джорджем жили во время их короткого брака, был продан. В нем соседствовали самые счастливые и самые мучительные для нее воспоминания. Она предпочла поселиться здесь, где перед ее мысленным взором возникали яркие картинки детства Джорджа. Здесь висели его детские рисунки, стояли сундуки с игрушками и лежали покрытые пылью книги. Его семья… мать, братья и их жены, не говоря уже о слугах, которые прислуживали ему, когда он был еще ребенком, – от всех она видела только добро и любовь. Вся привязанность, некогда изливавшаяся на Джорджа, который был любимцем в семье, теперь доставалась ей и Розе. Она хорошо представляла себе, как может провести здесь всю жизнь. В мире, который создали для нее Тейлоры, вполне можно было просуществовать до самой смерти.

Но бывали странные мгновения, когда Холли становилось тесно в ее чудесном уединении. Случалось, она сидела за рукоделием и вдруг погружалась в странные, необузданные фантазии, возникавшие помимо ее воли. Бывали также мгновения, когда она чувствовала непреодолимые смутные желания… Ей хотелось сделать что-то скандальное – закричать в церкви, отправиться куда-нибудь в вызывающем красном платье и танцевать… или поцеловаться с незнакомым человеком.

– Боже мой! – громко произнесла Холли. Несомненно, в ней есть нечто порочное, нечто такое, что необходимо держать в узде и хранить за семью замками. То была чисто физическая потребность женщины в мужчине, проблема, возникавшая перед каждой вдовой, которую больше никто не навещал в супружеской постели. Холли волновали ласки Джорджа, и она всегда с удовольствием предвкушала ночи, когда он должен был прийти к ней и пробыть до утра. Три последних года она страдала от отсутствия тепла, которое ощущала после его смерти. Она никому не признавалась в этом, поскольку прекрасно знала мнение общества. Считалось, что такие вещи вообще не существуют. Женщины должны быть постоянным примером мужчинам и использовать свою добродетель для обуздания похотливых мужей. Они должны подчиняться им, но ни в коем случае не вызывать мужской страсти и, разумеется, никогда не подавать вида, что сами испытывают физическое желание.

– Миледи! Как прошел бал? Хорошо повеселились? Потанцевали? Там был кто-нибудь из тех, кого вы знали раньше?

– Прекрасно, да, нет, многие, – ответила Холли, заставив себя улыбнуться своей горничной Мод, встретившей ее.

Мод была единственной горничной, которую Холли смогла оставить при себе после смерти Джорджа. Остальные либо смешались с прислугой Тейлоров, либо были уволены, получив хорошие рекомендации и такое денежное вознаграждение, какое было по карману Холли. Мод была привлекательной тридцатилетней женщиной. Она обладала неиссякаемой энергией и никогда не падала духом. Даже волосы у нее были буйные, с белокурыми завитками, то и дело выбивающимися из прически. Изо дня в день она усердно трудилась, в основном исполняя обязанности няни при Розе, но иногда превращаясь в горничную Холли.

– Как Роза? – спросила Холли, направляясь к камину, где горел огонь, и протягивая руки к его гостеприимному теплу. – Она быстро уснула?

Мод невесело усмехнулась:

– Какое там! Она все щебетала, ну точно птичка, про бал, и какая вы хорошенькая в этом синем платье. – Горничная взяла у Холли ротонду. – Хотя, если желаете знать, ваши новые платья все равно похожи на траурные – одно темнее другого. Вот если бы вы сшили себе желтое платье щи, еще лучше, такого красивого светло-зеленого цвета, как носят сейчас все знатные дамы…

– Три года я одевалась только в черное и серое, – прервала ее Холли, ожидавшая, пока горничная расстегнет пуговицы на спине ее темно-синего платья. – Не могу же я внезапно разодеться во все цвета радуги! К таким вещам нужно привыкать постепенно.

– Вы все еще в трауре по нашему бедному хозяину, миледи. – Платье с облегающим лифом скользнуло с плеч Холли. – И вы не даете забыть об этом свету, а главное, тем господам, которым придет в голову приударить за вами.

Щеки Холли мгновенно зарделись, что никак не было связано с жаром, исходившим от камина. Хорошо, что Мод стояла позади и не заметила этого внезапного румянца. Холли смущенно подумала, что был по крайней мере один мужчина, которого она совершенно не старалась держать на расстоянии. Напротив, она просто-напросто вынудила этого повесу поцеловать ее во второй раз. Воспоминание об этом было живо до сих пор. Из-за таинственного незнакомца обыкновенный вечер превратился в нечто темное, сладостное и странное. Он действовал крайне дерзко, и в то же время он был таким… нежным. С момента своего панического бегства она непрестанно задавалась вопросом, кто он такой и как выглядит. Возможно, она снова встретится с ним и никогда не догадается, что именно он целовал ее.

Но она узнает его по голоду! Закрыв глаза, она вспомнила низкие бархатные интонации, обволакивавшие ее подобно пелене тумана. «Милая леди… скажите, почему поцелуй заставляет вас плакать?» Она покачнулась. Озабоченный голос Мод вернул ее к реальности:

– Вы, верно, устали, миледи. Это ведь ваш первый выход в свет с тех пор, как не стало хозяина… Поэтому вы вернулись так рано?

– Я ушла оттуда потому, что у меня началась мигрень, и… – Холли смущенно замолчала и рассеянно потерла виски. – Как странно, – пробормотала она, – все прошло. Обычно если мигрень начинается, то долго не проходит.

– Я принесу лекарство, что дал вам доктор. Вдруг у вас опять начнется приступ?

Холли покачала головой и перешагнула через платье, свернувшееся кольцом у ее ног.

– Нет, спасибо, – сказала она, все еще недоумевая. Кажется, случай в оранжерее уничтожил даже намек на головную боль. «Какое странное средство от мигрени! Вряд ли сегодня ночью у меня будут проблемы».

С помощью Мод она облачилась в белую батистовую ночную сорочку и отороченную кружевом накидку. Сунув ноги в домашние туфли, Холли пожелала горничной спокойной ночи и направилась к узкой лесенке, ведущей в детскую. Свеча в ее руке осветила узкую прямоугольную комнату.

В одном углу стояло детское креслице, обитое розовым бархатом и украшенное шелковой бахромой, рядом расположился маленький чайный столик с кукольным чайным сервизом. Нижние полки книжного шкафа занимала коллекция аккуратно расставленных пузырьков из-под духов, наполненных окрашенной водой. По меньшей мере полдюжины кукол были разбросаны по всей детской. Одна сидела в кресле, другая уцепилась за облупившуюся лошадку-качалку, некогда принадлежавшую Джорджу. Еще одну куклу сжимала в объятиях спящая Роза.

Подойдя к кроватке, Холли улыбнулась, охваченная нежностью к дочери. Личико у Розы было невинным и спокойным. Темные ресницы малышки бросали тень на пухлые щечки, ротик был слегка приоткрыт. Став на колени у кроватки, Холли коснулась детской ручки, которую покрывали пятна неотмытой синей и зеленой краски. Роза любила рисовать и частенько перемазывалась во все цвета радуги. Ей было четыре года, но ручки все еще сохраняли младенческую пухлость.

– Драгоценная моя, – прошептала Холли и запечатлела поцелуй на тыльной стороне ладошки. Она поднялась, не сводя глаз с дочки. Когда малышка родилась, всем, в том числе и самой Холли, казалось, что она похожа на Тейлоров. Однако со временем стало ясно, что Роза – просто копия ее самой. Маленькая, темноволосая и кареглазая. Зато нравом она пошла в Джорджа, такая же очаровательная и разумная.

«Если бы он только мог ее видеть теперь», – с тоской подумала Холли.

В первый год после рождения дочери – и последний в жизни Джорджа – они с Холли часто смотрели на свою спящую девочку. Большинство отцов не стали бы так открыто проявлять своего чувства к ребенку, считая, что это не пристало мужчинам. Дети – это часть женского мира, а мужчине следует только время от времени осведомляться об их успехах или пару минут покачать дитя на колене. Но Джордж не скрывал своего восхищения дочкой, он был просто очарован ею и без устали возился и играл с малышкой, чем, в свою очередь, приводил в восхищение Холли.

– Этот ребенок связал нас навеки, – сказал как-то вечером Джордж, когда они с Холли стояли над своей дочкой, спящей в отделанной кружевами колыбели. – Она родилась от нас обоих… это так естественно, так просто, когда двое заводят ребенка… но это за пределами моего понимания.

Холли, тронутая словами мужа, поцеловала его; она любила его еще и за то, что он смотрел на Розу как на чудо.

– Какой отец был бы у тебя, Роза! – прошептала она. А теперь ее дочери суждено вырасти, не узнав отцовской заботы и защиты… Джорджа ей не заменит никто и никогда.

Глава 2

Закери Бронсону срочно требовалась жена. Он даже знал, какая именно. Сдержанная, со спокойным голосом, умеющая вести хозяйство и позаботиться обо всех мелочах в жизни мужчины. При такой хозяйке слуги в доме начинают работать как хорошо отлаженный часовой механизм… совсем не так, как у него дома. Иногда его прислуга неплохо управлялась со своими обязанностями, но зачастую она превращала его жизнь в фарс. Трапезы частенько запаздывали, скатерти, серебро и мебель никогда не бывали безупречными, как в других богатых домах, а еда оказывалась либо излишне обильной, либо вообще несъедобной.

Закери несколько раз нанимал экономок, пока не понял, что даже наилучшим из них все-таки требуется получать распоряжения сверху, от хозяйки дома. И видит Бог – его матушка не имела ни малейшего понятия, как отдавать приказания слугам, разве что могла робко попросить горничную принеси чашку чаю или помочь одеться.

– Это же слуги, мамаша, – терпеливо повторял ей Закери по меньшей мере сотню раз. – Они ждут, что вы прикажете им что-то сделать. Они хотят, чтобы вы им приказали. Иначе у них не будет работы. Перестаньте же смотреть с таким извиняющимся видом, когда вам что-нибудь нужно, и тяните за шнурок звонка – это будет вполне по-хозяйски.

Но матушка его только смеялась и возражала, что терпеть не может беспокоить кого бы то ни было, даже если человеку за это платят. Нет, его родительница никогда не приучится к новому укладу – она слишком долго жила скромно и теперь уже вряд ли постигнет науку управления слугами.

Да, его слуги, как и его деньги, были новыми. Урожденные аристократы получали опытную челядь по наследству, и лакеи, и горничные эти жили и работали вместе не один год, даже не одно десятилетие. Закери же пришлось нанять всех разом. Некоторые из них были новичками в своем деле, но большую часть уволили с прежних мест по разным причинам. Другими словами, Закери являлся теперь хозяином самого крупного, в западной части Лондона скопления пьяниц, незамужних матерей, лентяев и мелких воришек.

Друзья утверждали, что хорошая жена может разом решить все проблемы ведения хозяйства, предоставив ему свободно заниматься тем, что ему удается лучше всего, – делать деньги. Впервые в жизни Закери нашел мысль о браке разумной и даже привлекательной. Оставалось немногое – найти подходящую женщину и убедить ее выйти за него замуж. Но если учесть все требования, которые он предъявлял к кандидатке, дело могло растянуться на годы.

Во-первых, она должна быть благородных кровей, так как благодаря браку он намеревался получить доступ в высший свет. Далее, она должна была компенсировать отсутствие у него самого воспитания и образования, обладая родословной, восходящей прямо к Вильгельму Завоевателю. При этом она не должна относиться к нему снисходительно – ему не нужна жена, смотрящая на него сверху вниз. Она также должна обладать независимым характером, чтобы понимать необходимость его частых отлучек. Он человек занятой, и ему совершенно ни к чему, чтобы кто-то цеплялся за него и пытался предъявлять права на жалкие крохи остающегося свободного времени.

Красота его не интересовала. Честно говоря, он даже не хотел обладать красавицей, на которую другие мужчины будут глазеть, распускать слюни и вечно пытаться ее соблазнить. Его вполне устроит умеренная привлекательность. Хорошее физическое здоровье и ум обязательны, поскольку он хочет, чтобы она рожала ему крепких, легко овладевающих науками детей. Положение в свете также важно, так как с ее помощью он должен проникнуть в общество, которое, очевидно, не очень-то хочет его принять.

Закери прекрасно понимал, что многие аристократы смеются над ним из-за его происхождения, произношения, манер и наспех сколоченного состояния. Они считали, что ум у него буржуазный и меркантильный и он никогда не постигнет, что такое стиль, элегантность и хорошее воспитание. Что ж, они были правы. Он знал свои возможности. Зато он испытывал мрачное удовлетворение оттого, что никто не смел смеяться над ним открыто. Он был силой, с которой нельзя не считаться. Он внедрялся в банки, деловые предприятия, недвижимость, инвестиционные фонды… Словом, был связан финансовыми отношениями – в большей или меньшей степени – с каждым состоятельным человеком Англии.

Знать не желала, чтобы он завладел кем-либо из ее драгоценных дочерей. Для аристократа брак означает заключение союза между двумя могущественными кланами, смешение голубых кровей. Недопустима связь дворняжки и животного, обладающего прекрасной родословной. Только вот в данном случае у дворняжки достаточно денег, чтобы купить все, что ей вздумается, даже высокородную жену.

И он договорился о встрече с леди Холланд Тейлор. Если его приглашение заинтересует ее, она придет к нему на чай. Закери уже подсчитал, что потребуется один день, чтобы его загадочная незнакомка обдумала эту мысль, еще день, чтобы друзья и родственники отговорили ее, и третий – чтобы любопытство взяло над всем этим верх. К его удовольствию, она приняла приглашение. Сегодня он ее увидит.

Он подошел к окну своей библиотеки – просторной комнаты, расположенной в северо-западном крыле его готического особняка. Дом был выстроен в стиле, который его архитектор называл «орнаментальным», – термин, который, как понял Закери, означает претенциозность и дороговизну. Но в свете им восхищались или по крайней мере говорили о нем, так что дом выполнял свои функции – давал понять, что он, Закери, человек влиятельный и с ним нужно считаться. Сооружение сие походило на огромный свадебный торт, украшенный шпилями, башнями, арками, оранжереями и французскими дверями. Здание, в котором было двадцать спален, вольготно расположилось на огромном куске земли к западу от Лондона. Искусственные озера и деревья с пышными кронами украшали пейзаж, сады и парки изобиловали затейливыми беседками и прогулочными аллеями, как извилистыми, так и прямыми, чтобы гость мог выбрать то, что ему по вкусу.

