# Лунные прядильщицы

Мэри Стюарт

Романтические триллеры известной английской писательницы Мэри Стюарт всегда насыщены событиями и содержат любовную историю со счастливым концом.

## Глава 1

> Lightly this little heratd flew aloft…

> Onward it flies…

> Until it reach'd a splashing fountain's side

> That, near a earven's mouth, for ever pour'd

> Unto the temperate air…

> Keats: Endymion

Эта история началась с белой цапли, которая вылетела из лимонной рощи. Не буду притворяться, что сразу посчитала ее вестником приключения, белым оленем из волшебной сказки, который, выпрыгнув из зарослей, увлекает принца от спутников и теряет в сумерках леса. Но когда большая белая птица вдруг вылетела из блестящих листьев и лимонных цветов и, описывая круги, исчезла в горах, я последовала за ней. Что еще остается делать, когда такое случается в великолепный апрельский полдень у подножия Белых гор на Крите? Чего не сделаешь, когда дорога горячая и пыльная, зеленое ущелье наполнено журчанием и плеском воды, белые крылья то исчезают, то возникают из тени, а воздух полон аромата цветущего лимона?

Машина, которая шла из Ираглиона, высадила меня в том месте шоссе, где начинается проселочная дорога к деревне Агиос Георгиос. Я приладила на плечо сумку из расшитой парусины, которая служила мне рюкзаком, и повернулась поблагодарить американскую пару за то, что они меня подвезли.

«Голубушка, нам было очень приятно, – выглянула из окна с озабоченным видом миссис Студебекер. – Но вы уверены, что все в порядке? Мне не нравится оставлять вас так, по сути дела, нигде. Вы уверены, что это именно нужное место? Что написано на этом указателе?»

Указатель ясно гласил по-гречески «Агиос Георгиос», но для миссис Студебекер он молчал. «Все в порядке, – сказала я, смеясь. – Это то, что нужно, судя и по указателю, и по словам водителя. А на карте деревушка находится в трех четвертях мили отсюда, вниз по дороге. Один поворот за скалу, и я смогу ее увидеть».

«Хотелось бы надеяться». Мистер Студебекер вышел из машины одновременно со мной и сейчас наблюдал, как водитель доставал мой маленький чемодан из багажника и ставил на обочине. Мистер Студебекер огромен, розовощек и обладает мягким характером. На нем оранжевая рубашка навыпуск, жемчужно-серые тиковые брюки и широкая парусиновая шляпа. Он считает миссис Студебекер самой умной и красивой женщиной в мире и все время говорит об этом. Соответственно, она не только роскошна, но и всегда в хорошем настроении. Оба они щедры на теплую, экстравагантную и слегка наивную доброту. Похоже, это – характерная черта американцев. Я познакомилась с ними в отеле накануне вечером. Как только они услышали, что я отправляюсь на южный берег Крита, немедленно пригласили присоединиться к ним на часть их оплаченного турне по острову. А сейчас они зашли еще дальше. Ничто не удовлетворило бы их больше, чем мой отказ от глупого плана посетить эту неизвестную деревушку и желание поехать с ними до конца их прогулки.

«Мне это не нравится. – Мистер Студебекер с тревогой рассматривал каменистую дорогу, которая спокойно извивалась между кустарником и карликовым можжевельником. – Мне не нравится, что мы оставляем вас здесь одну. Ну… – Он посмотрел на меня серьезными голубыми глазами… – Я читал книгу о Крите, как раз перед тем, как мы с мамочкой приехали сюда, и поверьте, мисс Феррис, у них здесь все еще есть обычаи, в существование которых вы не поверили бы. Согласно этой книге, Греция, некоторым образом, все еще очень и очень первобытна».

Я засмеялась. «Возможно. Но один из первобытных обычаев заключается в том, что чужеземец неприкосновенен. Даже на Крите никто не убивает гостя! Не беспокойтесь обо мне. Очень мило с вашей стороны, но со мной будет все в порядке. Я говорила, что я в Греции уже больше года, вполне прилично говорю по-гречески и была на Крите. Поэтому можно оставить меня совершенно спокойно. Это действительно нужное мне место, и через двадцать минут я буду в деревушке. В отеле меня до завтра не ждут, но там больше никого нет, поэтому я получу комнату».

«А эта кузина, которая должна была приехать с вами? Вы уверены, что она появится?»

«Конечно. – Он выглядел таким озабоченным, что я объяснила снова. – Ее задержали, и она опоздала на самолет, но велела не ждать ее, и я оставила письмо. Даже если она не попадет на завтрашний автобус, то найдет машину или что-либо еще. Она очень предприимчива. – Я улыбнулась. – Она не хотела чтобы я тратила зря свой отпуск на ожидание, поэтому будет так же, как и я, благодарна вам за то, что вы подарили мне лишний день».

«Ну, если вы уверены…»

«Совершенно уверена. А теперь не буду вас больше задерживать. Прекрасно, что меня так далеко подвезли. На завтрашнем автобусе я бы добиралась сюда целый день. – Я улыбнулась и протянула руку. – И все равно бы меня высадили на этом самом месте! Итак, видите, вы действительно добавили день к моему отпуску, а поездка была восхитительная. Еще раз спасибо».

В конце концов, успокоенные, они уехали. Машина медленно тронулась по затвердевшей, как цемент, грязи горной дороги, подпрыгивая и раскачиваясь в пересохших следах зимних бурных дождей. Она с трудом вползла на крутизну поворота и исчезла, удаляясь от моря. Поднятая ею пыль висела густой пеленой, пока легкий ветерок не рассеял ее.

Я стояла возле чемодана и осматривалась.

Белые горы – это гряда огромных остроконечных вершин, спинной хребет запада Крита. На юго-западе предгорья спускаются к дикому и скалистому берегу. Там, где горные потоки образуют у моря небольшие пресноводные бухты среди скал, находятся деревушки. Это небольшие группы домиков, у каждого – ручеек свежей воды, а сзади – дикие горы, где овцы и козы проводят опасную жизнь. К некоторым из деревушек можно добраться только по крутым горным тропам или на лодке, которая здесь называется каяк. В одной из таких деревушек, Агиос Георгиос, Святогеоргиевской, если перевести, я решила провести неделю пасхальных каникул.

Как я сказала Студебекерам, я жила в Афинах с января предыдущего года и работала младшим секретарем в британском посольстве. Я считала, что мне повезло в двадцать один год получить это очень скромное место в стране, которую я с младенчества страстно желала посетить. Я была счастлива, упорно изучала язык, добившись значительной беглости, а во время отпусков и выходных исследовала все знаменитые места, куда только можно добраться.

За месяц до пасхальных каникул я с восторгом узнала, что моя кузина Фрэнсис Скорби совершает круиз с друзьями и наметила посетить Грецию. Фрэнсис намного старше меня, почти ровесница моим родителям. Она совладелица знаменитого питомника горных растений в Беркшире. Еще она пишет книги и читает лекции о растениях и делает великолепные цветные фотографии, которыми иллюстрирует и те, и другие. За три года до этого умерла мама, и я осиротела (я никогда не знала отца, его убили на войне). Тогда я поселилась у Фрэнсис. Мои восторженные письма к ней о диких цветах Греции дали плоды. Кажется, ее друзья наняли маленькую яхту от Бриндизи до Пирея, где намеревались остаться на несколько дней, пока будут осматривать Афины и их окрестности, а потом спокойно поплавать среди островов. Их прибытие в Пирей должно было совпасть с моими пасхальными каникулами, но, как я несколько многословно написала Фрэнсис, даже ради нее я бы не согласилась проводить несколько драгоценных дней отпуска в городе, среди пасхальной толпы и толчеи туристов. Я предложила ей покинуть компанию, присоединиться ко мне на Крите и спокойно насладиться природой и легендарными цветами Белых гор. Мы могли бы отправиться потом на яхте вместе в Родос и Спорады, когда она зайдет в Ираглион на следующей неделе. Затем, позднее, по пути домой, можно задержаться со мной в Афинах и посмотреть «виды», не обремененные праздничными толпами.

Фрэнсис приняла этот план с восторгом, ее друзья были сговорчивы, а мне поручили, если возможно, подыскать место на юго-западе Крита, которое соединило бы спокойствие и красоту «настоящей Греции» со стандартами комфорта и чистоты, которых требует современный турист. Почти невозможная комбинация достоинств, но я верила, что нашла ее. Знакомый по кафе в Афинах – датский писатель книг о путешествиях, который несколько недель исследовал незатоптанные туристами части греческого архипелага – рассказал о маленькой изолированной деревушке на южном побережье Крита у подножия Белых гор.

«Если вас интересует настоящая, неиспорченная деревушка, к которой нет дорог, где есть только несколько домиков, малюсенькая церковь и море – Агиос Георгиос – это то, что вам нужно, – сказал он. – Полагаю, вы захотите плавать? Ну, я нашел для этого идеальное место. Скалы, с которых можно нырять, песчаное дно и весь набор. И если нужны цветы и виды, можете прогуливаться в любом направлении, все восхитительно и так дико, как можно пожелать. Если вам интересно, примерно в пяти милях на восток по побережью есть маленькая, заброшенная церковь. Трава растет у дверей, но на потолке все еще можно рассмотреть следы довольно необычной византийской мозаики. И клянусь, один из дверных косяков – подлинная дорическая колонна».

«Слишком хорошо, не верится, – сказала я. – Ладно, купилась, ну а какие недостатки? Где придется спать? Над таверной? С настоящими дорическими клопами?»

Но нет. Оказалось, что в этом весь вопрос. Все другие прелести Агиос Георгиос можно найти во множестве деревушек на Крите или где-нибудь в другом месте. Но в Агиос Георгиос есть отель. В действительности это сельская «кафенио», или кофейня, с несколькими комнатами над баром. Но все это, вместе с прилегающим домиком, недавно купил новый владелец и сделал эти строения ядром будущего комфортабельного маленького отеля. «Он только начал. В действительности, я был их первым гостем, – сказал мой информатор. – Как я понял, власти планируют построить дорогу, а тем временем Алексиакис, парень, который купил таверну, делает все заранее. Помещение простое, но очень чистое, и пища отличная, можете начинать предвкушать».

Я смотрела на него с некоторым благоговением. Даже любя Грецию, нельзя не признать, что, за исключением очень дорогих отелей и еще более дорогих ресторанов, пища редко бывает отличной. Она немного однообразна, нет ничего горячего или холодного, все тепловатое. И вдруг хорошо откормленный датчанин «с хорошей родословной» (а датчане питаются лучше всех в Европе) рекомендует пищу в греческой деревенской таверне.

Мой взгляд его рассмешил, и он объяснил тайну. «Это очень просто. Человек этот грек, уроженец Агиос Георгиос, который двадцать лет назад эмигрировал в Лондон. Составил состояние как ресторатор, а сейчас вернулся, как обычно поступают эти люди, и хочет обосноваться дома. Но он решил добиться, чтобы Агиос Георгиос обозначили на карте, поэтому начал с того, что купил таверну и привез себе в помощь друга из лондонского ресторана. Они еще всерьез не начали, только привели в порядок две существующие спальни, третью превратили в ванную, а пищу готовят для собственного удовольствия. Но они примут вас, Никола, уверен. Почему бы не попытаться? У них даже есть телефон».

На следующий день я позвонила. Хозяин был удивлен, но доволен. Отель официально еще не открылся, продолжались строительство и ремонт и не было других постояльцев. Там все просто и спокойно… Стоило заверить его, что это именно то, что мы хотим, он с удовольствием согласился нас принять.

Однако наши планы реализовались не совсем гладко. Мы должны были вылететь на Крит в понедельник вечером, провести ночь в Ираглионе и на следующий день отправиться в Агиос Георгиос курсирующим два раза в неделю автобусом. Но в воскресенье Фрэнсис позвонила из Патриса, где задержалось судно ее друзей, и умоляла меня не тратить зря драгоценный недельный отпуск, не ждать и отправляться на Крит, а она найдет способ добраться как можно быстрее. Поскольку Фрэнсис очень самостоятельна, а от меня толку мало, я согласилась, не без разочарования. Мне удалось попасть на воскресный рейс, чтобы провести лишний день в Ираглионе и, как планировалось, попасть на автобус во вторник. Но судьба в лице Студебекеров помогла мне выехать в понедельник утром прямо на юго-западный угол Крита. Там я и стояла, с целым днем в полном распоряжении, среди пейзажа такого дикого и пустынного, как мечта самого решительного отшельника.

Вдаль от берега суша круто поднимается. Скалистое предгорье, серебряно-зеленое, серебристо-рыжевато-коричнево-фиолетовое разрезает ущелья. Высокие облака срываются дымом с призрачных скал. Ближе к морю суша зеленее. Тропинка к Агиос Георгиос извивается среди ароматного леса. Я почувствовала запах вербены и лаванды и чего-то вроде шалфея. Над жаркой белой скалой и густой зеленью леса багряник поднял облака пахучих пурпурных цветов, протянул ветки в глубь острова, спасаясь от африканских ветров. В отдаленной расселине далеко внизу я увидела быстрое, яркое мерцание. Море.

Тишина. Птицы не поют, овечьи колокольчики не звенят. Только пчела жужжит над голубым шалфеем на обочине. Никаких признаков человеческой деятельности, кроме дороги, тропы впереди и белого следа самолета высоко в сверкающем небе. Я подняла чемодан с пыльных сальвиний и отправилась вниз.

С моря дул ветер, тропинка вела вниз, поэтому я шла быстро. И все равно только через пятнадцать минут я добралась до скалы, которая скрывала нижнюю часть тропинки от дороги, и увидела впереди первое свидетельство присутствия человека. Мост, маленький, с грубыми каменными перилами, вел тропинку над узкой рекой – я подумала, что это источник воды, которым живет Агиос Георгиос. Я пока не видела деревни, но догадалась, что она близко. Море уже сверкало за следующим изгибом тропинки.

