# Мадам, вы будете говорить?

Мэри Стюарт

## ГЛАВА 1

> Входят четверо или пятеро игроков

> Ремарка режиссера

Все началось очень тихо и мирно. Я и подумать не могла, посылая тем летом своей подруге Луизе приглашение отправиться со мной на автомобиле путешествовать по Провансу, что вовлеку ее в опасные приключения.

В полдень после неспешного путешествия по жаре мы добрались до старинного, обнесенного крепостной стеной Авиньона и въехали в город через ворота Республики. Приятная усталость смешивалась с предвкушением удовольствий, что отмечает, мне кажется, начало каждого нормального отпуска.

Направляясь вверх по аллее Жан-Жоре, мы не увидели ни тучки на небе, ни мрачной тени на стенах, ни пронизывающего взгляда загадочного незнакомца. И дрожь предчувствия не охватила нас, когда мы остановились, наконец, перед отелем «Тисте-Ведан», где для нас были забронированы комнаты.

Я даже напевала, паркуя машину, а потом обрадовалась, обнаружив, что мне дали комнату с балконом, выходящим в тенистый двор.

И даже когда на мой балкон впрыгнул кот, ничто еще не указывало на начало удивительного, неприятного, запутанного дела. Вернее, не на начало, а на мою очередь выйти на сцену. И хотя моя роль в этой драме перевернула мне всю жизнь, она, эта роль, была очень незначительной, чуть больше, чем проход по сцене в последнем акте. Большую часть пьесы уже сыграли. В ней были и любовь, и вожделение, и месть, и страх, и убийство. В жестокой трагедии не хватало разве что Призрака. И теперь злодей с окровавленными руками ожидал за кулисами, когда вспыхнет свет, чтобы появиться и совершить последнее убийство, после которого опустится занавес.

Откуда мне было знать в такой славный тихий денек, что большинство актеров этой трагедии уже собралось в скромном чистеньком прованском отеле! Все, кроме одного. Да и тот, задумавший убийство, находился неподалеку, приближаясь под сияющим южным солнцем в темном круге собственного ада. Круг постепенно сжимался, сходясь к отелю «Тисте-Ведан».

Но ничего этого я не знала и поэтому аккуратно распаковывала вещи, пока Луиза лежала на моей кровати, курила и болтала о пустяках.

– Впереди десять дней, – сказала она мечтательно. – Целых десять дней. И ничего не надо делать, только сиди себе на солнце и попивай что-нибудь.

– И никакой еды? Или у тебя очередной курс голодания?

– Ах, это! Давно бросила. Мне говорили, что во Франции все еще откармливают коров на отбивные… Интересно, как я перенесу бифштекс?

– К тяжелой пище следует приступать постепенно. – Я открыла одну из решетчатых ставень, защищающих комнату от послеполуденного солнца. – Возможно, официант сначала просто познакомит вас, как Алису: Луиза – бифштекс, бифштекс – Луиза. Затем вы поклонитесь друг другу, и его унесут…

– И, разумеется, во Франции никаких пудингов не последует. – Луиза вздохнула. – Ладно, придется смириться. Ты не напустишь москитов, открыв эту ставню?

– Еще слишком рано. И должна же я видеть, куда убираю вещи. Послушай, или кури эту сигарету, или погаси ее. Она неприятно пахнет.

– Извини. – Она взяла сигарету из пепельницы. – Мне лень даже курить. Предупреждаю, я не собираюсь осматривать достопримечательности. Меня ничуть не интересует, что именно Юлий Цезарь размещал свои легионы возле города и строил дамбы, перегораживая вход в гавань. Если хочешь ходить и разевать рот на римские развалины, тебе придется делать это в одиночку. Я буду сидеть с книгой под деревом как можно ближе к отелю.

Я рассмеялась и начала выставлять свои кремы и лосьоны на сооружение, которое в отеле «Тисте-Ведан» наивно считали туалетным столиком.

– Конечно, я и не ожидаю, что ты составишь мне компанию. Делай что хочешь. Но я верю, что Пон-дю-Гар…

– Моя дорогая, я видела виадук в Холборне[1]. Жизнь не может вместить большего…

Луиза аккуратно погасила сигарету и закинула руки за голову. Она была художница, высокая, светловолосая и полная, с длинными ногами, приятным голосом и красивыми руками. Темперамента, заслуживающего упоминания, она не имела и была невыразимо и неизлечимо ленива. Когда ее в этом обвиняли, она говорила, что постоянно наблюдает за жизнью и воспринимает ее полностью, а это требует времени. Ничто не могло нарушить спокойствия Луизы или удивить ее. И, разумеется, вы никогда не могли с ней поссориться. Едва начинались какие-нибудь неприятности, Луизы там уже не было; она таяла, как Чеширский кот, и безмятежно возвращалась, когда все утрясалось. Она была спокойно-независима, как кошка, но без кошачьего любопытства. И хотя она походила на крупных неопрятных девиц – тех, что вечно суют окурки в крем для лица и никогда не стряхивают волосы с одежды, она всегда была необыкновенно ухожена, и ее движения были изящными и точными. Опять же, как у кошки. Я умею ладить с кошками. Как вы еще узнаете, у меня с ними немало общего, так же как и со Слоненком.

– В любом случае, – сказала Луиза, – у меня столько руин и развалин, в переносном смысле конечно, что хватит на всю жизнь. Я среди них живу.

Я знала, что она имеет в виду. Перед тем как выйти замуж за Джонни Селборна, я тоже была учительницей в частной школе Алисы Драпп для девочек. Упомяну только, что находится школа в Восточном Мидленде, и больше ничего не скажу о ней, так как невозможно говорить об этой школе без риска попасть под мощный поток клеветы. Луиза все еще преподавала там искусство и сохранила рассудок и здоровье только благодаря описанной мною привычке удалять себя из зоны волнений, насколько это возможно в школе Алисы Драпп. Даже там Луиза постоянно наблюдала за жизнью. Во всяком случае, она всегда улавливала надвигающиеся неприятности.

– Не спеши радоваться, – предупредила я ее. – Ты еще можешь наткнуться на Ллойда-Ллойда и Мерридью, потягивающих перно в ресторане внизу.

– Но не на обоих вместе, дорогая. Они теперь не разговаривают. Великий Разрыв парализовал всю школу на недели…– Она сделала паузу и сморщила нос. – Что за отвратительная метафора… И не перно, Чарити, минеральную воду «Виши». – Она закурила другую сигарету.

– Что же случилось?

– О, Мерридью вывесил объявление, не спросив Ллойда, или Ллойд его вывесил, не спросив Мерридью, или что-то невероятно ужасное в том же роде, – сказала она безразлично. – Меня там не было.

Естественно, не было.

– Бедняжки, – сказала я и не покривила душой. Луиза аккуратно стряхнула пепел в плошку и повернула золотоволосую голову на подушке.

– Да, тебе легко так говорить. Ты избавилась от них навсегда, не так ли? Тебе повезло.

Я не ответила. Бережно положив фотографию Джонни обратно в чемодан, где только что на нее наткнулась, я достала платье, встряхнула его и разложила на стуле, готовясь надеть. Не думаю, что выражение моего лица изменилось. Но у Луизы было время изучить меня досконально.

Она раздавила сигарету в пепельнице и изменившимся голосом сказала:

– О Боже, Чарити, извини. У меня вылетело из головы. Я дура. Прости меня.

– Забудь об этом, – сказала я достаточно легким тоном. – Я забыла.

– Ты забыла?

– Конечно. Прошло уже столько лет. Было бы глупо и неестественно помнить. И мне в самом деле повезло, как ты сказала. – Я усмехнулась. – В конце концов, я богатая вдова… взгляни-ка сюда.

– Моя дорогая! Что за великолепное белье!

И разговор благополучно скользнул опять на предметы, действительно имеющие значение.

Когда Луиза ушла в свою комнату, я вымылась, переоделась в белое платье с широким голубым поясом, слегка подкрасилась и не спеша причесалась. Было все еще жарко, солнечные лучи падали медно-золотым столбом сквозь полуоткрытые ставни. Неподвижные тени от тонких листьев вычертили на полу узор, изящный и тонкий, как китайский рисунок на шелке. Изображение дерева, отброшенное солнцем, обладало грацией, и намека на которую не было у самого оригинала – пыльного, веретенообразного растения, засыхающего в кадке внизу, во дворе отеля. Но его тень была достойна кисти Мэ Яна.

Двор был пуст; люди все еще отдыхали, или переодевались к обеду, или, если это были сумасшедшие англичане, гуляли в городе под палящим солнцем. Покрашенная в белое решетчатая стена отделяла двор от улицы. За стеной люди, мулы, автомобили и иногда даже автобусы двигались по своим делам вверх и вниз по оживленной магистрали. Но внутри, за увитой диким виноградом стеной, было очень тихо и спокойно. Гравий между маленькими серыми стульями был тщательно выровнен граблями и полит; тень мягко лежала на столах, часть которых, накрытая к обеду, приглашающе поблескивала стеклом и серебром. Единственным живым существом во дворе был тощий рыжий кот, свернувшийся клубком у основания моего длинного и тонкого дерева, словно – как его звали? Нидхаг? – у корней Иггдразиля[2].

Я села у полузакрытого ставней окна и принялась обдумывать маршрут на завтра.

Авиньонский мост, где танцуют, конечно; затем сам Авиньон, Пон-дю-Гар – несмотря на то, что я тоже видела виадук в Холборне. Я взяла мишелиновский путеводитель по Провансу и посмотрела на фотографию огромного виадука, помещенную на обложке.

Завтра, пообещала я себе, не спеша поброжу по валам и Папскому дворцу. Затем, послезавтра…

И тут вмешалась судьба в лице Нидхага.

Подошла моя очередь выйти на сцену.

Первым полученным намеком было бурное колебание тени на полу. Китайский рисунок закачался, разбился и превратился в изображение растрепанной метлы, в то время как дерево Иггдразиль задрожало и наклонилось под весом, на который не было рассчитано. Потом рыжий кот метнулся на мой балкон, развернулся там, бросил вниз презрительный взгляд и спокойно уселся умываться. Прыжок и взрыв лая внизу объяснили все.

Раздался грохот и топот бегущих ног.

Кот зевнул, привел в порядок усы, со скучающим видом вскарабкался вверх по водосточной трубе и исчез на крыше. Я встала и перегнулась через перила балкона.

Двор, недавно такой пустой и мирный, внезапно весь заполнился шумом, исходившим от мальчика и крупного беспородного пса. Последний, не сводя возбужденного взгляда с балкона, неуклюже прыгал вверх, изливая ярость, пока мальчик пытался одной рукой схватить и удержать его, а другой поднять опрокинутый стол, к счастью, еще ненакрытый к обеду.

Сделанный из железа стол был очень тяжелый, и мальчику было трудно с ним справиться. Наконец, он отпустил собаку и принялся за работу обеими руками. Ему удалось поднять стол почти наполовину, но тут пес, который явно туго соображал, но отличался упорством, понял, что его жертва убежала с балкона, и бешено заметался в разных направлениях. И врезался в мальчика. Стол с шумом упал снова.

– О, Роммель! – воскликнул мальчик, застигнутый врасплох.

Прежде чем я сообразила, какой это был язык, мальчик взглянул вверх и заметил меня. Он выпрямился, отбросил назад волосы со лба и улыбнулся.

– J'espere, – произнес он старательно, – que ce n'etait pas votre chat, mademoiselle?[3]

Эти слова, разумеется, немедленно разрешили вопрос о его национальности, но я всегда старалась проявлять такт. Я покачала головой.

– Мой французский не слишком хорош, – сказала я. – Не говорит ли месье по-английски?

Он был невероятно польщен.

– По правде говоря, я сам англичанин, – признался он. – Прекрати, Роммель! – Он решительно схватил пса. – Он ведь ничего не сделал коту, да? Я видел, кот прыгнул на ваш балкон.

– Он выглядел не слишком обеспокоенным.

– О, тогда все в порядке. Я не могу убедить Роммеля вести себя прилично, как… как подобает иностранцу. Забавно быть иностранцем, правда?

Я призналась, что это в самом деле так.

– Вы только что приехали?

– Да, около четырех часов.

– Тогда вы еще не видели толком Авиньона. Правда, забавный городок? Он вам понравится, как вы думаете?

– Мне определенно понравилось все, что я видела до сих пор. А тебе здесь нравится?

Это была самая обычная болтовня, но его лицо странно изменилось, словно он задумался над моим вопросом. На таком расстоянии я не могла разобрать выражения его лица, но оно было явно не из тех, которые можно увидеть на лице мальчика лет тринадцати, наслаждающегося каникулами на юге Франции. В самом деле, в этот момент в нем не было почти ничего, если отбросить мятую рубашку, запачканные шорты и беспородную собаку, что напоминало бы обычного мальчика. Его лицо, даже во время пустого светского разговора выдававшее острый ум и чувство юмора, вдруг словно скрылось под маской, стало старше. Какая-то невидимая ноша почти осязаемо легла на его плечи. В нем чувствовалось нечто, способное, несмотря на юношескую мягкость рта и детские тонкие руки, встретить вполне взрослую беду и дать ей бой на ее собственной территории. Ноша, чем бы она ни являлась, была узнана и принята. Шел процесс ожесточения, и начался он недавно. «Неприятный процесс», – подумала я, глядя на замкнутое лицо, наклонившееся над абсурдным псом, и вдруг разозлилась.

Но он отбросил мрачные мысли так же быстро, как и погрузился в них. Так быстро, что я начала думать, уж не разыгралось ли у меня воображение.

– Да, конечно, мне здесь нравится. Роммелю нет, слишком жарко. Вы любите жару? – Мы вернулись к светской беседе. – Говорили, что сегодня приезжают две английские леди; это вы – мисс Селборн и мисс Крабб?

– Крэй. Я миссис Селборн, – сказала я.

– Да, правильно. – Он улыбнулся вдруг совсем по-мальчишески. – Я плохо запоминаю имена, и мне приходится делать это по ассоциации. Иногда получается ужасно неправильно. Но вашу фамилию я запомнил из-за Гилберта Уайта.

Большинство людей могут увидеть связь между раком и крабом[4], но мало кто из тринадцатилетних знаком с письмами Гилберта Уайта из маленькой гемпширской деревни, напечатанными под названием «Естественная история Селборна». Я была права, отдавая должное его уму. Сама я читала эту книгу только потому, что людям свойственно знакомиться с большинством текстов, где упоминается их имя. И потому, что Джонни…

– Меня зовут Дэвид, – сказал мальчик. – Дэвид Шелли.

Я рассмеялась.

– Ну, это просто запомнить в любом случае. Как поживаешь, Дэвид? Мне надо будет только вспомнить о поэтах-романтиках, если я забуду. Но не сердись на меня, если я обращусь к тебе как к Дэвиду Байрону или…

Я резко остановилась. Лицо мальчика, вежливо мне улыбавшееся, изменилось снова. На этот раз ошибки быть не могло. Он вдруг напрягся, покраснел от шеи до висков, потом кровь так же быстро отлила, лицо его побелело как бумага и приняло болезненный вид. Он открыл рот, словно желая что-то сказать, подергал пса за ошейник. Затем, казалось, сделал над собой усилие, бессмысленно мне улыбнулся и снова наклонился над собакой, нашаривая в кармане поводок, чтобы пристегнуть его к ошейнику. Похоже, я совершила ошибку. Но я не ошиблась, почуяв, что что-то здесь очень неладно. Я не принадлежу к числу людей, сующих нос в чужие дела, но внезапно, необъяснимо и сильно мне захотелось вмешаться в это дело.

Не стоило волноваться – мне это предстояло. Но не сию минуту. Прежде чем я успела заговорить, нас прервала женщина, вошедшая с улицы. Ей было, по моему мнению, лет тридцать пять. Она была высокой блондинкой и одной из самых красивых женщин, когда-либо виденных мной. Простое кремовое платье на ней было, похоже, одним из шедевров Диора, а счет за него – ночным кошмаром ее мужа. Будучи женщиной, я заметила сапфир на ее левой руке едва ли не раньше, чем ее саму.

Блондинка не обратила на меня внимания, что было совершенно естественно. Она остановилась на секунду, увидела Дэвида и пса, затем прошла вперед с притягивающей взгляд грацией, которая повернула бы за ней все головы и в ненастное утро понедельника на Пиккадилли. Что эта грация творила в Провансе, где мужским хобби было смотреть на женщин, я не решалась и подумать. Я представила кафе вдоль улицы Республики, пустеющие, когда она проходит мимо, подобно домам Гаммеля, лишившимся других обитателей после прохода Крысолова с волшебной дудочкой.

Она остановилась возле перевернутого стола и заговорила. У нее был приятный голос, ее английский был безупречен, но акцент выдавал француженку.

– Дэвид.

Ответа не последовало.

– Mon fils…[5]

Ее сын? Он не поднял глаз.

– Ты знаешь, который час? О, Боже, что случилось со столом?

– Роммель перевернул его. – Хмурое бурчание, каким, отвернувшись, Дэвид ответил ей, было одновременно грубым и неожиданным.

Она не обратила внимания на его тон, но, слегка коснувшись рукой его плеча, сказала:

– Что ж, поставь стол на место, будь хорошим мальчиком. И поспеши переодеться. Уже пора обедать. Где ты был сегодня?

– У реки.

– Как ты можешь…– Она засмеялась и пожала плечами, затем достала из сумочки сигарету. – Хорошо, поставь стол, детка.

Дэвид подтащил к дереву упирающегося пса и начал привязывать его к стволу.

– Я не могу поднять стол, – проговорил мальчик уныло.

Новый голос вкрадчиво вмешался: «Позвольте мне, мадам».

Мужчина, вышедший из отеля, был темноволос и необыкновенно хорош собой. Его одежда и внешность, так же как и голос, были несомненно французскими. Красавец выглядел очень мужественным и в то же время утонченным, то есть обладал тем несокрушимым, беззаботным обаянием, которое бывает весьма опустошительным. Тем удивительнее было, что женщина, поблагодарив взглядом, в дальнейшем полностью игнорировала его и зажгла сигарету, даже не посмотрев в его сторону. Я бы прозакладывала голову, что, когда дело касалось мужчин, она была весьма наблюдательна.

Незнакомец улыбнулся Дэвиду, легко поднял тяжелый стол, поставил его на место и вытер руки носовым платком.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Дэвид и начал отвязывать Роммеля от дерева.

– De rien[6], – сказал француз. – Мадам. – Он слегка поклонился в ее сторону, она ответила едва заметной вежливой улыбкой. Затем он прошел к столику в дальнем углу двора и сел.

– Если ты поспешишь, – сказала мать Дэвиду, – то сможешь занять ванную первым.

Не говоря ни слова, мальчик отправился в отель, ведя за собой на поводке усмиренного пса. Мать проводила его взглядом наполовину озадаченным, наполовину раздраженным. Затем слегка пожала плечами, улыбнулась и последовала за ним.

Француз тоже не заметил меня; его красивое лицо склонилось над спичкой, он закуривал сигарету. Я тихо прошла через балконную дверь в комнату и постояла минуту в прохладной тени, обдумывай увиденное. Разыгравшаяся сценка таила в себе элементы необычного. Прелестная кинозвезда и неописуемый пес. Кристиан Диор и Гилберт Уайт… она француженка, а у мальчика произношение уроженца Стратфорда… он был груб с ней и чарующе вежлив с незнакомыми людьми.

Ладно, это не мое дело.

Я взяла сумочку и пошла вниз выпить коктейль.

## ГЛАВА 2

> Там впервые увидел я черный лик преступления…

> Чосер

Когда я спустилась вниз, двор уже начал заполняться. Луизы еще не было, поэтому я выбрала столик в тени и заказала чинзано.

Я огляделась, заранее примирившись с тем, что почти все обитатели отеля окажутся скорее всего англичанами. Но пока что сборище было довольно пестрым. Я начала игру в угадывание профессий собравшихся и их национальностей. Этой игрой слишком часто увлекаются самодовольные типы, склонные провозглашать, что они изучают человеческую природу, но я тем не менее в нее играю. Двое мужчин за соседним столиком несомненно были немцами. Один – худой и интеллигентный, а второй, с толстой шеей, похож на немца с карикатур. Когда я услышала его обращение к компаньону: «Ach, so?»[7], не потребовалось большой проницательности угадать остальное. Была молодая пара, похожая на молодоженов во время медового месяца, по моему мнению американцы. Затем шел красавец-француз, потягивающий в одиночестве перно в углу, и еще один одинокий мужчина, сидевший возле решетчатой стены. Он читал книгу и маленькими глоточками, осторожно и недоверчиво пил что-то ярко-зеленое. Я долго ломала голову над ним – он мог оказаться кем угодно, пока не заметила название книги – «Четыре квартета» Т. С. Элиота. Это водворило все на свои места. Еще две группы людей я не смогла разгадать. В этот момент ко мне присоединилась Луиза. – Мне не давала выпить мой коктейль, – пожаловалась она горестно, что было большой редкостью, – patronne[8], убежденная, что я жажду узнать историю, дела и планы всех постояльцев отеля. И, между прочим, она горела желанием выяснить все о нас с тобой.

Ей принесли вермут, она посмотрела бокал на свет и удовлетворенно вздохнула.

– L'heure de 1'aperitif[9]. Какой цивилизованный обычай. А, это, должно быть, месье Пауль Вери. – Она посмотрела на француза в углу. – Мадам сказала, он достаточно красив, чтобы из-за него кончали жизнь самоубийством. Едва ли кому-нибудь еще здесь подходит эта характеристика. Он из Парижа, что-то делает с антиками.

– Это волнует.

– Второй одинокий мужчина – англичанин, школьный учитель. Его зовут Джон Марсден, и он почти наверняка бойскаут и к тому же трезвенник.

– Господи, почему?

– Потому что в эти дни любая одинокая особь мужского пола в пределах моей досягаемости оказывается и тем и другим, и в придачу избегает женщин. Это правильное слово – избегает?

– Думаю, да.

– Во всяком случае, из-за него никто не совершит самоубийства. Хотела бы я знать, почему он такой серьезный? Как ты думаешь, он читает «Куда идет Англия?» или что-нибудь подобное?

– Нет, это Т. Э. Элиот, «Четыре квартета».

– Вот как! – Луиза не видела в поэзии прока, и мистер Марсден был сброшен со счетов.

– Полагаю, вон та пара – американцы? – спросила я.

– Да. Их зовут Корнелл, или они приехали из Корнелла, или что-то в этом роде. Моих знаний французского не хватило понять. А Мама и Папа под пальмой только что из Шотландии.

– Из Шотландии? – переспросила я рассеянно.

– Так мадам проинформировала меня, Шотландия – это север Англии, n'est-ce pas[10]? Мне нравится дочка, а вам? Юная Идея.

Я осторожно оглянулась. Пара под пальмой словно сошла с картины «Провинциальные англичане за границей». Только британцы могут так вырядиться в субтропиках, то есть точно так же, как оделись бы для отпуска на северо-восточном побережье Англии. Они сидели, потягивая коктейли с настороженным удовольствием, и рассматривали свою семнадцатилетнюю дочь с видом домашних кур, неожиданно высидевших фламинго. Ибо она по меньшей мере удивляла. По обычным английским меркам она считалась бы хорошенькой, но предпочла замаскироваться, зачесав волосы плоской толстой завесой на пол-лица. Из-под волос выглядывал один глаз, обведенный голубыми тенями так, что создавалось изумительное впечатление распущенности. Алые ногти, босоножки на высоченных шпильках, широкая цветастая юбка в сборку и обтягивающая трикотажная блузка, наполненная невероятными пропорциями невероятной фигуры… Голливуд пожаловал в Авиньон из Шотландии. И было очевидно, что весь этот немалый заряд очарования полностью обращен на кого-то.

– Мужчина в углу…– пробормотала Луиза.

Я бросила взгляд на месье Пауля Вери, который, однако, проявлял полное равнодушие к затраченным ради него усилиям. Слегка нахмурив брови, он водил бокалом по скатерти, словно это было единственное стоящее занятие в мире.

– Боюсь, она впустую тратит время, – заметила я.

Словно услышав меня (что было невозможно), француз поднял глаза и встретился со мной взглядом. И долгую минуту демонстративно разглядывал меня, холодно и оценивающе. Затем, так же демонстративно, поднял и осушил бокал, не сводя с меня глаз. Я отвернулась в сторону и уставилась на загривок толстого немца, надеясь, что не покраснела.

– Она в самом деле впустую тратит время, – тихо сказала Луиза, игриво приподняв бровь. – Здесь есть металл более притягательный.

– Не будь идиоткой, – ответила я довольно резко. – И сдерживай свое воображение, ради Бога. Не забывай, мы в Провансе, и, если женщина настолько глупа, что попадается на разглядывании мужчины, то сама напрашивается на дерзость. Здесь это называют oeillade[11], что по-французски означает заигрывающий взгляд.

– Хорошо, – сказала Луиза спокойно. – Ну, вот и все, что рассказала мне мадам. Думаю, остальные – шведы; кто еще, кроме них и американцев, может себе позволить такой роскошный вульгарный автомобиль, и они в Авиньоне проездом. Среди постояльцев есть еще миссис Бристол, то ли вдова, то ли разведенная. Et voila tous[12]. Закажем еще по коктейлю?

Затем появилась блондинка, прошла по двору и села возле решетчатой стены, через два столика от мистера Марсдена. Прелестные, обтянутые нейлоном ноги она положила одну на другую, вытащила сигарету и улыбнулась официанту. Произошло некоторое замешательство, разрешившееся движениями трех мужчин. Но толстый немец почти на голову опередил официанта и мистера Марсдена и поднес огонек к ее сигарете. Однако мистер Марсден выиграл по очкам, потому что зажигалка не сработала, а у Марсдена были спички. Она бросила улыбку Толстошеему, заказала коктейль у официанта и посмотрела на Марсдена поверх пламени спички глазами, в сиянии которых огонь потускнел. Какое-то время после этого Марсден пытался читать «Четыре квартета», держа книгу вверх ногами. Я была права, сравнивая ее с гаммельским Крысоловом.

– Избегает женщин, – сказала Луиза, – предположение было явно неверным. Полагаю, перед нами миссис Бристол.

Я уже собиралась поправить ее, но в этот момент официант, вышагивая, как победитель дерби, объявил:

– Коктейль для мадам Бристол.

Поставив бокал на стол, он с поклоном удалился.

Миссис Бристол откинулась на спинку стула и огляделась. Вблизи она выглядела так же очаровательно, как издали, что говорило о многом. Ее красота была экзотической красотой чужеземного цветка. Метафора затасканная, но лучшей не подобрать. Гладкая кожа, огромные светло-голубые глаза необыкновенного оттенка, пышные густые волосы, изящный нос. Нежный запах ее духов казался естественным и неотъемлемым. Но руки у нее не успокаивались, и в уголках губ и глаз озабоченность прорезала тонкие линии. Они вдруг стали глубже, и я поняла, что из отеля вышел Дэвид. Мальчик шел следом за официантом, несущим коктейль Луизе. Проходя мимо нашего столика, он увидел меня и извиняюще улыбнулся. Мадам Бристол этого не заметила, официант закрывал Дэвида от нее. Но тут же странное, угрюмое выражение появилось на лице мальчика, и он сел напротив матери. Она одобрительно посмотрела на его чистые шорты и белую рубашку и что-то спросила; он не ответил. Секунду она глядела на его склоненную голову, затем снова стала небрежно рассматривать постояльцев за столиками.

Двор быстро заполнялся, и официанты раздавали меню.

– Ты встречала этого мальчика раньше? – спросила Луиза. – Или это был еще один заигрывающий взгляд?

Я сказала, что разговаривала с ним минуту во дворе. По причинам, не поддающимся анализу, мне не хотелось рассказывать о Дэвиде, и я вздохнула с облегчением, когда она сменила тему без дальнейших расспросов.

– Надо сделать заказ, – заметила она.

Мы с энтузиазмом принялись изучать меню.

Но когда Луиза спросила, хочу я cote d'agneau[13] или escalope de veau[14], я рассеянно ответила: «Шелли». В промежутке между жареным картофелем и пирогом по-домашнему я все пыталась найти что-нибудь общее между прелестной миссис Бристол и Гилбертом Уайтом, и этим ужасным псом, и выражением лица ребенка, вынужденного взвалить на свои плечи непосильный груз.

И я имела в виду не железный стол.


После обеда Луиза объявила, что идет за книгой и собирается просидеть с чашкой кофе с коньяком до отхода ко сну. Поэтому я оставила ее и отправилась осматривать Авиньон в одиночестве.

Как я уже упоминала, Авиньон обнесен стеной; это очень компактный и милый маленький городок. На севере и западе его омывает Рона, и он полностью окружен средневековыми валами. Город не потерял своей прелести в моих неискушенных глазах из-за того, что был сильно отреставрирован в девятнадцатом веке. На севере над ним господствует Роше-де-Дом, отвесный белый утес, покрытый зеленеющими соснами и увенчанный кафедральным собором Нотр-Дам. Возле собора сияет Папский дворец из золотистого камня. Улица Республики – главная и рассекает город надвое. Она ведет от главных ворот прямо к городской площади и оттуда к Дворцовой площади у подножия самого Роше-де-Дом.

Но все это мне еще предстояло обнаружить. Я вышла из отеля в сумерки. Улица была ярко освещена, все кафе переполнены. Я пробиралась между столиками на тротуаре; и во мне медленно росло чувство радостного возбуждения, неизбежно охватывающее любого в южном городе после захода солнца. Витрины мерцали и сверкали всевозможной причудливой роскошью, какую только может себе представить воображение туриста; неоновые огни скользили по атласу, тонули в бархате, танцевали на флаконах с духами и драгоценностях. И так как я немного научилась в свои двадцать восемь лет защищать сердце от излишней жалости, то задержала на них взгляд, стараясь не думать о нищих, крадущихся вдоль городских канав. Старательно выбросив из головы обездоленных, я продолжала идти по улице Республики, пока не добралась до ее конца, туда, где она расширялась и превращалась в главную площадь города. Казалось, весь Авиньон собирался здесь вечерами, и, похоже, со всеми детьми и собаками Франции.

Площадь окружали кафе, затопившие узкие тротуары пеной веселых маленьких столиков и плетеных стульев и даже выплеснувшие их на мостовую и в самый центр площади. Здесь, как я говорила, Авиньон собирался по вечерам, и за чашкой кофе, обеспечивающей вам стул, можно было сидеть целый час и наблюдать Францию, парадом проходящую перед вами.

Я заплатила за кофе и сидела в теплом, как парное молоко, воздухе, дивясь на чарующие манеры детей, невероятное разнообразие пород и форм собак, красоту кофейно-коричневых полуобнаженных парней, скромную грацию юных девушек. Одну девушку я особенно отметила, изысканное темноволосое создание, медленно шедшее с опущенным взором. Ее платье было глубоко вырезано над грудью и туго обтягивало тоненькую талию, но лицо могло бы принадлежать монахине. Она скромно шла между тучными и респектабельными родителями, которые несомненно делали доступ к девушке не менее трудным, чем к Данае. И темные глаза провожали ее взглядами так же, как говорят, прекрасную Иоланту и светловолосую Амелот пять столетий назад, когда в Провансе пели трубадуры.

– Извините, – раздался женский голос позади меня. – Но не вас ли я видела в отеле?

Я обернулась. Это была Мама из Шотландии, и она улыбалась мне довольно нерешительно, сидя за ближайшим столиком.

– Я миссис Палмер, – представилась она. – Надеюсь, вы не против, что я заговорила, но я видела вас за обедом…

– Конечно, нет. Меня зовут Чарити Селборн. – Я встала, прихватив свою чашку. – Могу я присоединиться к вам?

– О, пожалуйста! – Она подвинула стул, освобождая мне проход. – Отец и Керри, они пошли погулять тут рядом, исследовать окрестности – так они это называют. Только иногда кажется, что их нет очень долго, и…

– И время тянется еще медленней, когда вы не знаете никого, с кем можно было бы переброситься парой слов, – закончила я за нее.

Она просияла, словно я сказала что-то умное.

– Это именно то, что я чувствую. Вообразите! И, конечно, здесь все не так, как дома. С людьми, говорящими по-французски, все по-другому, правда?

Я признала, что это так.

– Конечно, если я захожу выпить чашку чая дома, – сказала миссис Палмер, – к Гаррику, вы знаете, или это может быть кафе Фенвика, там всегда окажется кто-нибудь знакомый, и можно приятно поболтать, ожидая автобус. Поэтому как-то смешно никого не знать здесь, и, конечно, тут в любом случае нет чая, настоящего чая следовало бы сказать. Я просто не могу назвать чаем то, что они подают с плавающим в чашке лимоном, а вы?

Я сказала, что согласна с ней полностью, и выразила восхищение храбростью, с какой она отправилась в такую даль ради отпуска.

– Ну, – призналась миссис Палмер, – на самом деле это не моя идея, а Керри. Я никогда не думала о большой поездке вроде этой. Но про себя я решила, почему бы и нет? Все время мечтаешь о юге Франции и при этом каждый год ездишь в Скарборо. Я просто подумала, что мы можем себе это позволить, так почему бы и нет? Вот мы и здесь.

Я улыбнулась ей и сказала, что она молодец и что Керри пришла в голову великолепная идея.

– Конечно, она любит, когда ее называют Кэрол, – заметила миссис Палмер. – Я думаю, это все фильмы, вы знаете. Она старается одеваться как в них, что бы я ни говорила.

Я сказала, что Кэрол хорошенькая девушка, и это было правдой.

– Вот миссис Бристол, бедняжка, – продолжила миссис Палмер, – она выглядит как кинозвезда, так, как никогда не будет выглядеть моя Кэрол. Конечно, она выступала на сцене или что-то такое, перед тем как это случилось.

Я выпрямилась на стуле.

– Прежде чем что случилось, миссис Палмер?

– О, вы не слышали? Я ее сразу узнала. Ее фотография была во всех воскресных газетах. Я имею в виду, до того, как она вышла замуж за этого ужасного человека.

– Какого ужасного человека? Что случилось?

– Убийцу, – миссис Палмер понизила голос до шепота. – Его судили за убийство, «жестокое убийство лучшего друга», так писали в газетах.

Процитированный газетный заголовок странно отозвался у меня в голове эхом.

– Он думал, что друг увлекся ею, его женой, поэтому и убил его. Это все было в газетах.

Я уставилась в ее глупые, добрые, слегка взволнованные глаза и почувствовала дурноту.

– Отец Дэвида, вы хотите сказать? – спросила я оцепенело. – Отец Дэвида – убийца?

Она кивнула.

– Правильно. Задушил шнуром от шторы. Ужасно! Акт сумасшествия на почве ревности, говорят.

Я ответила невпопад, глядя в сторону:

– Бедный мальчик… Когда это произошло?

– Суд был в апреле. Конечно, она не мать мальчика, она вторая жена. Но, разумеется, она увезла ребенка, так как не могла оставить Дэвида отцу после всего случившегося.

– Что вы имеете в виду? Вы хотите сказать, он еще жив?

– О, да!

– В тюрьме?

Она покачала головой и наклонилась чуть ближе.

– Нет. Это ужасно, миссис Селборн. Он на свободе.

– Но…

– Его выпустили за недостаточностью улик, так они это называют. И его оправдали.

– Но, может быть, он невиновен. Я имею в виду, суд…

– Виновен, – сказала миссис Палмер, похлопав меня по руке. – Виновен как дьявол. – Она замолчала и покраснела. – Так говорит мистер Палмер, вы понимаете, миссис Селборн. И я верю, что бедняга был безумен, иначе он никогда не напал бы на мальчика, убийца он или нет.

– Напал… на мальчика? – повторила я потрясенно.

– Да. Ужасно, не правда ли?

Я увидела слезы в ее добрых светлых глазах и почувствовала расположение к ней. В миссис Палмер не было ничего от вампира; она наслаждалась этой историей не больше меня.

– Они нашли Дэвида без сознания в ванной возле спальни, где обнаружили тело убитого. Мальчика ударили по голове.

– Он сказал, что это сделал отец?

– Нет, он не видел, кто его ударил. Но это наверняка сделал убийца, застигнутый на месте преступления, как вы могли бы сказать. О, это было ужасное дело; удивляюсь, что вы его не помните. Газеты обсуждали его довольно долго.

– Нет, не помню. – Мой голос звучал ровно, почти механически. – Бедный Дэвид. Бедный мальчик. Не помню, чтобы слышала это имя раньше. Это… это ужасно.

Миссис Палмер издала восклицание, схватила сумочку и встала.

– О, здесь отец и Кэрри, на той стороне площади, они меня не видят… Я должна бежать. Приятно было с вами поговорить, миссис Селборн, в самом деле приятно. – Она лучезарно улыбнулась мне. – И не расстраивайтесь из-за бедной миссис Бристол и мальчика. Она развелась с этим человеком. Он ничего не может им сделать. И дети, говорят, забывают быстро.

Некоторые вещи, да.

– Хорошо, что вы рассказали мне эту историю, – пробормотала я, – ведь я могла упомянуть что-нибудь… Я понятия не имела.

– Ну, если вы не видели фотографий…– сказала миссис Пал-мер. – Конечно, Бристол не настоящая их фамилия, поэтому вы не могли ее слышать. Их настоящая фамилия Байрон. Ричард Байрон, вот какое было имя. А теперь я должна бежать. Спокойной ночи, миссис Селборн.

Она пересекла площадь, а я долго сидела, не сознавая даже, что она ушла.

## ГЛАВА 3

> На мосту Авиньона

> Танцуют, танцуют,

> На мосту Авиньона

> Все танцуют, кружась.

> Французская детская песенка

На следующее утро к десяти часам было уже жарко, но духоты не чувствовалось, так как воздух был чистый и легкий. Луиза, верная своему слову, удалилась с книгой и блокнотом для рисования в маленький зеленый скверик возле отеля.

– Ты иди и разыгрывай из себя туристку, – сказала она. – А я собираюсь сидеть под деревом и попивать виноградный сок со льдом.

Ее программа звучала соблазнительно, но завтра день будет не прохладнее, чем сегодня. В любом случае жара не слишком меня беспокоила, поэтому я отправилась в неспешный исследовательский поход. Выйдя из городских ворот, я пошла вдоль массивных внешних стен туда, где Рона неслась под Роше-де-Дом, а затем обогнула западные укрепления города. Прогулка оказалась утомительной и не очень приятной. Обочины узкой дороги тонули в пыли и песке, единственной растительностью, помимо деревьев вдоль реки, был чертополох, сухой, как рассыпающаяся бумага. Даже на пологом берегу самой Роны под деревьями не было травы, только утрамбованная грязь и камни, где бродяги спали по ночам на голой земле. Две огромные птицы кружили над рекой.

Вскоре за изгибом городской стены показался старинный авиньонский мост. Четыре его уцелевшие арки парили над водой, обрываясь на середине Роны. Внизу в глубокой нефритовой воде мерцало золотое отражение часовни святого Николаса, охраняющей вторую арку. Здесь, задержанная песчаной отмелью, вода стояла неподвижно, но дальше неслась бурным потоком. Стоя на мосту, вдруг вспоминаешь, что Рона – одна из крупнейших рек Европы. Плавно и стремительно проходит она огромный путь с севера на юг, к Средиземному морю, то зеленая, как серпентин[15], то голубая, как аквамарин, но везде цвета густого и плотного.

А затем я увидела Дэвида, играющего с Роммелем возле заводи под часовней. И мальчик и пес были мокрые, но Дэвид выглядел приличнее: довольно эксцентричные формы Роммеля лучше было скрывать под шерстью. Я была уже на мосту, когда заметила их внизу. Они, казалось, были поглощены делом: Дэвид строил запруду, а пес все время ее разрушал. Но почти сразу мальчик посмотрел вверх и увидел меня, сидящую в амбразуре окна часовни.

Он улыбнулся и помахал рукой.

– Вы собираетесь танцевать там? – крикнул он.

– Скорее всего нет, – крикнула я вниз. – Здесь слишком узко.

– А что в часовне?

– Ничего особенного. Ты здесь не был? – Должно быть, в моем голосе прозвучало удивление.

– Нет денег, – ответил Дэвид коротко.

– Скажи сторожу, что я заплачу за тебя по пути вниз.

– Знаете, я не это имел в виду.

– Знаю. Но я заплачу. Только, ради Бога, держи Роммеля. Здесь нет перил, и если он свалится вниз, то ко времени пятичасового чая доплывет до Марселя.

Мальчик и пес исчезли в сторожке и вскоре появились на мосту, слегка запыхавшиеся и спорящие о праве Роммеля бросится из спортивного интереса в Рону.

Но, наконец, псу пристегнули неизбежный поводок и сочли, что он под контролем. Затем мы втроем осторожно подошли к самому краю рухнувшей арки, осторожно потому, что мост был шириной всего в несколько футов и здесь всегда дул сильный северный ветер, и сели. Мы спели «На мосту Авиньона» в стиле Жана Саблона, и Дэвид рассказал мне историю святого Бенезе, который привел в замешательство духовных лиц Авиньона и построил мост там, где повелел ему ангел. Две большие птицы, по словам Дэвида коршуны, продолжали красиво парить в голубом небе.

Затем мы спустились вниз к дороге, я заплатила сторожу, Дэвид снова меня поблагодарил, и мы отправились в отель на ленч.

В это прекрасное веселое утро невозможно было поверить, что отец Дэвида убийца, а самого мальчика ударили по голове без всяких причин, в темноте, и скорее всего сделал это безумец.

– Ты где проводишь дни? – спросила я.

– Чаще всего у реки. Под мостом можно плавать, если держаться у берега, за отмелью, там нет течения.

– Ты еще не видел окрестностей? Рон-дю-Гар, арену в Ниме и так далее. Или тебя не интересуют достопримечательности?

– О, интересуют. Я так хочу посмотреть арену. Говорят, каждое воскресенье там проводят бои быков и среди матадоров есть одна женщина.

– Терпеть не могу корриду, – сказала я решительно. – Но в любом случае собираюсь завтра отправиться в Ним и посмотреть арену. Если хочешь, поедем со мной, в автомобиле достаточно места. Как ты думаешь, твоя мать не будет возражать?

– Моя мачеха, – поправил Дэвид отчетливо. Он искоса взглянул на меня и слегка покраснел.

– Поэтому у нас разные фамилии.

– Ясно. Позволит она тебе поехать? В том случае, если ты захочешь.

Он странно помедлил секунду, и снова я увидела маску, скрывшую его лицо, и, как и раньше, не смогла угадать причины этого. Словно он обдумывал какие-то серьезные возражения, отверг их окончательно и отбросил прочь.

– Благодарю вас, мне бы очень хотелось поехать, – сказал он воспитанно. – Не думаю, что моя мачеха будет возражать. Знаете, осматривать достопримечательности не в ее стиле, – добавил он простодушно, – и ей как-то все равно, чем занимаюсь я.

Когда мы подошли к отелю, постояльцы собирались в прохладном дворе пить аперитив. Выйдя из номера, я обнаружила, что миссис Бристол устроилась возле апельсинового дерева. Она улыбнулась и жестом пригласила меня за свой столик. Я пересекла двор и села рядом с ней.

– Я слышала, вы гуляли с Дэвидом, – сказала она, – как это любезно с вашей стороны – уделить ему столько времени.

– Вовсе нет. Мы встретились случайно, и я получила огромное удовольствие от утренней прогулки, – пробормотала я.

Миссис Бристол угостила меня коктейлем, и мы какое-то время болтали о жаре, о городе, о магазинах. Она была очаровательна и разговорчива, но я заметила, что тревожные морщинки вокруг ее рта проступали сегодня отчетливей. А когда в разговоре мелькало имя Дэвида, казалось, в ее глазах сгущалась та же тень, что легла на лицо мальчика, когда я заговорила с ним о поездке в Ним.

– Я подумываю отправиться завтра на автомобиле в Пон-дю-Гар, – сказала я наконец, – и затем в Ним, посмотреть окрестности. Вы не возражаете, если я возьму Дэвида с собой? Не знаю, захочет ли поехать моя подруга, и я была бы рада компании Дэвида.

Когда я обратилась к ней, она закуривала сигарету и застыла, не донеся огонек до ее конца, самым странным образом повторяя размышления Дэвида. Я увидела, как миссис Бристол усвоила вопрос, тщательно его обдумала, поколебалась и затем приняла решение. Хоть убей, я не могла понять, почему невинное предложение отправиться на денек осматривать достопримечательности вызывает такие трудности.

– Вы очень добры, – сказала миссис Бристол, и огонек зажигалки коснулся, наконец, сигареты. – Я уверена, что Дэвид обрадуется. – Она состроила очаровательную гримаску. – Эта античность, она не для меня; я создана для Парижа, для больших городов – мест, где можно развлечься… Вы меня понимаете?

– О да, но мне нравится и то и другое, – я рассмеялась. – Обожаю достопримечательности. Я рождена туристкой, но не люблю ходить в толпе. Однако, что же вы собирались делать в Авиньоне, если вы не любите… э-э… антики?

Она снова поколебалась, бросив на меня взгляд из-под накрашенных ресниц.

– Мы не задержимся здесь надолго. Мы направляемся в Монте-Карло и остановились в Авиньоне на несколько дней отдохнуть.

– Благодарю за коктейль, миссис Бристол, – сказала я вставая.

Луиза заняла столик в центре и посматривала на меня. Мы обменялись еще несколькими вежливыми фразами с миссис Бри-стол, и я повернулась, чтобы уйти, но ремешок моей сумки зацепился за спинку стула. Резко обернувшись, чтобы освободить сумку, я натолкнулась на пристальный взгляд миссис Бристол. Ее прекрасные глаза сузились за дымком сигареты, и выражение в них было полуопасливым, полудовольным, что поставило меня в тупик.

Вечером Луиза хотела гулять не больше, чем утром, поэтому я оставила ее набрасывать рисунки в кафе на городской площади и отправилась по узкой темной улочке к Папскому дворцу и сосновому парку высоко на Роше-де-Дом.

В отличие от главной Дворцовая площадь была почти пуста. По трем сторонам ее стояли безлюдные темные здания, а справа от огромного фасада Папского дворца взмывала вверх скала, мрачная и мерцающая в свете звезд. Я помедлила, внимательно вглядываясь в нее, затем неторопливо стала подниматься по вьющейся между соснами дорожке к парку на вершине. Парк лежал на самом краю города, примыкая к городской стене. В этот вечер наверху было мало гуляющих, лишь изредка доносились голоса и мягкий хруст гравия под ногами. Воздух был неподвижен, цикады умолкли, но в верхушках сосен не затихал едва уловимый шепот, словно деревья во сне возвращали шум ветра, всю зиму проносившегося вниз по реке, а летом задержавшегося в кронах деревьев.

Медленно карабкаясь вверх по извилистым аллеям, я добралась, наконец, до самой высокой части парка и облокотилась на низкую стену немного передохнуть. Стена подо мной обрывалась вертикально вниз и переходила в сплошной утес, нависающий над Роной. Река беззвучно скользила своей дорогой.

Было очень тихо.

Вдруг позади меня мужской голос негромко произнес по-французски:

– Вот вы где!

Вздрогнув, я обернулась, но за моей спиной поднималась плотная стена вечнозеленых растений, и никого не было видно. Я была одна в маленьком зеленом закутке. Должно быть, мужчина стоял внизу, на дорожке, заслоненной кустами. Женский голос ответил ему также по-французски:

– Ты опоздал. Я здесь уже давно. Найдется у тебя сигарета?

Донеслось чирканье спички, затем он сердито произнес:

– Я проходил здесь десять минут назад, но тебя не было.

– Я устала ждать и немного прогулялась. – Ее голос звучал безразлично, и я услышала скрип гравия, словно мужчина сделал гневное движение.

Мне не улыбалось сидеть в углу, выслушивая семейную ссору, и я решила, что раз уж надо пройти мимо них, чтобы выбраться на главную аллею, то лучше сделать это сразу, пока между ними не произошло что-нибудь, сделающее мое появление неловким. Но едва я направилась к выходу, как женщина заговорила, и до меня дошло, что, во-первых, голос принадлежит миссис Бристол, а во-вторых, она смертельно напугана. Наверное, я не узнала ее голос сразу потому, что прежде слышала из ее уст только английскую речь.

Она сказала:

– Я знала, это случится. Я знала…

Его голос вмешался резко, почти грубо:

– Что случилось?

– Он здесь. Он приехал. Я должна была встретиться с тобой, я…

Он прервал ее снова:

– Ради Бога, возьми себя в руки. Откуда ты узнала, что он здесь?

Она заговорила напряженно, с дрожью в голосе:

– Мне позвонили сегодня вечером. Его машину видели. Они проследили ее до Монтелимара. Он едет этой дорогой. Он, должно быть, узнал, где мы…

– Лоран…

– Что нам делать?

«Что нам делать?» – это был шепот отчаяния. Я прислонилась к стене в своем углу; ни за что на свете не вышла бы я отсюда теперь. Оставалось надеяться, что они сами не забредут ко мне в поисках еще большего уединения.

Мужчина глубоко вздохнул, затем заговорил тихо и выразительно:

– Пока мы ничего не можем сделать. Мы не знаем точно, где он. Он может находиться в любой части Прованса. Когда его видели в Монтелимаре?

– Вчера.

Он гневно взорвался:

– Господи, что за тупые ослы! И они позвонили только сегодня вечером?

– Они не были уверены. Они увидели большой серый автомобиль с английскими номерными знаками и решили, что это он. Это был первый след после Шартра.

– Могли бы и уточнить. За что, черт побери, им платят? – сказал он сердито.

– Можем мы узнать, где он сейчас? Я… я сомневаюсь, что смогу и дальше выносить эти… эти подозрения.

– Нет, нам не следует ничего предпринимать. Не сомневаюсь, что все прояснится достаточно скоро. – Его голос звучал мрачно. – И, ради Бога, Лоран, держи себя в руках. Не стоило тебе вызывать меня сегодня. Никогда не знаешь, кого можешь тут встретить, парк такой маленький. Кто-нибудь из отеля…

В ее резком голосе прозвучала тревога:

– Ты думаешь, он внедрил кого-нибудь в отель? Ты имеешь в виду…

– Ничего я не имею в виду, – оборвал он ее. – Я только сказал, что нас не должны видеть вместе. Ты знаешь это не хуже меня. Увидев нас, кто-нибудь может упомянуть об этом при разговоре с Дэвидом, а он и так тебе мало доверяет, насколько я вижу.

– Я стараюсь, поверь, очень стараюсь.

– Знаю, – сказал он чуть мягче. – И догадываюсь, что с Дэвидом нелегко. Но я думаю не о Дэвиде, а о нем. Если он узнает о нашей связи, чем я смогу тебе помочь, рассуди сама. Он найдет способ убрать с дороги сначала меня, а потом…

– Не надо, пожалуйста! Его голос потеплел:

– Послушай, дорогая, перестань беспокоиться. Все будет хорошо, обещаю тебе. Я ведь уже вытащил тебя из неприятностей один раз, не правда ли? Помог тебе уехать из Англии, ведь так? И мальчику тоже?

Она пробормотала что-то невнятное, я не разобрала, а он продолжил:

– И все обойдется снова, клянусь тебе. Знаю, это ужасно – просто сидеть и думать о том, что может произойти. Но я отвечаю за все, и ты ведь доверяешь мне. Не так ли?

– Да. Да, конечно.

– Вот, возьми еще сигарету.

Я услышала, как он чиркнул спичкой. Последовала пауза.

– Проклятая английская полиция, – сказала она с горечью. – Знай они свое дело, этого никогда бы не случилось. Он был бы мертв и забыт. – Тон, каким она повторила эти слова, заставил меня содрогнуться. – Мертв и забыт.

– Что ж, он жив, – сказал мужчина отрывисто, словно с трудом переводя разговор на менее драматический и более практический уровень. – Он здесь, во Франции. И бояться нечего. Что он тебе может сделать в конце концов? Все, что от тебя требуется, это не распускать нервы и держаться за Дэвида. Думаю, нам пора возвращаться. Ты иди первой, спустишься до угла со мной, посмотрим, нет ли кого поблизости.

Он, должно быть, повернулся идти, так как его стало еле слышно. Она остановила его. Сейчас она говорила спокойнее, нотки страха исчезли, но по голосу можно было судить, что тем не менее нервы у нее натянуты как струна.

– Я собиралась спросить у тебя – эта девица, кажется ее зовут Селборн, предложила взять Дэвида в поездку на автомобиле. Это ничего?

Последовало молчание. Думаю, он взял ее под руку, потому что я услышала, как они зашагали вместе. Его ответ еле донесся до меня:

– Все в порядке. Это может оказаться прекрасной идеей…


Я обнаружила, что ладони у меня болят, так сильно я прижимала их к камню. Какое-то время после их ухода я стояла, растирая руки, и размышляла.

Не очень-то приятно узнать, что где-то совсем близко, может быть даже в самом Авиньоне, в эту минуту находится возможный убийца. Человек мстительный настолько, если я правильно поняла услышанное, что преследует жену, ушедшую от него после суда, и пугает ее так, как была напугана Лоран Бристол. Хотя не похоже, что она из пугливых.

Почему он явно преследовал ее? Хотел вернуть, надеялся на примирение?.. Нет, вряд ли, она так не боялась бы этого. Может, он злился на нее за то, что она подала на развод в трудное для него время, хотел отомстить? Нет, это абсурд; люди никогда себя так не ведут, нормальные люди… Вот в чем дело, дошло до меня, и я похолодела… Он ненормальный. Миссис Палмер упомянула, что он сумасшедший, так как ни один человек в здравом уме не будет покушаться на жизнь собственного сына…

Дэвид.

Вовсе не Лоран он преследует, а Дэвида.

Я прижала руки к щекам и подумала о Дэвиде, строящем дамбы под мостом святого Бенезе. И одиночество мальчика, и его тоска стали понятны мне и заставили сжаться мое сердце. Пусть на землю обрушится ад, пусть нагрянут убийцы, пусть нахлынет потоп, но я должна как-то помочь Дэвиду.


Я медленно спустилась по вьющейся дорожке на Дворцовую площадь, держась настороже на случай, если налечу на миссис Бристол, задержавшуюся где-нибудь поблизости, чтобы дать своему спутнику возможность уйти.

Ее спутник, кто он? Я не узнала приглушенный голос, быструю французскую речь. Но это был кто-то из отеля, уверена.

Вдруг на узкой темной улочке, обегающей подножие утеса на котором стоял дворец, я увидела мужчину. Он не заметил меня так как пристально смотрел в сторону главной площади. Задержавшись в темноте под дворцовой лестницей, я наблюдала, как он выскользнул из тени и пошел прогулочным шагом вниз по улице, к свету.

Я узнала его, будьте спокойны. Это был Марсден.

## ГЛАВА 4

> Старые памятники…

> Спенсер

На следующий день утром я направила свой автомобиль «райли» вниз по узкой улице Авиньона и за ворота, на объездную дорогу. Луиза иидела возле меня, а сзади примостился Дэвид с Роммелем, рвущимся, как обычно, преследовать каждую встречную кошку. Мы обогнули город, следуя моим вчерашним маршрутом, но, не доезжая моста святого Бе-незе, я повернула машину на узкий висячий мост через Рону. Мы проползли по его качающейся, гремящей металлической поверхности, затем пронеслись через пригороды и направились на юг, к Ниму.

Сердце римской Франции… Я подумала о легионах, упорно шагающих за штандартами с орлами под безжалостным солнцем, в пыли, по бесплодной враждебной стране. Белая пыльная лента дороги извивалась между склонами холмов, то обнаженных, то поросших кустарником. Я узнала утесник и можжевельник, но большинство кустов были мне незнакомы – грубая темно-зеленая растительность, сосущая ненадежную влагу из трещин в каменистых осыпях или белых скалах. Тут и там под гнетом жары горбились дома, цепляющиеся за дорогу как за линию жизни. Изредка оливковая роща повисала на склоне как серебристое облако, или шеренга кипарисов храбро вставала на пути мистраля. Но по большей части горячие пустынные склоны стояли иссушенные и заросшие утесником.

– Наверное, им было жарко в шлемах? – спросил Дэвид, врываясь в мои мысли, словно он знал, о чем я думаю. – Хотя в Италии ведь тоже жарко.

– И они сражались все лето, – заметила я. – Зимой они отдыхали…

– На зимних квартирах, я помню, – сказал Дэвид усмехаясь. – В моей латинской грамматике, если они не шли в город купить хлеба, то всегда направлялись на зимние квартиры.

– Думаю, они возвращались к побережью. Там восточнее Марселя есть приятное местечко, где Цезарь устроил что-то вроде курорта с минеральными водами для ветеранов.

– Ну не восхитителен ли мишеленовский путеводитель? – пробормотала Луиза. – И, между прочим, Чарити, я ненавижу вмешиваться, но ты ведь заметила этот автобус, правда?

– Трудно не заметить, – сухо ответила я. – Он прется по самой середине дороги.

– О, я просто пытаюсь вспомнить, как будет по-французски «авария».

– Depannage. Или, в данном случае, просто столкновение. Ты что, еще не привыкла к французской манере водить машину? Давно бы пора.

Мы быстро нагоняли автобус, громыхавший по самому центру узкой дороги. Но к этому времени я знала свое дело, обнаружив после сотен захватывающих дух миль, что вежливость на дорогах имеет весьма разное значение во Франции и в Англии. Я взяла левее, направила «райли» прямо на автобус, всем своим видом демонстрируя готовность протаранить его, и нажала на клаксон. Автобус, ответив раздирающим слух гудком, немедленно тоже отклонился влево, загораживая нам путь. Я даже не притормозила, но положила руку на клаксон и не отпускала ее. Автобус с почти видимым неудовольствием подвинулся на фут вправо, и мы прорвались вперед.

Луиза сказала с облегчением:

– Я никогда к этому не привыкну.

– Если бы он заметил английские номерные знаки, то ни за что не пропустил бы нас. На здешних дорогах англичан до отвращения легко смутить и заставить плестись в хвосте.

– Вы видели, кто сидел в автобусе? – спросил Дэвид.

– Нет, я была занята. А кто там был?

– Мужчина из отеля. Кажется, его зовут Марсден. Он занимает столик под большой пальмой.

– А, да, я заметила его.

Я перестала жать на акселератор и взглянула на автобус в зеркальце заднего обзора. Он вполне мог повернуть у Рон-дю-Гар на Тараскон, но что-то мне подсказывало – автобус Авиньон – Тараскон идет другой дорогой. Тогда, скорее всего, этот автобус направляется в Ним. После всего услышанного прошлым вечером в парке я не знала что и думать о Марсдене, следующем сейчас за нами.

Я еще сбросила скорость. Триумфально гудя, автобус догнал нас и потребовал уступить дорогу. В зеркальце заднего обзора была ясно видна надпись «Ним».

Я нажала на акселератор, и мы рванулись вперед. Попыталась думать, но фактов не хватало. Это как искать окно за слоями паутины и, сорвав ее, обнаружить, что снаружи темно и все равно ничего не видно.

В Рон-дю-Гар мы остановились напротив отеля в тени деревьев. Луиза начала собирать свои вещи.

– Дэвид, – спросила я, – ты не мог бы сделать кое-что для меня?

– Конечно. Что именно?

– Спроси, пожалуйста, в отеле, когда прибывает автобус, сколько он здесь стоит и когда отправляется в Ним. Как ты думаешь, твоих знаний французского на это хватит?

Дэвид одарил меня возмущенным взглядом и вылез из автомобиля вместе с Роммелем.

– Конечно, – сказал он и затем, в неожиданном порыве откровенности, добавил: – Трудно не столько задать вопрос, потому что можно подумать по дороге, сколько понять ответ, особенно цифры. Но я постараюсь. – Он улыбнулся и побежал по гравию террасы к отелю.

– Луиза, ты уверена, что не хочешь ехать с нами в Ним?

– Вполне, благодарю. Я спущусь к реке и набросаю мост… о, согласна, акведук. Но сначала перекушу. Когда вы вернетесь?

– Не знаю точно. Когда тебя подобрать?

Луиза посмотрела в сторону реки, где сквозь деревья можно было разглядеть пылающие отблески золотистого камня.

– Честно говоря, не знаю. Вот что, Чарити, не стоит связывать себя планами. Ты поезжай в Ним и смотри на свои руины сколько хочешь. Если я буду сидеть здесь, за одним из столиков, когда вы будете возвращаться, то подберете меня. А если нет, значит, я уехала автобусом, не беспокойся. В любом случае ты не вернешься задолго до обеда, а я закончу рисовать рано.

Дэвид подбежал, запыхавшись, к дверце автомобиля.

– Midi-vingt! – провозгласил он с триумфом. – Автобус будет здесь в midi-vingt. Ждет полчаса и отбывает в Ним в полвторого. Вы это хотели узнать?

– Прекрасно, – сказала я, взглянув на часы. – Сейчас только двенадцать, до прибытия автобуса не меньше двадцати минут. Мы успеем взглянуть на мост – извини, Луиза, на акведук.

Я вытащила ключ зажигания и бросила его в сумочку.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Луиза, глядя на меня с любопытством. – Я думала, акведук – одно из зрелищ, ради которых ты сюда приехала. При чем тут автобус?

– Ни при чем, – ответила я смущенно. – Я думала о ленче. Мы собираемся перекусить в Ниме, поэтому не стоит задерживаться здесь надолго.

Не стоило опасаться, что Луиза продолжит разговор на эту тему. Она уже разыскивала свои карандаши и едва выслушала мой ответ. Отвернувшись от машины, я увидела, что Дэвид смотрит на меня. Пристальным, непонятным взглядом… И снова я почувствовала, как он спрятался за невидимыми стенами. Но тут Роммель нетерпеливо дернул поводок, и мы все пошли вниз, на берег реки, туда, где под высокими деревьями пронзительно стрекотали цикады.

## ГЛАВА 5

> О кровавый Ричард!

> Шекспир

Когда бы я ни вспоминала странные и ужасные события того отпуска в Южной Франции, мне всегда приходят в голову две заслоняющие все остальное картины: непрерывное, рвущее нервы сухое стрекотание цикад, невидимых среди опаленных солнцем деревьев, и римский акведук над рекой Гардо, каким я увидела его впервые тем ослепительным днем. Думаю, минут десять-двадцать Дэвид, Роммель и я провели, не сводя глаз с золотых арок, перекинутых через глубокую зеленую реку. Последнее затишье перед грозой.

Мы стояли у самой воды на вылизанных волнами гладких белых камнях и смотрели, как Луиза устраивается в тени ив. Акведук парил высоко над нами, разрезая небо надвое. По его опорам медленно скользили отраженные водой блики, пока камень не запылал, как живое золото. Кроме лениво скользящих блесток отраженного света под пролетами акведука, ничего не двигалось. Ни лист не трепетал, ни тучка не плыла по небу. Можно было поклясться, что и мерцающая река не движется…

Неожиданно раздавшийся наверху, на дороге, шум мотора разрушил чары. Мы попрощались с Луизой, вряд ли нас услышавшей, и вскарабкались по пыльной тропинке к автомобилю. Мы молчали, пока не свернули на дорогу в Ним. Тогда Дэвид странно вздохнул и сказал:

– Хорошо все-таки, что я поехал. – Затем быстро взглянул на меня и покраснел. – Я имею в виду… я не хотел сказать…

– Ничего. Мне приятно, что поездка тебя радует. Он снова посмотрел на меня, и я скорее почувствовала, чем увидела, долгий и испытующий взгляд.

– Миссис Селборн…

– Да?

Он заколебался. Его тело рядом со мной напряглось, словно у бегуна на старте. Я следила за дорогой и ждала. Он еще раз коротко вздохнул и прижался щекой к Роммелю.

– Так, ничего. Далеко еще до Нима?

И весь остаток пути мы разговаривали о римлянах. Мне не было позволено помочь. И я знала, что нельзя требовать доверия от мальчика его возраста – мальчика, который явно знал, чему он противостоит и, более того, что собирается предпринять. Но, украдкой посмотрев на худую детскую щеку, прижавшуюся к собаке, я усомнилась, справится ли он с необычайной ситуацией, в которой оказался. И снова я поняла, что отчаянно хочу помочь. Нелогичное желание, не могу его объяснить даже сегодня. Просто такие чувства вызывал во мне Дэвид. Я мысленно обозвала себя дурой, наговорила себе неприятных слов о подавленном материнском комплексе и в то же время обычным голосом беседовала о римлянах, не сводя глаз с дороги.

Мы въехали в Ним, припарковали «райли» на площади у церкви и поели в ресторанчике на боковой улице, где нас не было видно с автобусной остановки.


– Сначала к арене! – воскликнул Дэвид. – Я хочу посмотреть, где они держат быков.

– Маленький кровожадный хищник! Ты же знаешь, сегодня боя быков не будет. Только по воскресеньям вечером. Лучшему дню – лучшее зрелище.

– Смотрите, объявление… Коррида в это воскресенье! – Он грустно посмотрел на меня. Я рассмеялась:

– Нет, Дэвид. Я не пойду. И, поверь, тебе коррида тоже не понравится. Ты англичанин и будешь на стороне быка. А лошади! Подумай о них.

– Наверное, вы правы. О, посмотрите, что это?

Мы поднялись по крутой улочке к огромному овалу арены и обошли почти половину ее периметра, пока не нашли вход под массивными мрачными арками. Я купила билеты, и мы вошли в тень нижнего коридора. Здесь было еще несколько туристов. Они озирались, болтали, крутили в руках фотоаппараты. Мы последовали за небольшой группой англичан вверх по главной лестнице к залитой солнцем арене и вышли к рядам сидений, спускающихся вниз к огромному овалу, где звери и первые христиане встречались когда-то с кровавой смертью под безжалостным солнцем. Я подошла к краю и посмотрела вниз, на отвесные стены, окружающие арену, такие высокие, что даже охваченный ужасом смерти человек не смог бы перепрыгнуть через них. Дэвид подошел ко мне. Его, во всяком случае, не преследовали мысли о творившихся здесь в давние времена преступлениях. Он был взволнован, его лицо раскраснелось, глаза сияли.

– О миссис Селборн, что за место! Я видел дверь с надписью TORIL. Как вы думаете, это означает «бык»? Они здесь пользуются испанскими названиями? Интересно, откуда быки выходят на бой?

Я вернулась в тень лестницы. Жара, отражаемая камнями, была почти непереносима. Внизу и позади меня слышался монотонный голос контролера, выдающего билеты новой кучке туристов. Двое или трое поднялись по ступенькам позади меня, еще одна группа прошла у подножия лестницы через дверь, явно ведущую на саму арену.

Прислонившись спиной к прохладной каменной стене в тени, я лениво наблюдала, как Дэвид прогуливался вдоль поднимающихся ярусов сидений, время от времени наклоняясь к арене, очевидно, в поисках следов крови. Что же, по крайней мере можно отбросить мысль о том, что мальчик невротик – здоровое желание увидеть пятна крови, насколько я знаю, признак нормальной ребячьей психики.

Я закрыла глаза. Голос контролера поднимался и падал. Доносились обрывки разговоров на французском, немецком, итальянском. Где-то рядом щелкал фотоаппарат. Группа туристов поднималась по ступенькам мимо меня, оживленно беседуя по-немецки. На секунду мне показалось, что мы с Дэвидом единственные здесь англичане. Но едва эта мысль промелькнула, как я получила доказательство ее ошибочности: внизу, на самой арене, заговорили по-английски. Мужской голос резко, отчетливо и с раздражением произнес:

– А я вам говорю, этот проклятый билет правильный. Мне продали его в Квадратном доме[16].

Кто-то проходивший по ступеням задел меня, и сумочка выскользнула из моих расслабленных пальцев. Я испуганно открыла глаза и попыталась подхватить ее. Виновница – приятного вида женщина лет сорока – наклонилась за сумочкой и, мягко извинившись, протянула ее мне. Я заметила, что она очаровательно растягивает по-американски слова.

– Это моя вина, я почти заснула.

– Все это от ужасной жары, – заметила она. – Вам лучше побыть в тени. Малыш, за мной.

Когда они повернулись уходить, до меня дошло, что рядом стоит Дэвид. Он произнес задыхающимся голосом:

– Миссис Селборн!

И вцепился в мой рукав. Лицо у него побледнело, глаза казались в тени огромными.

– Тебе плохо?

– Нет… я… то есть…– Его рука, державшаяся за меня, дрожала. – Можно нам уехать сейчас? Я не хочу здесь оставаться. Вы не против?

– Конечно, мы уходим немедленно. Я ждала только тебя.

Не дожидаясь моего ответа, он бросился вниз по ступенькам так, словно на ногах у него выросли крылья, а затем выскочил через ворота на раскаленную улицу. Роммель мчался за ним по пятам.

Я последовала за Дэвидом и обнаружила, что он возвращается тем же путем, каким мы пришли к арене.

– Дэвид, ты больше ничего не хочешь здесь смотреть? Это дорога к машине.

Он задержался на секунду на углу улицы.

– Мне… мне нехорошо, миссис Селборн. Наверное, от жары. Вы не против, если я не пойду с вами осматривать все остальное? Я… Я мог бы подождать вас где-нибудь.

Я взяла его за руку.

– Я не возражаю. Конечно же нет. Мне жаль, что ты плохо себя чувствуешь. Может, вернемся к машине?

Мы вышли на площадь, но тут он остановился и повернулся ко мне. Он выглядел лучше; все еще бледный, но дрожать перестал и даже улыбнулся мне.

– Со мной уже все в порядке, миссис Селборн. Я посижу в церкви, пока вы не вернетесь. Там прохладно и хорошо. Пожалуйста, не волнуйтесь из-за меня.

– Может быть, ты что-нибудь выпьешь? Лимонаду со льдом? Тут рядом кафе.

Но он покачал головой.

– Я просто посижу в церкви.

– А собака?

– О…– Он посмотрел с сомнением на дверь церкви. – О-о. Думаю, все будет в порядке. Я сяду возле двери, сейчас нет службы. И он может остаться на крыльце в любом случае…

Я посмотрела, как он вошел в прохладную тень через западные двери, и отправилась осматривать храм и сады. По крайней мере, никто не запретил Роммелю зайти, и церковь была самым лучшим местом для Дэвида, чтобы спрятаться от жары. Очевидно, мальчик будет очень смущен, если подумает, что испортил мне день. Поэтому я решила продолжить изучение достопримечательностей Нима, но закончить его как можно быстрее.

Я осмотрела прелестный Квадратный дом с колоннами, затем прошла по вонючей улочке вдоль канала к великолепным регулярным садам, гордости Нима. Жара стояла невыносимая, и, когда я добралась до садов, так чудесно раскинувшихся вокруг стоячих гниющих прудов, даже мой восторг по поводу римских древностей стал рассеиваться.

Я постояла минуту, глядя на ряды сосен, поднимающихся по склону к римской крепости. Склон был очень крутой. Цикады стрекотали в ветвях как сумасшедшие. Жара волнами подымалась от земли.

– Нет, – сказала я твердо.

Повернувшись спиной к крепости, я отправилась, как пчела в улей, к маленькому разрушенному храму Дианы. Рядом с храмом находилось кафе, где, усевшись под липами, можно было выпить что-нибудь со льдом.

После двух стаканов очень холодного сока я почувствовала себя гораздо лучше. Отправиться в Tour Magne – Большой обход – я все же не осмелилась, но из туристского самоуважения решила использовать часть билета, относящуюся к храму Дианы. С трудом оторвавшись от стула, я вошла через разрушенную арку на крошечную площадь храма.

И словно оказалась в затерянном мире. Позади, за аркой, остался залитый светом город с людскими голосами; здесь, внутри, был маленький пятачок спокойствия и зеленой прохлады. Деревья склонялись над обрушившимися стенами, тени драпировали углы возле колонн, листья папоротника придавали мягкость каждой нише и расщелине. И тишина. Тишина умиротворяющая, а не просто отсутствие звуков. Тишина как музыка.

Я села на отвалившуюся от стены глыбу резного камня, прислонилась к колонне и закрыла глаза. И постаралась не думать о Джонни… мысли о Джонни не приносят добра… Надо думать о том, как тихо здесь и как хорошо побыть одной…

– Вам нездоровится?

Вздрогнув, я открыла глаза.

В храм вошел мужчина, двигаясь так тихо, что я не услышала его приближения. Слегка хмурясь, он стоял надо мной.

– Что случилось? Жара?

Он проявлял ко мне внимание явно нехотя, словно чувствовал себя обязанным предложить помощь, но всей душой надеялся, что я в ней не нуждаюсь.

Зная, что на ресницах у меня висят слезы, я почувствовала себя глупо.

– Со мной все в порядке, благодарю, – сказала я отрывисто. – Я просто отдыхала и наслаждалась одиночеством.

Он поднял брови и саркастически скривил губы:

– Простите.

Я встала, чувствуя себя еще большей дурой.

– Извините меня. Я не хотела… я была груба. Я… это правда. У меня нечаянно вырвалось, но вы застигли меня врасплох.

Не отвечая, он продолжал стоять и смотреть на меня. Я почувствовала, что краснею как школьница, и по какой-то идиотской причине слезы снова навернулись мне на глаза.

– Обычно я не грублю незнакомцам, – сказала я, – особенно когда они настолько добры, что интересуются моим здоровьем. Пожалуйста, простите меня.

Он не улыбнулся, но довольно мягко заметил:

– Это я виноват, что застал вас врасплох. Может, вам закурить сигарету, чтобы собраться с силами, прежде чем выйти отсюда?

Он протянул мне пачку и добавил, видя, что я медлю:

– Если вы и сигареты не берете у незнакомцев, нам лучше поправить дело. Меня зовут Кольридж. Ричард Кольридж.

Я взяла сигарету.

– А меня – Чарити Селборн. Хотя, наверное, мне следовало бы именоваться Вордсворт.

Он поднес мне спичку и окинул насмешливым взглядом:

– Хотите сказать, что уже чувствуете связь между нами?

– Нет… но, между прочим, я подумала на секунду, что мы встречались раньше. Что-то знакомое…

Он прервал меня, и в его голосе снова прозвучала грубость:

– Нет. Я не знаю никаких Селборнов, кроме как у Гилберта Уайта.

Я подняла голову, вздрогнув:

– Гилберта Уайта?

– Вы знаете эту книгу?

– Конечно. Просто на днях кое-кто еще тоже связал мое имя с этой книгой. Не так много людей читают ее в наши дни, и я удивилась Дэвиду, ведь он еще мальчик.

Думаю, мне следовало быть осторожнее и заметить, как изменился в этот момент его голос. Но я все еще смущалась, хотела уйти и несла что придет в голову.

Он спросил тихо, очень тихо:

– Дэвид?

– Да. Дэвид Шелли. Именно о нем я подумала, когда сказала, что мне следовало бы зваться Вордсворт. Все романтические поэты похоже…

– Где вы встретили этого Дэвида Шелли?

И тут до меня дошло. Я застыла, не донеся сигарету до губ, и посмотрела на него. Он стряхивал пепел твердой рукой, и на лице у него ничего не отражалось. Но от его взгляда сердце у меня судорожно вздрогнуло.

Он снова спросил, мягко, почти безразлично:

– Так где вы встретили этого Дэвида Шелли?

И посмотрел на меня глазами Дэвида.

Шелли – Кольридж – Байрон.

Теперь я знала. Я находилась одна в тихом маленьком храме с Ричардом Байроном, обвиненным в убийстве и оправданным за недостатком улик, и он смотрел на меня так, словно хотел задушить.

Он отбросил сигарету и шагнул ко мне.

## ГЛАВА 6

> Бежать от меня?

> Байрон

– Извините, месье.

Ричард Байрон остановился и резко обернулся. Контролер стоял в дверном проеме храма, глядя на него со скорбным упреком.

– Ваш билет, месье. Вы забыли показать его.

Длинные усы контролера безвольно обвисли после высказанного замечания. У него были выцветшие водянистые, слегка покрасневшие глаза. Никогда в жизни не видела я человека приятнее. Потушив сигарету дрожащей рукой, я направилась – очень осторожно – к выходу. Но контролер, должно быть, подумал, что мы с Ричардом Байроном вместе, и продолжал загораживать дорогу.

Пока я торопливо искала в сумочке билет, Байрон резким нетерпеливым движением протянул контролеру полоску бумаги. Тот взял ее, обозрел тем же печальным взглядом спаниеля и покачал головой.

– Он разорван, месье. Он недействителен. Возможно, это не тот билет…

Ричард Байрон раздраженно сказал:

– Ничем не могу помочь. Его разорвали при входе.

– Где же месье вошел?

– У Квадратного дома.

Что-то пронеслось у меня в голове. Голос на арене, протестующий почти этими же словами против придирок к билету, и Дэвид, который наклонился над парапетом, глазеет на арену, бежит по ступенькам вниз, тащит меня прочь. Дэвид, бледный и дрожащий, прячется в церкви.

Дэвид несомненно увидел своего отца и теперь скрывался в церкви, как кролик в норе. При мысли о мальчике весь страх перед Ричардом Байроном у меня вдруг пропал. Я протянула свой билет контролеру, который взял его, скорбно осмотрел и прокомпостировал. Через секунду я снова окунулась в солнечный свет и направилась мимо столиков кафе назад, к каналу. Я лихорадочно старалась придумать, как бы мне добраться до Дэвида и автомобиля, не попав на глаза Байрону. Но прелестные сады простирались передо мной открытые, как шахматная доска, а за ними следовали длинные прямые улицы. Я начала спешить; хоть бы контролер задержал его… Но он, должно быть, подкупил старика, потому что не прошла я и пятидесяти ярдов, как услышала позади шаги Байрона. Он сказал:

– Одну минуточку. Пожалуйста.

Я обернулась к нему.

– Послушайте, – начала я мило, – было очень приятно с вами познакомиться и благодарю за сигарету. Но теперь мне надо идти. До свидания.

Я повернулась уйти, но он очутился рядом.

– Я только хотел спросить у вас…

Я попыталась обдать его холодом как обычного уличного приставалу, и уйти прежде, чем он успеет задать какой-нибудь вопрос.

– Пожалуйста, разрешите мне пройти, – сказала я ледяным тоном, – Я предпочитаю гулять одна, как уже говорила вам раньше.

– Я хочу поговорить с вами.

– Боюсь, что я…

– Вы сказали, что знаете мальчика Дэвида Шелли.

Он хмуро смотрел на меня, и в его голосе прозвучало нетерпение, совсем мне не понравившееся. Против прямой атаки я чувствовала себя беззащитной, и помимо моей воли паника снова начала охватывать меня. Мне надо было время – подумать, что делать, что говорить.

– Где вы его видели?

– Почему это вас интересует? – мой вопрос прозвучал неуверенно, но какое-то время я могла проявлять слабость.

– Мы знакомы, – ответил он коротко. – И если он поблизости, то я хотел бы с ним встретиться. Он… он сын моего старого друга. Он будет мне рад.

«Как бы не так, – подумала я, – прячется в церкви, как напуганный кролик, бедный мальчик».

– Мне жаль, но мы с ним едва знакомы, – сказала я.

По длинной лестнице из садов внизу поднимались люди, и, увидев их, я почувствовала облегчение. Вряд ли он будет задерживать меня и устраивать сцену посреди толпы. Когда они поравняются с нами, я оторвусь от него, пойду со всеми, затеряюсь между туристами…

Я посмотрела прямо в гневные серые глаза Ричарда:

– Мы встретились с ним случайно во время осмотра достопримечательностей – так же, как я встретилась с вами. Не могу вам сказать, где он остановился.

– Когда это было?

– Два дня назад.

– Где?

Вопрос прозвучал тихо, но за ним чувствовалось непереносимое напряжение. Оно мне снова отчетливо напомнило Дэвида.

– В Тарасконе, – ответила я наугад.

В голове у меня явно что-то осталось от утренней встречи с автобусом. Люди были уже почти рядом, они остановились на площадке лестницы и, повернувшись, рассматривали вид…

– Где именно в Тарасконе? Он говорил, что остановился там?

– Нет. Я же сказала, что не знаю. Мы встретились на несколько минут, пока рассматривали…– Паника охватила меня. Что такое Тараскон? Что там осматривают? Я схватилась за очевидное. – Собор.

Он с шипением втянул воздух. В его сузившихся глазах отразилось намерение прибегнуть к насилию. И сейчас это не было игрой моего воображения. Если когда-нибудь человек хотел убить кого-то взглядом, то именно так смотрел на меня Ричард Байрон ясным днем среди ярких клумб Нима.

Затем маленькая группа туристов окружила нас, и я повернулась уйти с ними. Во всяком случае, пока я нахожусь среди людей, мне не грозит опасность выдать Дэвида этому человеку с тяжелым взглядом убийцы.

– О, привет, – сказал мягкий американский голос. – Не вас ли я видела раньше – внизу, на арене? Странное место, не правда ли? А где ваш мальчик?

Это была женщина, подобравшая мою сумку. Она обаятельно улыбалась, но мои губы окаменели. Я просто смотрела на нее.

– Мам, – вмешался унылый голос, – мам! Заправишь мне пленку, а?

Она снова улыбнулась мне и поспешила к сыну, возившемуся со своим фотоаппаратом за столиком кафе. Я двинулась за ней, но стальная рука сомкнулась на моем запястье и с силой сжала его.

– Минутку, – снова сказал Ричард Байрон.

Он рывком повернул меня лицом к себе. Я подчинилась, как восковая кукла, – я не могла больше сопротивляться. Его пальцы причиняли мне боль. Он притянул меня к себе. Туристы, болтающие и погруженные в свои дела, прошли мимо, не обращая на нас внимания. Он затащил меня за скульптурную группу.

– Отпустите меня!

– Итак, вы были сегодня на арене с мальчиком?

– Отпустите мою руку или я позову полицию!

Он неприятно засмеялся:

– Зовите.

Я закусила губу и стояла онемев. Полиция – вопросы – мои документы – моя машина – а мне надо было незаметно выбраться из Нима вместе с Дэвидом. Ричард Байрон снова рассмеялся и посмотрел на меня сверху вниз.

– Да, не похоже, что вы позовете полицию.

Его пальцы сжались сильнее, и я, должно быть, издала звук, потому что он с удовлетворением скривил губы, прежде чем ослабил хватку.

– Итак, где мальчик, который был с вами вместе?

У меня не было сил думать. Я глупо ответила:

– Она ошиблась. Он был не со мной. Я просто с ним разговаривала. И это был не Дэвид.

Он усмехнулся:

– Все еще лжете? Значит, вы просто разговаривали с ним, так? Как с Дэвидом Шелли в соборе в Тарасконе?

Я кивнула.

– Не удивитесь ли вы, узнав, – сказал отец Дэвида, – что Тараскон – маленькая грязная деревенька, обязанная славой замку на Роне? И что, хотя там должна быть церковь, я никогда не видел ни одной?

Я ничего не ответила. Могла бы и знать. Джонни всегда говорил, что я никчемная лгунья.

– А теперь, черт вас побери, – сказал Ричард Байрон, – ведите меня к Дэвиду.

И он взял меня за руку и потащил к ступеням.


Он молчал, пока мы спускались по длинному пролету пологой каменной лестницы к нижним садам, и я была благодарна передышке, давшей мне возможность подумать. Почему он действовал именно так, я не могла себе представить, и пока не собиралась тратить впустую время на размышления об этом. Следовало придумать, как удрать от него, выбраться из Нима и доехать до Авиньона, сбив Ричарда Байрона со следа, чтобы он не последовал за мной и не увидел Дэвида.

«Одно ясно, – подумала я, вспоминая паническое бегство мальчика с арены, когда он услышал голос отца, – Дэвид смертельно боялся встречи». Поэтому единственно важным сейчас было помочь Дэвиду исчезнуть. Если бы только он рассказал мне все раньше, мы уехали бы из Нима сразу. А после встречи с Ричардом Байроном я знала, что скорее убью его сама, чем позволю ему завладеть Дэвидом.

Украдкой я бросила взгляд на Байрона, мрачно размышляющего о чем-то. Форма губ у него была очень неприятная. Затем я вспомнила слова миссис Палмер, и внутри у меня все похолодело.

«Он, должно быть, сумасшедший… Им следовало запереть его… Он, наверное, безумец!»

Меня снова охватила паника и в то же время странное чувство нереальности, посещающее людей, попавших в фантастическую или ужасную ситуацию. Это не могло произойти со мной, Чарити Селборн. Это не я иду вдоль канала в Ниме, Прованс, под руку с мужчиной, который вполне мог быть убийцей. С мужчиной, причинившим мне боль, обругавшим меня и смотревшим так, словно он готов меня убить. Такого просто не бывает, тупо кружила мысль. Интересно, думал ли Джонни, падая с неба Франции в горящем самолете, что с ним такое не могло случиться?

– Ну? – спросил Ричард Байрон.

Он остановился на углу улицы, ведущей к арене, и посмотрел на меня.

Я ничего не ответила, и он нахмурился, резко сведя брови.

– Ну, – повторил он насмешливо. – Вы, маленькая прелестная негодяйка, что скажете?

И тут я внезапно великолепно рассердилась. Кто-то однажды описал такую вспышку эмоций, как полезную химическую реакцию; думаю, это была она. Во всяком случае, моя голова прояснилась, и я забыла бояться, безумец он там или нет. И я знала, что надо делать.

Я посмотрела вдоль улицы, ведущей к арене, заметила в самом ее конце припаркованный большой серый автомобиль и вспомнила испуганный шепот Лоран… «Большой серый автомобиль с номерными знаками…». Я взглянула в другую сторону, по направлению к площади; там стоял автобус, и я видела табличку с местом назначения: «Монпельер».

Тогда я прижала руку к глазам, и губы мои задрожали.

– Хорошо, – сказала я. – Я вам лгала, но вы меня напугали, и я хотела уйти. Я была с Дэвидом Шелли на арене.

Его рука дрогнула под моей.

– Так-то лучше. Где он сейчас?

– Я не знаю.

– Послушай, девочка…

Я нетерпеливо тряхнула головой.

– Неужели вы не видите, что я говорю правду? Он не захотел пойти со мной в Большой обход и отправился осматривать окрестности сам по себе.

– Где вы должны с ним встретиться?

Я помедлила и почувствовала, как он напрягся.

– На площади, – ответила я неохотно. «О Дэвид, – взмолилась я в душе, – если моя новая ложь не поможет, прости меня!»

– Когда?

– Когда придет автобус. Из-за вас я опаздываю.

Он резко повернулся и обшарил глазами площадь. Дэвида не было и в помине.

– Монпельерский автобус, – сказала я хмуро. В его глазах отразилось удовлетворение.

– Монпельерский автобус стоит там сейчас, – сказал он. – Когда он отходит?

Я уставилась вперед, сощурив глаза:

– Это он? Да, действительно.

Водители стояли на солнцепеке возле автобуса, словно в их распоряжении было все время в мире, и я снова ухватилась за шанс.

– Он отходит через десять минут, – затем взглянула на Ричарда Байрона, и мои глаза наполнились настоящими слезами: – А теперь, пожалуйста, отпустите меня. Я… Я сожалею, что огорчила вас, но вы меня так напугали.

Он помедлил, и я постаралась не задерживать дыхание. Затем он вдруг отбросил мою руку и сказал:

– Хорошо. Сожалею, что напугал вас, но я думал… ну, вам не следовало лгать мне. Видите ли, я немного тревожусь о Дэвиде и подумал, что вы специально вводите меня в заблуждение. Я встречусь с ним в автобусе.

Он быстро направился по улице к припаркованному автомобилю. Как можно осторожнее я дошла до угла, а затем, скрывшись из его поля зрения, побежала к церкви так, словно за мной гнались собаки.

К счастью, на крыльце никого не было и никто не видел, как я ворвалась в здание, словно собираясь совершить святотатство. Если Дэвида тут не будет… мои мысли не шли дальше этой возможности. Но он был тут, лежал, свернувшись калачиком на большой скамейке, Роммель спал у его ног. Увидев меня, Дэвид рывком сел.

– Дэвид, – сказала я задыхаясь. – Не задавай вопросов. Он ищет тебя. К машине, быстро!

Он бросил на меня удивленный и испуганный взгляд и встал. Выйдя на крыльцо, я помедлила секунду, изучая площадь, но большой серой машины не увидела. Мы повернули направо и побежали через открытое пространство. На ходу я заметила краем глаза, как автобус на Монпельер вырулил из ряда и свернул на монпельерскую дорогу.

Затем мы нашли нужную боковую улочку и наш «райли», сели в машину и стали пробираться через лабиринт узких улиц прочь от площади.

– Наша удача в…– я вздохнула. – Автобус на Монпельер… отошел раньше… он будет следовать за ним, пока не выяснит, а к этому времени…

Двумя минутами позже автомобиль выехал из Нима на авиньонскую дорогу.

## ГЛАВА 7

> Никогда…

> Браунинг

Мы отъехали довольно далеко от Нима, не проронив ни слова. Затем я осторожно спросила:

– Ты видел своего отца на арене, не правда ли, Дэвид?

– Да.

Его голос прозвучал тихо и безжизненно. Я не глядела на него, мои глаза почти не отрывались от зеркальца заднего обзора, высматривая, не появится ли большой серый автомобиль с английскими номерными знаками.

– Я сначала услыхал его голос, потом посмотрел вниз и увидел его самого. Я думал, он меня не заметил.

– Он не заметил. Я выдала тебя по ошибке. Мы с ним встретились в храме Дианы. Наверху, в садах.

– И что случилось?

– О, он пытался заставить меня сказать, где ты. Я что-то наврала, и он поймал меня – мне никогда не везло с выдумками. Затем я ухитрилась убедить его, что мы уезжаем на монпельерском автобусе.

– Наверное, он поехал за ним?

– Да, надеюсь, – сказала я весело. – И это в противоположном от Авиньона направлении.

– Знаю.

Что-то в его тоне заставило меня быстро взглянуть на него. Он сидел, придерживая Роммеля коленями, и смотрел перед собой с выражением, которое трудно было разгадать. Все еще бледный, напряженный, кожа туго обтягивает скулы. Его глаза казались огромными, и, когда он повернулся в ответ на мой взгляд, в них проглянуло сквозь слезы, беззвучно катившиеся по щекам, страдание и какое-то возбуждение. У меня сжалось сердце, и я позабыла об осторожности. Левой рукой я дотянулась до его колена.

– Ничего, Дэвид. Было так плохо?

Он помолчал секунду, а когда ответил, голос его снова был сдержанным:

– Откуда вы узнали о моем отце?

– Боюсь, по отелю ходят сплетни. Кто-то, следивший за этим делом, узнал твою мачеху. Ты ожидал, что можешь встретить его в Ниме?

– Нет. Я думал, что он мог последовать за нами сюда, но не знал… Думал, не будет вреда, если я выберусь из Авиньона на один денек. Вы… вы не сказали ему, что мы остановились в Авиньоне? – Ужас снова звучал в его голосе.

– Конечно, нет. Это очень важно, чтобы он не нашел тебя?

Он кивнул утвердительно поверх головы Роммеля.

– Ужасно важно. Я не могу выразить, как важно. Это… это дело жизни и смерти.

Эти избитые, сверхдраматические слова, произнесенные дрожащим детским голосом, ни в малейшей степени не показались смешными, а напротив, были очень убедительны.

– Дэвид!

– Да?

– Может, тебе станет легче, если ты расскажешь обо всем?

– Не знаю. Что вам наболтали в отеле?

– Немногое. Только то, что в свое время печатали в газетах. Видишь ли, если бы ты рассказал мне о своем отце раньше, как только увидел его в Ниме, этого не случилось бы. Из услышанного в отеле я заключила, что, возможно, нежелательно позволить твоему отцу найти тебя. И когда я затем встретила его в Ниме и поняла, что именно его голос напугал тебя на арене, мне стало ясно, что ты, что бы ни случилось, не хочешь попасть ему в руки. Это все.

В зеркальце заднего обзора по-прежнему не было видно ничего, кроме отбрасываемой колесами назад узкой белой дороги.

– Это и есть все, – сказал, наконец, Дэвид. – За исключением одного. Миссис Селборн, есть еще одно важное обстоятельство.

– Какое же, Дэвид?

Он быстро произнес:

– Не говорите никому о том, что случилось сегодня.

– Но, Дэвид, как я могу. Твоя мачеха, она, конечно же, должна…

Его руки судорожно вцепились в шерсть собаки, и Роммель протестующе взвизгнул.

– Нет! О, пожалуйста, миссис Селборн, пожалуйста, не говорите. Это только ужасно ее взволнует и никому не принесет пользы. Этого больше не случится, потому что я никуда не буду выезжать. И через несколько дней мы отправляемся на побережье. Поэтому, пожалуйста, сохраните случившееся в секрете! Я бы не просил, если бы это не было так важно.

Я помолчала минуту. Машина выла, поднимаясь по крутой дороге. Впереди виднелись густые заросли деревьев и золотистые арки Пон-дю-Гар.

– Хорошо, – сказала я. – Не знаю почему, но сделаю, как ты просишь. Хотя я по-прежнему думаю, что надо все рассказать твоей мачехе. Но я не буду.

– Клянетесь сердцем Христовым?

Не думаю, что когда-нибудь еще просили принести эту детскую клятву с такой лихорадочной настойчивостью. Я улыбнулась:

– Клянусь.

Рядом раздался вздох облегчения.

– Вы ужасно хорошая, – сказал Дэвид простодушно.

– Спасибо.

– Как… как он выглядел?

Я сбавила скорость и пристроилась за большим тормозившим фургоном с воклюзскими номерными знаками. В зеркальце вес еще ничего. Но перед глазами у меня стояло лицо Ричарда Байрона, гневное и мрачное, с нахмуренными бровями и сжатыми губами, и я чувствовала боль в запястье, которое он тогда сжал.

– Он выглядел довольно хорошо, – сказала я осторожно, – но, конечно, был рассержен и вел себя не очень приятно. Я не виню тебя за испуг, ты знаешь; я глупо перепугалась сама. Хотела бы я знать…– я оборвала фразу.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Холборн – старинный район Лондона; виадук построен там в 1869 г.

2

Ясень Иггдразиль – дерево жизни в скандинавской мифологии.

3

Надеюсь, это не ваш кот, мадемуазель? (фр.)

4

Crayfish (крэйфиш) – рак, crab – краб (англ.).

5

Сын мой (фр.)

6

Пустяки (фр.).

7

Ах, так? (нем.)

8

Хозяйка (фр.)

9

Час аперитива (фр.).

10

Не правда ли? (фр.)

11

Строить глазки (фр.).

12

И это все (фр.).

13

Бок ягненка (фр.)

14

Телячий эскалоп (фр.)

15

Серпентин – минерал, другое название – змеевик.

16

Квадратный дом (Мэзон Карре) – прямоугольный храм в псевдогреческом стиле, с четырех сторон окруженный колоннадой. Построен в I в. до н. э.