Интересно, что подумает о его поместье леди Холли, придет в ужас или восторг? Наверное, у нее хороший вкус, как и у большинства дам ее положения, и здесь Закери не мог с ними состязаться. Он предпочитал вещи, откровенно демонстрирующие его богатство и успех, тут уж ничего не поделаешь.

В вестибюле пробили высокие напольные часы, заставив его вспомнить о времени, и он вновь взглянул в окно – на длинную подъездную аллею перед домом.

– Леди Холли, – тихо проговорил он, – я жду вас.

* * *

Несмотря на возражения, высказанные всеми Тейлорами, Холли решила принять неожиданное приглашение мистера Закери Бронсона. Она не смогла устоять. После бала у Бельмонтов жизнь пошла своим чередом, но размеренность существования в доме Тейлоров почему-то перестала устраивать ее. Холли надоело рукоделие, писание писем и все то, чем она занималась последние три года. После тех украденных поцелуев в оранжерее ее не покидало смутное беспокойство. Ей хотелось, чтобы что-нибудь произошло, хотелось изменить свое наперед известное течение дней.

А потом пришло письмо от мистера Закери Бронсона, начинавшееся предложением, которое сразу же очаровало ее:

«Хотя я не имел чести быть вам представленным, я нашел, что нуждаюсь в вашей помощи касательно моего домашнего хозяйства…»

Как может такой известный человек, как мистер Бронсон, нуждаться в ее помощи?

Все Тейлоры сочли ее решение в корне неверным. Они указывали, что многие леди, равные ей по положению в обществе, не снизошли до того, чтобы познакомиться с ним. Даже безобидное чаепитие в его обществе может вызвать скандал.

– Скандал? Из-за простого пятичасового чаепития? – скептически откликнулась Холли, и старший брат Джорджа, Уильям, принялся объяснять ей:

– Мистер Бронсон – необычный человек, дорогая. Он нувориш – у него вульгарное воспитание и манеры. О нем ходят такие слухи, которые шокировали даже меня, а, как вам известно, я человек достаточно терпимый.

Из вашего общения с ним не может выйти ничего хорошего. Прошу вас, Холли, не навлекайте на свою голову неприятностей. Немедленно пошлите Бронсону отказ.

Убежденная словами Уильяма, Холли уже почти было решила отклонить приглашение мистера Бронсона, но любопытство возобладало. Не может же она оставаться в своей вечной тишине и покое, так и не узнав, зачем один из могущественнейших людей Англии добивается встречи с ней… Нет, она должна выяснить причину.

– Я уверена, что сумею устоять перед его разлагающим влиянием по крайней мере час или два, – весело сказала она. – А если его поведение покажется мне неприемлемым, я просто уйду.

Синие глаза Уильяма – тот же цвет и разрез, что были у ее мужа, – вспыхнули неодобрительно.

– Джордж наверняка не пожелал бы, чтобы вы встречались с этим бесчестным человеком.

Заявление Уильяма подействовало на нее сокрушительно. Холли опустила голову, глаза ее предательски повлажнели. Она поклялась прожить всю оставшуюся жизнь так, как того хотел ее муж. Джордж защищал ее от всего, что считал опасным, и она полностью полагалась на его суждения.

– Но Джорджа больше нет, – прошептала она, глядя на строгое лицо Уильяма глазами, полными слез. – Мне нужно научиться теперь как-то ориентироваться самой.

– А если ваше мнение окажется ошибочным? – возразил он. – Память о брате обязывает меня вмешаться.

Холли слабо улыбнулась, подумав, что с самого ее рождения всегда находился кто-то, кто защищал и направлял ее. Сначала любящие родители, потом Джордж… а теперь его семья.

– Позвольте мне, Уильям, совершить несколько ошибок, – произнесла она. – Я должна научиться принимать решения – ради Розы и себя самой.

– Холли… – В голосе его послышался гнев. – Что может вам дать посещение такого человека, как Закери Бронсон?

Предвкушение шевельнулось в ней, и она поняла, что ей во что бы то ни стало нужно хотя бы на время покинуть безопасный кров Тейлоров.

– Надеюсь, что скоро я это выясню, – решительно заявила она.

Сведения, которые удалось наскрести Тейлорам о мистере Бронсоне, явно не принесли им облегчения, как и неожиданная экстравагантность Холли, согласившейся встретиться с ним. Друзья и знакомые весьма охотно поделились немногими знаниями, которыми обладали, об этом таинственном новичке в лондонском обществе. Частенько Закери Бронсона называли принцем торговцев и тем констатировали факт. Он был возмутительно, непостижимо богат, и вульгарность его была так же велика, как и богатство.

Эксцентричный, заинтересованный не в деньгах, но во власти, которую они дают, Бронсон разорил многих конкурентов, проявляя коварство и безжалостность. Он вел дела не как джентльмен, считающийся со всеми неписаными ограничениями и соглашениями. Если кто-то не оговаривал в точности каждую деталь, Бронсон, по слухам, безжалостно пользовался своими преимуществами. Джентльмены заключали с ним деловые сделки неохотно и все же были вынуждены это делать в надежде, что и на их долю достанется немного его чудовищного везения.

Кто-то утверждал, что Бронсон начинал как участник уличных кулачных боев. В конце концов его наняли на пароход, – через какое-то время он стал капитаном, а затем качал приобретать все больше и больше пароходных линий. Его жесткость и смекалка либо разоряли его конкурентов, либо вынуждали их к слиянию.

Бронсон потерпел крах, когда начал продавать публике акции по вздутым ценам. Тогда он занялся недвижимостью. Поскольку в Англии почти невозможно купить землю, он приобрел тысячи акров в Америке и Индии. Площадь его ферм превосходила совокупность владений английской аристократии, а огромное количество продукции, которое он производил и ввозил в страну, снова увеличило его богатство. Теперь он вкладывал деньги в развитие железной дороги в Дьюрхеме, по которой движимые силой пара создания человеческой мысли могли бы тащить вагоны с грузом со скоростью двенадцать миль в час. Хотя все понимали, что сила пара никогда не сможет заменить лошадей, эти опыты нашли пылких последователей.

– Бронсон опасен, – заметил лорд Эвери, старинный друг Тейлоров, приглашенный на ужин. Эвери был членом совета в нескольких банках и страховых компаниях. – Каждый день я вижу, как богатство Англии переходит от знатных семей и истинных фермеров к выскочкам вроде Бронсона. Если принимать его на равных только потому, что он разжился деньгами… это будет означать конец высшего общества в том виде, как мы его знаем.

– Но разве труд не должен вознаграждаться? – нерешительно заметила Холли, зная, что респектабельная дама не должна вмешиваться в политические или финансовые споры. – Разве нам не следовало бы признать достижения мистера Бронсона, приняв его в свое общество?

– Он не подходит нам, дорогая, – ответствовал Эвери. – Знатность – это продукт жизни многочисленных поколений, определенным образом воспитанных, образованных и утонченных. Нельзя купить место в высшем обществе, а именно этого и добивается мистер Бронсон. У него нет чести, нет хорошей родословной, и, насколько мне известно, он получил самое минимальное образование. Я бы сравнил его с дрессированной обезьяной, выучившей всего один арифметический трюк и проделывавшей его до тех пор, пока каким-либо образом маленькие суммы не превратятся в огромные.

Тейлоры и остальные гости согласно кивнули.

– Понятно, – пробормотала Холли и занялась едой, отметив про себя, что в голосе лорда Эвери звучала некоторая зависть. Мистер Бронсон, возможно, и овладел всею лишь одним трюком – но зато каким! Любой хорошо воспитанный человек за этим столом с радостью перенял бы способности мистера Бронсона, который, точно Мидас, обращает в золото все, к чему ни прикоснется. Все разговоры о нем не достигли своей цели – запугать и отвратить ее. Они лишь еще больше разожгли ее любопытство.

Глава 3

Холли никогда в жизни не видывала ничего похожего на лондонское поместье Закери Бронсона, богатство которого могло бы вызвать зависть даже у Медичи. Вестибюль, вымощенный красным королевским мрамором, уставленный сверкающими золочеными колоннами, увешанный бесценными гобеленами, занимал два этажа. Тяжелые хрустальные люстры свисали с потолка, освещая ошеломляющее количество римских статуй. Огромные малахитовые вазы, в которых росли пальмы и роскошные папоротники, стояли по бокам каждой из четырех ведущих из вестибюля дверей.

На удивление молодой дворецкий повел Холли к библиотечным апартаментам.

– Апартаментам? – в замешательстве повторила Холли, а дворецкий объяснил, что принадлежащее мистеру Бронсону собрание книг, рукописей, древних фолиантов и карт слишком велико, чтобы храниться в одном помещении. Холли с трудом подавила желание непрестанно вертеть головой. Обе стены коридора были покрыты синим шелком, который усеяли сотни блестящих стеклянных бабочек. По бокам двери, ведущей в библиотеку, висели два рисунка – то был Рембрандт, – каждый из них был дороже самого великолепного из произведений, которыми владели Тейлоры.

Будучи воспитанной в убеждении, что простота окружения сопутствует отдыху и покою, Холли подумала, что здешняя обстановка вряд ли для этого пригодна. Но несмотря на дурной вкус, все тут было так эффектно в своих излишествах, что она не смогла удержаться от улыбки. Вспомнив, что Бронсон начал свою карьеру с кулачных боев, она почувствовала восхищение, граничащее с благоговейным ужасом. Подумать только, как многого может добиться человек!

Дворецкий провел ее в комнату, свет в которую струился с затейливого потолка, застекленного хрусталем. Стены были обиты зеленым бархатом и украшены множеством картин, висящих в три яруса и казавшихся портретами почтенных предков. Бесконечные ряды книжных полок со стеклянными дверцами были заполнены толстенными томами. Как соблазнительно, должно быть, взять один из этих томов, опуститься в такое вот роскошное, удобное кожаное кресло и откинуться на такую вот плюшевую подушку. Проходя мимо блестящего коричневого глобуса, имевшего в диаметре, наверное, не меньше шести футов, Холли остановилась и осторожно потрогала его.

– Я никогда не видела таких библиотек, – произнесла она.

На лице дворецкого, как ни старался он выглядеть равнодушным, все же отразилась гордость.

– Это только библиотечный холл, миледи. Главные помещения еще впереди.

Холли вошла следом за ним в следующую комнату – и остановилась на пороге в изумлении. Ей показалось, что она во дворце. Помещение было слишком великолепным, чтобы принадлежать обычной семье.

– Сколько же здесь книг? – спросила Холли.

– Почти двадцать тысяч томов, полагаю.

– Должно быть, мистер Бронсон любит читать.

– Да нет, миледи, хозяин почти ничего не читает. Но очень любит книги.

Подавив улыбку, Холли прошла дальше. Главная комната библиотечных апартаментов была в три этажа высотой, потолок ее украшали затейливые фрески, изображающие ангелов и прочие райские картины. Блестящий паркетный пол издавал свежий запах пчелиного воска, смешивающийся с запахом кожаных переплетов и пергаментной бумаги, эту композицию приправлял едва уловимый аромат табака. В камине резного зеленого мрамора, куда без труда поместилась бы карета, бушевало пламя. В дальнем конце комнаты стоял такой массивный письменный стол красного дерева, что для перемещения его потребовалось бы, пожалуй, не менее дюжины человек. Когда дворецкий возвестил о прибытии леди Тейлор, человек, сидевший за этим столом, встал.

Хотя Холли, знакомясь со знатью и далее с членами королевской семьи, никогда не теряла хладнокровия, сейчас она немного волновалась. Возможно, причиной тому была репутация мистера Бронсона или великолепие окружающей обстановки. Она немного задохнулась, когда он подошел к ней. Хорошо, что она надела свое лучшее дневное платье – из итальянского шелка кофейного цвета, с высоким воротом, отороченным кружевом цвета ванили, с пышными рукавами, собранными у локтей.

Как он молод, удивилась Холли. Она ожидала увидеть человека сорока – пятидесяти лет. Закери же Бронсон выглядел лет на тридцать. Несмотря на свой элегантный костюм – черный фрак и темно-серые брюки, – он напоминал кота. Он был высокий, ширококостный, и ему явно не хватало аристократического лоска, к которому привыкла Холли. Гриву густых черных волос, свободно падающую на лоб, следовало бы зачесать назад и напомадить, узел галстука был слишком свободным, словно его только что теребили. Бронсон был хорош собой, хотя черты его лица казались резкими, а нос, судя по всему, был сломан. Еще она отметила выдающий силу подбородок, крупный рот и мимические морщинки в уголках глаз, позволяющие надеяться на живое чувство юмора. Встретившись с ним взглядом, Холли ощутила странный укол узнавания. Глаза у него были такими темными и проницательными, что Холли стало не по себе. Наверное, такие глаза должны быть у дьявола – смелые, понимающие…

– Добро пожаловать, леди Холланд. Я не надеялся, что вы придете.

При звуках его голоса Холли замерла. Комната завертелась вокруг нее, и она все силы тратила на то, чтобы сохранить равновесие. Она узнала этот голос. Она узнала бы его и через десять лет. Это был тот самый незнакомец, человек, который разговаривал с ней так нежно и целовал ее так страстно, оставив неизгладимый след в ее памяти. Горячий румянец стыда залил ее щеки. Казалось, что он никогда не сможет снова поднять глаз. Но он молчал, и ей пришлось начать первой.

– Меня почти отговорили, – произнесла она. Ах, если бы она только послушалась родственников и осталась за надежными стенами тейлоровского особняка!

– Могу ли я спросить, почему вы решили согласиться? – Голос его был так вежлив, так мягок, что Холли удивленно посмотрела на него. В темных глазах не было ни намека на насмешку, и это ее успокоило.

Он ее не узнал, решила она с облегчением. Он не знает, что она – та самая женщина, которую он целовал на балу у Бельмонтов. Облизнув сухие губы, она попыталась взять себя в руки.

– Я… на самом деле не знаю. Наверное, любопытство.

Это вызвало у него усмешку.

– Что ж, причина ничем не хуже любой другой.

Он взял ее руку в свои. Его длинные пальцы легли на ее пальчики. Жар его ладони проник сквозь тонкую ткань перчатки. У Холли чуть не закружилась голова от внезапно нахлынувших воспоминаний: какой жар ощутила она в тот вечер на балу у Бельмонтов, как настойчивы были его губы, когда он целовал ее…

Смутившись, она отняла руку.

– Не присесть ли нам? – И Бронсон жестом указал на два кресла в стиле Людовика XIV, стоящих возле чайного стола с мраморной столешницей.

– Да, благодарю вас. – Холли обрадовалась возможности дать отдых своим дрожащим ногам.

Бронсон занял кресло напротив и наклонился вперед.

– Чаю, Ходжес, – приказал он дворецкому, потом снова устремил взгляд на Холли и обезоруживающе улыбнулся:

– Надеюсь, вам повезет, миледи. Закусывать в моем доме – все равно что играть в рулетку.

– В рулетку? – Холли нахмурилась, услышав незнакомое выражение.

– Это такая игра, – объяснил он. – В хороший день моя кухарка неподражаема. А в плохой… о ее бисквит запросто можно сломать зуб.

Холли с облегчением рассмеялась. Ее волнение отчасти улеглось: надо же, Бронсон жалуется на прислугу так же, как это делают обычные люди.

– Конечно, при надлежащем руководстве… – начала она, но внезапно остановилась. Стоит ли давать советы, о которых тебя не просят?

– В моем хозяйстве, миледи, руководить некому. У нас полная анархия, но эту тему я хочу обсудить с вами позже.

Не для этого ли он пригласил ее к себе? Чтобы узнать ее соображения о том, как вести домашнее хозяйство? Разумеется, нет. Он наверняка подозревает, что она – та самая женщина, с которой он нежданно столкнулся на балу у Бельмонтов. Быть может, он играет с ней? Задаст ей сейчас несколько хитроумных вопросов, и она попадется в ловушку.

Если так, то лучшей защитой будет самой начать разговор и все объяснить. Она просто скажет, что в тот вечер он застал ее врасплох и она повела себя совершенно не присущим ей образом.

– Мистер Бронсон, – с трудом произнесла она. – Я должна кое-что с-сказать вам.

– Да? – Он внимательно посмотрел на нее своими черными глазами.

Вдруг Холли показалось нереальным, что она целовала этого огромного мужчину, обнимала, гладила его бритую щеку… За те несколько тайных мгновений, пока продолжалась их встреча, она узнала такую близость, какой не ощущала ни с одним мужчиной, за исключением Джорджа.

– В-вы… – Сердце молотом стучало в груди. Проклиная себя за трусость, Холли отказалась от попытки исповедаться. – У вас очень красивый дом.

Он улыбнулся.

– Я думал, что он не в вашем вкусе.

– Вы правы. Но он замечательно исполняет свое предназначение.

– То есть?

– Ну как же, он триумфально объявляет всем о вашем взлете.

– Это верно. – Он бросил на нее заинтересованный взгляд. – На днях один надутый барон назвал меня карьеристом. До этой минуты я не понимал, что это значит.

– Да. – Холли мягко улыбнулась. – Вы взяли с места в карьер.

– То был не комплимент, – сухо заметил он.

Холли подумала, что представители знати, с которыми он встречается, наверное, частенько ставят его на место, и почувствовала к нему симпатию. Разве Бронсон виноват в своем происхождении? Но английская аристократия полагает, что каждый должен держаться своего класса. Люди из низших слоев ни в коем случае не могут подняться в более высокие, претендовать на место в светском обществе, как бы ни было велико их богатство. Но Холли полагала, что, если человек самостоятельно чего-то достиг, он достоин уважения. Интересно, подумала она, согласился бы с ней Джордж? И какое мнение он составил бы об этом человеке? Этого она не могла себе представить.

– По-моему, мистер Бронсон, ваши свершения достойны восхищения, – сказала она. – Большая часть английских аристократов просто сохраняют богатства, давным-давно дарованные королями их предкам за верную службу. Вы сами заработали свое богатство, а для этого требуются ум и воля. Хотя барон и не хотел вам польстить, назвав карьеристом, это нужно рассматривать именно как комплимент.

Он долго и внимательно смотрел на нее.

– Благодарю вас, – кивнул он наконец.

К удивлению Холли, Бронсон покраснел. Наверное, он не привык к таким похвалам. «Надеюсь, – подумала она, – он не решит, что я ему льщу с какой-либо целью».

– Мистер Бронсон, я вовсе не кривлю душой, говоря это.

Левый уголок его рта изогнулся в улыбке.

– Уверен, что вы никогда не кривите душой.

Появились две горничные с огромными серебряными подносами и принялись накрывать на стол. Одна из них, крупная особа, расставлявшая тарелочки с сандвичами, гренками и бисквитами, все время нервно хихикала. Другая, более миниатюрная, принесшая столовое серебро и салфетки, ставила чашки с блюдцами не так, как полагается. Обе приложили немало усилий, чтобы поставить чайник в надлежащее место, и чуть не перевернули его. Холли молча переживала их неумелость. А ведь девушкам явно требовалась всего лишь пара советов.

Очевидная неопытность горничных удивила ее. Человек, занимающий такое положение, как мистер Бронсон, должен быть окружен безупречной челядью. Вышколенный слуга всегда спокоен и выполняет свою работу, оставаясь при этом как бы частью обстановки. Он ни в коем случае не привлечет к себе внимания и скорее даст себя расстрелять, нежели улыбнется в присутствии гостя.

Когда приготовления наконец были закончены и горничные удалились, Холли принялась расстегивать пуговки на запястьях своих серых перчаток и аккуратно стягивать их. Заметив внимательный взгляд мистера Бронсона, она вопросительно улыбнулась.

– Я займусь чаем? – предложила она, кивнув на накрытый стол, и он кивнул в ответ и снова устремил взгляд на ее руки.

В глазах Бронсона был некий тревожный блеск, и Холли показалось, будто она расстегивает блузку, а не перчатки. Обнажить кисти рук перед джентльменом – вещь обыкновенная, но взгляд его заставлял думать иначе.

Она налила кипятку в чайник севрского фарфора, чтобы он нагрелся, потом вылила эту воду в фарфоровую миску. Со знанием дел она отмерила и высыпала ароматные чайные листочки в чайник и долила водой. Пока чай заваривался, Холли клала на тарелочки сандвичи и бисквиты и вела светский разговор. Бронсон, казалось, был доволен тем, что она взяла инициативу на себя.

– Вы поместили в своей библиотеке прекрасное собрание портретов, мистер Бронсон.

– Предки чужих людей, – сухо отозвался он. – Мои были не из тех, кто позирует художнику.

Холли приходилось слышать, что нувориши так поступают – развешивают у себя дома какие-нибудь портреты, чтобы создать впечатление, будто у них блестящая родословная. А вот Закери Бронсон без всякого стеснения признавался в этом.

Она подала ему маленькую тарелочку и салфетку.

– Вы живете здесь один?

– Нет, со мной обитают моя матушка и сестра Элизабет.

Холли была чрезвычайно заинтересована.

– Кажется, никто раньше не говорил, что у вас есть сестра.

Бронсон отвечал с крайней осторожностью:

– Я дожидался подходящего момента, чтобы ввести Элизабет в общество. Боюсь – так уж сложились обстоятельства, – что с ней будут затруднения. Ее не научили, как… – Он замолчал, явно подыскивая определение для всего того, что требуется от молодой женщины, стремящейся попасть в высший свет.

– Я понимаю, – кивнула Холли, и брови ее сдвинулись. Действительно, девушке, которая не получила надлежащего воспитания, придется трудно. Общество иногда бывает беспощадно. Семья Бронсонов ничем не замечательна, кроме денег, и единственное, на что они могут рассчитывать, это на толпу охотников за приданым, которая набросится на Элизабет. – Вы не думаете послать ее в пансион для девиц, мистер Бронсон? Если хотите, я могла бы рекомендовать вам…

– Ей двадцать один год, – сказал он откровенно. – Она будет там старше всех девушек, и она уже сообщила мне, что скорее умрет, чем поедет туда. Элизабет хочет жить дома.

– Конечно. – Холли ловко наливала чай через маленькое серебряное ситечко с ручкой в виде птицы. – Вы любите крепкий чай, или вам долить кипятку?

– Крепкий, пожалуйста.

– Один кусочек или два? – спросила она, держа над сахарницей изящные щипчики.

– Три. И без молока.

Холли не смогла сдержать улыбку.

– Вы сластена, мистер Бронсон.

– Это плохо?

– Вовсе нет, – мягко ответила Холли. – Просто мне пришло в голову, что вам понравилось бы чаепитие в компании с моей дочерью. Для Розы три куска – это самая меньшая порция.

– Значит, как-нибудь я попрошу Розу налить мне чаю.

Холли не совсем поняла, что он имеет в виду, но смутилась: слова его предполагали возможную близость, намек на фамильярность. Она отвела глаза и снова занялась чаем. Налив чашку для Бронсона, она налила себе, добавив немного сахара и щедро долив чай молоком.

– Моя мать сначала наливает молоко, – заметил наблюдавший за ней Бронсон.

– Вероятно, вам стоило бы сообщить ей, что легче судить о крепости чая до того, как туда добавишь молока, – пробормотала Холли. – Аристократия склонна относиться с пренебрежением к тем, кто сначала наливает молоко. Так обычно делают няни, прислуга и…

– Люди моего класса, – закончил он, усмехнувшись.

– Да. – Холли заставила себя встретиться с ним взглядом. – О женщине, не получившей хорошего воспитания, говорят, что она «из тех, кто сначала наливает молоко».

С ее стороны было весьма самонадеянно давать такие советы, пусть даже и с добрыми намерениями, и будь на месте ее собеседника кто-то другой, мог бы и оскорбиться. Но Бронсон принял совет без всякого смущения.

– Я скажу мамаше, – проговорил он. – Спасибо.

Немного успокоившись, Холли протянула руку за бисквитом. Он был нежный и сладкий – превосходное дополнение к свежему чаю.

– Сегодня у вашей кухарки удачный день, – улыбнулась Холли, откусив кусочек.

Бронсон засмеялся тихим низким смехом, совершенно неотразимым.

– Слава Богу, – сказал он.

После этого разговор пошел легко и приятно, хотя Холли странно было находиться наедине с мужчиной, который не был ни ее родственником, ни давнишним знакомым. Но восхищение Закери Бронсоном пересилило ее неловкость. Рядом с этим честолюбивым и энергичным человеком все остальные знакомые ей мужчины казались слабыми, бездеятельными существами.

Она пила чай и слушала, как он описывает недавние опыты с паровыми экипажами, или локомотивами, проводимые в Дьюрхеме. Он рассказывал о форсунках, впрыскивающих горячую воду в бойлеры, о струях пара, которые проходят через трубы, и о разных попытках улучшить тягу в топке, чтобы увеличить мощность. Он заявил, что скоро настанет день, когда локомотивы будут использоваться не только для перевозки грузов, но и скота и даже людей и рельсовые дороги появятся во всех крупных городах Англии. Холли отнеслась к его рассказам скептически, но была очарована. Такого рода вещи джентльмены редко обсуждают с дамами, поскольку считается, что дам гораздо больше интересуют семейные, светские и религиозные дела. Как приятно услышать что-то, кроме светских сплетен! К тому же Бронсон так доходчиво объяснял техническую сторону дела, что Холли легко все поняла.

Закери Бронсон явился из мира, настолько отличающегося от ее привычного окружения, – мира бизнесменов, изобретателей, предпринимателей… Очевидно было, что он никогда не станет своим в среде чопорных аристократов, только и озабоченных сохранением многовековых традиций. Но при этом было также очевидно, что он твердо решил завоевать себе место в высшем обществе, и да поможет небо всякому, кто попытается помешать ему.

«Наверное, жить с ним крайне утомительно, – подумала Холли. – Интересно, как это его мать и сестра справляются с его неукротимой энергией? У него такой деятельный ум, такие разнообразные интересы и такой нескрываемый аппетит к жизни – просто поразительно! Да есть ли у него время, чтобы спать?» Она мысленно сравнила его с Джорджем, любившим долгие неторопливые прогулки, спокойное совместное чтение у камина в дождливые вечера и праздное времяпрепровождение по утрам, когда они вместе наблюдали за дочкой. Холли представить себе не могла Закери Бронсона спокойно сидящим и любующимся такой обыденной картиной, как младенец, который учится ползать.

Разговор между тем как-то перешел к более личным вещам, и Холли принялась описывать свою жизнь с родственниками Джорджа и свое вдовство. Обычно, когда она говорила о Джордже с кем-то из их общих знакомых, горло у нее сжималось, а глаза туманили слезы. Но Бронсон ничего не знал о Джордже, и почему-то оказалось, что гораздо легче говорить о муже с незнакомым человеком.

– Джордж никогда не болел, – продолжала она. – У него никогда не было ни жара, ни головных болей – он всегда был бодрым и здоровым. Но как-то он начал жаловаться на усталость, ломоту в суставах, не мог есть. Доктор определил брюшной тиф, который очень опасен, хотя многие люди выздоравливают после него. Я убедила себя, что при хорошем уходе Джордж поправится. – Она уставилась на пустую чашку и провела пальцем по тонкому позолоченному краешку. – День за днем он таял у меня на глазах. Потом начался бред. Через две недели его не стало.

– Мне очень жаль, – тихо сказал Бронсон.

«Мне очень жаль» – так говорили все. И действительно, что еще можно сказать? Но в черных глазах Бронсона мелькнуло что-то теплое, говорившее об искреннем сочувствии, и она поверила, что он на самом деле понял, как велика ее потеря.

Воцарилось долгое молчание, потом Бронсон снова заговорил:

– Вам нравится жить в семье Тейлоров, миледи?

Она слабо улыбнулась:

– Здесь не может быть речи о нравится – не нравится. Это единственный возможный для меня вариант.

– А что же ваша семья?

– На руках у моих родителей еще три незамужние дочери, для которых они стараются подыскать хорошие партии. Я не хочу отягощать их, вернувшись домой с ребенком. И потом, живя у Тейлоров, я чувствую себя ближе к Джорджу.

Крупные губы Бронсона сжались, превратившись в тонкую полоску. Взглянув на ее пустую чашку, он встал и протянул руку:

– Пойдемте пройдемся.

Холли машинально подчинилась и приняла его руку. От его прикосновения ее кинуло в жар и дыхание участилось. Бронсон помог ей встать и повел от чайного стола. Он прикасался к ней излишне фамильярно – даже братья Джорджа не осмеливались касаться ее обнаженной руки. Но видимо, мистер Бронсон считал, что это в порядке вещей.