Я остановилась на мосту, поставила чемодан и сумку, и села на перила в тени платана. Болтала ногами и смотрела задумчиво в сторону деревни. Море примерно в полумиле. Река спокойно струится вниз, от озерца к озерцу перетекает через сверкающие отмели, между поросшими кустарником берегами, освещенными багряником. А больше деревьев в долине нет, каменистые склоны копят жару дня. Полдень. Все листья застыли. Ни звука, кроме шума воды и внезапного всплеска лягушки. Я посмотрела в другую сторону, вверх по течению, где тропинка извивается вдоль воды под ивами. Затем встала, отнесла чемодан под мост и тщательно спрятала в зарослях ежевики и горных роз. Парусиновую сумку с завтраком, фруктами и фляжкой с кофе я надела снова на плечо. В отеле меня не ожидали. Ну и очень хорошо. Почему бы не провести целый день на природе? Найду прохладное место у реки, поем, получу порцию горной тишины и уединения, а потом пойду в деревню.

Я пошла вдоль реки. Скоро тенистая тропинка начала подниматься, сначала спокойно, а затем заметно круче. Река заполнялась камнями, покрывалась порогами и шумела все громче. Долина превратилась в узкое ущелье, а тропинка стала грубым неопределенным проходом над зеленой водой, куда не заглядывает солнце. Деревья над головой сомкнулись, с папоротника капала вода, шаги эхом отражались от скал. Но, несмотря на кажущееся уединение, по маленькому ущелью часто ходили люди и животные: проход плотно утоптан и покрыт явными свидетельствами того, что по нему ходили мулы, ослы и овцы.

Через несколько минут я увидела, зачем они туда ходят. Я поднялась по крутому склону сквозь редеющие сосны и сразу вышла из тени ущелья на открытое плоскогорье примерно шириной в полмили и глубиной в двести или триста ярдов, словно широкий выступ на склоне горы. Поля, огороженные с трех сторон деревьями. На юг, по направлению к морю – обрыв, покрытый огромными валунами. За плодородной почвой, на север, поднимаются горы с облаками, оливами и ущельями среди деревьев. Из самого большого ущелья вытекает река, пробивает извилистое русло через плоскогорье. Каждый дюйм плоской поверхности вскопан, разрыхлен и обработан мотыгой. Между грядами с овощами выстроились рядами плодовые деревья: рожковые деревья, абрикосы, а также вездесущие оливы и лимоны. Поля отделены друг от друга узкими траншеями или невысокими каменными насыпями, где безо всякого порядка растут маки, фенхель, петрушка и сотня полезных и съедобных трав. На отдаленных концах плоскогорья вертят белыми брезентовыми крыльями веселые маленькие критские ветряные мельницы, накачивая воду в канавы, которые нитями проходят через сухую почву.

Вокруг никого. Я прошла мимо последней мельницы, поднялась сквозь виноградник, который образовал террасу уже в начале склона, и остановилась в тени лимонного дерева. Здесь я заколебалась, почти решив остановиться. С моря дует прохладный ветерок, цветы лимонов удивительно благоухают, вид великолепный… Но у моих ног в пыли жужжали мухи над пометом мулов, а у воды среди сорняков валялась пропитанная водой и разваливающаяся алая пачка от сигарет. Хотя и надпись на ней была греческая, она все равно оставалась мерзким куском мусора, способным испортить квадратную милю отличного пейзажа. Я посмотрела в другую сторону, в направлении гор.

Белые горы Крита поистине белые. Даже когда в разгар лета весь снег тает, их вершины остаются серебряными. Голые, серые скалы сверкают на солнце, кажутся бледными, менее реальными, чем небо за ними. Очень легко поверить, что среди этих уединенных и плывущих в облаках остроконечных вершин родился король богов. Ибо Зевс, как говорят, родился в Дикте, пещере Белых гор. Даже показывают то самое место…

Именно в тот момент, при этой мысли, из блестящих листьев вылетела большая белая птица, медленно, спокойно взмахивая крыльями, и поплыла у меня над головой. Такой я никогда прежде не видела. Она похожа на маленькую цаплю, молочно-белая, с длинным черным клювом. Она и летела, как цапля – отогнула назад шею, свесила ноги и мощно махала крыльями сверху вниз. Белая цапля? Я прищурилась, чтобы понаблюдать за ней. Она парила надо мной, затем повернулась и полетела обратно над лимонной рощей и ущельем и затерялась в деревьях.

До сих пор я не совсем уверена, что случилось в этот момент.

По некоторой причине, которой я не могу понять, вид большой странной белой птицы, запах лимонных деревьев, шум ветряных мельниц и падающей воды, блики солнечного света на белых анемонах с черными, как сажа, пестиками, и, больше всего, мой первый взгляд на Белые горы… все это стремительно смешалось в ощущение волшебства, счастья, и поразило меня, как стрела. Внезапный прилив радости иногда бывает так физически ощутим, так точно отмечен, что потом можно уверенно сказать, в какой момент изменился мир. Я вспомнила, как сказала американцам, что они подарили мне день. А сейчас я увидела, что они сделали это в самом прямом смысле. Казалось, это не случайность. Я обязательно должна была оказаться здесь, одна под лимонными деревьями, впереди тропинка, в сумке еда, в полном распоряжении абсолютно свободный день, а передо мной летит белая птица.

Я в последний раз посмотрела на мерцающий край моря, повернулась на северо-запад и быстро пошла среди деревьев к ущелью вверх по склону горы.


## Глава 2

> When as she gazed into the wateryglass

> Andthrough her brown hair's curly tangles scanned

> Her own wan face, a shadow seemad topass

> Across the mirror…

> Wilde: Charmides

Остановил меня голод. Какой бы импульс ни заставил меня совершить одинокую прогулку, он придал мне довольно большую скорость, и я прошла далеко, прежде чем снова начала думать о еде.

Дорога стала круче, ущелье расширилось, деревья поредели. Показался солнечный свет. Тропинка лентой вилась по крутому склону. Другая сторона ущелья резко уходила вверх. Нагромождение скал и кустарника с редкими деревьями освещало солнце. Я приближалась к обрыву. Казалось, этой тропинкой не часто пользовались. Ее перекрывали ветки кустов, один раз я остановилась, чтобы поднять незатоптанный побег лиловых орхидей прямо у ног. Но мне удалось устоять и не рвать цветов, которые росли в каждой трещине. Я проголодалась и хотела только найти ровное место на солнце, у воды, где можно остановиться и съесть свою запоздалую еду.

Спереди справа шумела вода, ближе и громче, чем река внизу. Похоже, к реке устремился приток. За поворотом я увидела его. Скалу разбил маленький ручей. Он стремительно несся прямо на тропинку, кружился в водовороте вокруг единственного камня для перехода, а потом опять безудержно бросался к реке. Я не стала его пересекать. Оставила тропинку и полезла не без труда на валуны, которые окаймляли ручей, к солнечному свету на край ущелья.

Через несколько минут я нашла то, что искала. Я вскарабкалась на беспорядочную груду белых камней среди маков и вышла на маленький, каменистый горный лужок, поляну нарциссов, зажатую между утесами. На юг открывался головокружительный вид на море, опять очень далекое. А больше я ничего не заметила, только нарциссы, зелень папоротника у воды, дерево возле скал, а в расселине высокой скалы – ручей. Вода плескалась среди зелени, затем образовала спокойное озерцо под солнцем, а потом текла к обрыву.

Я сняла с плеча сумку и бросила в цветы. Опустилась на колени возле озерка и опустила руки в воду. Солнце жарко светило в спину. Момент радости ослаб, затуманился и перешел в огромное физическое удовлетворение. Я решила попить. Вода холодная, как лед, чистая и жесткая, такая ценная, что с незапамятных времен охранялась собственным божеством, наядой ручья. Несомненно, она все еще стерегла его из-за папоротника. Странно… я обнаружила, что смотрю украдкой через плечо на этот самый папоротник – на самом деле чувствовался взгляд. Сверхъестественная земля. Я улыбнулась порожденной мифами фантазии и снова нагнулась, чтобы попить.

Глубоко в озере, глубже моего собственного отражения, мелькнуло среди зелени что-то бледное. Лицо.

Это настолько совпадало с моими мыслями, что я даже не сразу обратила внимание. Постепенно я осознала, заработал, как говорится, «задний ум», реальность победила миф. Я окаменела и посмотрела снова.

Я права. В зеленой глубине, прямо за отражением моего плеча плавало лицо. Но это не добрая хранительница ручья. Человек, мужчина, отражение его головы, наблюдающей за мной сверху. Он смотрел на меня от края скал высоко над ручьем.

Сначала я испугалась, но не была очень встревожена. Одинокому страннику в Греции не нужно бояться случайно встреченного бродяги. Несомненно, это какой-то пастушок, заинтересовавшийся видом незнакомого человека, причем явно иностранца. Если он не застенчив, то, возможно, спустится поговорить со мной.

Еще попила, помыла руки. Когда я вытирала их носовым платком, лицо оставалось на месте, колыхалось в волнующейся воде.

Повернулась и посмотрела вверх. Ничего. Голова исчезла.

Подождала, развеселившись и наблюдая за вершиной скалы. Голова снова появилась, украдкой… Так осторожно, что, несмотря на здравый смысл и все мои знания о Греции и греках, маленькое покалывание тревоги заползло мне в душу. Это не просто застенчивость. В том, как голова слегка высунулась из-за скалы, было что-то таинственное. А когда он увидел, что я наблюдаю, он снова нырнул обратно. И это взрослый мужчина, а не пастушок. Конечно, грек. Смуглое лицо, квадратное и упрямое, загар цвета красного дерева, темные глаза и черная грива волос, густых как руно барана, что является одной из главных прелестей мужчин – греков.

Я только мельком на него взглянула, и он исчез. Я пристально смотрела на это место, уже обеспокоенная. Затем, словно он все еще мог наблюдать, что маловероятно, я встала, старательно изображая беззаботность, подняла сумку и повернулась, чтобы уйти. Не собиралась здесь располагаться, чтобы за мной шпионил этот подозрительный незнакомец. Того гляди еще подойти захочет.

Затем я увидела пастушью избушку и тропинку, которую раньше не заметила. Ее протоптали овцы через нарциссы к избушке, прислонившейся к скале. Такие маленькие сооружения без окон обычно строят в отдаленных местах Греции. В них живут мальчики и мужчины, которые пасут коз и овец на голых склонах. Иногда в этих домиках доят овец и там же готовят сыр. В бурю в них укрывают самих животных. Избушка маленькая и низенькая, грубо сложена из бесформенных камней, соединенных глиной. Крыша из валежника, так что домика вообще нельзя распознать на расстоянии среди камней и хвороста.

Это объяснило появление хранителя ручья. Должно быть, он пастух, его стадо пасется на каком-то другом горном лугу над скалами. Услышал меня и спустился посмотреть, кто это. Кратковременная тревога утихла. Почувствовав себя дурочкой, я застыла среди нарциссов, наполовину решив в конце концов остаться.

Было уже далеко за полдень, солнце повернуло на юго-запад, залило светом луг. Первое предупреждение – внезапно на цветах появилась тень, словно упала темная ткань. Я взглянула вверх, онемев от испуга. Со скал рядом с ручьем с грохотом посыпались камни. Шум шагов. Прямо на тропинку свалился грек.

В первое мгновение от потрясения все казалось очень ясным и спокойным. Я подумала, но не поверила: невозможное действительно случилось. Это опасность. Темные глаза, сердитые и осторожные одновременно. Невероятно спокойная рука сжимает нож. Невозможно вспомнить греческие слова, чтобы крикнуть: «Кто вы? Что вам нужно?» Невозможно убежать от него вниз с головокружительной высоты, получить помощь из безбрежной пустой тишины… Но, конечно, я попыталась. Закричала и повернулась, чтобы бежать.

Возможно, это была самая глупая вещь, которую я могла сделать. Он прыгнул на меня, схватил, потянул к себе и прижал. Свободной рукой закрыл рот. Задыхаясь, что-то говорил, ругался и угрожал, но в панике я ничего не могла разобрать. Словно в ночном кошмаре, я отбивалась и защищалась, кажется, била его ногами и оцарапала руки до крови. Застучали и загремели камни, зазвенел упавший нож. На секунду я освободила рот и снова попыталась пронзительно завопить. Получилось похоже на слабый хрип, едва слышный. Но все равно, никто помочь не может…

Как ни странно, помощь пришла.

Сзади на пустом склоне мужской голос грубо крикнул на греческом языке. Я не расслышала, что именно, но нападающий среагировал немедленно – замер на месте. Но все еще держал меня, а рука снова сильно зажала мне рот. Повернул голову и крикнул низким деловым голосом: «Это девушка, иностранка. Шпионит. Думаю, англичанка». Никакого шума шагов за спиной. Я попыталась извернуться под рукой и увидеть, кто меня спас, но грек держал крепко, да еще и рявкнул: «Спокойно, и перестань шуметь!»

Голос снова раздался, явно из отдаления. «Девушка? Англичанка? – Странная пауза. – Умоляю, отпусти ее и приведи сюда. Ты рехнулся?»

Грек поколебался, затем сказал угрюмо на сносном английском, но с сильным акцентом: «Пойдем со мной. И не визжи. Издашь еще хоть звук, убью. Точно. Не люблю женщин».

Мне удалось кивнуть. Он убрал руку с моего рта и ослабил хватку, но не отпустил. Теперь он только держал меня за руку. Поднял нож и двинулся к скалам. Я повернулась. Никого не видно. «Внутри», – сказал грек и резко повернул голову к хижине.

Избушка была грязная. Когда грек толкнул меня вперед на затоптанную грязь, с пола, жужжа, взвились мухи. Дверной проем зиял черно и неприветливо. Сначала я ничего не видела. По сравнению с ярким светом за спиной, внутренность хижины казалась совершенно темной, но затем грек толкнул меня дальше, и в потоке света от двери я смогла совершенно отчетливо все разглядеть.

В дальнем углу, в стороне от двери, лежал мужчина. Его грубую кровать соорудили из какой-то растительности, возможно, папоротника или сухого кустарника. А вообще пусто. Никакой мебели, только грубые куски бревен в другом углу, вероятно, части примитивного пресса для выработки сыра. Пол из утоптанной земли, местами таким тонким слоем, что проглядывает скала. Овечий помет высох и довольно безобиден, но все пропахло болезнью.

Когда грек толкнул меня внутрь, мужчина на кровати поднял голову, и глаза его сощурились на свет. Это легкое движение он проделал с трудом. Болен, очень болен. Чтобы убедиться в этом, совсем не нужно видеть его одежду, окостеневшую от засохшей крови на левой руке и плече. Бледное лицо, заросшее двухдневной щетиной, с запавшими щеками. Кожа вокруг подозрительно ярко блестящих глаз посинела от боли и горячки. На лбу кожа содрана и кровоточит. Волосы слиплись от крови и грязного хлама, на котором он лежит.

А так он молод, темноволос и голубоглаз, как многие критяне, и если бы его помыть, побрить и вылечить, он оказался бы довольно красивым. Четкие нос и рот, крупные, умелые руки и, надо полагать, немало физической силы. Темно-серые брюки и рубашка, которая некогда была белой. И то, и другое грязное и изодранное. Единственное одеяло – сильно истрепанная ветровка и какая-то старая «штука» цвета хаки, которая, похоже, принадлежит напавшему на меня типу. Все это больной прижимает к себе, словно замерз.

Он сощурил на меня глаза и сказал, с усилием собираясь с мыслями: «Надеюсь, Лэмбис не причинил вам вреда? Вы… кричали?»

Тогда я поняла, почему он, казалось, говорил издалека. Его голос, хотя и достаточно спокойный, раздавался с заметным усилием и был слаб. Создавалось впечатление, что он непрочно удерживается за каждую каплю силы, которая у него есть, и при этом тратит ее. Он говорил по-английски. Я сначала просто удивилась, что он говорит на таком хорошем английском, и только потом, с потрясением, подумала, что он же англичанин.

Конечно, это первое, что я сказала. Я все еще только рассматривала его внешность в деталях: кровавые раны, впалые щеки, грязная кровать. «Вы… вы англичанин!» – глупо сказала я, уставившись на него, и едва почувствовала, что грек, Лэмбис, отпустил мою руку. Машинально я начала тереть ее там, где он держал меня. Будет синяк. Я, запинаясь, сказала: «Но вы ранены! Несчастный случай? Что случилось?»

Лэмбис бросился мимо меня и встал возле кровати, как собака, защищающая кость. Продолжает волноваться. Может, и перестал быть опасным, но держит в руке нож. Прежде чем больной заговорил, грек буркнул: "Это пустяки. Несчастный случай при подъеме в горы. Когда он отдохнет, я помогу ему спуститься в деревню. Нет нужды… "

«Заткнись, ну? – огрызнулся больной по-гречески. – И убери нож. Напугал бедного ребенка до полусмерти. Разве не видишь, что она не имеет никакого отношения к этому делу? Следовало не обращать на нее внимания и дать пройти».

«Она меня увидела. И шла в эту сторону. Она вошла бы сюда и, весьма вероятно, увидела бы… Она бы разболтала в деревне».

«Ну а ты сделал это неизбежным. А теперь помолчи и предоставь это мне».

Лэмбис бросил на него взгляд, полувызывающий, полуробкий. Снял руку с ножа, но стоял возле кровати.

Национальность больного и эти переговоры, хотя и на греческом, полностью успокоили меня. Но я этого не показала. Чисто инстинктивно я решила, для собственной безопасности, что нет существенной нужды выдавать мое знание языка… Из всего, на что я наткнулась, я бы предпочла как можно быстрее выбраться, и казалось, что, чем меньше я узнаю об «этом деле», чем бы оно ни было, тем вероятнее, что они дадут мне мирно продолжать путь.

«Простите. – Глаза англичанина вернулись ко мне. – Лэмбису не следовало так пугать вас. Я… у нас был несчастный случай, как он сказал, и он немного потрясен. Ваша рука… он сделал вам больно?»

«Все в порядке, право… Ну а что с вами? Что-то очень плохое? – Очень странный несчастный случай. Заставил так напасть на меня. Но ведь естественно показать любопытство и заботу. – Что случилось?»

«Меня застиг камнепад. Лэмбис думает, что выше в горах кто-то по неосторожности спустил лавину. Он поклялся, что слышал женские голоса. Мы кричали, но никто не спустился».

«Понимаю. – Я также увидела быстрый взгляд удивления Лэмбиса, прежде чем он снова опустил мрачные карие глаза. Экспромтом это была неплохая ложь человека, у которого в голове откровенно не так ясно, как ему хотелось бы. – Но это не я. Я только сегодня прибыла в Агиос Георгиос, и еще не…»

«Агиос Георгиос? – Блеск в глазах уже объяснялся не только лихорадкой. – Вы поднимались оттуда?»

«Да, от моста».

«Тропинка есть везде?»

«Не совсем. Я шла по ущелью и сошла с тропинки у ручья. Я…»

«Тропинка ведет прямо сюда? К хижине?» – пронзительно спросил Лэмбис.

«Нет. Говорю же, сошла с нее. Но, в любом случае, это место изрезано тропинками – овечьими тропами. Стоит подняться по ущелью, они идут во все стороны. Я оставалась у воды».

«Тогда это не единственный путь в деревню?»

«Не знаю, но, скорее всего, нет. Хотя это, наверное, самый легкий, если собираетесь спуститься. Я не многое заметила. – Я разжала ладонь, где все еще держала сломанные веточки фиолетовых орхидей. – Смотрела на цветы».

«Правда? – На этот раз вмешался англичанин. Замолчал. Я увидела, что он дрожит. Он ждал со стиснутыми зубами, когда пройдет приступ, прижимал к себе куртку цвета хаки, пытаясь унять дрожь, но я видела пот на его лице. – Вы кого-либо встретили во время вашей… прогулки?»

«Нет».

«Совсем никого?»

«Ни души».

Пауза. Он закрыл глаза, но почти сразу открыл. «Это далеко?»

«До деревни? Думаю, довольно далеко. Трудно определить, когда карабкаешься. А по какой дороге вы сами пришли?»

«Не по этой». Фраза означала конец разговора. Но лихорадка не помешала ему почувствовать собственную грубость, и он добавил: «Мы пришли от шоссе. Дальше на востоке».

«Но…» – начала я и замолчала. Кажется, неподходящий момент сообщать, что с востока сюда дороги нет. Единственная дорога идет с запада и поворачивает на север над перевалом, вдаль от моря. Этот отрог Белых гор пронизывают только тропинки. Я увидела, что грек наблюдает за мной, и быстро добавила: «Я отправилась примерно в полдень, но под гору, конечно, быстрее».

Мужчина на кровати раздраженно заворочался, словно его беспокоила рука. «Деревня… Где вы остановились?»

«В отеле. Он там один. Деревушка очень маленькая. Но я там еще не была. Только прибыла в полдень. Меня подвезли от Ираглиона и не ждут, поэтому я… поднялась сюда на прогулку, просто в голову взбрело побродить. Здесь так красиво…» Я остановилась. Он закрыл глаза. Неинтересно ему. Но не это остановило меня не середине предложения. Острое впечатление, что он не столько отгородился от меня, сколько сосредоточился на чем-то своем, намного важнее боли. За этот день я ощутила второй порыв. Фрэнсис часто говорила, что когда-нибудь порывы доставят мне серьезные неприятности. Ну, люди любят, когда иногда их предсказания подтверждаются. Я резко повернулась, выбросила сломанные и увядшие орхидеи на солнечный свет и пошла к кровати. Лэмбис так же быстро двинулся наперерез, протянув руку. Но когда я ее оттолкнула, он пропустил меня. Я встала на одно колено возле раненого. «Послушайте, вы ранены и больны. Это достаточно ясно. У меня нет желания вмешиваться в то, что меня не касается. Совершенно очевидно, что вы не желаете, чтобы вам задавали вопросы и не нужно говорить мне ничего. Не хочу ничего знать. Но вы больны и если спросите, то я скажу, что Лэмбис плохо присматривает за вами. И если не подумаете о себе, то действительно серьезно заболеете, если вообще не умрете. Во-первых, эта повязка грязная, а во-вторых…»

«Все в порядке. – Он говорил все еще с закрытыми глазами. – Не тревожьтесь. Это приступ лихорадки… вскоре все будет в порядке. Вы только… не вмешивайтесь, и все. Лэмбис не должен был… о, да неважно. Но не беспокойтесь. Спускайтесь к вашему отелю и забудьте это… пожалуйста. – Он повернулся и начал вглядываться в меня, словно с болью, против света. – Ради вас, серьезно. – Его здоровая рука двинулась, и я протянула свою навстречу. Его пальцы сжали мои. Кожа сухая, горячая и вроде как мертвая. – Но если встретите кого-либо на пути вниз… или в деревне, кто…»

Лэмбис сказал грубо по-гречески: «Она говорит, что еще не была в деревне и никого не видела. Какой смысл просить? Пусть идет, и моли Бога, чтобы молчала. У всех женщин языки, как у сорок. Ничего больше не говори».

Казалось, англичанин едва слушал, слова грека не доходили до него. Он не сводил с меня глаз, но рот его расслабился, и он дышал, будто выбился из сил и потерял контроль. Но горячие пальцы держали мои. «Возможно, они пошли к деревне… – Он слабо бормотал, все еще на английском. – И если пойдете по этой дороге…»

«Марк! – двинулся вперед Лэмбис, оттесняя меня. – Ты теряешь рассудок! Попридержи язык и вели ей уйти! Тебе нужно спать. – Он добавил на греческом: – Пойду и сам его поищу, как только смогу, обещаю. Возможно, он вернулся в каяк. Ты истязаешь себя совершенно зря. – Затем он сказал мне, сердито: – Разве не видите, что он близок к обмороку?»

«Хорошо, – сказала я. – Но не кричите так. Это не я его убиваю. – Я засунула ослабевшую руку назад под куртку, встала и посмотрела греку в лицо. – Послушайте, я не задаю вопросов, но не уйду отсюда и не оставлю его в таком состоянии. Когда это случилось?»

«Позавчера», – сказал он угрюмо.

«Он здесь уже две ночи?» – спросила я в ужасе.

«Не здесь. В первую ночь он был в горах, – и добавил, предупреждая следующий вопрос: – Я нашел его и перенес сюда».

«Понимаю. И не пытались получить помощь? Хорошо, не смотрите так, мне удалось понять, что у вас неприятности. Ну, я буду об этом молчать, обещаю. Думаете, я очень хочу быть замешанной в какие-то ваши гнусности?»

«Ористе?»

«В ваши неприятности, – нетерпеливо перефразировала я. – Для меня это ничто. Но я не намерена уходить и оставлять его в таком положении. Если не сделаете для него что-нибудь… как его зовут? Марк?»

«Да»

«Ну, если не будет что-нибудь сделано для вашего Марка сегодня же, он умрет, и тогда будет еще больше причин для беспокойства. У вас есть еда?»

«Немного. У меня был хлеб и немного сыра…»

«И питье, похоже, тоже! – В грязи возле кровати лежала полиэтиленовая кружка. В ней раньше было вино, а теперь сидели мухи. – Идите и помойте ее. Принесите сумку и джемпер. Они там, где я их уронила, когда вы бросились на меня с вашим ужасным ножом. Там есть еда. Такое обычно больным не дают, но ее много, и она чистая. Подождите минутку, вот там есть вроде бы горшок для приготовления пищи. Полагаю, пастухи им пользуются. Нужна горячая вода. Если вы его наполните, я сложу в кучу немного дров и хлама, разведем огонь…»

«Нет». Они произнесли это хором. Глаза Марка широко открылись, мужчины быстро переглянулись. Несмотря на всю слабость Марка, мне показалось, что между ними чуть искра не проскочила.

Я молча смотрела то на одного, то на другого. "Так плохо? – наконец сказала я. – «Значит, гнусности подходящее слово. Падающие камни, какая чепуха. – Я повернулась к Лэмбису. – Что это было, нож?»

«Пуля», – ответил он с некоторым облегчением.

«Пуля?!»

«Да».

«Ой».

«Поэтому, видите, – сказал Лэмбис, а его угрюмость постепенно сменялась чисто человеческим удовлетворением, – вам нужно держаться подальше. И когда уйдете, ничего не говорите. Есть опасность, очень большая. Где одна пуля, может быть и другая. И если скажете в деревне о том, что видели, я сам вас убью».

«Договорились, – сказала я нетерпеливо. Я едва слушала. Взгляд Марка напугал меня до смерти. – Но сначала принесите сумку, ну? И слушайте, вымойте это и непременно убедитесь, что она чистая. – Я ткнула в него кружкой, и он взял ее, как во сне. – И поторопитесь!» – добавила я. Он посмотрел на меня, на кружку, на Марка, снова на кружку, затем вышел из избушки, не промолвив ни слова.

«Нашла коса на камень, – сказал слабо Марк из угла. В его лице был очень слабо различимый проблеск веселья за болью и изнеможением. – Вы настоящая девушка, а? Как вас зовут?»

«Никола Фэррис. Я думала, вы без сознания».

«Нет. Я довольно силен, не нужно беспокоиться. У вас действительно есть еда?»

«Да. Послушайте, пуля вышла? Если нет…»

«Вышла. Это только ранение в мякоть. И чистое. Правда».

«Если уверены… – сказала я с сомнением. – Не то чтобы я что-то понимала в пулевых ранениях, но раз все равно нет горячей воды, лучше поверю на слово и оставлю рану в покое. Но у вас температура, любой дурак увидит».

«Ночь под открытым небом, вот почему. Потерял много крови… И шел дождь. Но вскоре все будет хорошо… через день или два». Вдруг он задвигал головой. Это было движение самого сильного и беспомощного нетерпения. Я видела, как передернулось его лицо, но, думаю, не от боли.

Я тихо сказала: «Постарайтесь не беспокоиться, что бы ни было. Если сможете поесть, выберетесь отсюда быстрее. И хотите верьте, хотите нет, у меня есть термос с горячим кофе. Вот идет Лэмбис. – Лэмбис принес все мои вещи и вымытую кружку. Я взяла джемпер и снова встала на колени перед кроватью. – Оберните его вокруг себя! – Марк не протестовал, когда я сняла с него грубую куртку и обернула его плечи теплыми, мягкими складками шерсти. Курткой я укрыла ему ноги. – Лэмбис, в сумке термос. Налейте кофе, а? Спасибо. А теперь можете немного подняться? Выпейте это».

Его зубы стучали о края кружки, пришлось следить, чтобы он не обжег губы, так нетерпеливо он глотал горячий напиток. Я почти представляла, как кофе бежит у него внутри, согревая и возвращая к жизни. Он выпил половину кружки, остановился, немного задыхаясь, и казалось, что дрожь стала меньше.

«А сейчас постарайтесь поесть. Это слишком большие куски, Лэмбис. Можете немного порезать мясо? Отломайте корочку. Ну а теперь, живее, можете справиться с этим?..»

Кусочек за кусочком он впихивал в себя пищу. Оказалось, что у него волчий аппетит, и он очень старался есть. Из этого я с удовольствием сделала вывод, что он еще не серьезно болен и довольно быстро выздоровеет, если о нем позаботятся, и он получит помощь. Лэмбис стоял рядом, словно хотел убедиться, что я не подсыплю в кофе отраву. Когда Марк съел все, что в него влезло, и выпил две кружки кофе, я помогла ему опуститься на ложе и снова укрыла нелепыми покрывалами.

«А теперь поспите. Постарайтесь расслабиться. Если сможете спать, вам моментально полегчает».

Он казался сонным, но пытался заговорить. «Никола».

«Что?»

«Лэмбис сказал правду. Это опасно. Не могу объяснить. Не вмешивайтесь… Не хочу, чтобы вы думали, что можете что-то сделать. Вы очень добры, но… ничего не надо. Совсем ничего. Вы не должны быть замешаны… Не могу позволить».

«Если бы я только поняла…»

«Сам не понимаю. Но… мои дела. Не усложняйте. Пожалуйста».

«Хорошо. Не вмешаюсь. Если действительно ничего нельзя сделать…»

«Ничего. Вы уже сделали много. – Попытка улыбнуться. – Этот кофе спас мне жизнь, уверен. А теперь спускайтесь в деревню и забудьте нас, ладно? Никому ни слова. Я серьезно. Это жизненно важно. Приходится вам доверять».

«Можете».

«Хорошая девушка». Вдруг я ясно поняла то, что раньше скрывали грязь и болезнь. Он молод, не намного старше меня. Двадцать два? Двадцать три? Затуманенный взгляд и болезненно сжатый рот скрывали возраст. Довольно странно, именно когда он пытался говорить строго, его молодость показывала себя, словно вспышка в щели брони. Он лежал на спине. «Вам бы… лучше идти своим путем. Еще раз спасибо. Простите, что так напугали… Лэмбис, проводи ее с горы… как можно дальше…»

Он не говорил об опасности, но если бы он крикнул о ней, эффект был бы тот же. Вдруг, ниоткуда, снова на меня обрушился страх, как тогда тень на цветы. Я сказала задыхаясь: «Мне не нужен проводник. Я пойду вдоль воды. До свидания».

«Лэмбис проводит вас вниз». Слабый шепот все еще был удивительно властным, и Лэмбис поднял сумку, двинулся ко мне и решительно сказал: «Пойду с вами. Сейчас».

Марк попрощался, казалось, навсегда. Я оглянулась от двери и увидела, что он закрыл глаза и отвернулся, натянув джемпер легким движением. Либо забыл о нем, либо слишком высоко ценил удобство, чтобы иметь намерения возвратить его. Что-то в движении, в том, как Марк прижался щекой к белой мягкой шерсти, обрадовало меня. Он сразу показался еще моложе, намного моложе меня. Я резко повернулась и вышла из хижины.


## Глава 3

> When tne sun sets, shadows, that showed at noon

> But small, appear most long and terrible.

> Nathaniel Lee: Oedipus

Я пойду первым", – сказал Лэмбис. Он бесцеремонно оттолкнул меня и пошел по цветам к ручью. Смотрел по сторонам, ступал осторожно, словно ночное животное, вынужденное двигаться днем. Неприятное впечатление. Мы добрались до пруда наяды, до орхидей, которые я уронила. Еще несколько шагов, и избушка исчезла из вида.

«Лэмбис, – сказала я, – минуточку. – Он неохотно обернулся. – Хочу поговорить. – Я почти шептала, хотя нас наверняка не было слышно из избушки. – А также, – сказала я поспешно, так как он нетерпеливо двинулся, – я голодна, и если не съем хоть что-нибудь, прежде чем отправиться в Агиос Георгиос, умру по дороге. Может, и вы справитесь с бутербродом, между прочим?»

«У меня все в порядке».

«Ну, а у меня нет! – заявила я решительно. – Дайте сумку. Здесь масса всякой еды. Марк съел очень мало. Я оставила кофе, возьмите еще апельсины, шоколад и мясо. Вот. Поможете съесть остальное? – Мне показалось, что он колеблется. Я добавила: – Так или иначе, я собираюсь. Знаете, действительно нет надобности провожать меня дальше. Прекрасно доберусь сама».

Он резко покачал головой. «Мы не можем оставаться здесь, очень открыто. Выше есть место, где мы сами можем видеть избушку и дорогу к ней, а нас не видно. Туда». Он взвалил мою сумку на плечи, повернул в сторону от озерца и начал карабкаться вверх между скалами туда, где я впервые увидела его. Один раз он остановился, осматриваясь напряженно и устало, и его свободная рука потянулась (этот жест я уже начала узнавать) к рукоятке ножа. На нем не было куртки и деревянная рукоятка, отполированная ладонью, по-пиратски торчала из кожаного футляра на брючном ремне. «Пошли».

Я решительно отвела взгляд от ножа и последовала за ним вверх по головокружительной тропинке для коз мимо ручья.

Место, которое он выбрал, представляло собой широкий выступ над лугом и избушкой. Лучшего соединения убежища и сторожевой башни невозможно придумать. Выступ примерно в десять футов ширины с краю немного поднимается вверх, так что снизу ничего не видно. Сверху нависла скала как крыша. Сзади вертикальная расселина предоставляет еще более глубокое убежище. Вход в нее укрывает можжевельник, а сам выступ и весь склон заросли благоухающим кустарником. Дорогу на выступ скрывают спутанная жимолость и раскидистые серебристые ветви дикой смоковницы.

Я села в углублении. Лэмбис вытянулся во весь рост у края, наблюдая за скалистым пространством внизу. С этой высоты яркие воды моря слепили глаза. Казалось, что оно очень далеко.

Мы поделили запасы еды. Лэмбис оставил притворство и ел с жадностью. Не смотрел на меня, лежал, облокотившись на локоть, и не отводил взгляда от склонов. Я молчала, наблюдая за ним, и когда наконец он вздохнул и потянулся к карману за сигаретой, вкрадчиво заговорила. «Лэмбис. Кто стрелял в Марка? – Он вскочил и резко повернул голову. Хмурый взгляд. – Не то чтобы меня это интересовало, но вы ясно дали понять, что ждете их, кто бы это ни был, что они будут снова покушаться на него, поэтому вы прячетесь. Все это очень хорошо, но вы не можете оставаться тут бесконечно… Я имею в виду, всегда. И следует понять это».

«Думаете, я не понимаю?»

«Ну, когда вы планируете пойти… если не за помощью, так хотя бы за припасами?»

«Разве не ясно, что я не могу его оставить?..»

«Ясно, что его нельзя срывать с места и оставлять одного, но дела сейчас обстоят так, что, если очень скоро не получить помощь, ему станет хуже. Давайте посмотрим правде в глаза, он даже может умереть. Если не от раны, то от прочих воздействий. Вы говорили, что он провел ночь под открытым небом. Люди от этого умирают – шок, воспаление легких, Бог знает от чего, разве не знаете? – Ответа не последовало. Он прикуривал и не смотрел на меня, но хоть не пытался убежать или заставить меня уйти. Я резко спросила: – Вы прибыли на лодке? На вашей?»

При этих словах он резко повернул голову, а спичка полетела вниз на сухие иголки можжевельника. Отсутствующе он опустил ребро руки на дымящийся пепел и погасил. Если и обжегся, то не подал виду. Его глаза, не моргая, смотрели на меня. «На… лодке?»

«Да, на лодке. Я слышала, как вы что-то сказали Марку про „каяк“. – Я улыбнулась. – Боже мой, до такой степени греческий знают все. И затем, Марк соврал, как вы сюда добрались. С востока сюда дороги нет. Фактически, сквозь этот участок Крита есть только одна дорога, и если бы вы пришли по ней, не спрашивали бы о пути вниз в деревню. Если бы Марк не был в лихорадке, он бы понял, что нельзя так глупо лгать. Ну? Не может быть, чтобы вы приплыли на лодке с припасами из Хании, потому что попали бы в Агиос Георгиос и знали бы дорогу. Так это что, ваша собственная лодка?»

Пауза. «Да, моя».

«А где она теперь?»

Еще большая пауза. Затем неохотный жест к части побережья, которой не видно, немного на восток. 'Там внизу".

«А. Тогда я предполагаю, что у вас на лодке есть запасы – пища, одеяла, медицинские принадлежности».

«Ну и если есть?»

«Тогда все это придется принести», – сказала я мягко.

«Как? – спросил он злобно. Ну что же, по крайней мере слушает. Первоначальное недоверие прошло. Начал даже воспринимать меня, как возможную союзницу. – Лодку вы можете не найти. Дорога нелегкая. Кроме того, это опасно».

Итак, он признал меня. Я подождала немного, затем медленно сказала: «Знаете, Лэмбис, думаю, лучше рассказать мне об этом… деле. Нет, послушайте. Я знаю, что вы на самом деле мне не доверяете, с какой стати доверять? Но вам пришлось мне поверить, и придется снова, когда я наконец пойду в деревню. Поэтому почему не доверить немного больше? Почему не воспользоваться тем, что я встретилась вам. Возможно, я не могу много сделать, но что-то могу, и обещаю быть очень осторожной. Не буду вмешиваться куда не надо, но явно не наделаю ошибок, если буду знать, что в этом кроется. – Темные глаза приковались к моему лицу. Понять их выражение было невозможно, но с губ исчезло напряжение. Казалось, он колеблется. Я сказала: – Думаю, я поняла одну вещь. Именно мужчина из Агиос Георгиос стрелял в Марка?»

«Мы не знаем. Мы не знаем, кто стрелял».

Я резко заявила: «Если вы не намерены рассказать правду даже сейчас…»

"Это правда. Разве не видите? Если бы мы знали, откуда идет опасность или почему, тогда бы ясно было, что делать. Но мы не знаем. Вот почему я боюсь идти в деревню или просить помощь… даже у начальства. Не знаю, связано ли это с его семьей, и кто имеет к этому отношение. Вы из Англии. Возможно, вы проживали в Афинах или даже на Пелопоннесе… – Я кивнула. – И все равно не знаете, как живут в горных деревнях Крита. Это все еще дикая страна, и сюда не всегда доходит закон. Понимаете, здесь иногда убивают за дела семьи. У них все еще есть – я не знаю слова… Когда убивают членов семьи и мстят… "

«Вендетта. Кровная вражда».

«Да, вендетта. Убийство за кровь. Всегда кровь за кровь».

Он произнес эту ненамеренно шекспировскую фразу так равнодушно, что меня в холод бросило. Я уставилась на него. «Вы хотите сказать, что Марк ранил кого-то, ошибочно, надо полагать? И в него стрелял, вроде как в отместку, неизвестно кто? Ну, это чушь! Думаю, это случается в странах, подобных Криту, но, несомненно, к этому времени они поняли…»

«Он никому не причинил вреда. Не в этом его ошибка. Его ошибка в том, что он видел, как совершилось убийство».

Я вдруг услышала, как дышу. «Понимаю… А ошибка убийцы в том, что Марк все еще жив и может рассказать об этом?»

«Именно так. И мы даже не знаем, кто эти люди… убийцы и убитый. И поэтому неизвестно, куда идти за помощью. Мы только знаем, что Марка все еще ищут, чтобы убить. – Он кивнул в ответ на взгляд. – Да, это дикие края, трагические, мисс. Если мужчина ранен, вся его семья, возможно, вся деревня, поддержит его даже в случае убийства и смерти. Конечно, не всегда, но иногда, в некоторых местах. Часто здесь, в этих горах».

«Да, я читала, но при этом обычно… – Я помолчала и вздохнула. – Вы критянин, Лэмбис?»

«Да, родился на Крите. Но мать из Эгины, и когда отца убили на войне, она вернулась домой. Я жил в Агиа Марина, на Эгине».

«Знаю это место. Тогда вы не принадлежите к этой части земли? К вам не может иметь отношение это событие?»

«Нет, меня даже здесь не было. Нашел его на следующее утро. Я говорил».

«О, да, говорили. Но я все еще не думаю, что опасно спускаться вниз за провиантом и даже пойти к начальству в Агиос Георгиос. Тогда бы…»

«Нет! – Он произнес это резко, словно неожиданно испугался. – Вы всего не знаете. Это не так просто».

Я спокойно предложила: «Тогда расскажите».

«Я сделаю это». Но он какое-то время подождал, медленно осматривая пустынные горы внизу. Удостоверился, что нигде нет движения, устроился удобнее на локтях и глубоко затянулся сигаретой. «Я говорил, что у меня есть каяк. Сейчас я живу в Пирее. Марк нанял меня, чтобы совершить морское путешествие на некоторые острова. Мы были в разных местах две недели, но это не важно. Два дня назад мы подошли к Криту с юга. Собирались к вечеру заглянуть в Агиос Георгиос. Я веду речь о субботе. Ну, Марк знает старую церковь во впадине гор, недалеко от берега, к востоку от Агиос Георгиос. Эта церковь очень древняя, кто знает, возможно, классическая, и, думаю, ее описывали в старых книгах».

«Слышала про нее. Там была классическая гробница. Думаю, позднее построили церковь. Она византийская».

«Так? Ну, в древние времена поблизости была гавань. В спокойную погоду и сейчас можно увидеть под водой старую стену, а маленький каяк может добраться прямо до старой пристани. Марк велел там пристать. Мы плыли два дня, и они захотели ступить на берег, размяться…»

«Они?»

«Марк и его брат».

«Ой!» Я уставилась на него. И у меня начала зарождаться пугающая догадка. Я припоминала выражение мучительной беспомощности на лице Марка и что-то, сказанное Лэмбисом, чтобы успокоить его: «Я пойду и сам поищу его как только смогу». «Начинаю понимать, – сказала я хрипло. – Продолжайте».

«Ну, Марк и Колин пошли в горы. Это было в субботу, я сказал? Они собирались бродить целый день, взяли еду и вино. А я остался в каяке. Что-то случилось с мотором, поэтому я должен был зайти в Агиос Георгиос за деталями, вернуться вечером и встретить Марка и Колина. Но я починил мотор и так, поэтому не пошел. Рыбачил, спал и плавал. А вечером они не появились. Я ждал, ждал… Потом решил поискать… Знаете, как бывает…»

«Знаю».

«Наступила ночь, они не возвращались, и я сильно заволновался. Это дикие горы. Я не думал, что они заблудились, но думал о несчастных случаях. Наконец, когда я не мог больше ждать, я запер каюту, положил ключ в известном для них месте, взял фонарь и пошел искать маленькую церковь. Но вы понимаете, что ночью даже с фонарем невозможно найти дорогу».

«Вполне этому верю».

«Конечно, я кричал и ходил далеко, но не нашел даже церковь. Не хотел заблудиться, поэтому вернулся туда, где слышно море, и ждал восхода луны».

«Она поздно появляется, да?»

Он кивнул. Сейчас он говорил легко. «Пришлось долго ждать. Когда она взошла, это была небольшая луна, но все равно я хорошо вижу дорогу. Иду медленно, очень медленно. Нахожу церковь, но их там нет. Не знаю, куда мне оттуда идти, но затем появились облака, пошел сильный дождь и снова стало очень темно. Пришлось укрыться до первой зари. Я кричу, но ничего не слышу в ответ. Я не думал, что они прошли мимо меня к лодке, поэтому, когда рассвело, продолжил поиск. Мне повезло. Я нашел тропу, не просто козью, а широкую, вымощенную камнем, который истерся так, словно по нему ходили люди. Возможно, в древние времена это была дорога из Агиос Георгиос в церковь и древнюю гавань, не знаю. Но дорога. Иду по ней. И вижу кровь».

Неприкрашенная простота стиля Лэмбиса, перепутанные времена и спокойный повествовательный тон оказывали нелепое, но поразительное воздействие. Когда он сделал эффектную паузу, не нарочно, а чтобы загасить сигарету о камень, оказалось, что я наблюдаю за ним с томительным напряжением. Когда между нами скользнула по выступу тень, я вздрогнула, словно это был летящий нож. А это всего лишь пустельга летела покормить свой выводок в гнезде на скале над нами. Воздух задрожал от исступленного шипения, которым они встречали пищу.

Лэмбис даже не взглянул вверх, его нервы были намного крепче моих. «Теперь я уверен, что произошел несчастный случай перед дождем, потому что смыло большую часть крови, но я вижу ее между камнями. Испугался. Зову, но ответа нет. – Он поколебался и взглянул на меня. – Затем… Не могу объяснить почему… но я перестал звать».

«Не нужно объяснять. Я понимаю».

Я очень хорошо поняла. Могла вообразить все очень живо: мужчина один в горах, кровь на камнях, ошеломляющая тишина и эхо скал. И подкрадывающийся страх.

Я была на Эгине, идиллическом островке в Заливе Сароника, где вырос Лэмбис. Там одинокую гору, окруженную морем, венчает храм среди залитых солнцем сосен. В любую сторону меж колонн видны леса и поля, окаймленные спокойным голубым морем. Дорога извивается среди спокойных долин, мимо склонов, где расположены маленькие христианские кладбища, кажется, каждые пятьдесят ярдов, среди папоротника и диких голубых ирисов… Но здесь, на Крите, другой мир. Говорят, что эти окутанные облаками скалы, с их орлами, каменными козлами и кружащимися грифами с незапамятных времен были убежищем отверженных и преступных людей.

Итак, Лэмбис искал молча. И наконец нашел Марка.

Марк лежал примерно через триста ярдов прямо на тропинке. «Он полз оттуда, где была пролита кровь. Как, не знаю. Сначала я думал, что он мертв. Потом увидел, что он потерял сознание и ранен. Я быстро сделал все, что мог, и стал искать парнишку».

«Парнишку? Вы имеете в виду, что брат… Колин… моложе?»

«Ему пятнадцать».

«О, Боже. Продолжайте».

«Не нашел. Стало светло и я боялся, что они… кто бы это ни сделал… вернутся искать Марка. Не могу взять его обратно в лодку, слишком далеко. Несу с тропинки сквозь скалы вдоль ущелья и нахожу это место. Ясно видно, что здесь никого не было много недель. Я позаботился о Марке, согрел его, затем присыпал пылью следы, чтобы подумали, что он оправился и ушел. Про это потом. А сейчас хочу рассказать, что мне поведал Марк, когда смог говорить».

«Минуточку. Вы еще не нашли Колина?»

«Нет. Никаких признаков».

«Тогда… возможно, он жив?»

«Неизвестно».

Птенцы на скале умолкли. Пустельга вылетела снова, описала красивую дугу ниже нашего укрытия, рванулась направо и исчезла. «Что рассказал Марк?»

Лэмбис достал другую сигарету. Он лег на живот и пристально осматривал склоны гор, когда говорил. Так же кратко и спокойно он передал рассказ Марка.

Марк и Колин пошли к церквушке и там поели. После того, как они исследовали ее, они продолжили прогулку в горы с намерением провести там целый день, прежде чем вернуться к лодке. Хотя день был хороший, в конце дня начали собираться тучи, поэтому сумерки опустились рано. Возможно, братья забрались немного дальше, чем намеревались, и когда наконец снова попали на каменную тропу, ведущую к церкви, почти совсем стемнело. Они шли быстро, не разговаривая, их ботинки на веревочной подошве почти не производили шума. Вдруг впереди за поворотом раздались голоса. Говорили по-гречески и на таких тонах, словно ссорились. Не придавая этому значения, братья продолжали путь. Только они завернули за утес, который скрывал от них говорящих, раздались крики, женский вопль, а затем выстрел. Братья замерли прямо на углу. Как раз перед ними в конце заросшего лесом ущелья возникла выразительная маленькая сцена.

Там стояли трое мужчин и женщина. Четвертый мужчина лежал лицом вниз на краю ущелья, и можно было не сомневаться, что он мертв. Из трех живых мужчин один неподвижно стоял в стороне и курил, ничуть не взволнованный. Спокойные жесты и поза, казалось, подчеркивали его наигранную обособленность от происходящего. У остальных двоих были ружья. Было ясно, кто выстрелил в последний раз. Этот смуглый мужчина в критском костюме все еще держал ружье наперевес. Женщина висела на его руке и что-то вопила. Он грубо ее отпихнул, обзывая дурой, и стукнул кулаком. Тогда второй мужчина закричал на него и двинулся вперед, угрожая ружьем, как дубинкой. Кроме женщины, чье горе было очевидным, казалось, никого не трогала судьба покойника.

Первой заботой Марка был Колин. Что бы ни случилось, это был не подходящий момент для вмешательства. Он схватил мальчика за плечи, чтобы утянуть из виду и пробормотал: «Давай отсюда выберемся».

Но в этот несчастливый миг третий мужчина, который равнодушно курил сигарету, повернулся и увидел их. Он что-то сказал, и лица всей группы повернулись к ним, бледные в сумерках. Через секунду испуганного молчания, прежде чем кто-либо двинулся, Марк оттолкнул Колина назад. Он открыл рот, чтобы крикнуть – потом он так и не знал, что собирался сказать, – когда мужчина в критском костюме вскинул к плечу ружье и снова выстрелил.

Когда мужчина двинулся, Марк отпрянул назад, полуобернувшись, чтобы скрыться из вида. Именно это его спасло. Он был у края ущелья и, когда падал, движение продолжилось, а рюкзак на плече потянул его вниз.

В следующие несколько минут смешалась боль и помутневшее сознание. Смутно он знал, что падает, бьется и раскинув руки летит вниз среди скал и кустов. А затем застрял в кустарнике (как он потом обнаружил), немного ниже тропинки.

Словно издалека, он слышал, как снова пронзительно закричала женщина, мужчина грубо ругал ее. Затем раздался голос Колина, безрассудный от ужаса: «Ты его убил, глупая свинья! Марк! Дайте мне спуститься к нему! Марк! Пустите, будьте вы прокляты! Марк!»

Звук короткой, отчаянной драки, резко оборвавшийся крик Колина и больше никаких звуков от него. Только всхлипывала женщина и взывала хриплым голосом по-гречески к своим богам. Критяне яростно спорили. А затем, неуместно, так неуместно, что Марк, плавающий в море черной боли, не мог быть даже уверен, что это не сон, голос мужчины сказал на чистом и равнодушном английском: «По крайней мере, найди время, чтобы все обдумать, хорошо? От трех трупов трудно избавиться, даже здесь…»

Больше Марк, по словам Лэмбиса, ничего не помнил. Когда он пришел в себя, был почти день. Мысль о Колине заставила его как-то выбраться на тропинку. Он полежал там, измученный и истекающий кровью, пока не смог собраться с силами и осмотреться. Убитого убрали и не было следов Колина. Марк смутно помнил, что убийцы отправились в глубь острова, поэтому пополз за ними. За триста ярдов он несколько раз терял сознание. Дважды его приводил в чувство дождь. В последний раз Лэмбис нашел его лежащим там.

Лэмбис умолк. Я сидела несколько минут, которые показались вечностью, молча прижав руки к щекам, пристально глядя на яркое, далекое море и не видя его. Я не представляла ничего подобного. Не удивительно, что Лэмбис боится, а Марк пытается заставить меня не вмешиваться… Я сказала хрипло: «Так они что же, оставили Марка, считая его мертвым?»

«Да. Видите ли, темно и, возможно, они не хотят спускаться за ним в ущелье. Там обрыв. Если он тогда не умер, он может умереть к утру».

«Значит… когда англичанин сказал им „обдумать это“, должно быть, он имел в виду Колина? Два другие „трупа“ – это Марк и убитый мужчина?»

«Кажется, так».

«Итак, должно быть, Колин жив?»

«Последнее, что Марк слышит об этом, да», – сказал Лэмбис.

Пауза. Я прошептала, неуверенно. «Они должны были вернуться днем за Марком».

«Да. – Взгляд этих темных глаз. – Это я понимаю, даже прежде чем слышу историю Марка. Когда я возвращаюсь, уничтожаю следы, наметая на них пыль, и спускаюсь за рюкзаком, потом прячусь наверху, среди скал, и жду. Один приходит».

Потрясающе воздействовал на меня его редкий стиль. «Вы видели его?»

«Да. Мужчина лет сорока в критских одеждах. Видели такие?»

«О, да».

«На нем голубой жакет, темно-синие бриджи свободного покроя. На жакете… как называют маленькие цветные шарики по краям?»

«Что? О… я полагаю, я бы назвала их подвески, если вы имеете в виду эту причудливую отделку вроде золотых кисточек, как у викторианских, отделанных бахромой скатертей».

«Подвески. – Явно Лэмбис отложил в памяти мой бездумный ответ для будущего использования. У меня не было смелости отговаривать его. – У него красные подвески и мягкий черный колпак, обвязанный красным шарфом, который свисает так, как это носят критяне. У него очень темное лицо и усы, как у большинства критян. Но я бы его узнал».

«Думаете, это убийца?»

«Да. Было почти совсем темно, когда стреляли, и Марк не видел лиц, но определенно мужчина, который стрелял, был в критской одежде. Не другие».

«Что он делал, когда вы увидели его?»

«Осматривается и спускается в ущелье в поисках Марка. Долго не может поверить, что Марк исчез. Когда он не находит тело, у него озадаченный вид, а затем тревожный. Он продолжает поиски. Хочет убедиться, что Марк отполз и умер. Понимаете, он ищет внизу в ущелье все время. Не думает, что Марк мог выбраться на тропинку. Но потом возвращается, очень обеспокоенный. Осматривает тропинку, но, думаю, ничего не обнаруживает. Потом уходит, но не к Агиос Георгиос. Вверх туда… – неопределенный жест на север. – Высоко в горах есть еще деревня. Поэтому мы все еще не знаем, откуда пришли убийцы».

«Нет. Полагаю, вы не могли?.. – Я колебалась, подбирая слова. – Полагаю, если он был один…»

В первый раз Лэмбис улыбнулся, впрочем довольно угрюмо «Думаете, следовало напасть на него? Конечно. Не стоит говорить, я жду возможности заставить его сказать правду, и что они сделали с Колином. Но такой возможности нет. Он слишком далеко от меня и между нами – открытый склон горы. И у него винтовка, он ее несет так… – Жест, указывающий, как несут винтовку наперевес. – Он очень быстро стреляет, этот человек. Я должен отпустить его. Если я рискую, Марк тоже умирает».

«Конечно».

«И из-за Марка, который умирает, я не могу последовать за этим критянином, чтобы увидеть, куда он идет… – Вдруг он сел, быстро повернувшись ко мне. – Теперь понимаете? Видите, почему я говорю об опасности и не смею оставить Марка даже для того, чтобы выяснить, где Колин? Марк хочет, чтобы я пошел, но он очень болен, и когда у него лихорадка, пытается выйти из хижины искать брата».

«О да, хорошо понимаю. Спасибо, что все рассказали. А теперь, конечно, вы позволите мне помочь?»

«Что вы можете сделать? Не можете сейчас спуститься в деревню и купить пищу и одеяла и затем вернуться. Через час об этом узнают все, и сюда к Марку появится прямая дорога. И не можете пойти к лодке. Скоро стемнеет, и я говорил, вам не найти дорогу».

«Нет, но вы можете. – Он пристально посмотрел на меня. – Это же очевидно, не так ли? Вы идите, а я останусь».

Реакция была такая, словно я предложила, что прыгну прямо с Белых гор. «Вы?»

«А что еще делать? Кто-то должен остаться. А кто-то должен достать продовольствие. Я не могу достать его, поэтому останусь с Марком. Это очень просто».

«Но… я буду отсутствовать очень долго, возможно, много часов».

Я улыбнулась. «Тут нам повезло. В отеле меня не ждут до завтра. Никто не знает, что я уже прибыла, и не будет задавать вопросов».

Он зачерпнул горсть сухих иголок можжевельника и мягко просыпал между пальцев. Наблюдал за ними, не глядя на меня, когда говорил. «Если убийцы вернутся искать Марка, вы будете одна».

Я произнесла, как мне казалось, с решительным спокойствием: «Ну, прежде чем отправиться, вы подождете, пока наступят сумерки, так? Если не найдут избушку до сумерек, они наверняка и потом не смогут».

«Правда».

«Знаете, это не глупый героизм или что-то в этом роде. Я не хочу оставаться здесь, поверьте. Но я просто не вижу, что еще можно сделать».

«Можно сделать то, что говорит Марк. Спуститься в отель и забыть. У вас будет удобная постель и к тому же безопасная».

«И как спокойно, вы думаете, я буду спать?»

Он пожал плечами и слегка скривил губы. Быстро взглянул на небо на западе. «Хорошо. Как только стемнеет, я пойду. – Взгляд на меня. – Не будем говорить Марку, пока я не уйду».

«Лучше не будем. Он только начнет беспокоиться, да?»

Он улыбнулся. «Этот парень не любит быть беспомощным. Он относится к тем, кто пытается держать на себе мир».

«Он, наверно, сходит с ума по Колину. Если бы он только мог спать, вы бы даже смогли уйти и вернуться, и он бы не знал».

«Это было бы лучше всего. – Он встал. – Останетесь здесь, пока не подам условный знак? Я присмотрю за ним, прежде чем оставить. Вам останется только следить, чтобы он не вставал, когда его лихорадит, и не полз из хижины искать брата».

«Я справлюсь».

Он стоял и смотрел на меня со скучным, почти угрюмым выражением. «Думаю, – медленно сказал он, – что вы со всем справитесь. – Затем вдруг он улыбнулся весело и дружелюбно. – Даже с Марком», – добавил он.


## Глава 4

> Markhow she wreaths each horn with mist,

> you late and labouring moon.

> Wilde: Panthea

Солнце село за морем, наступила темнота. За два долгих часа до заката я не обнаружила в горах движения, кроме коротких прогулок Лэмбиса от избушки до озерца за водой. Когда все линии пейзажа стали размытыми и неопределенными, я снова его увидела. Он выходил из двери хижины и сверху казался очень маленьким. Остановился, посмотрел в мою сторону и поднял руку. Я в ответ тоже помахала рукой и осторожно пошла ему навстречу.

Лэмбис тихо сказал: «Он спит. Я отдал ему остаток кофе и вымыл руку. Думаю, выглядит лучше. У него была легкая лихорадка, он говорил нелепости, но больше не старался вырваться наружу. С вами он будет себя вести хорошо. Сейчас я наполнил флягу водой. Вам не придется выходить».

«Очень хорошо».

«Пойду теперь. Не боитесь?»

«Немного, но это естественно. И ничего не меняет. Вы будете очень осторожны?»

«Конечно». Он поколебался, а затем сделал знакомый жест рукой к пояснице. «Хотите это?» «Это» был его нож. Он лежал у него на ладони.

Я покачала головой. «Оставьте у себя. Если одному из нас он понадобится, то надеюсь, что вам! В любом случае, он мне не пригодится… я даже не знаю толком, как им пользоваться. О, и… Лэмбис…»

«Да?»

«Я все время сижу здесь и думаю. А может, Колин убежал? Или его просто отпустили? Они знают, что Марк исчез и, может быть, жив, поэтому они должны знать, что попадут в еще большие неприятности, если убьют Колина. Я имею в виду, что первое убийство, возможно, было делом местного характера, которое, по их мнению, могло им сойти с рук, но будет совсем другим делом, если впутаются два британских подданных».

«Я сам об этом думал».

«И если он свободен… я имею в виду Колина… Он прежде всего пойдет искать тело Марка, затем, когда не найдет, пойдет прямо к каяку, не так ли?»

«Я и об этом думал. И надеюсь, что найду его там».

Я сказала с сомнением: «Если только они не нашли каяк… Если найдут, они догадаются связать его с Марком? Старинная тропинка ведет прямо к старой гавани? Они додумаются, что именно туда шли Марк и Колин? Тогда они пошли бы по ней…»

Он покачал головой. «Тропинка идет через холмы мимо церкви, затем раздваивается к горной деревушке Аногиа на север, куда пошел критянин, и к другой деревушке дальше по побережью на восток. Там есть дорога на Фестос, а там античные памятники и туристы. Наверняка убийцы подумали бы, что Марк шел туда. Зачем им думать о лодке? У Марка и Колина был рюкзак, и могло показаться, что они ходят целыми днями и спят под открытым небом, например, в старой церкви. Люди поступают так странно, особенно англичане».

«Ну, будем надеяться, что вы правы, и они не подумали о лодке. А можно ее увидеть с берега?»

«Нет, но я ее еще лучше запрячу. Там пещера… не совсем пещера, а углубление в скалах, которого не видно с тропинок. Поставлю там, это достаточно безопасно. Сегодня не будет ветра».

«Но если Колин вернется на старое место?..»

«Все равно найдет. Если спустится, а ее там нет, ясно, что он будет делать – это любой сделает. Сначала подумает, что это не то место, и будет искать. Там много скал и маленьких бухт. Он их все поблизости осмотрит. И тогда найдет».

«Да, конечно. Естественно. Если не видишь что-то в известном заранее месте, попросту не веришь, что его там нет. – Я посмотрела на Лэмбиса с новым уважением. – А вы действительно надеетесь там его найти?»

Он быстро взглянул на дверь избушки, словно боясь, что Марк услышит. «Знаю не больше, чем вы, госпожа. Возможно, они сейчас боятся, что стреляли в Марка, и пытаются только уговорить Колина молчать… или Колин даже теперь ищет брата. Не знаю. Возможно, вообще опасности нет».

«Но вы этому не верите».

Он ответил не сразу. Высоко над головой в темнеющем небе кричали запоздавшие чайки. Звук тоскливо замирал вдали. «Нет, – сказал он наконец. – Не верю. Здесь есть опасность. Мужчина, которого я видел, опасен, как дикое животное. А мужчины, о которых говорил Марк… да, я чувствую, есть опасность. Она в воздухе этих гор».

Я улыбнулась, надеюсь, ободряюще. «Возможно, это потому, что вы к ним не привыкли. Стали городской птицей, как я. Высокие горы пугают меня сейчас».

Он ответил серьезно: «Город, горы, это одно и то же, если есть злые люди. Когда я был ребенком, в моей деревушке было то же самое. Мы боялись в домах, в собственных постелях… только маленькому мальчику война кажется восхитительно интересной. Но это… нет, не сейчас. – В хижине раздался звук, шорох сухих листьев и вздох, затем снова тишина. Лэмбис понизил голос. – Пора идти. Я принесу все, что смогу. Будьте осторожны, госпожа».

«Никола».

«Тогда Никола».

«До свидания, и удачи вам. И тоже будьте осторожны. Вскоре увидимся. И умоляю, не упадите и не сломайте ногу в темноте… Сколько понадобится времени?»

«Подожду рассвета. Возможно, три часа после этого».

«Хорошо, – сказала я так твердо, как могла. – И если не вернетесь к полудню, я пойду искать вас».

«Хорошо».

Вскоре он исчез на темнеющих склонах гор. Шаги затихли. Хрустнула ветка, стукнул потревоженный камень, и наступила тишина. Морские птицы улетели. На востоке, за высокими шпилями гор, небо выглядело облачным, но надо мной и морем оно казалось чистым, быстро темнело к ночи. Ранние звезды, звезды-короли уже зажглись, яркие и неколебимые. Я вспомнила, что вчера ночью луна была в виде бледной четверти, тусклая, как серебро, нанесенное так тонко, что начало стираться…

Вход в избушку зиял чернотой, как пещера. Избушка припала к скале, словно в поисках защиты, что в действительности и было. Я посмотрела снова на ночное небо. Хорошо бы, ради Лэмбиса, взошла луна, выбралась из облаков и пролила хоть немного света. Но для нас с Марком никакая ночь не может быть достаточно темной.

Я отбросила мысль. Что пользы думать о том, что нас найдут? Не найдут. А если бы и нашли, все это ошибка, и опасности нет. Никакой. После этого сеанса самогипноза я повернулась и пошла в темноту избушки.

«Лэмбис?»

Проснулся, значит. Я пошла спокойно на голос и села на край кровати из веток. «Лэмбис пошел вниз к лодке, чтобы добыть продовольствие и посмотреть, там ли Колин».

«Вы?!»

«Да. Пожалуйста, не волнуйтесь. Кому-то нужно спуститься. Никто не может достать вещи в деревне, а я не знаю дорогу к лодке. Он вернется к утру. Хотите есть?»

«Что? Нет. Немного хочу пить. Но послушайте, это нелепость. Я думал, вы уже давно в безопасности в отеле. Вам следовало пойти, будут задавать вопросы».

«Нет, я говорила, меня не ждут до завтра. Кузина Фрэнсис задержалась и не приедет до завтра, поэтому, честно, никто не будет беспокоиться. Перестаньте об этом думать. Я дам вам попить, во фляге есть вода… только бы видеть, как налить… Вот».

Когда его рука ощупью встретилась с моей, я почувствовала, что он подбирает слова. Но, должно быть, он был утомлен и все еще затуманен лихорадкой, ибо принял мое присутствие без дальнейших споров, просто глубоко вздохнул, когда попил, и вернулся к первому моему сообщению. «Он пошел к лодке?»

«Да».

«Он все рассказал? О Колине?»

«Да. Мы считаем вполне возможным, что Колин уже пришел к лодке». Он не ответил. Захрустела постель, когда он откинулся назад. Распространился сухой, резкий запах, не настолько сильный, чтобы заглушить запах грязи и болезни. «Как вы сейчас себя чувствуете?» – спросила я.

«Хорошо».

Я пощупала его пульс. Слабый и частый. «Боже мой, как я хотела бы согреть воды! Как рука?»

«Болит, но уже не так дергает. – Он ответил терпеливо, словно послушный ребенок. – К утру будет лучше».

«Если не замерзнете и поспите немного. Вам тепло?»

«Боже, да я просто сварился». Я закусила губу. Ночь, к счастью, была совсем не холодная, и до сих пор скалы излучали тепло. Но пройдут часы, придет прохлада рассвета и, возможно, как часто в это время года, набегут облака, и пойдет дождь. Под моими пальцами пульс бешено стучал. Марк лежал отсутствующий и молчаливый. Вдруг он сказал: «Я забыл ваше имя».

«Никола».

«А, да. Простите».

«Неважно. Вы Марк, а дальше?»

«Лэнгли. Когда он вернется?»

«Не сказал, – солгала я. – Собирается отвести лодку так, чтобы ее не было видно с тропинок. Для этого нужен дневной свет».

«Но если Колин вернется к лодке…»

«Найдет. Будет искать. Она будет совсем рядом, только ближе к утесу. Перестаньте об этом думать. Мы не можем ничего сделать до утра, а если сможете выбросить все из головы, отдохнуть и уснуть, то завтра будете вполне здоровы и пойдете в лодку».

«Попытаюсь. – Он беспомощно двинулся, словно рука беспокоила его. – Но вы? Вам следовало уйти. Я бы полежал и один. Вы действительно завтра уйдете? Выберетесь из этого… что бы это ни было?»

«Да, – сказала я успокаивающе. – Когда Лэмбис придет, уйду. Поговорим утром. А сейчас успокойтесь и постарайтесь уснуть».

«Лэмбис сказал, что где-то есть апельсин?»

«Конечно. Подождите, сейчас очищу».

Пока я чистила апельсин, Марк молчал. Взял кусочек почти с жадностью, но когда я передала ему еще один, вдруг потерял интерес, оттолкнул мою руку и начал дрожать. «Ложитесь, – сказала я. – Давайте, обернитесь вот этим».

«Вы сами замерзли. У вас нет пальто. – Он сел и, казалось, пришел в себя. – Боже мой, девочка, у меня ваша шерстяная вещь. Оденьте».

«Нет. Мне хорошо. Нет, Марк, ну ее, у вас температура. Не заставляйте спорить ежеминутно».

«Делайте так, как вам говорят».

«Я сиделка, а вы всего лишь больной. Оденьте эту противную вещь, замолчите и ложитесь».

«Я буду неловко себя чувствовать, если я это сделаю. Вы будете здесь сидеть, и на вас ничего не будет, кроме этой одежды из хлопка…»

«У меня все в порядке».

«Возможно. Но вы не можете там сидеть всю ночь».

«Послушайте, – сказала я в тревоге, ибо у него начинали стучать зубы. – Ради Бога, ложитесь. Мы разделим эту дурацкую кофту. Я лягу вместе с вами, и обоим будет тепло. Ложитесь».

Он дрожал, когда укладывался, а я легла возле него у здорового бока. Подсунула руку под его голову, он отвернулся и изогнул спину, прильнув ко мне. Стараясь не прикасаться к забинтованному плечу, я обняла его руками и тесно прижала. Некоторое время мы так лежали. Он постепенно согревался и расслаблялся. «Возможно, тут есть блохи», – сонно сказал он.

«Думаю, почти наверняка».

«И от кровати пахнет. Не удивлюсь, если от меня тоже».

«Завтра я вас вымою, пусть даже холодной водой».

«Этого вы не сделаете».

«Попробуйте меня остановить. Этот ваш грек убьет вас со своими взглядами на сверхгигиену. И вообще, я хочу видеть, как вы выглядите».

Он издал звук, похожий на хихиканье. «Не стоит того. Мои сестры говорят, что я приятный, но обыкновенный».

«Сестры?»

«Шарлотта, Анна и Джулия».

«Боже мой, три?»

«Да, в самом деле. А затем Колин».

Наступила небольшая пауза. «Вы самый старший?»

«Да».

«Поэтому вы не привыкли поступать так, как говорят?»

«Отец подолгу отсутствует, и я просто привык присматривать за всем. Сейчас он в Бразилии – он строительный инженер и все время пребывает на строительстве в порту в Манаосе, на Амазонке. Будет там еще два года. До этого работал на Кубе. Очень удачно, что я мог находиться дома большую часть времени… Хотя, конечно, они все сейчас отсутствуют большей частью. Шарлотта в Королевской Академии драматического искусства, а Анна – на первом курсе в Оксфорде. Джулия и Колин еще ходят в школу».

«А вы?»

«О, я пошел по стопам отца – гражданский инженер… всего лишь. Работал пару лет в чертежной конторе сразу после школы, затем получил степень в Оксфорде в прошлом году. Эта поездка – награда, в какой-то степени… Отец оплатил три недели на Островах и, конечно, мы долго ждали хорошей погоды… – Он продолжал говорить, полусонно, и я позволяла ему, надеясь, что он уснет прежде, чем снова подумает о Колине… – Который час?» Его голос звучал уже совсем сонно.

«Я плохо вижу. Вы лежите на часах. Посмотрите».

Моя рука была у него под головой. Я повернула запястье и почувствовала, что он на него смотрит. Светящийся циферблат был изношен, но достаточно разборчив. «Почти полночь».

«Это все. А теперь хотите спать?»

«М-м-м. Хорошо и тепло. А вам?»

«Да, – солгала я. – Удобно плечу?»

«Великолепно. Никола, ты изумительная девушка. Чувствую себя, как дома. Словно спал с тобой много лет. Прекрасно. – Он осознал смысл собственных слов, а затем его голос прозвучал резко и взволнованно. – Очень сожалею. Не знаю, что меня заставило это сказать. Должно быть, мне снился сон».

Я засмеялась… «Не думай об этом. Я чувствую то же самое. Потрясающе дома, словно это привычка. Спи».

«Угу. А есть луна?»

«Что-то вроде. Только взошла. Тусклая четверть, вся пушистая по краям, как шерсть. Должно быть, все еще немного облаков, но света достаточно. Как раз столько, чтобы помочь Лэмбису, не освещая прожекторами то, что он делает».

После этого он молчал так долго, что я подумала, что он уснул, но затем он беспокойно задвигал головой, подымая пыль в своем ложе. «Если Колина нет в лодке…»

«Можешь поспорить на свои ботинки, что он там. Он придет с Лэмбисом через несколько часов. А теперь оставим эти мысли, это нам ничего не даст. Перестань думать и спи. Когда-нибудь слышал легенду о лунных прядильщицах?»

«О чем?»

«О лунных прядильщицах. Это наяды – знаешь, водные нимфы. Иногда в глуши можно встретить трех девушек. Они бродят по горным тропкам в сумерках и прядут. У каждой есть веретено, и на них они прядут свою шерсть, молочно-белую, как лунный свет. Это и в самом деле лунный свет, сама луна, именно поэтому прялки у них нет. Это не Провидение или что-то страшное. Они не действуют на жизнь людей. Только должны следить, чтобы мир получал свои часы темноты. И постепенно сматывают луну с неба. Ночь за ночью луна все уменьшается и уменьшается, диск света становится тусклым и увеличивается на веретенах девушек. Затем наконец луна исчезает, и мир получает темноту и отдых, обитатели склонов гор спасаются от охотника, и приливы становятся спокойными…»

Тело Марка ослабло возле меня, дыхание стало спокойнее. Я говорила так мягко и однообразно, как только могла. «Затем, в самую темную ночь, девушки уносят веретена к морю, чтобы помыть шерсть. И шерсть соскальзывает в воду и распутывается в длинную зыбь света от берега до горизонта, и тогда снова появляется луна. Она поднимается из моря тоненькой изогнутой ниточкой. Только когда вся шерсть вымыта и намотана в белый клубок в небе, лунные прядильщицы могут снова начать работу, чтобы сделать ночь безопасной для тех, за кем охотятся…»

За дверью лунный свет был слабым, сплошная серость, движение темноты. Вполне достаточно, чтобы сохранить Лэмбиса от падения или вывиха, чтобы отвести лодку в укрытие, не ожидая дневного света. Но недостаточно для того, чтобы сунуть нос туда, где лежали мы с Марком, очень близко друг к другу, в темной маленькой избушке. Лунные прядильщицы были там, на тропе, ходили по горам Крита, делая ночь безопасной и прядя свет.

Он уснул. Я положила щеку на щекочущие ветки, случайно прикоснулась к его волосам, грубым и пыльным, но приятно пахнущим сухой вербеной в нашей постели.

«Марк?» – это был просто вздох.

Ответа нет. Я просунула руку под куртку и нащупала запястье. Клейкое и теплое. Пульс все еще частый, но ритмичный и сильный. Я снова подоткнула под него пальто. Безо всякой причины, кроме того, что мне показалось, что так надо, я, поцеловав его волосы совсем слабо, устроилась, чтобы поспать.


## Глава 5

> Therebathed his honourable wounds, and dressed

> His manly members in the immoral vest.

> Pope: The Iliad of Homer

Я немного подремала. Вполне достаточно, хотя проснулась все равно разбитая. Марк все еще крепко спал, свернувшись калачиком возле меня. Его дыхание казалось легким и нормальным, и кожа его там, где я осторожно ее потрогала, была прохладной. Лихорадка прошла.

Было все еще рано. Через дверь проникал перламутровый свет. Мое запястье очутилось где-то под щекой Марка, и я не смела его сдвинуть, чтобы посмотреть на часы. Интересно, это просто свет раннего утра, или перистые облака легли ниже и закрыли солнце? Во многих смыслах для нас облачность лучше. Но облака принесут холод и влагу, а пока нет одеял…

Эта мысль меня полностью разбудила. Лэмбис. Несомненно, Лэмбис к этому времени уже должен вернуться?

Я осторожно подняла голову и постаралась повернуть руку под головой Марка. Он зашевелился, пробормотал что-то, потер глаза, потянулся. Это движение толкнуло его ко мне, и открытие, что он не один, заставило его повернуться рывком, который, должно быть, побеспокоил его руку. «Ну, привет! Боже мой, я и забыл, что ты здесь. Должно быть, я был пьян вчера ночью».

«Это самая приятная вещь, которую когда-либо мне говорил мужчина после долгой ночи вместе, – сказала я, села и начала освобождаться от обломков постели, стряхивая их с себя. – Если бы я могла встать, не разбудив тебя, я бы это сделала, но ты так трогательно свернулся…»

Он улыбнулся, и я поняла, что впервые вижу, как он это делает. Даже двухдневная щетина и неестественная бледность не мешали ему выглядеть очень молодым. «Благодарю, – сказал он вроде искренне. – Хорошо выспался и чувствую себя великолепно. Даже, возможно, смогу двигаться. Но ты… ты вообще-то спала?»

«Немного, – ответила я честно. – Во всяком случае, достаточно. Совсем проснулась».

«Который час?»

«Начало шестого».

Он беспокойно сдвинул брови, изменил положение руки, словно она вдруг начала болеть. «Лэмбис не вернулся?»

«Нет».

«Дай Бог, чтобы с ним ничего не случилось. Если я втянул и его в эти неприятности…»

«Послушай. Умоляю, не взваливай на свои плечи и Лэмбиса. Он за это не поблагодарит и, полагаю, может сам о себе позаботиться. – Я встала, все еще отряхиваясь. – Ну, пока ты похрапывал, я размышляла. Думаю, нужно переместиться из этой хижины. И чем скорее, тем лучше».

Он потер рукой лицо, словно смахивая остатки сна. Глаза затуманены сильной усталостью и беспокойством. «Да?»

«Если кто-нибудь все же придет снова искать тебя, доберется сюда… Если у них есть хоть капля соображения, они будут искать у воды и заглянут первым делом в избушку. Лэмбис прав, что вначале выбрал ее для укрытия. Но теперь, когда тебе немного лучше, думаю, следует найти место под открытым небом, в тепле и на воздухе, где есть тень и можно видеть все вокруг. Лучше, если ты будешь скрыт на склоне, чем в единственном очевидном убежище на горе».

«Правильно. И не могу сказать, что буду сожалеть, что выберусь из этой… Для начала, поможешь мне сейчас выйти?»

«Конечно».

Он был тяжелее, чем казался, и не так силен, как надеялся. Потребовалось много времени, чтобы поставить его на ноги, прислонив к стене. Теперь я увидела, что он невысок, но крепок. Широкие плечи и крепкая шея. «Хорошо. – Он тяжело дышал, словно принимал участие в состязании по бегу, а лицо его покрылось испариной. – Придерживаясь стенки, мы можем преодолеть этот путь».

Медленно, но верно. Когда мы достигли дверного проема, взошло солнце, меж высоких папоротников слева лился бриллиантовый свет. Длинные тени цветов ложились на траву. Избушка была все еще в тени, и воздух был прохладным. Я усадила Марка на ствол поваленного оливкового дерева и пошла к ручью.

До озерца солнце тоже пока не добралось. Вода ледяная. Я умылась и вернулась в избушку за металлической кастрюлей, которую раньше заметила. Это что-то вроде чайника или котелка, которым, должно быть, пользовались пастухи. Хотя поверхность закоптилась до черноты, внутренность была довольно чистой и без ржавчины. Я вычистила странный сосуд как можно лучше крупным песком, наполнила водой и вернулась к Марку.

Сейчас он сидел на земле возле поваленного дерева, откинувшись к нему, и выглядел измученным и таким больным при холодном свете, что я не удержалась и охнула. Скорее бы Лэмбис пришел. Лэмбис, одеяла, горячий суп… Я зачерпнула из котелка полную кружку ледяной воды. «Вот питье. И если хочешь умыться, есть чистый носовой платок… Нет, пораскинув умом, думаю, лучше предоставить это мне. Сиди тихо».

На этот раз он не возражал. Позволил умыть лицо, а затем руки. Этим я пока ограничилась. Чистота, возможно, стоит рядом с благочестием, но когда вода ледяная… Марк походил на бродягу в затруднительном положении. У меня было чувство, что я выгляжу очень подходящей для него супругой. Сегодня у меня не было смелости заглядывать в озерцо наяды.

Завтрак был отвратителен. Хлеб стал твердым, как пемза, и его пришлось размочить в ледяной воде, прежде чем есть. Шоколад был лучше, но вызывал отвращение и не приносил удовлетворения. Апельсины стали мягкими, как замша, и не имели вкуса. Усилия воли, с которыми Марк жевал и глотал невкусную еду, были физически ощутимы. Я наблюдала за ним с тревогой и пробуждающимся уважением. Возможно, он упрям и властен, но какая сила! Сражение с собственной слабостью, стремление не проявлять индивидуальности, пока не соберутся нужные для этого силы, когда каждый нерв вопит о необходимости действия. Для меня это новая концепция храбрости.

Когда противная трапеза закончилась, я неуверенно посмотрела на Марка. «Есть место, куда вчера отвел меня Лэмбис. Это что-то вроде выступа, там есть, где укрыться, и видно на мили. Единственное – это то, что оно немного выше. Нужно завернуть за этот утес и затем вскарабкаться вверх. Вон там, видишь? Если не сможешь этого сделать, я могу сейчас разведать вокруг, и найти что-нибудь еще».

«Смогу».

Как ему это удалось, понять невозможно. Это заняло почти час. К тому времени как он лежал на выступе бледным и обессиленным, я чувствовала себя, словно сама пробежала от Марафона до Афин, чтобы в конце сообщить плохую весть.

Спустя какое-то время я села и посмотрела на него. Его глаза были закрыты, а выглядел он ужасно. Но на выступе было солнце, и он лежал, жадно повернув лицо к его возрастающему теплу.

Я встала на колени. «Сейчас я возвращаюсь за рюкзаком и чтобы замести наши следы в избушке. И когда вернусь, мне все равно, что ты скажешь, собираюсь развести костер».

Его веки шевельнулись. «Не делай глупостей».

«Не делаю. Но первым делом, первой и существенной вещью для тебя является тепло. Тебе необходимо горячее питье, и если придется перевязывать руку, нужна горячая вода. – Я кивнула на пещеру, похожую на расселину, сзади нас. – Если развести небольшой костер в глубине из очень сухих веток, которые не очень дымят, можно что-нибудь разогреть. Лучше это делать теперь, пока никого нет».

Он снова закрыл глаза. «Как хочешь», – сказал он безразлично.

Чтобы уничтожить следы нашего пребывания в хижине, много времени не понадобилось. Любой пастух мог оставить ложе и, хотя оно выглядело подозрительно, я не имела желания убирать его, на случай, если Марку снова оно ночью понадобится. Просто ворошила его до тех пор, пока оно не стало таким, что нельзя сказать, что на нем недавно лежали. Затем веником из веточек я размела пыль по нашим недавним следам. Быстрый взгляд вокруг, и я взобралась обратно на выступ. Котелок свежей воды в руках, сумка и рюкзак через плечо. В них было столько сухой растопки, сколько я смогла уместить.

Марк лежал там, где я его оставила, с закрытыми глазами. Я тихо внесла груз в расселину. Как я надеялась, она вела глубоко в обрыв, и на каком-то расстоянии от входа, под гладким выступом, похожим во всех отношениях на камин, я приготовила все для костра. Быстро и внимательно осмотрелась. Ничего, никого, никакого движения, кроме пустельги, которая охотилась у края ущелья. Я вернулась и зажгла спичку.

Я не очень искусна в разведении костров, но с сухими шишками и ветками вербены, которые я собрала, любой мог бы это сделать. Единственная спичка ухватила, лизнула сучья мертвой растопки яркими нитками, затем разгорелась великолепными лентами пламени. Внезапная жара была великолепной, животворной и сильной. Котелок потрескивал, нагреваясь, опасно наклоняясь, когда ветки обугливались и лопались под ним, а вода шипела по краям у раскаленного металла. Я с тревогой посмотрела вверх. Дым был почти невидим – полоса пара, как бледно-серый нейлон. Он скользил вдоль склона и исчезал прежде, чем достигал верхних слоев воздуха, похожий на дрожащее испарение от жары. Десять минут такого дыма не могут причинить вреда.

Котелок шипел и бурлил. Я разломала остаток шоколада в кружку, залила кипящей водой и помешала очищенной белой веточкой. Костер быстро затухал и мерцал красной золой. Я поставила котелок на кострище и вынесла Марку дымящуюся кружку. «Можешь выпить?»

Он неохотно повернул голову и открыл глаза. «Что это?» Его голос звучал неясно, и я подумала, что зря разрешила этот подъем. «Боже мой, она горячая! Как ты это сделала?»

«Я говорила. Разожгла костер». Увидела тревогу в его глазах и поняла, что он раньше был слишком истощен, чтобы воспринимать мои речи. Я быстро улыбнулась и опустилась перед ним на колени. «Не беспокойся, он потух. Выпей это, все до конца. Я приберегла горячей воды и собираюсь перевязать руку, когда ты попьешь».

Он взял кружку и стал прихлебывать обжигающую жидкость. «Что это?»

«Мой собственный рецепт. Лечебные травы, собранные при тусклой луне в Белых горах».

«Похоже на слабое какао. Да где ты его добыла? – Его голова резко дернулась, и даже немного какао пролилось. – Они… Лэмбис вернулся?»

«Нет, еще нет. Это только расплавленный шоколад».

«Его оставалось не так много, я видел. А тебе досталось?»

«Еще нет. У нас только одна кружка. Буду пить, когда ты выпьешь все до дна. Поторопись».

Он повиновался, затем лег на спину. «Это чудесно. Уже чувствую себя лучше. Ты хороший кулинар, Николетта».

«Никола».

«Виноват».

«Даже очень. А теперь стисни зубы, герой, я собираюсь осмотреть руку».

Я вернулась к костру, который уже превратился в белый пепел. Выпила кружку удивительно вкусной горячей воды. Вернулась к Марку с котелком, из которого подымался пар.

Не знаю, кто из нас проявил больше выдержки. Очень мало понимаю в ранах и их лечении, откуда бы мне знать, и у меня было твердое убеждение, что вид чего-либо окровавленного приведет меня в нервное расстройство. Кроме того, я могла причинить ему сильную боль, и сама мысль об этом была невыносимой. Но это нужно было сделать. Я втянула живот, напрягла руки и с видом, который я считала успокаивающим и сочувствующим, принялась разбинтовывать противный перевязочный материал, в который вчера ночью Лэмбис забинтовал руку Марка.

«Не смотри так испуганно, – сказал больной спокойно. – Она перестала кровоточить уже несколько часов назад».

«Испуганно? Я? Умоляю, где только Лэмбис достал это тряпье?»

«Думаю, это часть его рубашки».

«Боже мой. Да, похоже, что так. А это что такое? Напоминает листья».

«Да. Большая часть обещанных тобой лекарственных трав, собранных при тусклом свете луны. Это что-то, что нашел Лэмбис. Не помню, как он называл эти листья. Но он поклялся, что его бабушка применяла их практически во всех случаях, от абортов до укуса змеи, поэтому не думай…» Он замолчал и резко втянул воздух.

«Прости, но немного прилипло. Держись, будет больно».

Марк не отвечал, лежал отвернувшись, с явным интересом изучая скалу над выступом. Я беспокойно посмотрела на него, закусила губы и начала вытаскивать тряпье из раны.

В конечном счете, я все удалила.

Первый взгляд на открытую рану поразил меня неописуемо. Впервые в жизни я видела длинный неровный след там, где прошла пуля сквозь тело. Конечно, Марку повезло, очень и очень повезло. Не только убийца, который целился в сердце, промахнулся и ничего важного не задел, но и пуля прошла четко, проделав аккуратный проход наискосок снизу вверх сквозь мышцы верхней части руки. Для меня, на первый взгляд, рана выглядела просто ужасно. Края не сходились, и зазубренный шрам выглядел неописуемо болезненным.

Я заморгала, взяла себя в руки и снова посмотрела. К моему удивлению, на этот раз я уже могла видеть рану без замирания сердца. Отложила грязные бинты, так чтобы их не было видно, и сосредоточилась.

Рана чистая. Это главное, не так ли? Засохшие пятна и корки крови придется смыть, чтобы видеть…

Приступила. Раз Марк дернулся бессознательно, и я отшатнулась, но он ничего не сказал. Казалось, его глаза следят за полетом пустельги вверх к гнезду. Я упрямо продолжала работу.

Наконец рана промыта и чиста. Ткани, окружающие ее, нормального цвета, и нигде не видно следов воспаления. Я нежно нажимала пальцами то тут, то там, наблюдая за лицом Марка. Никакой реакции, кроме почти яростного внимания к гнезду пустельги у нас над головами. Я поколебалась, затем, туманно вспомнив приключенческий роман, который я читала, нагнулась и понюхала рану. Она пахла кожей Марка и потом его недавнего подъема. Я выпрямилась и увидела, что он улыбается.

«Что, гангрены нет?»

«Ну, – сказала я осторожно, – продолжай надеяться, понадобится несколько дней, чтобы она началась… О, Марк, я не знаю ничегошеньки об этом, но честно, она кажется мне очень чистой и, полагаю, заживает».

Он повернул голову посмотреть на нее. «Да, выглядит хорошо. Сейчас дай ей подсохнуть, и сойдет».

«Хорошо? Она выглядит ужасно! Сильно болит?»

«Это вообще не тема для разговора, разве не знаешь? Ты должна жизнерадостно мне заявить: „Ну, дружище, она выглядит великолепно. Ну, а теперь встанем и выпьем все до дна“. Нет, действительно, она в самом деле выглядит прекрасно и чисто, Бог знает как. Может, травы сделали чудо. Случаются в жизни и более странные вещи. Хотя, если бы способен был тогда понять, что это старая рубашка Лэмбиса, которую носили по крайней мере с тех пор, как мы оставили Пирей…»

«Крутые вы типы. Это только показывает, что можно сделать, когда все оставляется Природе. Кому нужны скучные современные штучки вроде антисептиков? Лежи спокойно. Я собираюсь снова ее забинтовать».

«Чем? Что это?»

«Старая нижняя юбка, которую я не снимала с Афин».

«Но послушай…»

«Да лежи спокойно. Не беспокойся, я ее утром выстирала. Она сушилась, как белый флаг, на ветке внутри расселины».

«Я не имел это в виду, не будь глупой. Боже мой, но ты не должна больше терять одежду. Отдала кофту, а теперь нижнюю юбку…»

«Не беспокойся. Больше ничего не отдам. У меня больше нет ничего лишнего. Ну, так лучше, и теперь будет сухой. Как она?»

«Великолепно. Нет, честно, очень хорошо. Больше не пульсирует, только болит, как клеймо, если я дергаюсь».

«Ну и не нужно больше двигаться. Оставайся на месте и смотри на скалу. Я собираюсь закопать эти тряпки, а затем принесу свежей воды, чтобы мы могли здесь оставаться, если придется». Когда я вернулась с водой и свежей растопкой и приготовила все для костра, было почти восемь. Я легла возле Марка и положила подбородок на руки. «Теперь я понаблюдаю. Ложись».

Без единого слова он повиновался, закрыв глаза с тем же видом свирепого и сосредоточенного терпения.

Я смотрела на длинные, голые отроги горы. Ничего. Восемь часов яркого, прекрасного утра.

День собирался быть долгим.


## Глава 6

> Push off…

> Tennyson: Ulysses

И двадцати минут не прошло, как появился мужчина. Я увидела далеко внизу, на юго-восточном склоне, движение. Естественно, моя первая мысль была, что это возвращается Лэмбис. Маленькая фигурка подходила все ближе и не слишком старалась спрятаться. Я сощурила глаза. Одет во что-то темное. Это вполне может быть коричневыми брюками и темно-синим свитером. Но в руках только палка, и он не только идет открыто через самые голые склоны, но и не спешит. Часто отдыхает и осматривается, прикладывая ладонь к глазам, словно хочет закрыть их от ослепительного блеска солнца.

Когда он остановился в четвертый раз и отдыхал несколько минут, я решила, все еще больше с любопытством, чем с опасением, что это не Лэмбис. Затем, когда он поднял руку, солнце сверкнуло на чем-то, что он поднес к глазам. Бинокль. И затем, когда он двинулся дальше, другая вспышка, на этот раз на «палке» под мышкой. Ружье.

Я лежала плашмя на иголках можжевельника, которые устилали выступ, и наблюдала за мужчиной, словно за гремучей змеей. После первого болезненного испуга мое сердце начало биться неровными толчками. Я глубоко дышала, чтобы совладать с собой, и посмотрела на Марка. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами и все с тем же выражением изнеможения на лице. Я попыталась протянуть руку, затем отдернула. Еще будет время побеспокоить его, если убийца пойдет в нашу сторону.

А это точно убийца, никакого сомнения. Маленькая фигурка подошла ближе, мелькнуло что-то красное. Красная повязка на голове, о которой говорил Лэмбис. И очертания одежды мешковатые, как у критской. Кроме того, мужчина что-то терпеливо искал. Почти каждую минуту останавливался, чтобы тщательно осмотреть склон в бинокль, и раз, когда отошел в сторону, чтобы пробиться сквозь молодые кипарисы, у него ружье было наготове…

Вышел из тени рощи и снова передохнул. Бинокль обращен вверх… наводится на выступ… на пастушью хижину… на тропинку, по которой вернется Лэмбис… Проследовал мимо нас, назад на запад, без остановки, и надолго остановился на густо заросших горах над рощей кипарисов. Опустил бинокль, рванул ружье и начал медленно подыматься по склону, пока не исчез за выступающим утесом.

Я нежно коснулась Марка. «Не спишь?»

При шепоте его глаза мгновенно открылись и выражение их, когда он повернул голову, показало, что он сразу понял важность осторожного движения и приглушенного голоса. «Что случилось?»

«Внизу кто-то есть, и я думаю, это ваш человек. Что-то ищет, и у него ружье».

«Он виден с выступа?»

«В данный момент нет. – Марк неуклюже повернулся на живот и стал осторожно вглядываться сквозь можжевельник. Я приставила губы к его уху. – Видишь внизу кипарисы? Рощу за чахлым деревом с мертвой веткой, как олений рог? Он поднимается по склону оттуда. Отсюда не видно, но над этим местом за обрывом есть деревья и вершина узкого ущелья, как это, но меньше. Кажется, я видела там маленький водопад. Я… я говорила, он будет искать у воды».

Марк вытянул шею, чтобы рассмотреть скалу над и под нашим выступом. «Я был не в состоянии понять, когда мы поднимались. Нас действительно не видно снизу?»

«Нет, по крайней мере, никто бы не подумал, что здесь есть выступ. Все, что можно видеть в этих кустарниках – это то, что они кажутся расселиной на поверхности скалы».

«А дорогу вверх?»

«Она спрятана среди кустов у смоковницы».

«М-м-м. Ну, придется рискнуть. Можешь заползти в ту пещеру, не обнаружив себя и не произнеся ни единого звука?»

«Я… Я так думаю».

«Тогда залезай, пока его не видно».

«Но если он вообще придет сюда, он заглянет туда, и нам негде будет спрятаться. Это место совсем голое. – Я пожала плечами. – Во всяком случае, я… я лучше останусь здесь. Если будет драка, у нас лучшие шансы здесь…»

«Драка! – Дыхание Марка перехватило внезапное яростное раздражение. – Какая может быть драка против ружья? Перочинные ножи на расстоянии тридцати ярдов?»

«Да, знаю, но я, конечно, могла бы…»

«Послушай, спорить нет времени. Просто исчезни из вида, ради Бога! Я не могу заставить меня слушаться, но, пожалуйста, на этот раз, сделай то, что говорят! – Я никогда не видела, как у кого-то отвисала челюсть, но я уверена, что моя именно отвисла. Я это почувствовала. Я просто сидела, изумленно глядя на него. – Он ищет меня, – сказал Марк с сердитым терпением. – Меня. Только. Даже не знает, что ты существуешь… или Лэмбис. В пещере ты будешь в полной безопасности. Ну а теперь поняла?»

«Но… он убьет тебя», – упрямо пробормотала я.

«Как именно ты предлагаешь остановить его? Дать убить и себя заодно, и добавить это к моему счету? А теперь иди туда и заткнись. У меня нет сил спорить».

Я молча повернулась. Но было слишком поздно. Я поползла среди можжевельника, но рука Марка вскинулась, схватила меня и остановила. Сначала я не могла понять, почему. Затем между ветвей сверкнула красная головная повязка. Тотчас же, настолько близко он был, раздался скрип его подошв в пыли и шум потревоженной перекатывающейся гальки.

Марк лежал, словно статуя. Несмотря на забинтованную руку и поражающую бледность, он выглядел чрезвычайно опасным. Очень странно – ведь его оружием были складной нож и груда камней.

Критянин неуклонно приближался по тропинке, по которой ушел Лэмбис. Она проведет его мимо папоротника ниже пастушьей избушки, мимо ручья, где начинается подъем к нашему выступу…

Сейчас я отчетливо видела его. Мужчина крепкого телосложения, невысокого роста, но сильный. Кожа цвета красного дерева. Квадратные скулы и полные губы под густыми усами. Рукава темно-синей рубашки закатаны и обнажают коричневые узловатые предплечья. Я даже видела пунцовую отделку жилета и закрученный кушак с висящим на нем ножом, который завершал «героический» наряд критянина.

Он снова поднял бинокль. Мы лежали тихо, как камни. Прошла долгая, с замиранием сердца минута. Солнце уже заливало скалу. Аромат вербены, чабреца и шалфея витал в наступившей жаре. Ободренная нашей неподвижностью, из-под скалы за несколько футов от нас выползла маленькая коричневая змея. Полежала немного, наблюдая за нами, маленькие глазки отражали свет, как росинки. Затем уползла вниз в щель. Я едва заметила. Еще больше бояться все равно невозможно. Не будешь беспокоиться о маленькой коричневой змее, когда внизу на краю луга стоит убийца и смотрит в бинокль…

Колебание бинокля прекратилось. Мужчина замер, как пойнтер. Увидел пастушью хижину.

Раз он местный, он заранее знал о ее существовании, но было очевидно, что до этого момента он о ней забыл. Уронил бинокль, и он повис у него на веревке вокруг шеи. Снова поднял ружье. Глядя на дверь хижины, устало двинулся вперед по папоротнику.

Я повернула голову и увидела в глазах Марка вопрос. Я знала, какой. Точно ли я удалила все следы? Лихорадочно я старалась вспомнить ложе, пол, сумку и ее содержимое, рюкзак Марка, следы нашей трапезы, повязки с плеча Марка, очистки апельсинов. Да, уверена. Я успокаивающе кивнула.

Он сделал движение большими пальцами рук вверх, что означало поздравление, затем кивнул головой на расселину сзади. На сей раз у него в глазах была улыбка. Я ему тоже некоторым образом улыбнулась в ответ, затем покорно заскользила в тень узкой расселины в стиле маленькой коричневой змеи.

Расселина шла под углом к выступу так, что теперь я видела только щель дневного света с узенькой полоской выступа и одну ногу Марка от колена до ступни. Несмотря на иллюзию убежища, пещера была хуже, чем выступ. Оттуда, по крайней мере, я могла видеть, а здесь сидела в тесноте и слушала, как бьется мое сердце.

Вдруг я услышала его. Он шел осторожно, но в лихорадочной тишине утра шаги казались громкими. Они приближались, двигались с травы на камни, с камней на пыль и затерялись за границей скалы, где журчание ручья поглотило их…

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru