Уоррен Мерфи, Ричард Сапир
Жизнь или смерть

Глава 1

Джеймса Буллингсворта посещало мало оригинальных мыслей, но и одной последней оказалось достаточно, чтобы ему в ухо вогнали здоровенное шило, сотни государственных чиновников бросились уносить ноги и попрятались по медвежьим углам, а президент Соединенных Штатов, вздохнув, произнес:

– Ну почему такое всегда происходит именно со мной?

Упомянутая блестящая идея осенила Джеймса Буллингсворта одним прекрасным утром поздней весной, когда он сидел у себя в кабинете в Лиге по благоустройству Флориды, где вот уже в течение двух лет работал так называемым добровольцем – ежедневно с девяти до пяти, кроме субботы и воскресенья. Это место Буллингсворт получил благодаря тому, что не имел обыкновения совать нос в чужие дела, поэтому, прежде чем что-то затевать, ему следовало бы получше вспомнить, как именно он стал этим самым «добровольцем».

Все свершилось в мгновение ока. Президент банка, где работал Буллингсворт, пригласил его к себе в кабинет.

– Буллингсворт, как вы относитесь к усовершенствованию системы управления Майами и округа? – спросил президент.

Буллингсворт считал любое усовершенствование делом достойным.

– А как вы отнесетесь к тому, чтобы посвятить себя добровольной работе в Лиге по благоустройству Флориды?

Буллингсворт ответил, что с радостью принял бы подобное предложение, если бы не опасался, что это повредит его карьере в банке.

– Буллингсворт, считайте, что это и есть успешное продолжение вашей карьеры!

Вот так Джеймс Буллингсворт, известный тем, что никогда не совал нос в чужие дела, стал работать в Лиге, а жалованье ему по-прежнему платил банк. Тем весенним утром ему стоило бы вспомнить, как странно состоялось это назначение, прежде чем придраться к компьютерной распечатке, в которой оказалось слишком много пробелов. Обращаясь к секретарше, молоденькой кубинке с пышным бюстом, он сказал:

– Мисс Карбонал, в этой компьютерной распечатке уйма пробелов. Просто настоящие дыры. Это не более чем случайный набор букв. Мы не можем передать ее в центр в таком виде!

Мисс Карбонал взяла в руки лист зеленоватой бумаги и принялась внимательно его изучать. Буллингсворт тем временем внимательно изучал ее левую грудь. На секретарше опять был просвечивающий лифчик.

– Мы всегда отправляем их в таком виде, – заявила мисс Карбонал.

– Что? – переспросил Буллингсворт.

– Вот уже два года как мы отправляем распечатки в таком виде. Просто вкладываем их в конверты и отсылаем в Канзас-Сити. Я разговаривала с девушками, которые работают в других отделениях Лиги, и у всех то же самое. Может, в Канзас-Сити сидят какие-нибудь психи?

– Дайте посмотреть эту грудь! – властно потребовал Буллингсворт.

– Че? – ошеломленно переспросила мисс Карбонал.

– Распечатку, – быстро поправятся Буллингсворт. – Дайте взглянуть. – Он принялся рассматривать буквы, отделенные друг от друга большими промежутками. – Гм-м-м, – произнес Джеймс Буллингсворт, в прошлом помощник вицепрезидента одного из крупнейших банков Майами. У него в голове уже созрел план.

– Мисс Карбонал, прошу вас предоставить мне все распечатки, которые ушли от нас в Канзас-Сити.

– Зачем это вам?

– Мисс Карбонал, я, кажется, отдал вам распоряжение.

– Будете слишком любопытным – вам не поздоровится. Хотите посмотреть распечатки, идите и сами возьмите.

– Так вы отказываетесь выполнять мое прямое указание, мисс Карбонал?

– Вот именно, мистер Буллингсворт.

– Это все, что я хотел услышать, – с угрозой в голосе произнес Буллингсворт. – Можете идти.

Мисс Карбонал безмятежно выпорхнула из комнаты. Через полчаса, когда Буллингсворт отправился на обеденный перерыв, она окликнула его:

– Мистер Буллингсворт, не раскачивайте нашу общую лодку! Вы хорошо получаете, я хорошо получаю. Мы не задаем вопросов. Что вам еще надо?

Буллингсворт с торжественным выражением лица подошел к ее столу.

– Мисс Карбонал, – изрек он, – работать можно по-разному. Можно работать грамотно, старательно, по-деловому – именно так работают американцы. Это подразумевает доскональное знание предмета, а мы в течение двух лет бездумно и тупо отправляем в центр полупустые распечатки. Надо понимать, что делаешь, милейшая мисс Карбонал!

– Вы хороший человек, мистер Буллингсворт. Послушайте моего совета: не раскачивайте лодку. Договорились?

– Нет, – бросил Буллингсворт.

– Все равно вы не сможете получить остальные распечатки. Ими занимается Генриетта Альварес. Она вводит в компьютер текст, затем проверяет его, а потом уничтожает. Ей так велели. А еще ей велели сообщать о всяком, кто станет задавать вопросы по поводу этих распечаток.

– Вам не понять, что такое американское упорство, мисс Карбонал.

Буллингсворт проявил это качество в тот же вечер, когда все сотрудники Лиги разошлись по домам. Он взломал стол Генриетты Альварес и, как и предполагал, обнаружил там стопку светло-зеленых распечаток толщиной в целый фут.

Посмеявшись над опасениями секретарши, Буллингсворт отнес бумаги к себе в кабинет и принялся внимательно изучать. Прочтя первую строчку каждой распечатки, он заметно воодушевился.

Судя по всему, они были зашифрованы, и он, Джеймс Буллингсворт, сейчас, чтобы немного развлечься, разгадает шифр. Нельзя жить без развлечений, если работа отнимает не более двух часов в день. Просто невероятно, подумал он, что кто-то мог рассчитывать, будто подобные вещи будут долго ускользать от его внимания. Они что там, в Национальной лиге по благоустройству в Канзас-Сити, все дураки?

Шифр оказался совсем простым, не труднее кроссворда. Когда Буллингсворт сложил вместе распечатки за неделю, все пробелы оказались заполненными, и оставалось только понять, в каком порядке следует расставить буквы.

– Зявкат, – написал Буллингсворт и расположил листы в другом порядке. – Ткавзя, – снова написал он и вновь переложил листы. – Взятка, – наконец вышло у него, и Буллингсворт принялся переписывать в блокнот содержание листов. Он трудился всю ночь, а когда закончил, то отбросил листы и прочитал, что получилось.

– Бог мой! – Он даже присвистнул. Увидев через стеклянную дверь кабинета, что мисс Карбонал уже у себя, он поманил ее рукой. – Кармен, вы только взгляните! Посмотрите, до чего я докопался!

Кармен Карбонал заткнула уши и с криком: «Не желаю ничего слышать!» выбежала из кабинета.

Он последовал за ней в приемную.

– Ну же, перестаньте трусить, – сказал он.

– Вы my stupido, – отозвалась она. – Вы очень глупый человек. Сожгите все. Немедленно все сожгите!

– Неужели вам не интересно, чем мы на самом деле занимаемся?

– Нет, – выкрикнула она сквозь рыдания. – Я ничего не желаю знать! И вам тоже не надо было в это лезть. Вы такой тупой. Тупой!

– О, Кармен, – произнес Буллингсворт, ласково обнимая ее за круглые плечи. – Простите! Я немедленно все сожгу, если вам от этого будет лучше.

– Слишком поздно, – сказала она. – Слишком поздно.

– Вовсе нет. Я сожгу все прямо сейчас.

– Слишком поздно.

Буллингсворт торжественно отнес все распечатки в ванную при кабинете и сжег их, отчего помещение наполнилось удушливым смрадом.

– Ну, теперь вы довольны? – спросил он мисс Карбонал.

– Слишком поздно, – ответила она, все еще продолжая рыдать.

– Но ведь я все сжег, – улыбнулся он.

На самом деле Буллингсворт сжег далеко не все. У него сохранились записи, которые, помимо прочего, объяснили ему, почему банк с такой готовностью выплачивал ему жалованье за «добровольную» работу в Лиге по благоустройству Флориды. Еще он узнал, почему так много высших должностных лиц во Флориде неожиданно были привлечены к суду за взяточничество и вымогательство и отчего процессы закончились не в их пользу. Там даже содержались сведения относительно того, каков будет результат предстоящих выборов в местные органы власти и почему.

Внезапно Буллингсворт почувствовал прилив гордости за свою страну, которая гораздо больше делает для борьбы против разложения нации, чем кажется на первый взгляд.

И лишь одна вещь беспокоила его, а именно раздел, где для предполагаемого повышения зарплаты предусматривалось одобрение какого-то Фолкрофта. Что такое этот Фолкрофт? Или кто такой?

Все сотрудники Лиги его уровня получали четырнадцатипроцентную прибавку, и лишь он был вынужден довольствоваться всего двумя с половиной процентами – поправкой на инфляцию. Он решил, что это не должно его волновать, поскольку о подобной несправедливости ему и знать-то не положено.

Он просто выкинет это из головы. И если бы он действительно поступил так, то, скорее всего, продолжал бы спокойно жить, получая свои 2,5 процента поправки на инфляцию.

Но, встретив чуть позже президента Трастовой инвестиционной компании Большого Майами, Буллингсворт переменил решение и поинтересовался, почему это ему выплачивают только два с половиной процента прибавки. Президент, который считал себя специалистом в области производственных и человеческих отношений, с извинениями сообщил ему, что никто из сотрудников Лиги по благоустройству не получил больше.

– Вы уверены? – переспросил Буллингсворт.

– Даю вам слова банкира. Разве я когда-нибудь вам лгал?

И тогда Буллингсворт решил выпить. Мартини. Двойное. Потом еще. И еще одно. А когда пришел домой, то сказал жене, что вышибет из нее душу за один только намек, будто он пьян, после чего заявил, что она была чертовски права и в банке действительно держат его за дурака. Затем сменил пиджак, аккуратно переложил записную книжку во внутренний карман и выскочил из дома с криком, что «еще покажет этим сукиным детям, кто такой Джеймс Буллингсворт».

Сначала он решил обратиться в «Майами Диспэтч», чтобы сообщить все известные ему о Лиге факты. Но тогда его могут уволить. Потом собрался было пойти к президенту банка, но, поразмыслив, передумал. Хотя это и даст ему вожделенную прибавку, но на каком-нибудь этапе президент обязательно ему отомстит.

Единственно правильный план действий открылся ему, только когда он перешел к бурбону. Бурбон обострил его ум, помогая подняться до такой высоты осмысления человеческих отношений, о которой после джина с вермутом не приходилось даже мечтать.

С помощью бурбона он постиг, что в этом мире – каждый за себя. Таков закон джунглей. И он, Джеймс Буллингсворт, был идиотом, полагая, что живет в цивилизованном обществе. Идиотом. Знает ли об этом бармен?

– Боюсь, придется вам больше не наливать, мистер, – сказал бармен.

– Значит, и ты идиот, – с трудом выговорил Буллингсворт. – Остерегайся повелителя джунглей, – предупредил он бармена и вдруг вспомнил одного чиновника из Майами-Бич, который, выступая однажды на устроенном церковной общиной пикнике, заявил, что рад видеть, как молодые люди, вроде Джеймса Буллингсворта, включаются в общественную жизнь. Буллингсворт решил позвонить этому человеку.

– Слушай, приятель, а почему бы нам не поговорить об этом утром? – поинтересовался чиновник.

– А потому, солнышко, что утром тебя может не оказаться дома. Следующее дело, намеченное к слушанию в суде, будет твоим. По обвинению в том, что ты наживался на счетчиках оплачиваемого времени стоянки автомобилей.

– Может, лучше не стоит об этом по телефону? Где мы можем встретиться?

– Я хочу за свою информацию миллион. Чистоганом, приятель, потому что таков закон джунглей.

– Знаешь аллею в Майами-Бич? Если встретиться в самом дальнем конце?

– Знаю ли я аллею? А вот знаешь ли ты, что ваши ребята планируют построить на Ки-Бискейн? Знаю ли я аллею?

– Послушай, парень, встречаемся в конце аллеи, на пляже возле отеля «Ритц». Сможешь через час?

– Да я буду там уже через пятнадцать минут!

– Нет, постарайся, чтобы с тобой ничего не случилось. Похоже, у тебя действительно имеется что-то стоящее.

– Стоящее ровно миллион, – заплетающимся языком договорил Буллингсворт. – Миллион долларов. Он повесил трубку и, проходя мимо стойки, сообщил бармену, что еще вернется, купит этот бар со всеми потрохами и вышвырнет отсюда к чертям собачьим его ирландскую задницу. При этом он помахал перед носом бармена записной книжкой со своими каракулями.

– Вот оно, дружок, все здесь. К черту вышвырну отсюда твою ирландскую задницу! И стану самым страшным политическим тигром в этих политических джунглях. В другой раз ты три раза подумаешь, прежде чем затыкать рот Джеймсу Буллингсворту. Где здесь дверь?

– Вы как раз к ней прислонились, – сообщил бармен.

– Точно, – удивился Буллингсворт и отчалил в теплую, влажную ночь.

Свежий воздух немного прочистил ему мозги, и когда он достиг пляжа, то почти протрезвел. Поддев носком ботинка песок, он глубоко втянул в себя соленый морской воздух. Кажется, он поступил несколько опрометчиво. Он посмотрел на часы. Хорошо бы еще выпить. Это было бы просто отлично! Может, все-таки стоило пойти к президенту банка? Буллингсворт все бы ему объяснил, и они приняли бы взаимоприемлемое решение.

Из открытого окна гостиницы доносился голос Бет Мидлер. Буллингсворт услышал звуки приближающейся моторной лодки. В это время пляж был обычно ярко освещен. И действительно, вокруг горел яркий свет, лишь тот участок аллеи, где стоял Буллингсворт, тонул в темноте. Рядом дышала черная громада океана, и только на горизонте, словно плавучий остров, светился огнями корабль.

И тут раздался шепот:

– Буллингсворт? Это вы?

– Ага. А это вы?

– Да.

– Где вы?

– Не имеет значения. Информация при вас?

– При мне.

– Вы кому-нибудь еще говорили о ней?

Внезапно окончательно протрезвев, Буллингсворт принялся судорожно обдумывать ответ. Если сказать, что знает кто-то еще, получится, будто он задумал шантаж. Хотя что же это такое, как не шантаж?

– А какая разница? – наконец произнес Буллингсворт. – Поговорим об этом в другой раз. Я больше никому не скажу. А мы встретимся завтра.

– Выкладывайте, что там у вас!

– Ничего. Я не захватил с собой.

– А это что за записная книжка?

– Ах, это? Господи, да просто блокнот для заметок. Я всегда ношу его с собой – на всякий случай.

– Дайте посмотреть.

– Нет, – сказал Буллингсворт.

– Надеюсь, вы не хотите, чтобы я взял его силой?

– Но это всего лишь мои заметки! Заметки, которые я сделал.

– Дайте сюда!

– Да тут ничего нет. Правда! Действительно ничего! Послушайте, с минуты на минуту сюда должны приехать мои друзья. До скорой встречи. Лучше увидимся завтра, – лепетал Буллингсворт. – Извините, что побеспокоил такого важного человека в столь поздний час.

– Дай сюда записную книжку, Джеймс. – Человек говорил тихо, но в голосе его звучала угроза. Только сейчас Буллингсворт различил слабый европейский акцент. – Ты горько пожалеешь, если мне придется взять ее самому.

Голос звучал так страшно, что Буллингсворт, как младенец, покорно пошел в темноту.

– Здесь всего лишь заметки, – бормотал он.

– О чем?

На Буллингсворта пахнуло одеколоном с ароматом сирени. Мужчина был ниже его на целый дюйм, но намного плотнее, и в тоне его – или в манере говорить – было что-то властное. Конечно же, это был вовсе не тот чиновник, которого ждал Буллингсворт.

– Просто заметки, – снова повторил Буллингсворт. – На основе компьютерных распечаток в Лиге по благоустройству.

– Кто еще знает о них?

– Никто, – ответил Буллингсворт, сознавая, что спасает своей секретарше жизнь, в то время как его собственной, похоже, вскоре придет конец. Он ощущал себя словно бы зрителем. Он уже знал, что именно произойдет, и ничего не мог поделать, поэтому безучастно, словно со стороны, наблюдал свои предсмертные мгновения. Это было совсем не страшно. Тут присутствовало нечто сильнее страха, просто смиренное осознание неизбежного.

– И даже ваша секретарша, мисс Карбонал?

– Мисс Карбонал, знаете ли, из тех, кто ничего не желает видеть, ничего не желает слышать – просто отсиживает на работе с девяти до пяти, получает жалованье и спокойно идет домой. Кубинцы, они все такие.

– Да, знаю. Итак, распечатки. Что на них?

– В них говорится, что Национальная лига по благоустройству – дутая компания. На самом деле это тайная правительственная организация, которая контролирует деятельность органов местного самоуправления по всей стране и проникает в них.

– Меня интересует Майами-Бич.

– Лига по благоустройству Флориды – тоже всего лишь прикрытие. Она занималась расследованием злоупотреблений в Майами-Бич. Случаев, связанных с вымогательством, азартными играми и тому подобным. И готовила уголовные дела против всех представителей городских властей, собирая свидетельские показания для обвинительного акта.

– Ясно. Что-нибудь еще?

– Нет, ничего. Это все.

– Хочешь работать на нас?

– Конечно, – немедленно согласился Буллингсворт, вдруг начавший мыслить трезво, как никогда.

– Хочешь получить деньги прямо сейчас?

– Нет. Когда вам будет удобно.

– Понятно. А теперь обернись и посмотри на корабль. Там, в океане. Смотри!

Буллингсворт увидел корабль, спокойно плывущий в темноте, поблескивая огнями.

– Я тебе не верю, – произнес человек с тяжелым запахом цветочного одеколона и иностранным акцентом, и Буллингсворт ощутил резкую боль в правом ухе. После этого он уже не видел ничего. Но в безбрежном Ничто, каковым является смерть, скрыта бесконечная мудрость, и в последнее мгновение Буллингсворт осознал, что его убийце предстоит встретиться с силой великой и ужасной, которая сотрет его и его приспешников в порошок, с силой, находящейся в самом центре вселенной. Но это уже не имело никакого значения для Джеймса Буллингсворта, бывшего помощника вице-президента Трастовой инвестиционной компании Большого Майами. Он был мертв. Тело Буллингсворта было обнаружено утром во время уборки пляжа – из уха у него торчала деревянная рукоятка какого-то инструмента.

– О Господи, нет, – выдавил из себя уборщик и решил, что будет действовать спокойно, а не как какая-нибудь истеричка. Он отправится к ближайшему телефону, позвонит в полицию и сообщит все детали происшествия и прочие интересующие их подробности.

Но не успел он сделать и трех шагов по песчаному пляжу, как его решимость хранить спокойствие улетучилась и он избрал альтернативную линию поведения.

– Помогите! А-а-а! Спасите! Покойник! Помогите! Здесь мертвец! Эй, кто-нибудь! Полиция! Помогите!

Уборщик мог бы орать так до хрипоты, но, слава Богу, его крики услыхала пожилая дама в отеле. Увидев из окна своего номера труп, она тут же позвонила в полицию.

– Думаю, потребуется еще и «скорая помощь», – хладнокровно добавила она. – Там, на пляже, с человеком истерика.

Полиция привезла с собой не только «скорую помощь». Вместе с ней явитесь толпы фотографов и репортеров, приехало телевидение. Ночью произошло нечто такое, что придало смерти этого человека особое значение, причем настолько важное, что была созвана пресс-конференция, на которой блестящее открытие Буллингсворта, а именно догадка о том, что федеральное правительство имело план проникнуть в органы местной власти и упечь за решетку ключевых политических деятелей, стала достоянием общественности.

Размахивая блокнотом Буллингсворта перед телекамерами в жарком свете софитов, местный политик средней руки угрожающе говорил о «самом вероломном вмешательстве правительства в дела местной администрации за всю историю страны». Присутствовавшие на пресс-конференции телевизионщики получили двойной гонорар, поскольку им пришлось работать всю ночь.

Глава 2

Его звали Римо, и он намеревался вмешаться в деятельность местных органов власти самым решительным образом. Он хотел заставить их выполнять возложенные на них функции.

Упираясь пальцами ног в расщелины между кирпичами и прижав вымазанные черным руки к шероховатой стене, Римо завис сбоку от окна. Его ноздри вдыхали тяжелый бостонский смрад. От уличного движения стена немного вибрировала, и Римо всем телом чувствовал это. Ему хотелось оказаться сейчас где-нибудь в теплом, солнечном месте, ну хотя бы в Майами-Бич. Но задание привело его в Бостон. А как известно, сначала дело, потом удовольствие.

Если бы какой-нибудь прохожий решил взглянуть вверх, на окна четырнадцатого этажа, он ни за что не смог бы различить человека, вжавшегося в стену: на Римо были черные туфли, черные штаны и черная рубашка, а лицо и руки покрыты черной краской, которую ему дал человек, научивший его тому, что стена дома может служить превосходной лестницей, если уметь правильно ею пользоваться.

Из открытого окна, находящегося на уровне его колена, доносились голоса. Вообще-то окну полагалось быть закрытым, но иначе полицейские агенты не смогли бы выполнить порученной им работы.

– Вы уверены, что я здесь в безопасности? – спросил грубый, резкий голос.

Римо знал, что это Винсент Томалино.

– Конечно. Ведь мы же все время при вас, – ответили ему.

Должно быть, один из полицейских, подумал Римо.

– Хорошо, – произнес Томалино, но в его словах не слышалось уверенности.

– Не хотите перекинуться в картишки? – предложил полицейский.

– Нет, – отозвался Томалино. – А вы уверены, что окно следует держать открытым?

– Ясное дело. Свежий воздух.

– Можно включить кондиционер.

– Слушай, ты, макаронник, не учи нас жить.

Забавно, подумал Римо, что именно полицейские, теснее других связанные с мафией, так легко употребляют слова вроде «макаронника», «итальяшки» и «даго».

У руководства наверняка было на этот счет какое-нибудь досье с психологическим анализом. Похоже, у них там есть досье на любую тему, начиная с незаконных доходов от счетчиков времени стоянки автомобилей в Майами-Бич и кончая бывшими мафиози, которых собираются убрать за то, что они намерены давать показания. Томалино как раз намеревался давать показания. Впрочем, на этот счет существовало несколько мнений. Окружной прокурор заверил газетчиков, что Томалино расколется, но присутствующие сейчас в комнате трое полицейских обещали местному крестному отцу, что этого никогда не произойдет. Но и то, и другое были не более чем частные мнения, ибо в санатории Фолкрофт в Рае, Нью-Йорк, было решено, что Винсент Томалино по прозвищу «Взрывной» не просто заговорит. Он расскажет властям все, что знает, как на духу.

– Я хочу проверить окно, – заявил Томалино.

– Оставайся на месте, – сказал один из агентов. – Вы, двое, следите за ним, а я пока осмотрю крышу.

Римо поднял глаза. Удивительное дело – с крыши, ударившись о стену, свесилась веревка. Затем показалась голова, и веревка начала опускаться, остановившись как раз на уровне колена Римо. Римо услышал, как хлопнула дверь, и понял, что агент отправился на крышу, чтобы заплатить гонорар сразу по исполнении работы.

На краю крыши показалась массивная фигура. Неуклюже ухватившись за веревку руками-бревнами, человек начал тяжело спускаться вниз. Даже с расстояния пяти футов Римо почувствовал, что тот недавно ел мясо. На спине у мужчины был закреплен карабин, из которого можно стрелять одной рукой.

На поясе у него блеснуло что-то металлическое, и, приглядевшись, Римо рассмотрел страховочный трос – человек боялся упасть.

На какое-то время Римо был поглощен мыслью о мясе: вот уже два года, как он не прикасался к бифштексу. О, этот сочный, с хрустящей корочкой бифштекс, этот толстый аппетитный гамбургер или свежеподжаренный ростбиф с соком, сочащимся из розоватой серединки. Даже хот-дог сейчас бы сошел.

Или кусочек бекона, волшебный, божественный кусочек бекона!

Пожиратель мяса коснулся ногой верхней рамы окна, так и не заметив Римо. Потом попытался дотянуться до карабина, и, поскольку это оказалось делом нелегким, Римо решил ему помочь.

– Что-то зацепилось, – сказал Римо и протянул руку, но не за карабином.

Резким движением он отстегнул страховочным трос и, чтобы избежать лишнего шума, проткнул большим пальцем горло пожирателя мяса.

Человек камнем полетел вниз, беспомощно раскинув руки и ноги. Соприкосновение асфальта и тела наемного убийцы сопровождалось приглушенным шлепком.

А Римо поднялся по веревке наверх. Вообще-то она была ему не нужна, но он решил, что целесообразно использовать ее, чтобы навести порядок на крыше.

– Что тут такое? – раздался сверху голос.

Римо узнал голос полицейского, поднявшегося сюда из комнаты Томалино.

– Большой привет, – вежливо произнес Римо, показываясь из-под карниза. – Хочу позаимствовать твою голову на пару минут.

Черные руки мелькнули быстрее молнии. Раздался короткий, тяжелый удар о крышу. Римо удалился через чердачную дверь и сбежал вниз по лестнице.

В заложенной за спину правой руке он держал некий предмет, с которого что-то капало.

Подойдя к номеру Томалино, он постучал.

Дверь открыл один из полицейских.

– Чего тебе? – спросил он.

– Хочу прочесть вам и вашему подопечному проповедь о том, что следует говорить правду и только правду, от чистого сердца. Надеюсь, после нескольких минут беседы вы не сможете не согласиться, что правда – это самое ценное на свете.

– Убирайся отсюда. Мы не нуждаемся в проповедниках.

Дверь начала было закрываться прямо у Римо перед носом, но вдруг что-то встало у нее на пути. Полисмен вновь приоткрыл ее, чтобы затем посильнее захлопнуть, но опять ему что-то помешало. Тогда он решил поглядеть, в чем дело, и увидел, что чокнутый проповедник – весь в черном и с вымазанным черной краской лицом – всего-навсего просунул в щель свой черный палец. Тогда полисмен решил навалиться на дверь всем телом и перебить этот палец к черту. Он совсем уже собрался выполнить свои смелый маневр, но дверь вдруг сильно стукнула его по плечу, и религиозный маньяк настежь распахнул ее, а затем легким движением руки закрыл за собой.

За спиной у проповедника на пол капало что-то красное.

Полисмен потянулся за пистолетом, и ему удалось-таки дотронуться до кобуры. К сожалению, продолжить движение ему не пришлось – кость запястья хрустнула и разорванный нерв отозвался резкой болью. Другой полицейский, моментально оценив обстановку, поспешил поднять руки вверх.

Винсент Томалино по прозвищу Взрывной, коротышка с квадратной фигурой и грубым лицом, запросил пощады:

– Нет-нет, только не это!

– Я здесь не для того, чтобы вас убить, – объяснил ему Римо. – Я пришел помочь вам сделать чистосердечное признание. А теперь все сядьте на кровать.

Присутствующие молча повиновались, и Римо прочел им лекцию, совсем как школьный учитель: объяснил, что такое долг и как держать слово, поведал, что такое присяга на суде, где в недалеком будущем Томалино будет выступать в качестве свидетеля.

– Важнее всего – искренность и чистота помыслов, – сказал Римо. – Полицейский, которого уже нет среди нас, направился на крышу с недобрыми намерениями. Он задумал черное дело, а черное дело исключает чистоту помыслов. Все трое не отрываясь смотрели на красную лужу, растекающуюся у проповедника за спиной.

– Какое именно черное дело? Я вам расскажу. Он собирался заплатить наемному убийце. И вы двое были с ним заодно.

– Ублюдки, – только и сказал Томалино.

– Не судите да не судимы будете, мистер Томалино, поскольку и вы вели переговоры со своим бывшим хозяином, обсуждая, как бы извернуться и утаить правду от суда.

– Нет, что вы, клянусь вам. Никогда!

– Не лгите, – елейным голосом произнес Римо. – Ибо вот что бывает с людьми, которые говорят неправду и отказываются поступать честно, от чистого сердца. – С этими словами Римо достал из-за спины то, что держал в руке, и бросил на колени Томалино.

От неожиданности тот сразу же впал в прострацию – у него отвисла челюсть, и глаза наполнились слезами. Одного полицейского вырвало, другой стал судорожно ловить ртом воздух.

– А вот теперь я должен попросить вас немножко солгать: вы никому не скажете о моем визите. Вы станете исполнять свой долг, господа полицейские, а вы, мистер Томалино, от чистого сердца расскажете на суде обо всем, что вам известно.

Три головы усердно закивали в ответ. Поняв, что его урок хорошо усвоен, Римо вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Пройдя по коридору, он открыл четвертую дверь слева – она была незаперта, как он и ожидал, – и сразу направился к ванне, наполненной специальным моющим средством. Там он тщательно вымыл руки, ноги и лицо; при этом от щек отвалились куски маски из мягкого пластика, и его черты приобрели свою обычную привлекательность. Потом Римо бросил черные брюки и рубашку в унитаз, и они бесследно растворились в воде. Снизу послышался вой полицейских сирен. Римо спустил из ванны воду и направился к гардеробу, где висел лишь один раз надетый костюм. Он был слегка помят, словно его владелец провел день в конторе. Бросив костюм на кровать, Римо достал из комода белье и носки – точно по размеру, бумажник с документами и деньгами; он обнаружил там даже носовой платок. На всякий случай Римо проверил, чистый ли он. Чего только не придумает начальство, чтобы соблюсти конспирацию.

Римо открыл бумажник и проверил, на месте ли восковые печати. Если бы они оказались сломанными, ему следовало выбросить документы, а в случае проверки сказать, что потерял бумажник, и предложить навести о нем справки в Такоме, штат Вашингтон. Тогда оттуда поступило бы подтверждение, что, мол, да, некий Римо ван Слейтерс является сотрудником фирмы «Басби энд Беркли Тул энд Дай».

Римо вскрыл печати большим пальцем и взглянул на водительские права.

Он был Римо Хорват, а в его личной карточке говорилось, что служит он в благотворительной компании «Джонс, Раймонд, Уинтер и Кляйн».

Он заглянул в шкаф в поисках обуви. Так и есть, усердные службисты опять подкинули ему испанские туфли из цветной кожи.

Одеваясь, он размышлял, какими будут заголовки утренних газет.

ГЕРОЙ-ПОЛИЦЕЙСКИЙ ЖЕРТВУЕТ ЖИЗНЬЮ, ЧТОБЫ СПАСТИ ИНФОРМАТОРА.

Или:

ГЕРОЙ-ПОЛИЦЕЙСКИЙ ПОДВЕРГСЯ НАПАДЕНИЮ МАНЬЯКА.

Или:

ТОМАЛИНО УЦЕЛЕЛ, НО КРОВЬ ПРОЛИЛАСЬ.

Он вышел в коридор, где теперь так и рябило в глазах от мелькания синих мундиров; у многих на погонах красовались нашивки.

– В чем дело, полисмен? Что случилось?

– Оставайтесь в номере. Никому не разрешено покидать здание.

– Простите?

Из номера Томалино, хромая, вышел полицейский со сломанным запястьем.

Римо никогда не мог этого понять, но, по его наблюдениям, люди с любым типом ранения почему-то начинали хромать, когда чувствовали, что за ними наблюдают.

– Мы собираемся всех допросить, – объяснил полицейский чином повыше и посмотрел на раненого. Тот покачал головой, давая понять, что Римо не похож на убийцу.

Тем не менее ему все же задали несколько вопросов. Нет, он ничего не видел и ничего не слышал, и вообще какое право имеет полисмен допрашивать его.

– Сегодня чуть не убили свидетеля. Наш коллега из полиции оказался менее удачлив, – сообщил ведущий допрос полицейский. – Кстати, произошло это в соседнем номере.

– Боже, какой ужас! – воскликнул Римо, а затем, изобразив крайнее возмущение, строго осведомился, какое право имеет полиция держать свидетеля в гостинице, где живут обычные постояльцы, искренне верящие в то, что здесь они в полной безопасности. Для чего же тогда существуют тюрьмы?

Детектив не мог тратить время на бессмысленные расспросы, и Римо покинул отель, продолжая возмущаться насилием, уличной преступностью и незащищенностью рядовых граждан. К сожалению, ему не удалось пройти под окнами Томалино – этот участок тротуара был оцеплен полицейским кордоном.

Внутри оцепления на асфальте дыбилась бесформенная груда, накрытая простыней.

Римо не принял лишь одной меры предосторожности: не стер отпечатки пальцев с предметов в комнате, где переодевался. В этом не было никакой необходимости: полиции никогда не удастся обнаружить его отпечатки ни в одной картотеке, тем более в ФБР. Никто не хранит отпечатков пальцев человека, чья смерть засвидетельствована документально.

Глава 3

Отвечая на вопросы вашингтонских газетчиков, пресс-секретарь президента был сосредоточен, но не казался обеспокоенным. Конечно, обвинения весьма серьезны, и ими займется министерство юстиции. Нет, это не новый Уотергейт, сообщил пресс-секретарь с бодрой улыбкой. Еще вопросы есть?

– Да, – заявил какой-то репортер, поднимаясь с места. – Власти Майами-Бич обвиняют центральное правительство в том, что оно пытается сфабриковать против них ложное обвинение.

– Подобное обвинение не предъявлено в общенациональном масштабе, – парировал пресс-секретарь.

– Но может быть предъявлено в любой момент. Говорят, у них есть достоверные сведется, что организация под названием Лига по благоустройству Флориды – на самом деле особая спецслужба, занимающаяся тайным и незаконным сбором информации в пользу правительства, в том числе прослушиванием телефонных разговоров и установкой подслушивающих устройств. – Этим займется министерство юстиции.

Но репортер не унимался.

– Сегодня утром прибывшие в помещение Лиги в Майами-Бич сотрудники местного шерифа обнаружили там документы, вскрывающие ее связи с Национальной лигой по благоустройству в Канзас-Сити, штат Миссури. Выяснилось, что эта контора финансируется за счет субсидий, выделяемых правительством США на образование. Похоже, мало кому удалось получить образование на эти деньги, тем не менее только в Майами в прошлом году Лигой израсходовано более миллиона долларов. Что все это значит?

– Только то, что и по этому делу будет проведено тщательное расследование.

– И еще одно. Есть опасения, что наше государство занимается устранением своих же собственных граждан. Сотрудник Лиги по благоустройству Флориды, некто Джеймс Буллингсворт, был найден мертвым, с шилом в ухе.

По свидетельству муниципальных властей Майами-Бич, накануне убийства кое-кто видел, как он потрясал записной книжкой, заявляя, что станет теперь важной фигурой в политической жизни города. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Ничего нового. Мы определенно займемся также и этим вопросом. Я имею в виду, что министерство юстиции самым тщательным образом изучит все имеющиеся факты.

– Если верить обвинениям, выдвигаемым властями Майами-Бич, департамент юстиции сам замешан в этих делах.

– Дело местных властей небольшого городка во Флориде не является главной заботой Уайтхолла, – произнес пресс-секретарь, с трудом скрывая раздражение.

– Тогда скажите, что это за тайная организация – Фолкрофт, – спросил репортер. – Кажется, именно она стоит за всей этой историей.

– Джентльмены, я считаю подобные вопросы неуместными. Министерство юстиции ведет расследование. Вы знаете, как связаться с министром.

– Я-то знаю, как связаться, да вот выйдет ли он на связь? – съязвил репортер, и вся газетная братия дружно заржала.

Пресс-секретарь выдавил из себя улыбку.

В Овальном кабинете Белого дома президент смотрел прямую трансляцию пресс-конференции. При слове «Фолкрофт» его лицо приобрело мертвенно-бледный оттенок.

– У нас правда есть нечто подобное, господин президент? – спросил помощник, пользующийся полным доверием босса.

– Что? – переспросил президент.

– Организация под названием «Фолкрофт»?

– Я, по крайней мере, о такой не слышал, – ответил президент. И формально он говорил чистую правду.

Тем временем за несколько сот миль от Вашингтона, в научном центре санатория Фолкрофт на Лонг-Айленде, одни из социологов, услышав по радио название своей организации, вдруг спросил:

– А мы случайно не имеем отношения к этой заварушке в Майами-Бич?

Коллеги поспешили заверить его, что это невозможно, что имеется в виду какой-то другой Фолкрофт, но уж никак не их центр, известный своими исследованиями в области изменения социальных моделей и их влияния на психологию индивида в индустриально-аграрном обществе.

– А разве та субсидия на образование, выделенная Канзас-Сити, не наша? – не унимался любознательный ученый.

– Трудно сказать, – ответил ему один из коллег. – Почему бы вам не спросить доктора Смита?

Стоило любопытному социологу услышать имя директора санатория Фолкрофт, как он не смог сдержать улыбки, представив этого тощего, известного свой бережливостью джентльмена.

– И верно, – согласился он. – Невероятно, чтобы мы имели отношение к скандалу в Майами-Бич. Разве можно вообразить, будто доктор Смит замешан в чем-нибудь подобном?

И все засмеялись, поскольку хорошо знали, что доктор Харолд В. Смит экономит каждый пенни и не одобряет даже рискованных шуток, не говоря уже о политическом шпионаже.

А доктор Смит не обедал в тот день в столовой, и его сливовый йогурт с лимонным кремом так и остался нетронутым – на него не покусился ни один из сотрудников учреждения. Обычно нетронутый йогурт в конце дня выливали, но работникам кухни было предписано сохранять этот стакан, потому что доктор Смит съедал оставшуюся порцию на следующий день. На кухне лучше, чем где-либо еще, знали его лекции на тему: «Мотовство до нужды доведет». И часто там же, на кухне, когда поварам в очередной раз отказывали в повышении зарплаты, доктору Смиту готовили особый йогурт – сдобрив его обильным количеством плевков. В такие дни вся кухонная прислуга с ликованием наблюдала, как этот скряга Смит поедает свой обед. Если бы они знали, какими силами повелевает этот суховатый господин, то слюна засохла бы у них во рту.

Доктор Смит сегодня не обедал. Дверь его кабинета была плотно прикрыта, и секретарша получила инструкции никого не пускать. Доктор Смит ждал телефонного звонка. В данный момент ему больше ничего не оставалось делать.

Он посмотрел в окно на пролив. Пару раз он ходил там под парусом в солнечную погоду. Окна его кабинета были прозрачны только в одном направлении и со стороны пролива выглядеть как огромные зеркала. Однажды приятель спросил его, почему окна у него так блестят, и Смит ответил, что в Фолкрофте просто умеют как следует их мыть. Интересно, подумал Смит, вставят ли в окна обычные стекла новые обитатели здания, те, что придут ему на смену.

Смит тяжело вздохнул. В чем была их ошибка? Ведь в цепи их деятельности было столько пропущенных звеньев, что ни один человек не смог бы их восстановить, и вот тем не менее эти жалкие политиканы в Майами-Бич распространяются о деятельности КЮРЕ с такой легкостью, словно сообщают прогноз погоды.

Как же это произошло? Майами-Бич оказался их слабым звеном. Вот уже более двух лет КЮРЕ получала необработанные данные от агентов ФБР и ЦРУ, от следователей, занимающихся функционированием сельскохозяйственной и почтовой служб, Службы внутренних доходов и Комиссии по ценным бумагам и биржам. Все эти данные вводились в компьютер, который сопоставлял и истолковывал их, а затем обработанная информация в зашифрованном виде отправлялась в Канзас-Сити. Никто не должен был знать об этом, но непоправимое все же произошло.

Смит понял, что сам виноват. Он поленился снабдить систему автоматическим уничтожением всех распечаток, и вот кто-то собрал их вместе и раскрыл секретный код.

Смит снова вздохнул. КЮРЕ потерпела серьезное поражение. Дело в том, что организация давно присматривалась к Майами-Бич, поскольку появилась информация, что здесь планируется открыть новый коридор для поставки наркотиков. Тогда возникла идея позволить местным лидерам выиграть предстоящие муниципальные выборы, а потом убрать их всех вместе, предъявив целый набор обвинений. В условиях образовавшегося политического вакуума КЮРЕ поставила бы у власти своих людей и тем самым перекрыла бы канал транспортировки наркотиков. Теперь такая возможность утрачена.

Но существовала еще большая опасность: из-за этой истории КЮРЕ могла оказаться рассекреченной. Эта потеря была бы еще серьезней.

Более десяти лет КЮРЕ тайно помогала заваленным работой прокурорам, выводя на чистую воду взяточников и прочих преступников. Если бы не КЮРЕ, то коррупция означала бы для них пожизненный доход, а не пожизненное тюремное заключение. Благодаря КЮРЕ люди, считавшие себя неподвластными закону, вдруг оказывались в его власти, и их карали без всякого снисхождения.

У КЮРЕ были свои методы решения проблем, которые, если следовать букве закона, так и оставались бы нерешенными.

Более десяти лет назад эти задачи поставил перед Смитом давно покойный президент. Обеспокоенный ростом преступности, коррупции и угрозой революционной анархии, президент создал КЮРЕ, государственную организацию, которой не существовало на бумаге, а поскольку она как бы не существовала, то ее деятельность могла не вписываться в рамки конституции. Президент приказал Смиту возглавить организацию и с ее помощью бороться с преступностью. Такова была возложенная на него высокая миссия. В целях максимальной защиты интересов страны президент постановил, что даже глава государства не имеет права отдавать приказы КЮРЕ. За одним исключением: президент имел право отдать приказ о ее расформировании.

Смит тщательно продумал этот вопрос. Были образованы специальные фонды, о которых знал президент, – прекращение взносов в них автоматически вело к прекращению существования КЮРЕ. Но это была лишь одна из дополнительных мер предосторожности. Смит не только был готов распустить организацию по первому слову президента, но и несколько раз был на грани самостоятельного решения о ее роспуске – когда чувствовал, что организации грозит рассекречивание.

Ибо рассекречивание являлось единственным, чего КЮРЕ никак не могла допустить. И вот теперь организация вновь оказалась лицом к лицу с этой опасностью.

Доктор Смит вновь посмотрел на пролив, затем обернулся к экрану компьютера на столе.

Зазвонил красный телефон. Именно этого звонка он и ждал. Смит снял трубку.

– Слушаю, сэр, – произнес он.

– Это ваши люди наследили в Майами-Бич?

– Да, господин президент.

– Что ж, значит, пора закрывать лавочку. Вы готовы?

– Сэр, это приказ?

– Вы отдаете себе отчет, кто окажется замазанным во всей этой истории больше всего? Конечно, я!

– На какое-то время – да. Итак, вы отдаете приказ?

– Не знаю. Вы нужны стране, но только не в виде открытого государственного учреждения. А что вы сами бы мне посоветовали?

– Мы уже начали сворачивать деятельность. Так сказать, собираемся впасть в спячку. В семь вечера эта линия будет отключена. Система субсидий, которые нас питали, практически прекратила существование. К счастью, ни одно отделение Лиги не было нами задействовано, только в Майами-Бич. Компьютеры там уже стирают из памяти всю накопленную информацию. Они постоянно делали это выборочно, на крайний случай. Теперь мы готовы исчезнуть по первому слову.

– А ваш особый агент?

– Я еще не говорил с ним.

– Вы бы могли перевести его в какое-нибудь государственное учреждение. В какое-нибудь военное ведомство.

– Нет, сэр. Прошу прощения, но это исключено.

– Как же вы собираетесь с ним поступить?

– В подобной ситуации в мои планы входило его устранить. Думаю, вам бы не понравилось, если бы он стал разгуливать по улицам, предоставленный самому себе.

– Так у вас уже был план на его счет?

Смит вздохнул.

– Да, сэр. Но он был разработан, когда это еще было возможно.

– Вы хотите сказать, что его нельзя убить?

– Именно так, сэр. Конечно, можно попытаться, но я не позавидовал бы тому, кто промахнется.

Воцарилась долгая тишина.

– Даю вам неделю на то, чтобы все уладить, – сказал наконец президент. – Иначе придется вас распустить. Завтра я улетаю в Вену и вернусь только через семь дней. Надеюсь, до моего возвращения здесь не успеет разбушеваться скандал. Так что у вас есть ровно неделя. Уладьте все либо распустите организацию. Как я смогу связаться с вами, когда эта линия будет отключена?

– Никак.

– А что мне делать с телефонным аппаратом?

– Ничего. Положите его обратно в ящик стола. С семи часов вечера по нему можно будет напрямую связаться с садовником Белого дома.

– Но как я узнаю?.. – начал было президент.

– У нас есть неделя, – перебил Смит. – Если мы справимся, я с вами свяжусь. Если же нет… для меня было большой честью служить вам!

На том конце провода повисла тишина.

– Прощайте и удачи вам, Смит!

– Благодарю вас, сэр. – Доктор Харолд В. Смит, директор санатория Фолкрофт в Рае, Нью-Йорк, опустил трубку на рычаг. Ему очень понадобится удача, ибо самым важным звеном, которое, возможно, придется уничтожить через неделю, был он сам. Такова уж его работа. Не он первый прольет кровь во имя родной страны. Не будет он и последним.

Нервно зажужжал селектор. Смит нажал кнопку.

– Я же просил меня не беспокоить, – произнес он.

– Здесь двое из ФБР, доктор Смит. Хотят с вами поговорить.

– Попросите их минуту подождать. Ровно через минуту я сам выйду к ним.

Значит, расследование уже началось. Компрометация КЮРЕ идет полным ходом. Смит снял трубку другого телефона и набрал номер лыжного курорта в Вермонте, закрытого по случаю окончания сезона.

Когда на другом конце сняли трубку, Смит мрачно произнес:

– Здравствуйте, тетушка Милдред!

– Здесь нет таких.

– Извините! Прошу прощения! Должно быть, я ошибся номером!

– Все в порядке.

– Да, я набрал совершенно не тот номер, – повторил Смит. Он хотел что-то добавить, но побоялся, что линию уже начали прослушивать.

Впрочем, сказанного было достаточно. Последняя надежда КЮРЕ, этот особый агент теперь знал, что для всей организации наступил критический момент. Он получил сигнал тревоги.

А добавить Смит хотел вот что: «Римо, вы наш единственный шанс. Вам удавалось справляться с трудностями раньше, постарайтесь справиться и сейчас».

Возможно, было достаточно услышать голос Смита, чтобы понять, о чем именно он хочет попросить. А может, и нет, потому что Смит мог бы поклясться, что на том конце провода явственно послышался смех.

Глава 4

– Свободен, свободен! Слава Богу, я наконец-то свободен!

Римо Уильямс положил трубку н пустился в пляс. Пританцовывая, он вышел из комнаты в охотничьем домике в устланный коврами пустой коридор, где еще несколько месяцев назад то и дело грохотали тяжелые лыжные ботинки.

Теперь здесь звучали легкие шаги одного-единственного человека, танцующего от счастья.

– Наконец я свободен! – напевал он. – Я свободен, свободен наконец! – Продолжая танцевать, он оказался у лестницы и спустился вниз, перепрыгнув не через две и даже не через три ступени. Подобно кошке, он преодолел лестницу одним прыжком и, приземлившись, продолжал кружиться в каком-то неведомом танце.

За исключением, пожалуй, утолщенных запястий, это был вполне обычный человек около шести футов ростом, среднего веса. У него были темно-карие глаза и высокие скулы – делавший пластическую операцию хирург случайно вернул им первоначальный вид. Примерно таким был Римо десять лет назад, до того, как все это началось.

Продолжая свои пируэты, он впорхнул в просторную гостиную домика, где перед телевизором в позе лотоса расположился хрупкий азиат в парчовом кимоно.

Лицо азиата оставалось невозмутимым: не шелохнулся ни один волосок его бороды, не блеснули глаза. Он тоже казался вполне обычным человеком, этот старый, почти древний кореец.

Римо взглянул на экран – убедиться, что идет реклама. Увидев, как таз наполняется пеной и домашние поздравляют хозяйку дома с необычайно чисто выстиранным бельем, он принялся танцевать прямо перед телеэкраном.

– Свободен, наконец-то свободен, – пропел он.

– Свободен бывает только дурак, – сказал азиат, – да и тот только от мудрости.

– Свободен, папочка! Я свободен!

– Когда дурак радуется, мудрец дрожит от страха.

– Свободен! Ура-а-а! Я свободен!

Заметив, что реклама вот-вот сменится телесериалом «Пока вертится Земля», Римо поспешил отойти от телевизора, чтобы не загораживать экран Чиуну, последнему Мастеру Синанджу. Ибо когда показывали американские «мыльные оперы», никому не дозволялось мешать Чиуну наслаждаться любимым зрелищем.

Вне себя от радости, Римо выбежал наружу босиком, прямо в весеннюю вермонтскую грязь. Он получил долгожданный сигнал тревоги; все связанные с ним инструкции прочно засели у Римо в мозгу за десять лет, прошедшие с его первого задания.

Именно тогда эти ублюдки завербовали его, нью-аркского полицейского, сироту, не имевшего близких, которые бы стали о нем горевать. По сфабрикованному обвинению в убийстве его отправили на электрический стул, который не сработал. А когда Римо пришел в себя, ему объявили, что они организация, которой на самом деле как бы нет, и он, Римо, должен стать ее карающим мечом, которого на самом деле тоже как бы нет, потому что для всего света Римо только что умер на электрическом стуле. А на тот случай, если он вдруг столкнется с кем-то из прежних знакомых, ему с помощью пластической операции изменили внешность, и периодически продолжали проделывать это заново.

– Сигнал тревоги, – сказал Смит, отправляя его на первое задание, – это наиболее важная инструкция из всех, какие я вам даю.

Римо спокойно слушал. Он твердо знал, что сделает, как только покинет Фолкрофт. Он попытается выполнить задание – без особого рвения, – а потом исчезнет. Правда, все получилось иначе, но, по крайней мере, план у него был такой.

– Сигнал тревоги означает, – говорил Смит, – что КЮРЕ в опасности и находится на грани роспуска. Для вас же это значит, что вы должны эту опасность любым путем устранить. Если это не удастся, спасайтесь сами и не пытайтесь связаться со мной.

– Спасаться и не пытаться связаться с вами, – повторил Римо ему в тон.

– Или устранить угрозу.

– Или устранить угрозу, – послушно повторил Римо.

– Но обстоятельства могут сложиться так, что рискованно будет передавать вам сигнал тревоги открытым текстом. Тогда кодом для сигнала тревоги будет следующее: я вам позвоню, спрошу тетушку Милдред, а затем скажу, что неправильно набрал номер. Все ясно?

– Тетушку Милдред, – отозвался Римо. – Понял.

– Если вы услышите, что я спрашиваю тетушку Милдред, значит, последняя надежда КЮРЕ на вас, – повторил Смит.

– Ясно, – подтвердил Римо. – Последняя надежда. – Он мечтал поскорее убраться из Фолкрофта и исчезнуть. К черту Смита, к черту Фолкрофт, – пусть весь мир катится ко всем чертям.

Но вышло совсем по-другому, и у Римо началась новая жизнь. Шли годы.

Списки имен, люди, которых он не знал, люди, считавшие, что оружие может их защитить, и вдруг обнаруживавшие, что пистолеты плотно засели у них в глотке. Годы тренировок под руководством Чиуна, Мастера Синанджу, который постепенно преобразовывал тело, разум и нервную систему Римо в нечто сверхчеловеческое – в существо, лишенное будущего, ибо если слишком часто меняешь имя, место жительства и даже лицо, то уже перестаешь строить планы.

И вот сейчас все кончено, и Римо танцует под теплыми солнечными лучами. Воздух чист и свеж, с близлежащей горы доносится благоухание распускающихся почек. Возле сиденья подвесной канатной дороги, закрытой по случаю окончания сезона, стоит девчонка с собакой. Дорога закрыта на профилактику, но при вермонтском стиле работы ремонт начнется не раньше чем через два месяца.

Для трудолюбивой Новой Англии Вермонт – словно паршивая овца, которая портит все стадо. Каким-то загадочным образом ему удалось избежать укоренения протестантской трудовой этики. Люди, покупающие дома и землю в этом райском уголке, вдруг обнаруживают, что невозможно заставить сантехника или электрика выполнить заказ в положенный срок. Земля ждет застройки, дома ожидают обустройства, а народ работает так лениво, что по трудолюбию ему даст сто очков вперед любой полинезийский остров. Но это мало волновало Римо, так же, как необходимость хранить теперь какие-либо секреты.

– Привет, – сказала девочка. – Это Паффин, а меня зовут Нора. У меня есть брат Джей-Пи, а еще Тимми и тетя Гери, а как насчет тебя?

– Ты имеешь в виду, есть ли у меня тетя?

– Нет, как тебя зовут?

– Римо. Римо Уильямс, – ответил Римо, он же Римо Пелам, Римо Барри, Римо Бедник и много еще как. Но теперь он снова стал Римо Уильямс. Это было его настоящее имя, и ему было приятно, как оно звучит. – Римо Уильямс, – повторил он. – Хочешь, я покажу тебе такое, что мало кто умеет на всей нашей огромной земле?

– Возможно, – произнесла Нора.

– Я могу забраться вверх по подвесной канатной дороге.

– Ерунда. Это каждый может. Любой может подняться на гору.

– Нет. Я имею в виду пройти по проволоке, над сиденьями, – прямо по той стальной нити, что протянута между опорами.

– Не может быть. Этого не может никто.

– А вот я могу. Смотри!

И Римо подбежал к подвесному креслу, подпрыгнув, ухватился за него одной рукой, затем, не прерывая движения, подтянулся и встал на проволоку.

Нора засмеялась и захлопала в ладоши, а Римо побежал вверх, едва касаясь ногами металла, разодетого ярким весенним солнцем.

Это не было тренировкой, по крайней мере, в представлении Чиуна, поскольку Римо не задействовал рассудок, концентрируя все ресурсы своего организма. Он просто рисовался перед маленькой девочкой и все бежал и бежал вверх – над небольшой ложбиной, находящейся в сорока пяти метрах под ним, перепрыгивая через крепления сидений, – к самой вершине горы.

Добежав туда, он остановился, оглядывая недавно еще исчерченные лыжнями зеленеющие склоны под собой и соседние горы, зелеными громадами уходящие в синие небеса. Он мог бы купить здесь дом, если бы захотел. Или целую гору. Или даже целый остров где-нибудь, и всю оставшиеся жизнь есть упавшие с пальмы кокосы.

Он был свободен, как свободен мало кто из людей. Чем бы там ни был вызван сигнал тревоги, пусть это волнует Смита, но только не его. Возможно, это будет стоить Смитти жизни. Ну и что? Он знал, на что шел. Сам согласился на это. Вот в чем разница: Римо не был добровольцем. Может, он теперь вернется в Ньюарк, куда ему была дорога заказана с тех самых пор, как его втянули на борт этого корабля дураков КЮРЕ. И он сможет увидеть, на что стал похож его родной город. Господи, сколько лет прошло!

Он вновь подумал о Смите и тут же постарался выкинуть эту мысль из головы. Смит сознательно выбрал себе эту работу, а Римо нет, вот и все. Он больше не станет об этом думать.

Он неотступно думал о том, что не станет больше об этом думать, всю дорогу назад – спускаясь по проволоке вниз и проходя мимо радостно хлопающей в ладоши девочки, не обращая на нее уже ни малейшего внимания.

Оказавшись в своем охотничьем домике, он принялся ждать, нетерпеливо болтая ногой, когда кончится сериал «Пока Земля вертится», который потом плавно перешел в «Доктора Лоренса Уолтерса, психиатра» и череду прочих дневных теледрам, где никогда ничего не происходит, а актеры только обсуждают, что произошло. Римо уже давно определил любовь Чиуна к «мыльным операм» как первый сигнал приближения старости, на что тот неизменно отвечал, что при всем своем невежестве и идиотизме Америка дала жизнь единственному величайшему виду искусства, каковым являются «мыльные оперы», и что если бы Римо был корейцем, он умел бы ценить прекрасное, но поскольку Римо вообще ничего не в состоянии оценить, даже наиболее выдающуюся школу боевых искусств за всю историю человечества, то как он может оценить нечто столь бесподобное, как «мыльная опера»!

Итак, Римо весь кипел от нетерпения, а доктор Карингтон Блейк занудно объяснял Уилле Дугластон, что у ее сына Бертрама, возможно, возникнут проблемы с Квалюд. Насколько помнил Римо, за последние несколько лет у Бертрама были сначала проблемы с марихуаной, затем с героином, затем с кокаином, а раз уж появилась Квалюд, значит, теперь будут проблемы и с нею.

Во время одной из рекламных пауз Чиун отметил:

– А вот и неблагодарный сын.

Римо промолчал. На то, что он хотел сказать, перерыва на рекламу было явно недостаточно.

Когда закончился последний фильм и Чиун отвернулся от экрана, Римо наконец взорвался.

– Папочка, меня совершенно не волнует, что произойдет со Смитом и всей организацией! Меня это абсолютно не волнует! Совсем! – заорал Римо. – И знаешь что?

Чиун продолжал хранить молчание.

– Знаешь что, папочка? – продолжал Римо свою гневную тираду. – Знаешь что?

Чиун кивнул.

– Я счастлив! – завопил Римо. – Счастлив, счастлив, счастлив!

– Я рад, что ты счастлив, Римо. Ибо если таков ты в счастье, увидеть тебя в плохом настроении будет для меня настоящим бедствием.

– Теперь я свободен.

– Что-то случилось? – поинтересовался Чиун.

– Точно. Организация разваливается, – объяснил Римо. Он знал, что Чиун имеет весьма смутное представление о том, что за организация КЮРЕ, поскольку раз она выполняла основное требование Чиуна к работодателю, то есть исправно ему платила, то его совершенно не интересовало, чем именно она занимается. Он называл ее «император», поскольку в Доме Синанджу существовала традиция служить императорам.

– Значит, мы найдем другого императора и станем служить ему, – невозмутимо заметил Чиун. – Теперь ты оценишь мою мудрость. Если верой и правдой служишь одному императору, то без труда найдешь работу у другого.

– Но я больше не желаю ни на кого работать!

Уста Чиуна извергли целый набор корейских слов. Римо знал, что они не являются законченными предложениями, а всего лишь довольно мягкими ругательствами, из которых он понял такие, как «белый человек», «голубиное дерьмо», а также выражение, которое на английский можно перевести приблизительно как «тухлые желудки диких свиней». Речь эта содержала также традиционные сетования относительно метания бисера перед свиньями и неспособности даже Мастера Синанджу превратить рисовую шелуху в дорогое угощение.

– А как же с твоей подготовкой? – спросил наконец Чиун. – Как быть с ней? С долгими годами постижения мудрости, прикоснуться к которой до тебя не было позволено ни одному белому человеку? Ты об этом подумал? Должен признаться, ты неплохо начал. Да, я могу твердо об этом сказать. Неплохо. Тебе удалось достичь достаточного мастерства… для начинающего.

– Спасибо, папочка, – поблагодарил Римо. – Но ты никогда по-настоящему не понимал, для чего я это делаю.

– Нет, понимал. Но не одобрял. Ты говоришь о патриотизме, любви к родине. Но кто раскрыл перед тобой секреты Синанджу – Америка или все-таки Мастер Синанджу?

– Америка за это платила.

– За эти деньги я мог научить тебя кунг-фу, айкидо или каратэ, и никто даже не заметил бы разницы. Они бы не уставали удивляться, как ловко ты разбиваешь рукой кирпичи и работаешь ногами. По сравнению с Синанджу все это – жалкие игрушки, и ты это прекрасно знаешь.

– Да, папочка, верно.

– Мы с тобой наемные убийцы, а те, другие, – лишь жалкие плясуны.

– Мне и это известно.

– Доктор Смит был бы в восторге от такого танцора, но я научил тебя Синанджу, тебя, белого человека, и сделал это честно, от всей души, так что теперь даже каменная стена может рассыпаться в прах при одном лишь звуке твоих шагов. Этому научил тебя я, Мастер Синанджу.

– Да, папочка.

– А теперь ты собираешься выкинуть дарованные тебе знания на помойку, как ненужное тряпье!

– Я никогда не забуду, что ты…

– Забыть! Да как у тебя язык поворачивается сказать, что не забудешь? Неужели ты так ничему и не научился? Если не вспоминать ежедневно, приходит забвение. Знание – это не то, что ты не забыл, а то, что ты постоянно вспоминаешь – всем своим телом, своим разумом, каждым нервом. То, о чем не вспоминаешь каждую секунду, теряется навсегда.

– Папочка, но я больше не хочу никого убивать.

Потрясенный последним заявлением, Чиун некоторое время молчал, и Римо понял, что сейчас услышит все, что Мастер Синанджу думает по поводу великодушных учителей и неблагодарных учеников. Он заново прослушает всю историю Синанджу, этой бедной деревушки, которая, будучи не в состоянии прокормить себя, отправила своих мужчин служить наемными убийцами при дворе китайского императора, и если бы Мастер Синанджу не справился со своею задачей, младенцев деревни пришлось бы утопить, ибо такая смерть лучше смерти от голода. Это называлось «отправить детей домой». Римо слышал эту историю уже тысячу раз. Суть ее заключалась в том, что у наемного убийцы есть лишь одна альтернатива: убивать людей, неугодных императору, или ни в чем не повинных младенцев Синанджу – третьего не дано.

Римо покорно выслушал все и, когда Чиун кончил, сказал:

– Папочка, мне не нравится убивать людей. И никогда не нравилось.

– Чушь, – отозвался Чиун. – Кому нравится убивать? Как ты думаешь, нравится ли хирургу, например, печень? Или механику – мотор? Конечно, нет. Я и сам был бы рад любить все человечество.

– В это трудно поверить, Чиун. Боюсь, не поздоровилось бы тому, кто рискнул бы отвлечь тебя от дневного сериала…

– Речь сейчас не о моих скромных удовольствиях, – гневно проговорил Чиун. Уж если корейцу было приятно представлять себя нежным цветком, напоминание о том, что он один из самых опаснейших убийц, считалось грубейшим нарушением этикета. И Римо это было прекрасно известно. – Я бы тоже с удовольствием больше не покушался ни на чью жизнь, – продолжал Чиун. – Но это невозможно, и я делаю то, что на моем месте стал бы делать любой.

Каждый занимается тем ремеслом, какое знает. И так, как умеет. Я здесь не исключение.

– Мы никогда не придем к согласию. По крайней мере, в этом вопросе.

И вопрос был закрыт ровно до тех пор, пока просмотр ночных новостей не объяснил Римо, почему он получил вдруг сигнал тревоги. Он наблюдал, как репортер допрашивает помощника президента, и, услышав слово «Фолкрофт», пришел в бурный восторг.

– Хотел бы я видеть лицо Смитти, когда он смотрел эту пресс-конференцию, – со смехом воскликнул он.

Но смех его тут же оборвался, потому что он увидел-таки лицо доктора Харолда В. Смита. Телерепортеров не допустили в святая святых санатория Фолкрофт – доктор Смит попал в объектив, когда шел, заложив руки за спину, по направлению к Лонг-Айлендскому проливу. Лицо его было, как всегда, невозмутимо, но Римо знал, что за этим скрывается глубокая печаль. Увидев главу КЮРЕ таким слабым и беззащитным, Римо вдруг пришел в страшную ярость. Сам он мог сколько угодно недолюбливать Смита и даже ругать его на чем свет стоит, но ему не нравилось, когда это делают другие, а тем более страна, жители которой даже не подозревали, чем они обязаны этому человеку. Римо смотрел на экран, пока фигура Смита не скрылась за стеной главного здания. Тогда он произнес:

– Чиун, я хочу кое-что с тобой обсудить. У меня для тебя небольшой сюрприз.

– Я уже уложил вещи, – отозвался Мастер Синанджу. – Не понимаю, почему тебе понадобилось столько времени, чтобы изменить решение!

Глава 5

В аэропорту округа Дейд стояла такая жара, что Римо с Чиуном показалось, будто их завернули в горячие полотенца.

– Ух, – произнес Римо, но Чиун не издал ни звука. Он отчетливо дал Римо понять, что в 11.30 должен сидеть перед телевизором, и если это удастся, то его не волнует, ни где они остановятся, ни как туда доберутся. Он предпочитал хранить молчание в предвкушении любимых передач.

Вся одежда Римо уместилась в слегка раздувшийся «дипломат», но багаж Чиуна пришлось долго ждать в душном здании аэропорта. Специальное отверстие выплевывало чемоданы на вращающийся транспортер, вокруг которого сгрудились пассажиры в ожидают своих вещей.

В этой толкучке Чиун умудрился пробиться к устью транспортера, и, хотя он выглядел хрупким перышком в собравшемся здесь человеческом стаде, никому не удалось даже на миллиметр сдвинуть его с места, не говоря уж о том, чтобы оттолкнуть.

– Кто поможет этому бедному старичку? – вопросила пышнотелая дама с сильным бронкским акцентом.

– Не беспокойтесь, – произнес Чиун. – Я и сам справлюсь.

– Мадам, он не нуждается в помощи, – вмешался Римо. – Не волнуйтесь.

– Это мой юный отпрыск, полный сил: он заставляет престарелого отца нести столь тяжелый груз, – пожаловался Чиун даме.

– Он на вас совсем не похож, – заметила дама.

– Приемыш, – шепнул Чиун.

На ленте транспортеры показался огромный красный лакированный сундук с блестящими медными застежками.

– Это наш, – сказал Чиун даме.

– Эй, вы! – гневно выкрикнула дама. – Поможете вы наконец своему отцу или нет?

Римо отрицательно покачал головой.

– Ни в коем случае. А вот вы можете. – И, повернувшись спиной к транспортеру, он небрежной походкой направился к газетному киоску. И только тут понял, как привык рассчитывать на поддержку КЮРЕ при выполнении заданий.

Теперь он не получит информации, где кого искать и что делать, не узнает, кого можно шантажировать прошлыми грешками. У него не будет нового имени и новых кредитных карточек, не будет надежной крыши над головой.

Не будет грамотного анализа происходящего, которым всегда снабжал его Смит… Купив две местные газеты, Римо вдруг почувствовал, насколько он одинок.

Организация под названием КЮРЕ погрузилась в летаргический сон. Римо прочел заголовки. Газеты называли скандал «аферой с Лигой».

Из газет Римо понял, что каким-то образом сведения о том, чем на самом деле занималась Лига по благоустройству Флориды, попали в руки мелкого местного деятеля, функционера избирательной комиссии. От него и исходили все обвинения.

Как следовало из его заявлений, эти секретные сведения свидетельствуют, что тайная организация под назвавшем «Фолкрофт» занималась в Майами-Бич политическим шпионажем. Шпионская деятельность финансировалась федеральным правительством и имела целью привлечь к суду мэра и всю нынешнюю городскую администрацию.

«Это будет почище Уотергейта», – заявил он журналистам, сообщив также, что имеет доступ к секретным документам и в свое время обнародует их.

Звали его Уиллард Фарджер.

Римо отложил газеты – они вечно городят всякую чушь. Невозможно определять степень достоверности или вероятности напечатанного. Они не проводят проверок, никогда ничего не перепроверяют, поэтому не дают никакой положительной информации. Итак, что же ему известно наверняка?

Что Уиллард Фарджер, сторонник нынешней администрации, который уже много чего наболтал, по всей видимости, действительно имеет доступ к документам, компрометирующим КЮРЕ. Римо пожал плечами. Что ж, неплохо для начала.

Он снова взялся за газету. Убийство сотрудника Лиги. Шериф не исключает возможности, что это сделали агенты Фолкрофта. Так, передовая статья «Нами правит правительство наемных убийц?».

Надо бы показать это Чиуну, подумал Римо. Тот всегда считал, что идеальное правительство – то, где заправляет самый талантливый из наемных убийц. Римо улыбнулся. В своих взглядах на правительство Мастер Синанджу мало чем отличался от бизнесмена, который считал, что правительство должен возглавлять бизнесмен, или от служащего социальной сферы, полагающего, что государство следует превратить в одну большую социальную программу. Точно так же генералы считают, что лучшие президенты – это военные. И даже философ Платон, размышляя об идеальном государстве, утверждал, что управлять им должен царь-философ.

"Уиллард Фарджер, – мысленно произнес Римо, – раз уж за свою политическую карьеру ты так научился трепать языком, то расскажешь кое-что и мне.

С тебя и начнем". Он зажал газеты под мышкой. Если бы КЮРЕ продолжала функционировать, он мог бы сейчас по первому требованию получить журналистскую аккредитацию.

«Здравствуйте, мистер Фарджер. Я хотел бы взять у вас интервью».

Н-да, журналистская аккредитация. Эта мысль понравилась Римо, заставив отказаться от первого порыва нанести Фарджеру ночной визит. Фарджера, должно быть, одолели репортеры. Римо вновь обратился к газете. На седьмой странице красовался портрет. Семейство Фарджера в домашнем кругу. А вот и толстолицая миссис Фарджер: втягивает в себя щеки и старается повернуться к фотоаппарату под таким углом, чтобы казаться стройней.

И конечно же, вылезла вперед, чтобы попасть на первый план. На первый план, впереди мужа, отметил про себя Римо. Значит, путь к Уилларду Фарджеру должен лежать через его жену.

Римо сунул газеты в контейнер для мусора и бросил взгляд в сторону транспортера. Как он и ожидал, пятеро отпускников, обливаясь потом и громко стеная, тащили огромные сундуки, хранившие в себе Чиуновы кимоно, его видеомагнитофон и спальную циновку, а также фотографию Рэда Рекса, звезды сериала «Пока Земля вертится» с автографом, и особого сорта рис, которым питался Чиун. В шести сундуках было в общей сложности 157 кимоно. А ведь Римо просил Чиуна много с собой не брать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.