Пока они шли, Бронсону приходилось приноравливать свои широкие шаги к ее мелким шажкам, и она подумала, что ему редко приходится ходить так медленно. Он не из тех, кто склонен бродить бесцельно.

Библиотечные апартаменты выходили в огромную галерею с высокими окнами, из которых открывался вид на сад. На стенах разместилось потрясающее собрание старых мастеров. Здесь были работы Тициана, Рембрандта, Вермера и Боттичелли, каждая поражала богатством цвета и своеобразием.

– Неужели Леонардо да Винчи нет? – весело поинтересовалась Холли, понимая, что частная коллекция Бронсона, без сомнения, самая впечатляющая в Англии.

Бронсон посмотрел на ряды картин и нахмурился, словно отсутствие картины да Винчи – это вопиющее упущение.

– Нужно купить его, да?

– Нет-нет, я просто пошутила, – торопливо успокоила его Холли. – Ваша коллекция, мистер Бронсон, действительно великолепна. Кстати, да Винчи приобрести невозможно.

Издав какой-то нечленораздельный звук, Бронсон уставился на стену, явно раздумывая, во что ему обойдется поместить сюда этого да Винчи.

Холли выдернула руку из его руки и повернулась к нему лицом.

– Мистер Бронсон… не скажете ли вы мне, зачем пригласили меня?

Бронсон подошел к мраморному бюсту и смахнул с него пылинку. Он искоса оценивающе посмотрел на Холли, стоявшую в прямоугольнике солнечного света, льющегося из высокого окна.

– Мне говорили о вас, как об истинной безупречной леди, – начал он. – И теперь, познакомившись с вами, я полностью с этим согласен.

Холли широко раскрыла глаза и подумала смятенно, виновато и взволнованно, что он никогда не сделал бы такого заявления, если бы знал, что она – та самая женщина, которая с такой распущенностью вела себя в темной гостиной несколько дней назад.

– У вас безукоризненная репутация, – продолжал он, – вы приняты повсюду, и у вас есть знания и влияние, которые мне нужны. Очень нужны. Вот мне и захотелось предложить вам работу в качестве своего рода проводника в высший свет.

Онемев, Холли только и могла, что изумленно смотреть на него. Потребовалось с полминуты, чтобы она обрела дар речи:

– Сэр, я вовсе не ищу какого-либо места.

– Я это знаю.

– Тогда вы понимаете, почему я должна отказаться…

Он остановил ее легким предупреждающим жестом.

– Сначала выслушайте меня.

Холли из вежливости кивнула, хотя принять его предложение она, разумеется, никак не могла. Бывает, что вдова вынуждена искать приличное место из-за финансовых затруднений, но она, Холли, весьма далека от подобного положения. Семья Джорджа и слушать об этом не захочет, равно как и ее родители. Это не значит, что она пе-ргйдет в категорию прислуги, но ее положение в обществе от этого определенно изменится. А если наняться к такому человеку, как Закери Бронссн, как бы он ни был богат, то, конечно, найдутся люди, которые перестанут ее принимать.

– Мне нужен лоск, – спокойно продолжал Бронсон. – Мне нужно, чтобы меня представили обществу. Вы, разумеется, слышали, что меня называют выскочкой, кем я, конечно, и являюсь. Я забрался чертовски высоко, полагаясь на собственные силы, но мне нужна помощь, чтобы попасть на следующую ступеньку. Ваша помощь. И еще мне необходим тот, кто научит Элизабет быть… ну, такой, как вы. Научите ее вести себя так, как лондонские леди. Иначе она никогда не сделает приличную партию.

– Мистер Бронсон, – осторожно начала Холли, упорно глядя на мраморную скамью, стоявшую рядом с ним, – я весьма польщена. Мне хотелось бы помочь вам. Но наверняка есть множество женщин, которые подойдут для этой роли гораздо больше, чем я…

– Мне не нужен никто другой. Мне нужны вы.

– Я не моту, мистер Бронсон, – твердо сказала она. – Одна из причин этого – дочь, о которой я должна думать. Забота о Розе – главное в моей жизни.

– Да, о Розе нужно подумать. – Бронсон сунул руки в карманы и, приняв обманчиво спокойный вид, обошел вокруг скамьи. – Деликатным образом этого не уладить, леди Холланд, так что я буду дерзок. Каковы ваши планы касательно будущего вашей дочери? Вам захочется послать Розу в дорогую школу… совершить путешествие по Европе… дать за ней приданое, чтобы привлечь титулованных поклонников. Но при теперешних ваших обстоятельствах вам не удастся всего этого сделать. Без приданого она не сможет рассчитывать на блестящую партию. – Он помолчал и добавил вкрадчиво:

– Если у Розы будет хорошее приданое вдобавок к ее благородному происхождению, она когда-нибудь выйдет замуж за такого аристократа, какого хотел бы видеть рядом с ней ваш муж.

Холли молча смотрела на него. Теперь она понимала, как Бронсон убеждал оппонентов. Чтобы добиться своего, он ни перед чем не остановится. Вот он воспользовался ее любовью к дочери, чтобы убедить ее сделать так, как ему хочется. Закери Бронсон мог быть совершенно безжалостным, если того требовали его цели.

– Я подсчитал, что мне понадобится ваша помощь примерно в течение года, – сказал он. – Мы могли бы заключить контракт, который бы обоих удовлетворил. Если вам не понравится работать у меня – если вы увидите, что по какой-то причине вам хочется расторгнуть наш договор, – только скажите слово, и вы сможете уйти, получив половину той суммы, которую я предлагаю.

– А сколько это? – услышала Холли свой вопрос. Она сгорала от нетерпения. Ей ужасно хотелось знать, во сколько он оценил ее услуги.

– Десять тысяч фунтов. За один год работы.

Сумма, по меньшей мере в тысячу раз превышающая годовой заработок гувернантки. Это целое состояние, его хватит и на щедрое приданое дочери, и на свой дом с прислугой. Голова у Холли закружилась от такой перспективы. Но мысль о том, чтобы близко сойтись с этим человеком, о реакции на это ее родных и друзей…

– Нет, – спокойно ответила она, чуть не поперхнувшись этим словом, – мне очень жаль, мистер Бронсон. Вы чрезвычайно щедры, но вам придется поискать кого-то другого.

Его, казалось, не удивил ее отказ.

– Тогда двадцать тысяч, – предложил он, лукаво улыбаясь. – Решайтесь, леди Холланд! Не говорите мне, что вы собираетесь вернуться в семейство Тейлоров и провести остаток жизни так, как провели эти три года. Вы разумная женщина – вам нужно нечто большее, чем рукоделие и сплетни.

Он безошибочно нашел еще одно ее больное место. Жизнь с Тейлорами действительно стала казаться невыносимо однообразной, и соблазн больше не зависеть от них… ни от кого… Холли крепко стиснула руки.

Бронсон наклонился над ней.

– Только скажите «да», и я помещу деньги для Розы в банк. Она никогда не будет ни в чем нуждаться. И когда она выйдет за своего аристократа, я подарю ей на свадьбу карету и четверку лошадей.

Принять его предложение означает шагнуть в неведомое. Отказаться – жить предсказуемо изо дня в день, спокойно, не купаясь в роскоши, зато любовь родственников и друзей им гарантирована. Если она согласится, то вызовет гул удивления и проклятий. Знакомые и малознакомые люди станут отпускать мерзкие замечания, пойдут слухи, и потребуется не один год, прежде чем все это уляжется. Если вообще уляжется. Но зато какое будущее ждет Розу! И еще – внутри Холли пробудилось что-то безрассудное и дикое, то, что так пугало ее и с чем она сражалась с тех пор, как умер муж.

И вот она проиграла это сражение.

– Я бы пошла на это за тридцать тысяч, – произнесла она, словно со стороны слыша свой собственный голос.

Хотя лицо Бронсона не изменилось, она почувствовала, что он страшно доволен – точно лев, настигший наконец добычу.

– Тридцать, – повторил он так, словно эта цифра казалась ему из ряда вон выходящей. – Я думаю, двадцати достаточно за то, чего я прошу, разве нет?

– Двадцать для Розы, десять для меня, – ответила Холли, голос ее окреп. – Влияние в обществе подобно валюте – обесценившись один раз, оно чрезвычайно медленно возвращается к прежнему курсу. Когда кончится этот год, у меня влияния останется немного. Если я приму ваше предложение, на мой счет станут распускать сплетни. Могут даже предположить, что я ваша…

– Содержанка, – тихо подсказал он. – Но ведь они будут не правы, не так ли?

Она покраснела и торопливо продолжила:

– В свете никто не пожелает разбираться, где слухи, а где правда. Стало быть, утрата моей репутации обойдется в дополнительные десять тысяч фунтов. И я… я хочу, чтобы вы поместили эту сумму куда-нибудь и распоряжались ею по вашему усмотрению.

Темные брови Бронсона слегка приподнялись.

– Вы хотите, чтобы я распоряжался вашими деньгами? – повторил он, чуть ли не мурлыча. – А не лорд Тейлор?

Холли покачала головой. Уильям был человеком ответственным, но необычайно консервативным в отношении капиталовложений. Подобно большинству людей его круга, Уильям обладал способностью сохранять средства, а не наращивать капитал.

– Я бы предпочла, чтобы ими распоряжались вы, – подтвердила она. – При одном условии – я не хочу, чтобы вы помещали деньги в предприятия, которые могут показаться аморальными.

– Я подумаю над этим, – серьезно сказал Бронсон, но в его дьявольских черных глазах заплясал смех. Холли глубоко вздохнула:

– Значит, вы согласны на тридцать? И если я оставлю место раньше, я получу половину?

– Согласен. Но, уступив вам, и я попрошу дополнительной уступки.

– Какой же? – насторожилась она.

– Я хочу, чтобы вы жили здесь. Со мной и моей семьей.

Холли подняла на него изумленный взгляд.

– Но это невозможно!

– У вас с Розой будут свои апартаменты, экипаж и лошади, на случай если вам понадобится куда-то съездить, и вы сможете приходить и уходить, когда вам захочется. Привезите своих слуг, если того желаете. Я позабочусь об их жалованье в течение года.

– Не понимаю, почему это необходимо…

– Чтобы научить Бронсонов вести себя по-благородному, понадобится больше времени, чем несколько жалких часов в день. Как только вы с нами получше познакомитесь, вы перестанете в этом сомневаться.

– Мистер Бронсон, но я не могу…

– Вы получите тридцать тысяч, леди Холланд. Но для этого вам придется переехать ко мне.

– Я бы скорее согласилась на меньшую сумму…

Внезапно Бронсон усмехнулся, ничуть, по-видимому, не обескураженный ее хмурым видом.

– Переговоры закончены, миледи. Вы будете жить здесь в течение года и получите тридцать тысяч фунтов, или никакой сделки не состоится.

Холли, охваченная азартом торга, вся дрожала.

– Тогда я согласна, – проговорила она еле слышно. – Но мне хотелось бы, чтобы карета и четверка лошадей, обещанные Розе, были внесены в контракт.

– Хорошо. – Бронсон протянул руку, схватил ее маленькую ладонь и крепко пожал ее. – Вам холодно? – Он задержал ее пальцы в своих несколько дольше, чем то было необходимо. Губы его изогнулись в улыбке. – Вы боитесь?

Об этом же он спрашивал ее в оранжерее в ту ночь, когда поцеловал ее. Да и она чувствовала себя почти так же, как тогда, ошеломленная необыкновенным поворотом событий.

– Да, – прошептала она. – Я вдруг испугалась, что я не такая, какой всегда себя считала.

– Все будет хорошо, – сказал он низким ласковым голосом.

– Вы не м-можете обещать этого.

– Нет, могу. Я прекрасно представляю себе, какой будет реакция ваших родственников. Не падайте духом.

– Я постараюсь, – проговорила она, пытаясь сохранить достоинство. – Даю слово, что я не нарушу нашего договора.

– Хорошо, – кивнул он, и его глаза блеснули беспокойным блеском победы.

* * *

Карета его гостьи ехала по аллее, солнце играло на черном лаке экипажа, отбрасывая слепящие блики. Закери откинул занавеси на окне библиотеки и смотрел вслед, пока карета не скрылась из виду. Его переполняла та взрывная энергия, которую он всегда ощущал, заключив выгодную сделку. Леди Холланд Тейлор будет жить под его крышей вместе со своей дочерью. Такого поворота не ожидал никто, в том числе и он сам.

Что в ней такого, что так сильно привлекает его? Возбуждение охватило его с того момента, как только она оошла в комнату. Ни одна женщина не казалась ему такой грациозной и обаятельной. Мгновение, когда она сняла перчатки, обнажив свои изящные бледные руки, взволновало его гораздо больше, чем десятки удачных сделок.

Он знавал великолепных красавиц и женщин выдающихся талантов, наблюдал их и в постели, и вне ее, и понять не мог, почему какая-то маленькая вдовушка произвела на него такое впечатление. Быть может, его влекло дружелюбие, угадывающееся за ее чопорностью? Она, без сомнения, леди, но без той высокомерной холодности, которую он встречал у других дам ее круга. Ему понравилось, как прямо и дружески она с ним разговаривала, словно они были давно знакомы. Образованная, приветливая и чересчур утонченная для таких, как он.

Разволновавшись, Закери сунул руки в карманы брюк. Он брел по библиотечным апартаментам, рассеянно глядя на бесценную коллекцию книг и картин, собранных им. С самого детства он ощущал постоянную, грызущую, не дающую покоя потребность добиваться своего и побеждать. Его переполняла неудовлетворенность, заставлявшая без устали работать, строить всевозможные планы, обдумывать фантастические идеи в течение долгих ночей, когда остальные люди спят. Ему все время чудилось, что вот сейчас он добьется еще одной цели, заключит еще одну сделку, вскарабкается еще на одну последнюю гору – и будет счастлив. Но этого не случилось.

Почему-то в обществе леди Тейлор он чувствовал себя обыкновенным человеком, который может позволить себе расслабиться. За тот час, что она пробыла у него, он растерял всю свою агрессивность. Он почти ощущал… удовлетворение. Такого с ним никогда не бывало раньше. Это чувство нельзя упускать, ему хотелось испытывать его вновь и вновь. Он жаждал, чтобы леди Холланд оказалась у него в доме.

И еще он хотел, чтобы она оказалась у него в постели. Вспомнив момент, когда она поняла, что он – тот самый, который поцеловал ее, Закери улыбнулся. Она зарделась и, кажется, даже вздрогнула. В какое-то мгновение он подумал, что она сейчас упадет в обморок. Если бы это произошло, у него появился бы предлог снова обнять ее. Но она взяла себя в руки и промолчала, очевидно, надеясь, что он ее не узнает. Можно подумать, будто она совершила куда более серьезное преступление, чем обмен торопливым поцелуем в темноте с незнакомцем. При всех своих светских навыках она вовсе не была искушенной. Он не понимал, почему это его так трогало.

В ее чертах и повадках читалась невинность, что редко бывает с замужними женщинами. Казалось, она не узнает ни греха ни разврата, даже если они будут смотреть ей в лицо.

Она заплакала, когда он поцеловал ее во второй раз, и теперь он знал почему. Наверняка после смерти мужа ее никто не целовал и не ласкал. Закери решил, что настанет день, когда она снова заплачет в его объятиях. Но уже от наслаждения, а не от горя.

Глава 4

Всю дорогу домой Холли бранила себя за импульсивность. Пока карета подпрыгивала и покачивалась на мощеных лондонских мостовых, она пришла к выводу, что напишет мистеру Бронсону письмо, как только вернется домой. Она объяснит, что приняла решение слишком поспешно, что, разумеется, она не может таким коренным образом изменить свою жизнь. О чем она только думала? Согласиться переехать в дом, где она никого не знает, в семью простолюдина, к человеку, которого все считают беспринципным корыстолюбцем.

– Я сошла с ума, – прошептала она.

Но страх, который вызвало принятое ею решение, столкнулся со странным всевозрастающим нежеланием возвращаться к прежнему скучному существованию. Дом, представлявшийся ей после смерти Джорджа спокойной гаванью, теперь почему-то стал в ее воображении похож на тюрьму, а Тейлоры – на очень добрых и желающих ей добра тюремщиков. Она понимала, что это несправедливо, но избавиться от этого чувства никак не могла.

Все будет хорошо, сказал мистер Бронсон перед самым ее уходом. Он понимал, что она передумает, что даже предложенной ей суммы окажется недостаточно, чтобы убедить ее, разве только…

Разве только в ней не обнаружится чего-то неведомого ей самой, что не позволит ей отступить перед этим прыжком в неизвестность. Честно говоря, ей хотелось забрать Розу и Мод и уехать от Тейлоров. Хотелось сорваться со знакомой тропы, по которой она шла до сих пор.

Что плохого может случиться с ней, если она это сделает? Она столкнется с неодобрением общества… Положим, ну и что? Единственный человек, чье одобрение ее волновало, мертв. Родственники Джорджа, разумеется, обеспокоятся, но она сумеет убедить их в том, что больше не хочет быть для них обузой. Розе она это преподнесет как неожиданное увлекательное приключение. А потом у дочки будет хорошее приданое, она станет в высшей степени желательной партией для какого-нибудь титулованного аристократа.

Холли тяжело вздохнула и закрыла лицо руками, понимая, что не изменит слову, данному Закери Бронсону. Потому что все ее аргументы разбиваются об одно – ей хочется совершить этот шаг.

* * *

Все в доме Тейлоров, даже прислуга, умирали от любопытства, зачем она понадобилась Закери Бронсону. Но Холли предпочла отмолчаться. В ответ на множество вопросов она заявила, что Бронсон вел себя как джентльмен, что дом его просто великолепен и что разговор был приятным во всех отношениях. Она не стала сообщать всем о своем скором отъезде, а решила, что будет проще преподнести эту новость братьям Джорджа, а уж те пусть расскажут остальным членам семьи. После ужина она попросила Уильяма и Томаса встретиться с ней в библиотеке. Оба удивились необычной просьбе, но согласились.

Братьям принесли портвейн, Холли – чашку чаю. Она уселась в большое кожаное кресло у камина. Томас сел рядом с ней, а Уильям остался стоять, опершись локтем на белую мраморную полку камина.

– Итак, Холли, – начал Уильям спокойным дружеским тоном, – выкладывайте. Чего этот Бронсон хотел от вас? Вы достаточно долго продержали нас в неведении.

Холли смотрела на двух мужчин, до боли похожих на ее мужа, синие глаза которых выражали одинаковое любопытство, чайная чашка дрогнула в ее руке. Она неожиданно обрадовалась, что покидает их. Нельзя же все время жить в окружении людей, похожих на Джорджа. «Прости меня, дорогой», – подумала она. Интересно, слышит ли Джордж ее сейчас?

Медленно, стараясь говорить уверенно, Холли объяснила, что Бронсон хочет взять ее на службу в качестве наставницы для его семейства сроком на год.

Какое-то время братья Тейлоры смотрели на нее удивленно, потом Томас расхохотался.

– Держу пари, он хочет взять вас напрокат, – выговорил он между приступами хохота. – Подумать только, ему захотелось нанять не больше не меньше, чем жену Джорджа! Надеюсь, вы сказали этой надменной обезьяне, что у вас есть занятия получше, чем учить его хорошим манерам. Погодите, вот я расскажу друзьям об этом…

– Сколько он предложил? – спросил Уильям, не разделяющий веселости Томаса. Как старший и более проницательный из братьев, он уже заметил в лице Холли нечто, дававшее ему повод для беспокойства.

– Целое состояние, – тихо ответила Холли.

– Пять тысяч? Десять? – настойчиво уточнил Уильям, поставив стакан с портвейном на каминную полку и не отрывая глаз от ее лица.

Она покачала головок, отказываясь назвать сумму.

– Больше десяти? – недоверчиво переспросил Уильям. – Но вы, разумеется, сказали ему, что вы не продаетесь?

– Я сказала ему… – Холли замолчала и глотнула обжигающего чаю, потом поставила чашку с блюдцем на столик. Сложив руки на коленях, она заговорила, не глядя ни на одного из братьев:

– Я прожила здесь три года и стала, по-моему, обузой для семьи.

– Вы не обуза, – торопливо перебил ее Уильям. – Мы говорили вам об этом тысячу раз.

– Я ценю вашу доброту и щедрость так, что не могу этого выразить словами. И все-таки…

Она замолчала, пытаясь найти нужные слова. На лицах обоих ее собеседников появилось одинаковое выражение недоверия: они уже поняли, что именно она пытается им сообщить.

– Нет, – тихо сказал Уильям, – только не говорите, что вы обдумываете его предложение.

Холли откашлялась.

– На самом деле я его приняла.

– Боже мой! – вскричал Уильям. – Неужели вы не слышали, что говорил о нем вчера лорд Эвери? Это хищник, Холли. А вы беспомощны, как овечка. Он обманывает людей гораздо более осведомленных и практичных, чем вы. Если вы не опасаетесь за себя, подумайте по крайней мере о вашей дочери – или у вас нет материнского инстинкта и ее будущее вас не заботит?

– Именно о Розе я и думаю! – пылко возразила Холли. – Она – это все, что у меня осталось от моей семьи, и я думаю только о ней.

– У нас тоже от Джорджа осталась только она. Подумайте, как это будет жестоко, греховно забрать ее от единственных близких, которые у нее есть.

– Вы должны заботиться и опекать ваших жен и детей. У меня нет мужа. Нет средств, чтобы обеспечить себя. И я больше не хочу во всем зависеть от вас.

У Уильяма был такой вид, словно она его ударила.

– Неужели это так ужасно – жить здесь? Я и не знал, что наше общество настолько вам неприятно.

– Разумеется, нет. Я не это имела в виду… – Холли вздохнула в растерянности. – Я всегда буду благодарна вам за то, что вы приютили меня после… но я должна думать о будущем.

Она посмотрела на Томаса, все еще сидевшего в кресле рядом. Она надеялась найти в нем союзника.

– Я не могу поверить в реальность происходящего, – подал он голос, в котором звучало не возмущение, а боль. – Холли, скажите, как мне остановить вас? Объясните, что привлекло вас в предложении Бронсона? Я знаю, дело не в деньгах. Вы не из тех, на кого можно повлиять таким образом. Может быть, дело в нас? Возможно, кто-то сказал или сделал что-то, оскорбившее вас? Дал вам почувствовать, что вы здесь лишняя?

– Нет, – мгновенно ответила Холли, чувствуя себя страшно виноватой. – Дорогой Томас, вряд ли я сумела бы пережить смерть Джорджа без вашей поддержки. Просто в последнее время я…

– Бронсону захочется от вас большего, чем уроки этикета, – холодно перебил ее Уильям. – Надеюсь, вам это ясно.

Холли с упреком посмотрела на него:

– Это замечание дурного тона, Уильям.

– Вы должны понимать, что вас ждет, если вы поселитесь в доме человека, известного всему обществу тем, что он не джентльмен. Вы будете зависеть от его милостей, а за оговоренную сумму вам придется делать то, что вам в дурном сне не приснится.

– Я не ребенок.

– Нет, вы молодая вдова, которая прожила три года без мужчины, – напомнил Уильям с прямотой, изумившей Холли. – Вы сейчас очень уязвимы, и поэтому всякое решение, которое вы примете, нельзя считать разумным. Если вам нужны деньги, мы найдем способ увеличить ваш доход. Я выясню, куда можно вложить средства, чтобы получить большую прибыль. Но я не разрешу вам взять ни одного шиллинга от этого беспринципного негодяя Бронсона. Вы не посмеете сделать этого ни для себя, ни для дочери моего брата.

– Довольно, Уильям! – взорвался Томас. – Ей нужно сочувствие, а вместо этого ты изо всех сил стараешься запугать и оттолкнуть ее…

– Ничего страшного, Томас, – успокоила его Холли. Она по привычке чуть было не позволила принять решение братьям Джорджа, но вспомнила о насмешливом вызове в глазах Закери Бронсона и его совете не падать духом. – Я понимаю, что Уильям беспокоится о моем благополучии. Он пытается уберечь меня от неверного шага. С самой смерти Джорджа я с радостью пользовалась вашим покровительством. И я всегда буду вам благодарна. Но я хочу выйти из-под вашего крылышка. Я хочу решать сама. Я хочу совершать свои ошибки.

– Не понимаю, – медленно произнес Томас. – Зачем вы это делаете, Холли? Никогда не думал, что деньги так важны для вас.

Прежде чем она успела ответить, раздался холодный голос Уильяма:

– Впервые я рад, что мой брат умер и не видит того, что с вами происходит.

От этого удара Холли побелела. Она ожидала боли, но почувствовала только оцепенение. Она неуверенно поднялась и отошла в сторону.

– Нет смысла обсуждать эту тему дальше, – с трудом вымолвила она. – Я приняла решение и уезжаю на этой неделе. Если можно, мне бы хотелось взять с собой Мод.

– Вы собираетесь жить с Бронсоном, – сказал Уильям тихо, несмотря на протесты брата. – Теперь я окончательно понял, что происходит. Да, обязательно возьмите с собой Мод. Но вот Роза… Вы отбросите ее за ненадобностью с такой же легкостью, как отбросили память о моем брате, и оставите ее на наше попечение? Или возьмете ее с собой и позволите ей увидеть, как вы станете любовницей богача?

Никто никогда не позволял себе так оскорблять ее. И от постороннего человека услышать такое было бы достаточно тяжело, но это исходило от брата Джорджа и звучало просто немыслимо. Стараясь не расплакаться, Холли направилась к двери.

– Я никогда и ни за что не оставлю Розу, – бросила она через плечо, и голос ее почти не дрожал.

Выйдя из комнаты, она слышала, как братья заспорили, причем Томас упрекал Уильяма в жестокости, а тот отвечал прерывающимся голосом, как человек, пытающийся подавить сильный гнев. Интересно, что посоветовал бы ей Джордж? Ответ пришел тотчас же. Он хотел бы, чтобы она оставалась под защитой его семьи.

Холли остановилась у окна, выходящего в маленький дворик. Широкий подоконник был испещрен зарубками и царапинами. Кто-то из слуг рассказал ей, что Джордж часто устраивал здесь сражения игрушечных солдатиков. Ей представились его маленькие руки, передвигающие раскрашенных оловянных человечков, те же руки, которыми он позже ласкал ее и обнимал.

– Прости меня, дорогой, – прошептала она. – Когда этот год пройдет, я буду жить в точности так, как ты хотел бы. А Роза ни в чем не будет нуждаться. Всего один год – и я выполню все, что тебе обещала.

Глава 5

Леди Холли вышла из экипажа, с помощью лакея легко ступив на землю. Закери смотрел на нее и ощущал в груди нечто странное, что-то вроде победной песни. Наконец-то она здесь. Он упивался ее видом. Она была превосходно одета, ее маленькие руки обтягивали перчатки, темно-каштановые волосы, виднеющиеся из-под шляпки с узкими полями и вуалькой, были гладкими и блестящими. Закери страшно захотелось разрушить это совершенство, запустить пальцы в ее волосы и расстегнуть строгий ряд пуговиц у ворота.

«Опять коричневое платье», – подумал Закери, и морщинка залегла у него между бровей. Признак все еще продолжающегося траура. «Неглубокий траур» – так называют подобные туалеты. Это вызвало у него легкое раздражение. Он никогда не встречал женщины, которая так долго пребывала бы в горе. Его матушка, без сомнения, любившая его отца, весьма охотно по прошествие года сняла темное платье, и Закери даже в голову не пришло упрекнуть ее. Женщина не должна хоронить все свои желания и порывы вместе с мужем, как бы ни было принято притворяться, что это именно так.

Безудержно преданные вдовы вызывали большое восхищение, ставились на пьедестал как пример для подражания прочим представительницам женского пола. Но Закери подозревал, что леди Холли носила траур так долго не потому, что это модно, и не для того, чтобы вызвать восхищение. Она искренне горевала о своем муже. «Интересно, – думал Закери, – что за человек мог вызвать такую страстную привязанность?» Конечно, лорд Джордж Тейлор был аристократом. Принадлежал к тому же кругу, что и Холли, был хорошо воспитан и благороден. В общем, совершенно не походил на него самого, мрачно решил Закери.

Тем временем по приставной лесенке из кареты спустились горничная и девочка, и Закери принялся рассматривать ребенка. На губах его появилась улыбка. Роза была миниатюрной копией своей матери, с таким же красивым личиком, с длинными каштановыми локонами, схваченными на макушке голубым бантом. Вид у нее был слегка взволнованный, она что-то сжимала в руках – что-то сверкающее, как драгоценные камни, – и внимательно смотрела на великолепный дом и все прочее, что ей попадалось на глаза.

Закери решил, что лучше остаться в доме и принять леди Холли в гостиной или хотя бы в вестибюле, но не выходить ей навстречу. Какого черта, затем мрачно подумал он и спустился по ступенькам, ожидая, что леди Холли сейчас даст ему понять, что он совершил ошибочный шаг.

Он подошел, когда Холли давала указания лакею, выгружавшему сундуки и чемоданы. Когда она взглянула на Закери, ее губы дрогнули в улыбке:

– Доброе утро, мистер Бронсон.

Он поклонился и окинул ее испытующим взглядом. Лицо у нее было напряженное и бледное, словно она не спала несколько ночей, и Закери сразу понял, что семейство Тейлоров, должно быть, порядком помучило ее.

– Так плохо? – спросил он тихо. – Они, наверное, убеждали вас, что я – дьявол во плоти?

– Они предпочли бы, чтобы я работала у дьявола, – ответила она, и оба рассмеялись.

– Постараюсь не испортить вас, миледи.

Холли коснулась кончиками пальцев хрупкого плечика девочки и подтолкнула ее вперед. Материнскую гордость, прозвучавшую в ее голосе, нельзя было спутать ни с чем.

– Это моя дочь Роза.

Закери поклонился, а малышка в ответ сделала безукоризненный реверанс. Потом поинтересовалась, не отводя взгляда от его лица:

– Вы мистер Бронсон? Мы приехали учить вас хорошим манерам.

Закери усмехнулся и посмотрел на Холли:

– Когда мы заключали договор, я и не знал, что вас будет двое.

Роза осторожно протянула руку к затянутой в перчатку материнской руке.

– Это здесь мы будем жить, мама? А где будет моя комната?

Закери присел на корточки и улыбнулся:

– Полагаю, для вас уже приготовлена комната прямо рядом с комнатой вашей матушки. – Взгляд его упал на блестящие предметы в руках Розы. – Что это такое, мисс Роза?

– Моя нитка с пуговицами. – Девочка чуть разжала руку, и несколько пуговиц упали на землю. На ее ладошке лежали нанизанные на нитку рисунчатые пуговицы с гравированными цветами, фруктами или бабочками, пуговицы, сделанные из черного формованного стекла, а также покрытые яркой эмалью. – Вот это моя ароматная пуговица, – гордо сообщила Роза, показывая на большой обтянутый бархатом экспонат своей коллекции. Девочка поднесла ее к носу и вдохнула. – Мама душит ее своими духами, чтобы от нее хорошо пахло.

Роза протянула свое сокровище Закери, тот опустил голову и ощутил слабый цветочный аромат, который узнал мгновенно.

– Да, – тихо сказал он, взглянув на вспыхнувшее лицо Холли, – от нее пахнет так же, как от вашей мамы.

– Роза, – вмешалась явно обеспокоенная Холли, – пойдем, леди не беседуют на дороге…

– А вот таких пуговиц у меня нет, – сказала Роза, обращаясь к Закери. Она пропустила мимо ушей слова матери, потому что не сводила глаз с крупной пуговицы из чистого золота, украшающей его фрак.

Проследив, в каком направлении указывал изящный детский пальчик, Закери увидел, что на его верхней пуговице выгравирована миниатюрная охотничья сценка. Раньше он никогда не рассматривал собственную одежду и не замечал этого.

– Окажите мне честь и добавьте ее к вашей коллекции, мисс Роза, – произнес он, сунул руку во фрак и вынул маленький серебряный складной нож. Он ловко перерезал нитку, на которой пуговица держалась, и протянул ее взволнованной девчушке.

– Ах, благодарю вас, мистер Бронсон! – воскликнула Роза. – Благодарю вас! – И она торопливо принялась надевать пуговицу на свою нитку, прежде чем ее мать успела возразить.

– Мистер Бронсон, – взволнованно начала Холли, – джентльмен не должен доставать оружие в п-присутствии дам и детей…

– Это не оружие. – Он осторожно сунул нож обратно в карман и выпрямился. – Это инструмент.

– Тем не менее… – Холли прервала фразу, увидев, чем занята ее дочь. – Роза, сию же минуту верни мистеру Бронсону эту пуговицу. Она слишком дорогая для твоей коллекции.

– Но он мне ее подарил, – возразила Роза; ее маленькие пальчики трудились, пока пуговица не оказалась нанизана на нитку.

– Роза, я настаиваю…

– Пусть оставит ее себе. – Бронсон усмехнулся, глядя на всполошившуюся Холли. – Это всего лишь пуговица, миледи.

– Но она из чистого золота, и потом, это часть комплекта…

– Пойдемте со мной, – прервал он ее, предлагая ей руку. – Матушка и сестра ждут в доме.

Холли нахмурилась.

– Мистер Бронсон, – начала она решительно, – я очень старалась, чтобы мой ребенок не вырос избалованным или испорченным. Поэтому…

– Вам это удалось, – отозвался он, поднимаясь с ней по парадной лестнице, в то время как горничная шла сзади с Розой. – У вас восхитительная дочь.

– Благодарю вас. Но мне вовсе не хочется, чтобы Роза перенимала ваш экстравагантный стиль жизни. Мои указания должны выполняться ею беспрекословно. Недопустимо, чтобы она стала игнорировать дисциплину и порядок, к которым привыкла в доме Тейлоров.

– Разумеется, – немедленно согласился он, пытаясь всем своим видом выказать смирение.

Волнение Холли отнюдь не улеглось, когда она вошла в дом и снова увидела всю эту бьющую в глаза роскошь. Боже мой, внезапно забеспокоилась она, как же здесь можно жить обычным людям? Она оглянулась на Мод, которая разинув рот смотрела на массивные золоченые колонны, украшавшие вестибюль, и свисающие с потолка огромные люстры.

– Мама, послушай! – воскликнула Роза и начала тихонько попискивать. И звук этот, множась, разнесся по всему вестибюлю. – Здесь эхо!

– Тише, Роза. – Холли взглянула на мистера Бронсона, который, кажется, прятал улыбку, глядя на шалости ее дочери.

Появилась очень грузная женщина лет за сорок и представилась как экономка, миссис Берни. Мод с ошеломленным видом последовала за ней по широченной лестнице на второй этаж, где ей предстояло присматривать за тем, как будут распаковывать вещи.

Проходя по анфиладе парадных комнат, Холли держала Розу за руку. Наконец они вошли в гостиную, декорированную панелями из зеленого бархата и золотой ткани и обставленную французской мебелью, инкрустированной золотыми листьями. Их ждали две женщины, которые при их появлении немедленно встали. Младшая, высокая, поразительно привлекательная девушка с массой непослушных черных кудрей, заколотых на макушке, вышла вперед.

– Добро пожаловать, леди Холланд! – проговорила она, широко улыбаясь, но при этом окидывая Холли настороженным взглядом.

– Моя сестра Элизабет, – представил Бронсон.

– Я своим ушам не поверила, когда Зак сказал, что вы будете здесь жить! – воскликнула девушка. – Вы очень храбрая, если вы беретесь за нас. Мы постараемся не стать для вас слишком тяжелым испытанием.

– Этого не случится, – ответила Холли, сразу проникнувшись симпатией к сестре Бронсона. – Я только надеюсь помочь вам и, если понадобится, дать кое-какие советы.

– О, нам понадобится множество советов, – заверила ее Элизабет, смеясь.

Между Бронсоном и его сестрой определенно наблюдалось сходство, у них были одинаковые черные волосы, сверкающие темные глаза и лукавые улыбки. От обоих исходило ощущение с трудом сдерживаемой силы, как если бы их деятельный ум и замечательное физическое здоровье не позволяли им пребывать в ленивой расслабленности больше чем несколько минут.

«Элизабет будет нетрудно завести поклонников, – подумала Холли. – Но ей потребуется человек незаурядный, поскольку сочетание богатства ее брата и присущей ей силы духа – смесь весьма пугающая».

Элизабет усмехнулась, словно прочитав мысли Холли.

– Закери хочется, чтобы я обучилась всяким манерам, только для того, чтобы пристроить меня замуж за какого-нибудь надутого аристократишку! – резко бросила она. – Но я должна вас предупредить – мои представления об удачном замужестве сильно отличаются от представлений брата.

– Я кое-что знаю об этом, – ровным голосом сказала Холли, – и полностью готова стать на вашу сторону, мисс Бронсон.

Девушка радостно засмеялась.

– Ах, миледи, вы мне нравитесь! – воскликнула она и перевела взгляд на девочку, терпеливо стоявшую рядом с Холли. – Ну а вы, наверное, Роза. – Голос ее стал мягче. – Вы, по-моему, самая хорошенькая девчушка из всех, что я видела.

– Вы тоже хорошенькая, как цыганка, – прощебетала Роза.

– Роза, – с упреком обратилась к дочери Холли, испугавшись, что Элизабет обидится, но та только рассмеялась.

– Какая вы миленькая! – восхитилась она, наклоняясь к девочке.

Пока Роза показывала ей диковинки из своей пуговичной коллекции, Холли перевела взгляд на женщину постарше, у которой был такой вид, будто она с удовольствием забилась бы куда-нибудь в угол. Мать Бронсона, подумала Холли, и сердце переполнилось сочувствием.

Очевидно миссис Пола Бронсон когда-то была красавицей, но годы труда и тревог сделали свое дело. Руки ее были грубыми и красными от физической работы, а лицо слишком морщинистое для ее возраста. Завитки волос, сколотых на затылке, некогда были черными, как гагат, но теперь в них повсюду пестрела седина. Но все равно лицо ее привлекало. И особенно глаза – страстные, бархатисто-коричневые. Страшно смутившись, она все же пробормотала какое-то приветствие.

– Миледи, – улыбнулась она, – у моего сына есть манера… заставлять людей делать то, чего им делать не хочется. Я надеюсь, что вы здесь не против собственного желания?

– Матушка, – проговорил Закери, и глаза его весело блеснули, – можно подумать, будто я притащил леди Холланд сюда на цепи. И я никогда не заставляю никого делать то, что ему не хочется. Я всегда предоставляю людям возможность выбирать.

Бросив на Бронсона скептический взгляд, Холли подошла к его матери.

– Миссис Бронсон, – приветливо сказала она, – уверяю вас, мне очень хотелось оказаться здесь. Мне доставляет огромное удовольствие возможность быть кому-то полезной. Последние три года я была в трауре и… – Она смолкла, пытаясь отыскать нужные слова, но тут вмешалась Роза со своим, как ей показалось, важным замечанием:

– Мой папа не приедет сюда, потому что теперь он на небесах. Правда, мама?

Вдруг все замолчали. Холли взглянула на Закери Бронсона и увидела, что лицо его совершенно ничего не выражает.

– Да, милочка, – тихо ответила она дочери.

Упоминание о Джордже словно накрыло облаком все происходящее, и Холли пыталась найти слова, чтобы сгладить возникшую неловкость. Но чем дольше продолжалось молчание, тем труднее становилось его нарушить. Внезапно придя в отчаяние, Холли подумала, что, будь Джордж жив, она ни за что не оказалась бы в таком положении, не была бы вынуждена жить в чужом доме и наниматься на службу к такому человеку, как Закери Бронсон.

Молчание нарушила Элизабет:

– Роза, позвольте мне проводить вас наверх в вашу комнату. Знаете, мой брат купил для вас целую лавку игрушек! И куклы, и книжки, и большущий кукольный дом – вы в жизни такого не видели.

Малышка, восторженно взвизгнув, сразу же пошла за ней, а Холли устремила на Закери Бронсона неодобрительный взгляд.

– Целая лавка игрушек?

– Ничего подобного, – тут же возразил Бронсон, – Элизабет склонна все преувеличивать. Разве не так, матушка?

– Ну, – нерешительно начала миссис Бронсон, – на самом деле…

– Я полагаю, леди Холланд не откажется пройтись по дому, пока распаковывают ее вещи, – поспешно перебил ее Бронсон. – Не хотите ли сопровождать ее?

Придя в сильнейшее смущение, миссис Бронсон пробормотала нечто невразумительное и исчезла, оставив Холли в гостиной наедине с Бронсоном.

Под все еще неодобрительным взглядом Холли Закери сунул руки в карманы.

– Что плохого в лишней паре игрушек? – спросил он наконец очень рассудительным голосом. – Комната ее была почти такой же веселой, как тюремная камера. Я решил, что кукла и несколько книжек сделают это помещение приятнее…

– Во-первых, – прервала его Холли, – я сомневаюсь, что в этом доме найдется комната, которой подошло бы сравнение с тюремной камерой. Во-вторых… я не желаю, чтобы мою дочь портили, задаривали и прививали ей склонность к излишествам.

– Прекрасно, – нахмурился он, – тогда мы избавимся от этих чертовых игрушек.

– Прошу вас не выражаться в моем присутствии, – сказала Холли и вздохнула. – Как можно убрать эти игрушки, если Роза уже видела их? Вы, похоже не очень-то разбираетесь в детях, да?

– Да, – согласился он. – Только в том, как их подкупать.

Холли покачала головой; недовольство боролось в ней с невесть откуда взявшейся веселостью.

– Нет никакой необходимости подкупать ни Розу, ни меня, кстати. Я дала вам слово, что не нарушу нашего договора. И пожалуйста, не стучите так ногой… это дурная манера.

Нетерпеливое постукивание тут же прекратилось, и Бронсон бросил на нее мрачный иронический взгляд.

– Есть в моих манерах что-нибудь еще, что вам хотелось бы изменить?

– Думаю, что да. – Взгляды их встретились, и Холли заколебалась. Это было очень странно – делать замечания такому человеку. Такому сильному и уверенному в себе, как Бронсон. Но ведь он нанял ее именно с этой целью, и она должна выполнять свою задачу. – Нельзя стоять, сунув руки в карманы, – это дурной тон.

– Почему? – спросил он, тут же вынув руки из карманов. Она задумчиво наморщила лоб.

– Наверное, потому, что можно подумать, будто вы что-то прячете.

– Может, и прячу.

Она подошла к нему; он не сводил с нее внимательного взгляда.

– Меня учили уделять особенно много внимания правильной манере держать себя, – продолжала Холли. – Леди и джентльмены должны быть сдержанными и не демонстрировать свое состояние. Постарайтесь никогда не пожимать плечами и не переминаться с ноги на ногу. Сведите ваши жесты к минимуму.

– Вот почему аристократы всегда окостенелые, точно трупы, – пробормотал Бронсон.

Подавив улыбку, Холли серьезно посмотрела на него.

– Пожалуйста, поклонитесь мне, – скомандовала она. – Когда вы приветствовали нас у дома, я, кажется, заметила кое-что…

Бронсон бросил взгляд на дверь, желая убедиться, что за ними никто не наблюдает.

– Почему бы нам не начать уроки завтра? Я уверен, вам хочется распаковать вещи и привыкнуть к новому месту…

– Нет ничего лучше настоящего времени, – заверила она его. – Прошу вас, поклонитесь.

Он подчинился, бормоча что-то себе под нос.

– Вот, – мягко сказала Холли, – вот опять.

– Что опять?

– Когда вы кланяетесь, нужно смотреть на того, кому предназначен поклон, – нельзя отводить глаза, даже на миг. Кажется мелочь, но это очень важно. Только слуги и люди из низших классов кланяются, опустив глаза. Если этого не знать, можно попасть в неловкое положение.

Бронсон кивнул, он отнесся к этому серьезно, как ей того хотелось. Он снова поклонился, на этот раз не сводя с нее глаз. Внезапно у Холли перехватило дыхание, и она почувствовала, что никак не может отвести взгляда… такие уж его глаза были насмешливые и темные.

– Так лучше, – с трудом выдавила она. – До вечера я постараюсь составить список того, что мы должны изучить: манера держаться, правила поведения на улице и в доме, как войти в гостиную, как вести разговор, бальный этикет и… Вы умеете танцевать, мистер Бронсон?

– Не особенно.

– Тогда придется начать немедленно. Я знаю одного превосходного учителя танцев; он покажет вам фигуры кадрили и вальса…

– Нет, – быстро возразил Бронсон. – Черт меня побери, если я стану учиться танцевать у какого-то хлыща. Наймите его для Элизабет, если хотите. Она разбирается в танцах не лучше, чем я.

– Тогда кто же будет учить вас? – спросила Холли.

– Вы.

Она покачала головой и протестующе рассмеялась:

– Мистер Бронсон, я не специалист в этой области.

– Вы же умеете танцевать?

– Существует огромная разница между умением что-то делать и умением научить этому кого-то еще. Следует пригласить опытного учителя танцев…

– Я хочу, чтобы это были вы, – упрямо повторил он. – Я плачу вам огромные деньги, леди Холланд, и ожидаю, что они окупятся. Все, что я узнаю в ближайшее время, я узнаю от вас.

– Прекрасно. Сделаю все возможное, мистер Бронсон. Но не вините меня, если, придя в один прекрасный день на бал, вы не сумеете проделать все фигуры кадрили.

Бронсон улыбнулся:

– Вы недооцениваете свои возможности, миледи. Я в жизни еще не встречал человека, который так умело занимался бы моим воспитанием. Кроме моей матери, конечно. – И он жестом предложил Холли опереться на свою руку. – Пойдемте со мной в галерею – я хочу показать вам моего да Винчи.

– Что? – встрепенулась она. – У вас нет да Винчи, мистер Бронсон. По крайней мере на прошлой неделе у вас его не было, и никто не в состоянии… – Она осеклась, увидев блеск в его глазах. – Вы приобрели картину да Винчи? – слабым голосом спросила она. – Как… где…

– В Национальной галерее, – ответил он, подводя ее к библиотеке. – Пришлось продать кое-что из моей коллекции и пообещать выстроить им здание для собрания римской скульптуры. По сути, картина все равно не моя – я заплатил королевскую сумму, чтобы уговорить их одолжить мне ее на пять лет. Жаль, вас не было во время этих переговоров. Иметь дело с банкирами и лондонскими бизнесменами довольно трудно, но оказалось, что директора музеев – самые жадные ублюдки из всех…

– Мистер Бронсон, что за выражения! – с упреком перебила его Холли. – Так какую картину вы приобрели?

– Мадонну с младенцем. Мне сказали, что это превосходный образчик какой-то итальянской живописной техники в смысле света и тени…

– Кьяроскуро?

– Да, именно.

– Боже мой, – сказала потрясенная Холли, – у вас есть картина да Винчи! Интересно, существует ли что-нибудь, что было бы вам не по карману?

В его поведении было нечто такое – оттенок хвастливости, мальчишеский восторг, – что неожиданно тронуло ее. Закери Бронсон был безжалостным дельцом, человеком, которого, без сомнения, боялись очень и очень многие. Но при этом в его тщетном стремлении попасть в общество Холли чувствовала некую уязвимость. Будучи человеком разумным, он приобрел все необходимые атрибуты – дом и земли, чистокровных лошадей и картины, хорошо сшитую одежду, – но его главная цель оставалась все так же далеко.

– К несчастью, есть все же кое-что, чего я не могу купить, – заметил Бронсон, словно прочтя ее мысли. Холли вопросительно посмотрела на него.

– Чего же вы хотите больше всего?

– Быть джентльменом, конечно.

– Я так не думаю, – пробормотала она. – На самом деле вы не хотите быть джентльменом, мистер Бронсон. Вы хотите только выглядеть им.

Бронсон остановился и повернулся к ней; брови его иронически-насмешливо выгнулись.

Холли опомнилась, осознав, что она сказала.

– Простите меня, – поспешно бросила она. – Не понимаю, почему я…

– Вы правы. Если бы я действительно был джентльменом, а не просто старался подражать таковым, я никогда не добился бы успеха в делах. У настоящих джентльменов не хватает ума – или силы воли, – чтобы делать деньги.

– Я в это не верю.

– Вот как? Назовите хотя бы одного настоящего джентльмена из ваших знакомых, который мог бы постоять за себя в деловом отношении.

Холли задумалась, мысленно просматривая список тех, кто был известен своей финансовой хваткой. Но те, которых действительно можно было назвать удачливыми предпринимателями, утратили безупречность, позволявшую когда-то считать их истинными джентльменами. Видимо, стремление к умножению богатств очень портит человека. Нельзя проплыть по бурному морю, чтобы при этом тебя не потрепало.

Видя, что она молчит, Бронсон самодовольно улыбнулся:

– Вот именно.

Нахмурившись, Холли шла рядом: взять его под руку она отказалась.

– Увеличение своего достояния не должно быть важнейшей целью человеческой жизни, мистер Бронсон.

– Почему же нет?

– Любовь, семья, дружба… вот что имеет значение. А все это, конечно же, нельзя купить.

– Вы, наверное, удивитесь, но можно, – сказал он, и она не смогла не рассмеяться его цинизму.

– Я только надеюсь, что когда-нибудь, мистер Бронсон, вы встретитесь с кем-то или с чем-то, за что вы с радостью отдадите все свое состояние. И еще я надеюсь, что буду свидетелем этого.

– Может, и будете, – пробурчал он и повел ее по очередному длинному сверкающему коридору.

* * *

Обычно по утрам Холли с радостью открывала глаза, чтобы взглянуть на дочь, прыгающую к ней на кровать с пожеланиями доброго утра и поцелуями, но сегодня ей очень хотелось поспать еще. Сонно бормоча что-то, она глубже зарывалась в подушки, пока Роза скакала вокруг.

– Мама, – позвала малышка, залезая к ней под одеяло, – мама, проснись! Солнце встало, и погода очень хорошая. Мне хочется поиграть в саду. И сходить на конюшню. У мистера Бронсона очень много лошадей, ты знаешь?

Именно это мгновение и выбрала Мод, чтобы войти в комнату.

– У мистера Бронсона много всего, – послышалось ироническое замечание горничной, и Холли наконец оторвала голову от подушки.

Мод деловито налила горячую воду в таз, стоящий на умывальнике с мраморной крышкой, и достала щетку и расческу Холли в серебряной оправе, а также прочие туалетные принадлежности.

– Доброе утро, Мод, – сказала Холли, охваченная необъяснимой радостью. – Хорошо ли вы спали?

– Да, и наша Роза тоже хорошо. Я подозреваю, что она доигралась с этими игрушками прямо до изнеможения. Как вы себя чувствуете, миледи?

– Я чудно отдохнула.

После нескольких ночей, когда она металась и вертелась на кровати и просыпалась на рассвете в сомнениях, Холли наконец удалось выспаться. Она считала, что вполне естественно расслабиться теперь, когда они уже находятся под крышей мистера Бронсона и возможности передумать нет. Им предоставили красивые апартаменты, просторные и светлые, выдержанные в розовых и бежевых тонах и украшенные блестящими белыми панелями. На окнах плескалось пенистое брюссельское кружево, а французские кресла были обиты гобеленами. Кровать украшала резьба в виде витых раковин, такая же, как на огромном платяном шкафу, разместившемся на другом конце комнаты.

Холли понравилось, что комната Розы была расположена рядом с ее спальней, а не на верхнем этаже, где обычно обитают дети. Детская была обставлена мебелью вишневого дерева, на полках стояли книжки с прекрасными иллюстрациями, на стол красного дерева был водружен самый большой кукольный дом, который когда-либо видела Холли. Каждая его деталь была на удивление совершенна, начиная с обюссонских ковров на полу и кончая деревянными окороками размером с ноготь, свешивающимися с кукольного кухонного потолка.

– Мне приснился замечательный сон, – сказала Холли, зевая и протирая глаза. – Я гуляла по саду, полному красных роз… они были такие большие, с бархатистыми лепестками и совсем реальные, я даже ощущала их запах… А самое замечательное, что я могла нарвать столько роз, сколько мне захочется, и у них не было шипов.

– Красные розы? – Мод взглянула на нее с любопытством. – Говорят, если увидишь во сне красные розы – значит, скоро повезет в любви.

Холли бросила на нее испуганный взгляд, потом печально улыбнулась:

– Это у меня уже было. – Взглянув на дитя, свернувшееся у матери под бочком, она поцеловала Розину темно-кудрую головку. – Вся моя любовь отдана тебе и твоему папе, – прошептала она.

– А ты можешь любить папу, если он на небесах? – спросила Роза, обняв куклу, которую принесла с собой.

– Конечно, могу. Вот мы, например, любим друг друга, даже когда мы не вместе, правда?

– Да, мама. – Роза задорно улыбнулась и протянула ей игрушку. – Посмотри – это одна из моих новых кукол. Она моя любимица.

Холли рассматривала куклу и восхищенно качала головой. Ее лицо, ручки, ножки были из фарфора, а из-под шапочки настоящих волос поблескивали изящно нарисованные глаза. Кукла была одета в роскошное шелковое платье, украшенное пуговками, бантами и рюшами, а на ножках были нарисованы маленькие красные башмачки.

– Какая красивая! – восхитилась Холли. – Как ее зовут?

– Мисс Крампет. Холли засмеялась.

– У меня такое ощущение, что вы с мисс Крампет будете часто устраивать чаепития.

Роза обняла куклу и посмотрела на Холли поверх ее маленькой головки.

– А можно нам пригласить на чай мистера Бронсона, мама?

Улыбка Холли погасла.

– Не думаю, что это возможно, Роза. Мистер Бронсон очень занятой человек.

– Жалко.

– Этот мистер Бронсон – человек странный, – начала Мод, которая принесла из гардероба белую накидку, отделанную рюшами, и подала ее Холли. – Я сегодня утром поболтала кое с кем из прислуги – мне самой пришлось идти за горячей водой, потому как здесь, похоже, никто никогда не приходит, сколько ни звони, – так вот, у них нашлось что порассказать о хозяине.

– Например? – спросила Холли как можно равнодушнее.

Жестом подозвав к себе Розу, Мод надела на девочку чистую белую рубашечку, панталончики и плотные чулочки.

– Говорят, хозяин он неплохой – здесь никто ни в чем не нуждается. Но дом поставлен – хуже некуда. Экономка и вся прислуга в курсе, что мистер Бронсон понятия не имеет о том, как ведется дом у настоящих благородных господ.

– И они пользуются его неосведомленностью, – заключила Холли, неодобрительно покачав головой. Она тут же решила, что даже если не добьется здесь ничего большего, то по крайней мере постарается чему-нибудь научить слуг. Закери Бронсон, разумеется, заслуживает, чтобы работающие у него люди добросовестно выполняли свои обязанности.

Но следующие слова Мод разом разрушили всю ее симпатию к своему работодателю. Набросив на голову Розы белое платье с оборками и убедившись, что ушки у девочки закрыты, горничная продолжала:

– Говорят, миледи, что мистер Бронсон совсем буйный. Он иногда устраивает тут вечеринки с выпивкой, игрой в карты и девками в каждом углу, и гости все очень дурного пошиба. Один раз после такой вечеринки даже пришлось убрать ковры и мебель из некоторых комнат…

– Мод! – Роз нетерпеливо извивалась под белыми оборками.

– И еще говорят, что мистер Бронсон – самый заядлый гуляка, – сообщила Мод, явно наслаждаясь выражением ужаса на лице Холли. – Ему все одно – прачка или герцогиня, он гоняется за всеми, кто в юбке. Одна горничная, Люси, говорит, что застукала его с двумя женщинами сразу. – Видя, что Холли не понимает, о чем речь, Мод шепотом уточнила:

– В постели, миледи!

– Мод, – раздался голосок Розы, – я задохнусь!

Пока Мод, освободив наконец пленницу, завязывала голубую ленту на поясе девчачьего платья, потрясенная Холли пыталась переварить услышанное. Две женщины сразу? Она никогда не предполагала, что такое возможно, и не могла вообразить, как и зачем это делать. Отвращение охватило ее. Похоже, мистер Бронсон знает толк в разврате. Как же ей повлиять на такого человека? Глупо даже пытаться сделать это! Но все же Бронсону придется изменить свои привычки. Никакого дурного общества она не потерпит. Здесь больше не будут играть в карты и наслаждаться компанией девиц легкого поведения. Если она почувствует даже намек на нечто скандальное, то вместе с Розой и Мод немедленно покинет этот дом.

– Хозяин ведь зарабатывал на жизнь боксом, правда? – спросила горничная у Холли. взяв расческу и собираясь приняться за спутанные кудряшки Розы.

Девочка вздохнула и приготовилась стойко перенести ежедневную пытку. Взгляд ее был с тоской устремлен на мисс Крампет.

– Скоро? – с надеждой спросила она, вызвав улыбку у горничной.

– Еще чуть-чуть, мисс!

– Да, я уже слышала что-то об этом, – кивнула Холли, и лоб у нее забавно сморщился.

– Это продолжалось два года или вроде того, так мне сказал лакей Джеймс, – доложила Мод. – Мистер Бронсон дрался на кулаках и приносил домой набитый кошелек каждый раз, когда его выпускали на ринг. Джеймс даже видел один раз, как мистер Бронсон дрался, задолго до того еще, как разбогател! Джеймс говорит, что в жизни не видывал такой прекрасной мужской фигуры, у него такие мускулы, что вы их не обхватите двумя руками, а шея – ровно у быка. И дрался он с прохладцей, никогда до страсти не доходил. Прямо чемпион кулака.

С каждым словом горничной Холли огорчалась все больше.

– Ах, Мод… Я, верно, сошла с ума, привезя вас сюда. Научить его этикету – вещь совершенно безнадежная.

– Я так не думаю, миледи, – последовал ответ Мод, ловко заправлявшей белокурые завитки, выбившиеся из-под ее чепчика. – Ведь в конце-то концов хозяин проделал сам всю дорогу от ринга до самого чудесного имения в Лондоне. Ясное дело, стать джентльменом – еще одна ступенька выше, вот и все.

– Но это самая высокая ступенька, – возразила Холли.

Роза взяла в руки куклу и снова подошла к постели.

– Я помогу тебе, мама. Я все расскажу мистеру Бронсону о хороших манерах.

Холли нежно улыбнулась дочке:

– Спасибо, что ты хочешь мне помочь, милочка. Но лучше, чтобы ты как можно меньше имела дела с мистером Бронсоном. Он… он не очень хороший человек.

– Ладно, мама, – послушно отозвалась Роза, скрывая разочарование.

Мод оказалась права: сколько они ни звонили, им не удалось вызвать служанку, и в итоге Холли отказалась от этой мысли.

– Пока мы будем ждать, чтобы принесли Розе завтрак, девочка умрет с голоду, – пробормотала она. – Придется поговорить с миссис Берни сегодня же утром. Вероятно, она объяснит, почему ни один из восемнадцати слуг не может подняться по лестнице.

– Это никудышные слуги, миледи, – мрачно констатировала Мод. – Все до единого. Когда я шла по вестибюлю сегодня утром, я видела служанку вот с таким животом, – она жестом обозначила беременность, – а другая целовалась со своим милым – прямо там же, а еще одна девушка спала у стола. Один лакей расхаживая с волосами, только наполовину покрытыми пудрой, а другой жаловался, что никто не выстирал его ливрейные панталоны в день стирки…

– Пожалуйста, довольно, – расстроенно попросила Холли и подняла руки, будто капитулируя. – Здесь столько всего нужно сделать, что просто не знаю, с чего начать. – Она наклонилась к девочке и крепко поцеловала ее. – Роза, милочка, возьми мисс Крампет с собой, мы спустимся вниз и попробуем отыскать там завтрак.

– Я буду завтракать с тобой? – просияла девочка.

Как большинство детей в аристократических семьях, она привыкла завтракать в детской. Садиться за стол вместе со взрослыми позволял ось только чадам соответствующего возраста, уже, как считалось, обладающим достаточным знанием хороших манер.

– Только сегодня, – уточнила Холли, расправляя огромный голубой бант на голове у дочери. – И я от всей души надеюсь, что ты подашь мистеру Бронсону хороший пример.

– Ах, непременно!

Крепко прижимая к себе мисс Крампет, Роза тут же принялась объяснять ей, насколько важно вести себя как настоящая леди.

Каким-то образом Холли удалось отыскать дорогу в комнату, откуда доносились аппетитные запахи.

Помещение с высокими окнами, выходившими в роскошный сад, выглядело очаровательно. Буфет был уставлен серебряными подносами, на которых возвышались груды блюд с закусками. Шесть маленьких круглых столиков сверкали под хрустальной люстрой.

За одним из них уже сидела Элизабет Бронсон, подносившая к губам изящную фарфоровую чашечку. Увидев вошедших Холли, Розу и Мод, она послала им лучезарную улыбку.

– Доброе утро, – весело прощебетала она. – Как, Роза, вы собираетесь завтракать вместе с нами? Вот замечательно! Надеюсь, вы сядете рядом со мной.

– А мисс Крампет тоже можно? – поинтересовалась Роза, показывая свою новую куклу.

– Мисс Крампет будет сидеть на отдельном стуле, – великодушно разрешила Элизабет, – и мы втроем обсудим, чем будем сегодня заниматься.

В восторге оттого, что с ней обращаются как со взрослой, Роза направилась к девушке со всей быстротой, на какую были способны ее маленькие ножки. Мод спокойно принялась накладывать на тарелку завтрак для девочки, словно демонстрируя присутствующим, как должна исполнять свои обязанности вышколенная прислуга.

Холли направилась к буфету, где Закери Бронсон брал себе яйца, холодное мясо, хлеб и овощи. Хотя он был одет как джентльмен – утренний фрак угольно-серого цвета, черные панталоны и сизый жилет, – он чрезвычайно походил на пирата. От оценивающего взгляда его темных глаз у нее беспокойно екнуло сердце.

– Доброе утро, – промолвил он. – Надеюсь, вы хорошо спали?

Вспомнив скандальные россказни о его буйном поведении, Холли отвечала вежливо, но холодно:

– Очень хорошо, благодарю вас. Кажется, мы появились вовремя и можем вместе приступить к завтраку.

– Я уже приступил, – весело отозвался Бронсон. – Это моя вторая порция.

Глаза у Холли изумленно расширились, когда она увидела возвышающуюся на его тарелке гору снеди.

В этот момент вошла экономка, и Холли устремила на нее вопрошающий взгляд.

– Добрый день, миссис Берни… как видите, я привела свою дочь завтракать вниз, поскольку никто не отозвался на мои звонки. Может быть, звонок сломан?

– У нас очень большое хозяйство, миледи, – ответствовала экономка; лицо ее было бесстрастно, но губы недовольно поджались. – Горничные не могут то и дело все бросать и бежать на каждый звонок.

Подавив искушение узнать, имеют ли горничные вообще привычку реагировать на зов, Холли решила поговорить об этом с миссис Берни позже. Экономка положила на буфет серебряные приборы и удалилась.

Пока Холли наполняла свою тарелку – тост, яйцо, кусочек ветчины, – Бронсон стоял у буфета.

– Сегодня утром я ухожу по делам, – сообщил он. – Я смогу приступить к урокам после ленча, если вам угодно.

– Прекрасно, – сказала Холли. – Действительно, почему бы нам не планировать вот так каждый день? В утренние часы я буду заниматься с вашей сестрой, а с вами – днем, когда Роза спит.

– Я не всегда бываю свободен в середине дня, – заметил Бронсон.

– В такие дни мы с вами сможем встречаться по вечерам, когда я уложу Розу, – предложила Холли. Бронсон кивнул. Затем Холли протянула ему свою тарелку. – Можете отнести ее на стол, сэр. Когда для этого нет лакея, помощь даме может оказать джентльмен.

– С чего это я стану носить тарелку, если женщина прекрасно может справиться с этим сама?

– Потому что джентльмен всегда пользуется случаем услужить даме, мистер Бронсон. Он должен предпринимать все возможное ради ее удобства и спокойствия.

Он выгнул темную бровь.

– Вы, леди, сильно облегчаете себе жизнь.

– Не думаю, – ответила Холли так же сухо, как он. – Мы вынашиваем детей, ведем хозяйство, посещаем больных, надзираем за починкой, стиркой, следим за разнообразием и качеством пищи, планируем для наших мужей светские мероприятия…

Бронсон посмотрел на нее смеющимися темными глазами:

– Неужели я могу ожидать от жены всего этого? Тогда мне хочется поскорее жениться.

– Как-нибудь я расскажу вам, как следует ухаживать за дамой.

– Буду ждать с нетерпением, – тихо ответил он.

Бронсон поставил тарелки на стол, который занимали Элизабет и Роза. Прежде чем Холли успела объяснить ему, как следует помочь леди усесться, Роза с веселым любопытством посмотрела на хозяина дома и задала ему такой вопрос, от которого Холли чуть не упала в обморок.

– Мистер Бронсон, – невинно прощебетала девочка, – почему вы на вашем вечере спали с двумя женщинами?

Холли онемела. Значит, Роза слышала их разговор с Мод.

Горничная, все еще накладывавшая еду Розе, замерла, фарфоровая тарелка выскользнула у нее из рук и звякнула о буфет.

Элизабет, отправившая в этот момент кусочек тоста, подавилась, с трудом справилась с собой и закрыла малиновое лицо салфеткой. Затем посмотрела на Холли глазами, полными одновременно страха и веселости, и прошептала:

– Простите, у меня так жмет правый башмак, я лучше пойду переобуюсь.

И она упорхнула, оставив остальных в немом оцепенении.

Из всех них Бронсон единственный не проявил никакой внешней реакции, разве что скривил рот. «Он, наверное, очень, очень хорошо играет в карты», – подумала Холли.

– Бывает, что гости приходят на мои вечера очень усталыми, – спокойно объяснил Бронсон девочке. – Я просто помогал им отдыхать.

– А, понимаю, – с готовностью кивнула Роза.

Наконец Холли удалось заговорить:

– Мне кажется, Мод, моя дочь уже позавтракала.

– Слушаюсь, миледи.

И горничная в панике кинулась спасать ребенка, чтобы он не присутствовал при ужасной сцене.

– Но, мама, – запротестовала Роза, – я еще даже не…

– Можете взять завтрак с собой в детскую, – твердо произнесла Холли и села с таким видом, будто ничего не случилось. – Быстрее, Роза! Я хочу кое-что обсудить с мистером Бронсоном.

– Почему я никогда не могу поесть со взрослыми? – пожаловалась девочка, выходя из комнаты вместе с Мод.

Бронсон сел рядом с Холли, устремив настороженный взгляд на ее сердитое лицо.

– Очевидно, слуги наболтали, – констатировал он.

Холли постаралась, чтобы голос ее звучал по возможности спокойно:

– Мистер Бронсон, пока мы находимся в вашем доме, вы не будете больше «помогать дамам отдыхать» – ни одной, ни двум, ни в каком другом количестве. Я не допущу, чтобы моя дочь находилась в атмосфере разврата. Кроме того, хотя прислуга и обязана относиться к вам с уважением, будет весьма недурно, если вы заслужите это уважение своим поведением.

Вместо того чтобы выглядеть пристыженным или растерянным, Бронсон хмурился все сильнее и сильнее.

– Ваше дело – научить меня знанию этикета, миледи. Моя частная жизнь – это моя забота.

Взяв в руки вилку, Холли яростно ткнула ее в яичницу.

– К несчастью, нельзя отделить частную жизнь от публичной, сэр. Никто не может оставить нравственность в прихожей, как шляпу, а выходя из дому, снова надеть ее.

– Я могу.

Холли позволила себе недоверчиво улыбнуться.

– Очевидно, вам нравится так думать!

– Не пытайтесь втолковать мне, миледи, что каждое мгновение вашей частной жизни может выдержать испытующий взгляд общества. Неужели ваш нимб никогда малость не съезжал набок?

Заметив, что рука ее стиснула вилку так, точно эго по крайней мере шпага, Холли положила ее на стол.

– Что вы хотите сказать?

– Вам никогда не приходилось перепить? Проиграть все деньги, которые вам дали на булавки? Ругаться? Смеяться в церкви? Сказать что-то мерзкое о близкой подруге у нее за спиной?

– Ну, я… – Она добросовестно покопалась в памяти, чувствуя его выжидающий взгляд. – Пожалуй, нет.

– Никогда? – Бронсон, кажется, всполошился. – И вы не выходили из себя у портнихи? – спросил он, все еще надеясь найти хоть какую-нибудь червоточину.

– Ну, есть одна вещь. – Холли разгладила платье на коленях. – Я слишком люблю пирожные. Я могу съесть целую гору в один присест и никак себя не перевоспитаю.

– Пирожные, – разочарованно протянул он. – Это ваш самый большой грех?

– О, если мы говорим о слабостях характера, то у меня есть кое-какие, – успокоила она. – Я снисходительна к себе, упряма и борюсь с такой чертой, как сильное тщеславие. Но наш разговор не об этом, мистер Бронсон. Мы говорим о ваших привычках, а не о моих. Если вы хотите приобрести внешность и манеры джентльмена, вам не следует позволять низменной стороне вашей натуры управлять ее высокой, духовной частью.

– У моей натуры нет высокой стороны, леди Холланд.

– Без сомнения, удобнее и приятнее делать вид, что это так. Но человек никогда не станет хозяином своей судьбы, если не научится контролировать свои инстинкты. Когда они руководят вами, это приводит к деградации.

– Деградация, – серьезно повторил он. – Замечу со всем уважением, миледи, что ни разу не замечал каких-либо вредных последствии.

– Заметите как-нибудь. Вредно для здоровья, когда мужчина предается излишествам – будь то еда, алкоголь или… или…

– Половая жизнь? – пришел он на помощь.

– Да. Поэтому я надеюсь, что отныне вы будете практиковать умеренность во всем. Думаю, вы не замедлите обнаружить положительное влияние, которое это окажет на ваш характер.

– Я не мальчик-певчий, миледи. Я мужчина, а у мужчин есть определенные потребности. Если вы заглянете в наш контракт, то увидите, что там ничего не говорится о том, чем я занимаюсь у себя в спальне…

– В таком случае приводите ваших девиц куда-нибудь в другое место, если вам это нужно, – сказала Холли. Хотя она не повышала голоса, в нем звучали стальные нотки. – Чтобы выказать уважение вашей матери, сестре, моей дочери… и мне. Я настаиваю на соблюдении приличий и не останусь в доме, где происходят подобные вещи.

Некоторое время они с вызовом смотрели друг на друга.

– То есть я не могу переспать с женщиной в моем собственном доме? – подытожил он, словно не веря своим ушам. – В моей собственной кровати?

– Не можете, пока я живу здесь, сэр.

– Мужские потребности никак не связаны с джентльменством. Я могу назвать вам имена по крайней мере дюжины так называемых джентльменов, очень уважаемых людей, которые бывают частыми гостями в тех же борделях, что и я. Я даже могу рассказать вам о том, чем именно они там занимаются…

– Нет, благодарю вас, увольте, – поспешно оборвала его Холли, прикрыв пылающие уши руками. – Я понимаю вашу тактику, мистер Бронсон. Вы пытаетесь отвлечь меня историями о недостойном поведении других от вашего собственного поведения. Но я изложила свои условия и настаиваю на их выполнении. Если вы приведете хоть одну женщину легкого поведения в этот дом, я тут же разорву наше соглашение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания