# Принц и паломница

Мэри Стюарт

Это – самая прославленная «артуриана» XX века!

Не просто фэнтези, но – ЛИТЕРАТУРНАЯ ЛЕГЕНДА, озаряющая тьму давно прошедших времен светом безграничного воображения.

Не просто увлекательные приключения, но – истинная Высокая магия и истинный, высокий дух первоначального, полузабытого артуровского мифа.

Это – чудо, созданное великолепным пером Мэри Стюарт.

Сказание о деяниях Мерлина, величайшего из магов Британии, и Артура, благороднейшего из британских королей. Сага о любви женщины, которую когда-нибудь назовут Гвиневерой, и славного рыцаря, которого еще не назвали Ланселотом. Повесть о королеве-колдунье, верившей в судьбу, и принце-бастарде, тщетно пытавшемся судьбу превозмочь.

Это – драгоценный подарок для всех, кому хочется еще раз оказаться в мире Артура.

Не пропустите!

## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. АЛЕКСАНДР, ОТЦА НЕ ЗНАВШИЙ

### Глава 1

В шестой год правления Артура, Верховного короля всей Британии, молодой человек глядел в море с неприветливых корнуэльских скал. Стояло лето, и камни внизу пестрели гнездами морских птиц. Достигнув своего пика, прилив набегал на прибрежную гальку и с мягким шорохом разбивался о подножие скал. Вдалеке за подернутым пеной мелководьем море меняло свой цвет на все более темный, на самый темно-темно-синий, который тут и там расцвечивали гневно-белые цветы – это волны разбивались о торчащие из воды зубцы скал. Нетрудно было поверить – и молодой человек, разумеется, в это верил, – что там, вдали, под водой лежит древняя страна Лионесса, и люди, живущие в этой проклятой земле, прячущейся в немыслимых водных глубинах, еще ходят – или, точнее, плавают, как и подобает призракам – среди домов, где играют рыбы, а в тихую ночь еще можно услышать глухой звон колоколов затонувшей церкви.

Но сегодня, когда солнце стояло высоко, и море было настолько спокойным, насколько вообще могут быть спокойны воды на этом безжалостном к кораблям отрезке побережья, ни одна мысль о старом затерянном королевстве не омрачала чело наблюдателя на скале. Не замечал он и красоты недолгого лета вокруг. Защищая рукой глаза от солнца, он, прищурившись, всматривался вдаль, пытаясь различить что-то на юго-западе. Парус.

Странный с виду парус, он не принадлежал ни одному из кораблей, которые смотрящий узнал. Но это было и не топорно оснащенное судно, на каких выходили на лов местные рыбаки. Оснастка казалась иноземной, ветер надувал квадратный красно-коричневый парус. И когда корабль, приближаясь, поднялся над волнами, за ним показался парус второго. И третьего.

Вот уже видны и сами корабли, длинные боевые суда, низко сидящие в воде. И никакого блазона на парусах, никаких флажков, никаких штандартов на мачте; но зато вдоль банок идут ряды раскрашенных кругов, поблескивающих в скользящих солнечных лучах. Щиты.

Тут уж никто не сможет ошибиться, даже он, никогда в жизни не видевший длинных кораблей саксов. Как они оказались здесь, где не имеет права появиться ни один саксонский корабль? И вдруг прямо у него на глазах корабли – а всего их было пять – как один повернули, как поворачивает стая птиц, повинуясь невидимому и неслышимому сигналу, чтобы двинуться к берегу, к пристанищу узкого залива всего лишь в миле к северу от наблюдающего. Но даже тогда наблюдатель помедлил, хотя уже собирался бежать, чтобы сообщить весть.

Возможно, это корабли, заплывшие далеко на запад от Саксонского берега, узкой полоски земли, давным-давно дарованной саксам, а теперь ставшей домом федерации саксонских королей. Быть может, маленькая флотилия сбилась с курса и ищет лишь убежища, чтобы залатать пробоины и набрать свежей воды. Но в последние дни штормов не было, на них не было ни следа повреждений – теперь, когда корабли подошли ближе, он смог разглядеть детали, – и как безмолвное доказательство над щитами щетинился лес копий. Так, значит, пять кораблей саксов в полном боевом вооружении?

Повернувшись, он побежал вниз.

***

Молодого человека звали Бодуин, и он приходился братом Марчу, королю Корнуолла. Король оставил свои земли тремя неделями раньше, чтобы встретиться с одним из мелких корольков Дифеда, и в его отсутствие забота о королевстве легла на плечи младшего брата. Хотя король, разумеется, отправился с приличествующей королевской свитой, он не увел с собой основного отряда своих бойцов, так что когда Бодуин выезжал, как делал он это почти ежедневно, чтобы проверить, спокойно ли на границах королевства, и навестить сторожевые башни, он отправлялся с вооруженным эскортом.

Ратники и сейчас были с принцем. Они спешились позади скалистого утеса, укрывшего их от ветра с моря, чтобы дать отдых лошадям и разделить меж собой ячменные лепешки и молодое пайковое вино. Между ними и домом лежало около пятнадцати миль.

Через несколько минут после сигнала тревоги весь отряд был уже в седле и галопом скакал по отвесному ущелью, ведущему в укромный залив, который местные рыбаки использовали как гавань.

– Сколько? – спросил мрачный ратник, скакавший справа от Бодуина. Звали его Хоэль.

– Трудно сказать. Пять кораблей, я не знаю, сколько человек может взять на борт их боевой корабль. Скажем, по сорок – пятьдесят человек на корабле, может, больше?

– И этого хватит. – Голос Хоэля был мрачен. – А нас только пятьдесят. Ну, во всяком случае, у нас будет преимущество, когда они попытаются пристать и высадиться. Что они собираются тут делать в такой дали от собственных границ? Быстрый набег, а потом поскорей убраться? Тут только один поселок в полумиле вверх по ущелью, и то, надо думать, эти нищие рыбаки едва ли стоят их копий.

– И то верно, – отозвался Бодуин, – но учитывая, как они вооружены, сомневаюсь, что они пришли сюда с миром.

Не думаю, что они забрались так далеко ради добычи из каких-то поселков на этом побережье. И сомневаюсь, что это изгнанники с Берега. Есть и другие возможности. До тебя, должно быть, дошли слухи.

– Да уж. Поговаривают о безземельных людях из Германии и с дальнего Севера, которых на Саксонском берегу ждет не столь уж теплый прием. Их просто выгоняют искать себе пристанища в других местах. Что ты об этом думаешь, это может быть правдой?

– Бог знает, но, похоже, сейчас мы это выясним.

– Но как нам их остановить?

– С Божьей помощью мы можем попытаться. А его помощь на этих берегах обычно надо поверять делом. – Бодуин коротко рассмеялся. – Они, наверное, надеются войти в залив с приливом, но, мне кажется, он как раз сейчас сменится отливом, а ты знаешь, что это значит в Заливе Мертвецов.

– О Господи, да! – Хоэль, всю свою жизнь проживший на побережье, говорил с яростным удовлетворением. – Они не знают здешних течений. Даже наши рыбаки не решаются выходить в море с отливом.

– На это я и рассчитываю, – кивнул Бодуин, но прежде чем Хоэль успел спросить, что он имеет в виду, они выехали из ущелья и натянули поводья.

Маленький заливчик вдавался в каменистую землю в том месте, где небольшая речушка, если не сказать ручей, сбегала со скал к морю. Расширяясь к устью, она бежала по усеянному галькой песку, но когда прилив стоял высоко, как это было сейчас, вода покрывала весь песок, и волны плескались у самых скал. У входа в залив над водой выступали зубья, вокруг них белыми водоворотами вскипала пена.

– Ага, – не без удовлетворения отметил Бодуин. Подавшись вперед в седле, он разглядывал грубый причал, сложенный из неотесанных камней, служивший рыбакам пристанью.

Вытащенные подальше от прилива, на его камнях сушились четыре плоскодонки – так сказать, дома все спокойно.

Бодуин обернулся и отдал несколько коротких приказов.

Трое всадников развернули лошадей и галопом поскакали назад в поселок, лежавший выше по ущелью. Остальные пустили оскальзывавшихся лошадей вниз с обрыва, чтобы занять узкую полоску пляжа над приливом.

Все до одного корнуэльцы знали: учитывая, что прилив как раз сменялся отливом и дул легкий и порывистый ветер, чтобы завести в залив длинные корабли, одних парусов будет мало. А вот весла – другое дело; к тому же у саксов мощные суда и могучие гребцы.

– Так что будем делать? – снова спросил Хоэль.

– Это наши воды. – Бодуин уже спешился. – Давай используем их.

И вот по его приказу ратники спешились у вытащенных на пристань плоскодонок и под руководством принца принялись стаскивать их с полозьев на самый край прилива. Едва-едва они успели спустить лодки на воду, как по ущелью самым быстрым галопом прискакали трое всадников, посланные в поселок. К седлу каждого из них был приторочен узел, завернутый в грубую мешковину. Скакавший первым держал в руке пылающий факел.

– Мой господин! Они приближаются! – крикнул, указывая на вход в залив, человек от шлюпок.

До берега им еще далеко, но низко сидящие боевые корабли уже – как думали их кормчие – тайно проникли в залив. Паруса их были свернуты, и на солнце поблескивали мокрые взмахивающие весла.

– Нелегко им приходится, – хохотнул один из ратников Бодуина. – Похоже, когда они доберутся до берега, им будет не до боя.

– Когда они доберутся до берега, они будут мертвы, – спокойно ответил Бодуин и отдал еще несколько приказов.

И вышло так, что саксы, на веслах заводившие свою вооруженную флотилию в тихий с виду залив, оказались в тисках бурного течения, которое грозило вынести их назад в море, откуда они только что пришли. Сила течения застала их врасплох, сбив корабли с курса и развернув боком к берегу. Когда же гребцы согнулись над веслами, чтобы повернуть суда и завести их поглубже в залив, саксонские часовые подняли крик тревоги.

С южного берега из-под прикрытия их грубого каменного причала выпорхнула флотилия утлых лодчонок. Людей на этих корабликах как будто не было. Качаясь на волнах, они все удалялись и удалялись от пристани. Вначале они бесцельно покружили несколько мгновений, а потом, когда их подхватило течением, набрали скорость и, будто ими выстрелили из лука, направились прямо на боевые корабли саксов.

И пока они настигали длинные суда, все еще беспомощно переваливавшиеся на волнах отлива, стало видно, как с этих лодок поднимается дым. И этот дым внезапно и весело вспыхнул пламенем. Потом полыхающие корнуэльские кораблики оказались среди боевых кораблей, удерживаемые течением у их бортов, а саксы, забыв грести, пытались оттолкнуть их веслами. Пламя перепрыгивало на саксонские смоленые весла, которые весело занимались, а потом выплевывали огонь на собственные корабли. Огонь перекинулся уже на три саксонских корабля, запутавшихся в горящих лодчонках. Некоторые члены их команды сумели вскарабкаться на другие суда, и вот один из длинных кораблей, перегруженный людьми, перевернулся. Лишь один боевой корабль избежал пожара. Его гребцы отважно боролись с течением, воины на борту храбро пытались оттолкнуть его от пылающих обломков и подобрать барахтавшихся в волнах пловцов, но слишком большой груз и незнакомые течения оказались им не по силам. Наконец перегруженный корабль, спасшийся от огненной гибели, выбрался назад в море и исчез за скалами, оставив в кильватере дымящиеся остовы своих не столь удачливых товарищей и отчаянные крики о помощи утопающих.

Стоя по пояс в воде, корнуэльцы ожидали исхода морского «сраженья». Только тридцать саксов, спотыкаясь, выбрались на берег – прямо на острия мечей. Троих из спасшихся по приказу Бодуина вытащили на берег живыми, связали, чтобы увести в замок для допроса. Остальных убивали, стоило им достичь мелководья, а тела бросали назад в воду на волю течения, чтобы оно унесло их назад в морские пучины.

Но сперва тела избавляли от всего, что было на них ценного, и это тоже делалось по приказу Бодуина.

– Поскольку, – сказал он, – настоящая битва нам еще предстоит – с рыбаками, чьи суда я только что уничтожил. Так что возьмите все оружие, какое найдете, а остальную добычу складывайте в кучу, да, вот здесь, подле меня. Я позабочусь, чтобы после сегодняшних трудов никто из вас не остался внакладе, но жители поселка должны получить причитающуюся им долю. Поверьте, потеря улова за все те дни, которые понадобятся рыбакам, чтобы построить новые суда, покажется им пострашнее вероятного набега саксов!

– Какой там «вероятный»! Набег на самом деле был! – воскликнул один из ратников, доставая из ножен тяжелый меч. – Только поглядите на эти зазубрины! Каждая из них – чья-то смерть, уж вы мне поверьте! – Он любовно провел пальцами по клинку, а затем все же бросил и меч, и ножны, и пояс с пряжкой в общую кучу.

– Реальностью он стал бы лишь после того, как случился, – отозвался Бодуин, задумчиво оглядывая своих людей, которые, хоть некоторые и выражали вслух свое сожаление, весело последовали благоразумному примеру. – А благодаря вашей быстроте и готовности на сей раз реальностью он не стал, – рассмеялся принц. – Но давайте надеяться, что рыбаки поймут, насколько это реально, и решат, что нам стоило отдать свои суда! Вон, глядите! Они уже идут.

Вниз по ущелью спускалась небольшая кучка селян. Некоторые мужчины были при оружии, которое они успели похватать в спешке, но, очевидно, весть о том, что сражение окончено, уже облетела поселок, так как с мужчинами шли женщины и даже несколько детей, с пронзительными криками носившихся вокруг взрослых.

Рыбаки и их жены остановились в нескольких ярдах от Бодуина и после недолгого бормотания и переступания с ноги на ногу один мужчина, по всей видимости, староста, стал пробираться через толпу к принцу.

Староста покашлял, прочищая горло, но прежде чем он собрался с духом, Бодуин быстро произнес:

– Рха, не так ли? Так вот, Рха, опасность миновала, и я – король и я – должны поблагодарить тебя за то, что вы дали нам огонь и трут. – Он оскалился в краткой удовлетворенной ухмылке. – Как видишь, этого хватило. В вашу бухту пришли пять боевых кораблей саксов, и саксы пришли не с миром. Одному Богу известно, что они намеревались здесь учинить после высадки, но будьте уверены, будь их воля, в живых не оставили бы даже ваших детей.

По толпе прокатилось бормотание; некоторые женщины притянули детей поближе к юбкам, и все взгляды устремились к морю, где на мелководье еще подпрыгивало и перекатывалось в волнах несколько тел. Внезапно раздался пронзительный и гневный женский крик – это двое мальчишек, влекомые любопытством, подошли к воде, чтобы взглянуть поближе на трупы, и стали спускаться по гальке к прибою. Под оплеухи и ругань матерей и под взгляды, полные снисходительного веселья, детей поймали и втащили обратно в толпу.

Недолгая суматоха несколько разрядила напряжение, и Бодуин, улучив момент, дружелюбно сказал:

– Мне очень жаль, что пришлось пожертвовать вашими лодками, но вот это поможет вам построить новые и лучшие суда; этого на время хватит на пропитание вам и вашим семьям.

Эти слова вызвали гул одобрения поселян, и по знаку Рха двое из них начали собирать добычу.

– Чтобы разделить потом по справедливости меж всеми, – грубовато объяснил Рха сиплым голосом. Бодуин кивнул:

– Не сомневаюсь, что прилив подарит вам еще что-нибудь. Обломки их кораблей вот-вот выбросит волнами. Король отказывается от них. Все ваше.

И это тоже было встречено одобрением и даже несколькими словами суровой благодарности. Древесина в этой каменистой и продуваемой ветрами земле сама по себе была большой ценностью, а корабли саксов были построены на славу. Еще несколько приливов, и на берегу жителей поселка ожидает недурной улов.

Один из ратников подвел Бодуину коня. Держа поводья в руке, принц помедлил, чтобы обменяться еще несколькими словами со старостой. Но некоторые рыбаки почти набрались храбрости придвинуться ближе к принцу и бросали нехорошие взгляды на пленников. Из толпы доносилось угрюмое ворчание.

– А что с этими? Оставить им жизнь? Они ведь убили бы нас всех. Сожгли бы наши дома, взяли наших женщин, да, да, убили бы и съели наших малышей! Все знают, каковы эти саксонские волки! Отдай их нам, принц!

– Назад! – резко бросил Бодуин, и солдаты стеной сомкнулись вокруг пленников. – Если вы знаете, что могло обрушиться на вас, то ни слова больше я от вас не услышу! Для вас набег на этом закончен! Остальное – дело короля. А что до этих людей, откуда нам знать, не грозят ли нашей земле, новые нападения? Королю Марчу нужно знать о них. Поэтому этих трех мы оставили в живых, чтобы они рассказали королю все, что он должен знать. Они вам не по зубам, друзья мои, они принадлежат королю!

– Тогда да сжалится над ними Господь, – сказал кто-то едва слышно, а потом уже гораздо громче, для всех ушей, добавил: – Король, твой брат, уж конечно, щедро наградит тебя за то, что ты сегодня свершил, принц!

А Бодуин, погоняя коня домой, спрашивал себя – с недобрым предчувствием, – что на самом деле скажет ему брат. Разумеется, не будет никакой щедрой награды. Марч был под стать своему дикому королевству на востоке Британии; он был суров, как его подданные и их обычаи, но вдобавок был лжив, изворотлив, находил удовольствие в интригах и коварстве и брал верх над ближним своим окольными путями. Не зря среди равных он был известен как король-лиса. Но хитрость и жестокость – не те качества, что приносят правителю любовь его подданных, и корнуэльцы не питали любви к своему королю. Бодуин, молодой человек не слов, а дела, понимавший и знавший их обычаи, со всеми, с сильным и со слабым, говоривший как ровня, – вот кто был им по душе.

И король Марч видел все и кипел завистью, но не говорил ни слова.

### Глава 2

Король вернулся в свои земли три дня спустя. Не успел он въехать в ворота крепости, как ему уже принялись рассказывать о неудавшейся высадке саксов и о победе его брата. От капитана отряда, который повел в бой Бодуин, до конюха, придерживавшего Марчу стремя, когда король сходил с коня, и до слуги, стягивавшего с короля сапоги, – всем не терпелось рассказать королю, что произошло, и вознести хвалу изобретательности принца.

– А где сейчас мой брат? – осведомился король.

– Я видел, как он приехал за какой-то час до тебя, мой господин, – ответил слуга. – Принц прошел в свои покои. Мальчику в начале недели нездоровилось, и госпожа жена твоего брата тревожилась за него.

– Гм.

Король не проявил никакого беспокойства о здоровье ребенка своего брата. Это был мальчик чуть старше двух лет и пока единственное дитя Бодуина и его молодой жены Анны.

Живой и обычно крепкий малыш был еще одной шпорой, погонявшей ревность старшего брата: у Марча не было сына, и хотя он был внимателен – поговаривали, даже слишком внимателен – к своей ирландской королеве, она не подарила ему детей, а он слишком ревновал к ее молодости и красоте, чтобы отослать ее от себя. Сама мысль о том, что сын брата Александр, похоже, будет единственным наследником королевства, лишь наполняла корнуэльского короля горечью, разжижавшей ему кровь и отравлявшей злобой его дни.

Как было в обычае королей, возвратившихся ко двору после долгой отлучки, тем же вечером Марч держал совет. Проходили такие советы без особых церемоний – просто собрание всех знатных людей Корнуолла и командиров войска перед ужином в большом зале. Королева не присутствовала. Бодуин, как обычно, сидел по правую руку короля, а Друстан, их с королем племянник, – по левую руку Марча. Пока собравшиеся ожидали выхода короля и объявления о начале заседания совета, Друстан наклонился через пустое кресло перемолвиться с Бодуином парой слов.

– На пару слов, кузен.

Оба воина были примерно одних лет, так что обращение «дядя» звучало бы здесь нелепо. Друстан был крупным мужчиной, с русыми волосами и свежей кожей и со всеми повадками бывалого бойца. Кем он на деле и являлся. Друстан, сын сестры короля Марча, выданной замуж за властителя Бенойка, был открыт душой и учтив в обхождении, усвоенном при дворе этого блистательного правителя. И к нему ревновал Марч. Впрочем, у короля была на то веская причина; но подозрения еще не есть доказательство, а последних не было и в помине. Так что Друстан в силу необходимости был по-прежнему желанным гостем при корнуэльском дворе.

Он сопровождал короля Марча в его поездке в Уэльс, и потому ему теперь не терпелось услышать рассказ Бодуина о стычке с кораблями саксов. И до Друстана дошли слухи о попытке саксов высадиться в отдаленных западных краях, и потому он с похвалой отозвался о действиях Бодуина.

– Поскольку, – с усмешкой добавил он, – тебе не услышать слов признательности или хвалы от нашего милостивого повелителя. Но не будем об этом. Чем меньше сказано, тем лучше, пока не увидим, откуда ветер дует. Так что… Говорят, пока мы были в чужих землях, юному Александру нездоровилось? Надеюсь, сейчас ему уже лучше?

Поблагодарив племянника, Бодуин заверил его, что в детской все в порядке, но тут в зал вошел король и занял свое место.

– А, брат. – Король в первый раз встретился с Бодуином после своего возвращения. Приветствие было громким, так чтобы его услышали все, собравшиеся в зале, и достаточно сердечным, хотя и кратким. – Мне сказали, ты был занят защитой наших берегов. Недурная работа, и мы благодарим тебя. О ней мы поговорим позднее, когда мы допросим пленников и, быть может, узнаем что-то новое о цели этого набега. Ну а пока предметом нашей заботы должно стать то, что было сказано и решено между мной и уэльским королем. А затем, с Божьей помощью, за ужин! Наш кров в Дифеде был неплох, но на пути домой пришлось затянуть пояса – Раскатисто рассмеявшись, король хлопнул Бодуина по плечу, но глядел при этом в другую сторону, на Друстана, и в светлых глазах его не было ни тени веселья. – И есть и другое, по чему изголодался мужчина после стольких дней и ночей вдали от дома!

На том совете ни слова более не было сказано Бодуину, а как только завершился ужин, король не задержался поговорить с кем-либо, а прошел сразу в покои королевы, но на следующий день после полудня слуга разыскал принца, чтобы передать ему, что его брат желает поговорить с ним наедине за ужином.

Когда Бодуин рассказал об этом своей жене Анне, та промолчала, с деланным спокойствием наблюдая за тем, как служанки достают мужу свежую одежду из сундуков из ароматного кедра и выкладывают ее на кровать. Только после того, как девушки ушли и их мягкие шаги замерли в тишине каменной лестницы башни, в которой расположилась семья принца Бодуина, Анна стремительно повернулась. Взгляд у нее был тревожным.

– Будь осторожен. Ты будешь осторожен?

Принцу не было нужды спрашивать, что она имеет в виду.

– Конечно, буду. Но чего тебе бояться за меня? Судя по рассказам ратников и слуг, все его беседы в Уэльсе прошли успешно, и вчера за ужином он был во вполне сносном настроении. На деле, он даже добром отозвался о моей схватке у залива.

– А что еще он мог сделать? – Тревога в голосе лишила слова Анны резкости. – Он как никто знает, что думают о тебе люди. Но мы с тобой знаем…

– Анна! – Принц предостерегающе поднял руку, хотя они были одни в комнате на вершине башни и стены были толстыми. Но большинство людей при дворе Марча привыкли к осторожности, и кто более, нежели наследники короля?

– Прости меня, любовь моя. Больше ни слова. Но будь осторожен. – На сей раз она произнесла это мягко, потом с улыбкой подняла руку, чтобы погладить его по щеке. – Тебе нужен цирюльник, мой милый, прежде чем ты отправишься на королевский ужин. Погляди: пока ты был в отъезде, я закончила тебе рубаху. Нравится?

Он провел пальцами по тонкой вышивке у Анны в руках, потом, притянув к себе жену, поцеловал ее.

– Она очень красивая. Как и ты, любовь моя. Мне будет позволено носить ее или ее уберут в кипарисовый ларец, переложат травами, чтобы она досталась в наследство Александру?

Анна прижалась к мужу теснее, ее губы почти касались впадинки у него на горле.

– Она – твоя, вся до последнего стежка, и ты сам это знаешь. Но сегодня? Ты наденешь ее сегодня? К чему утруждать себя ради… я хотела сказать, это ведь обычная беседа и ужин? – И против воли с внезапной яростью добавила: – Разве он уже недостаточно тебя ненавидит? Когда все во дворце ему уже все уши прожужжали, какой ты отличный вождь, и как тебя любят войска, и как они идут за тобой, а ты еще хочешь выглядеть как принц Верховного королевства – красивым и изящным, как сам король Артур?

Его ладонь мягко прикрыла ей губы.

– Тише, на сегодня довольно. Есть вещи, которые не нуждаются в словах. Надо бы нам поспешить. Так что, любовь моя, помоги мне облачиться в лучшее для брата моего, короля. Да-да, в эту прекрасную рубашку. А почему бы и нет? Спасибо. И ожерелье из цитринов. А теперь кинжал, чтобы разделывать им мясо… Нет, больше ничего. Не могу же я отправляться ужинать с братом во всеоружии? – Он снова поцеловал жену. – И хватит твоих тревог, Анна. Укладывай мальчика, а я очень скоро вернусь. Сомневаюсь, что мы засидимся допоздна. Можешь быть уверена, я не стану задерживаться больше необходимого!

– Ну, надеюсь, ты вернешься трезвым, – улыбнулась она, и они со смехом расстались.

***

Было поздно. Покой в угловой башне, где спали Анна и Бодуин, выходил на западную сторону замка. Хотя до моря было более полумили, шум волн здесь был слышен всю ночь: одна за другой волны бесконечной чередой накатывались на берег, с грохотом разбивались о камни в расщелинах скалистого побережья. В узкие без слюды окна задувал ветер, в это время года мягкий и полный запахов с наскальных пастбищ и морской соли.

В углу комнаты, подальше от окон младенец Александр крепко спал под мягкими покрывалами, сотканными женщинами принцессы из шерсти местных овец. Его мать, метавшаяся в бессоннице на огромной постели, резко повернула голову на подушке, подняла руку, чтобы отвести длинные тяжелые волосы. Если б только она смогла заснуть! Если бы только Бодуин пришел в свою постель! Тогда бы они вместе посмеялись над ее страхами, и, быть может, занялись любовью и заснули в мире. Но лежать здесь, спрашивая себя, что там говорит брат-лис, что планирует, что делает… Невольно ее мысли возвращаются в прошлое, ко временам, когда зависть и искренняя неприязнь Марча к младшему брату проявлялись в мелочных и мелких, а иногда и не столь мелких деяниях. А в последнее время эта горькая злоба как будто обратилась и на ребенка. Маленький Александр, который, несмотря на всю свою храбрость и веселье, совсем еще дитя и беспомощен против мощи и власти Марча. Власти, какой Лис в один из своих внезапных приступов ярости может счесть уместным воспользоваться.

Наконец! Кто-то быстро поднимался по ступеням винтовой лестницы. Долгий вздох облегчения замер у Анны в горле, и она села среди подушек. Это – не шаги Бодуина, и тот неизвестный, кто приближается, ступает неловко, тяжелым шагом и шумно и совсем не заботится о спящих наверху. И он вооружен. Ей слышно, как бряцает и звякает в ножнах меч, задевая об округлые стены башенной лестницы.

Вот он уже почти у двери. Не успели еще замереть тяжелые шаги, а она, выпрыгнув из кровати, уже подбежала к сыну, волоча за собой наброшенное на плечи покрывало, и с обнаженным мечом Бодуина в руках стала перед колыбелью.

Когда послышался стук, к ужасу своему Анна поняла, что в дверь не стучат, а ударяют ногой в тяжелом сапоге.

– Анна! Принцесса? Ты спишь?

Острие меча качнулось и опустилось, но отчаянное напряжение еще сковывало ей члены. Она признала голос Друстана, но удар ногой в дверь, слова с придыханием и нетвердые шаги могли быть лишь предвестниками несчастья. Метнувшись к двери, она отворила ее.

За дверью, занеся ногу для нового удара, действительно стоял Друстан. Он был очень бледен, и под своим просторным, все скрывающим плащом, казалось, был полуодет. Рубаха его была открыта у ворота. И рукава не подвязаны. На коже его выступил пот, дышал он тяжело. Когда она распахнула шире дверь, он, шатаясь, сделал несколько шагов, едва не споткнувшись о порог, и она поняла, что это от груза, скрытого под плащом.

– Анна, – тяжело выдохнув, начал Друстан, и когда он вышел на свет одинокой свечи, она увидела, что за груз пригибает его к земле.

Во внезапной тишине шорох его плаща, которому он дал соскользнуть с тела Бодуина, показался столь же громким, сколь шум морских волн за окном. Без слов он ждал, пока она в ночной сорочке, сжимая на груди концы покрывала, стояла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд.

Дыхание замерло, жизнь замерла.

А потом вернулась болью, будто кровь после морозного укуса. Сделав несколько, теперь уже мягких, шагов к кровати, Друстан опустил на нее тело молодого принца. И в это мгновение дитя в колыбели в углу завозилось под одеялами, пробормотало что-то и заснуло вновь. Но когда Анна с криком упала на тело своего мужа, Друстан схватил ее за плечо и вновь заставил принцессу встать на ноги.

– Послушай меня, госпожа! Сейчас не время для горя! Король – да, о, разумеется, это король, кто же еще? – был почти безумен и клялся извести все исчадие своего брата, а это означает – тебя, Анна, и мальчика. Ты меня понимаешь? Вам обоим грозит опасность. Ты должна уехать, бежать из замка, бежать из самого Корнуолла. У тебя же есть куда отправиться? Во имя неба, госпожа, послушай меня! Времени нет! Разбуди мальчика!

– Как это могло случиться? И почему?

Она едва слышала, что он говорил. Побелев, Анна не слышала, не видела ничего вокруг и не могла оторвать взора от израненного трупа, лежавшего во все растекающейся луже крови на постели.

– По Марчевому хотению, – сурово ответил Друстан. – Навязанная ссора, потом высокие слова – и вот уже выхвачен меч. Когда ему требовались причины? Или тебе нужно доискиваться хотя бы одной?

– Он был не вооружен, – бесцветно сказала она.

Наклонившись, Друстан осторожно вызволил меч из ее пальцев.

– Я вижу.

– И Марч не мог не видеть. И конечно, даже он не был бы столь бесчестен, чтобы обнажить меч против безоружного.

– Он был пьян. Так скажут потом…

– Так скажут. – Ее голос был горьким от презрения. – И потому они сочтут, что это его извиняет. Но я, – изрекла принцесса Анна, – никогда не прощу.

– И не следует, – быстро вставил Друстан. – Послушай, потом еще будет время подумать, что тебе делать. Но сейчас ты должна уехать и забрать с собой сына. Слушай. Это случилось после того, как они поужинали. Они сидели вдвоем. Оставили себе вино и отослали слуг. Король слишком много выпил, и тогда и случилось злодеяние. Но Бодуин, хоть он и был вооружен только кинжалом, которым резал мясо за ужином, защищал себя благородно. Началась схватка, были перевернуты столы и скамьи, и король, слишком опьяненный вином и яростью, поднял такой крик, что пробудил в дальних комнатах слуг, которые тут же прибежали в его покои. Они опоздали спасти Бодуина, но один из них побежал за мной, и когда я пришел во внутренний покой короля, я застал твоего господина, каким ты его видишь, и король кровоточи…

– А… – вот и все, что сказала принцесса, но Друстан все же ответил:

– Пара неглубоких ран, просто царапины, но слуги потребовали повязок и мазей, прибыл лекарь и общими усилиями они задержали короля в покое. Но он еще лютует. Только вот кричит теперь об измене и клянется, что ты и вон тот младенец поплатитесь за нее жизнью.

– За что?

– За измену, какую совершил твой супруг, защищаясь от своего пьяного короля. – И затем добавил с яростью: – Какое это имеет значение? Это случилось! Я принес тебе его, но ты не можешь остаться и похоронить его тело, не можешь даже оплакать. Ради ребенка, Анна, уезжай поскорее!

Звук у двери заставил их обернуться. Меч Друстана в мгновение ока покинул свои ножны, но из дверного проема на них глядело лицо всего лишь одной из женщин принцессы, встревоженной и любопытной.

– Моя госпожа? Я что-то слышала… э-э-э-э-э!

Она увидела залитое кровью тело на постели, и из горла ее вырвался почти что визг. Этот визг разбудил малыша, который захныкал, протестуя против такого пробуждения, и плач его вывел Анну из шока, похожего на кошмарный сон. Потом будет достаточно времени плакать безутешной жене, сейчас она – принцесса и мать принца. И это была как раз та ситуация, о которой они с Бодуином говорили и даже, неохотно, заранее строили планы. Его сын должен быть спасен. Бодуин мертв. И они не предусмотрели ценную помощь Друстана, который, возможно, прямо сейчас рискует ради них своей жизнью. Он уже послал своего слугу за лошадьми – это он ей сказал, пока она и женщина начали поспешно собирать вещи, – и слуга сопроводит их первую часть пути. Не было нужды обсуждать, куда им направиться. И об этом было не раз говорено. Дальний родственник Анны владел замком в нескольких неделях пути к северу, далеко за пределами Корнуолла и в более мирных краях – достаточно далеко, чтобы чувствовать себя в безопасности. Со смерти родственника замок пребывал на попечении его вдовы, которая пообещала, буде возникнет нужда, приютить Анну и ее сына. Даже король Марч не сможет напасть на них там.

Вот так и вышло, что каких-то двадцать минут спустя Друстан, с мечом наготове в правой руке и маленьким мальчиком в левой, распахнул ногой дверь, готовясь первым спуститься по башенной лестнице. Анна и Сара, ее служанка, набили, сколько решились унести с собой, в узлы, которые можно было бы запихнуть в седельные сумки. Принцесса выступила, все еще вооруженная мужниным мечом.

– Скорее, скорее, – поторапливал Друстан.

Но уже переступив порог, Анна внезапно обернулась. И побежала к постели. Остальные двое ожидали печального прощания, поцелуя на челе трупа. Дитя на плече у мужчины безмолвно глядело, расширив полные сна глаза.

Анна склонилась над постелью. На какое-то мгновение могло показаться, что она в безумии борется с телом мужа.

Когда же принцесса выпрямилась, они увидели, что она сняла с него вышитую рубаху, которую так недавно он надевал с ласковым смехом. На груди, где цветные шелка складывались в узор, потемневшие кровавые пятна уже коробили ткань.

Казалось, с поцелуями было покончено. С мгновение Анна стояла, прижимая к себе окровавленную рубашку, потом обратилась к человеку на постели.

– Мой господин, – сказала жена принца Бодуина, – твой сын станет носить твою рубашку и твой меч. И когда он вырастет, он отплатит корнуэльскому зверю за эту ночь. Это я обещаю тебе, и эти трое тому свидетели.

На том она повернулась и последовала за Друстаном туда, где возле оседланных лошадей ждали слуги.

### Глава 3

С высокого неба смотрел затянутый дымкой месяц и почти не давал света. Беглецам приходилось двигаться осторожно. Но когда они достигли прибрежной дороги, само море как будто отражало свет в небеса, и путь перед ними простерся яснее. Несколько миль они держались вдоль берега, с плеском пересекая вброд протоки и, насколько решались на неровной тропе, погоняли лошадей. Наконец дорога пошла резко вверх к гребню холма, а затем к болотам, где старая римская дорога по мосту переходит реку Тэймарес. Отсюда на северо-запад вел прямой как стрела путь.

Даже без отраженного морем света здесь ехать было легче.

Хотя мощеную дорогу покрывали выбоины, и местами она поросла сорной травой, путь был в сравнительно неплохом состоянии. Некоторое время спустя небо прояснилось, показав немногие звезды.

Горен, слуга, которого послал с ними Друстан, знал путь, а оседланные им лошади были сильными и свежими. Небольшая кавалькада продвигалась с неплохой скоростью. У Анны, глядевшей вперед меж ушей своего гнедого, пытаясь избежать ям, все еще не было времени для горя. Все ее существо теперь было нацелено на бегство, на то, чтобы увезти сына в безопасное место. Меч Бодуина в ножнах был приторочен к луке седла, его окровавленную рубашку она, поспешно свернув, затолкала в седельную сумку, а огромный гнедой, на котором она ехала, был любимым жеребцом мужа. Пока хватало и этого. Все, что любил Бодуин, было с ней, а сын Бодуина крепко спал на руках у Сары. Анна глядела на темную дорогу, погрузившись в мысли о предстоящем пути, и скакала, спасая все, что осталось ей от мужа.

Однако не проехали они и десяти миль, как Горен повернулся в седле, настойчиво указывая назад. Через пару минут и Анна услышала этот звук – топот копыт, все приближавшийся по дороге.

Она хлестнула поводьями по шее гнедого, и тот ускорил свой и так не медленный бег. За спиной у нее ребенок завел сонное хныканье, и она услышала напуганный голос Сары, которая пыталась утихомирить его.

– Бесполезно, госпожа, – задыхаясь, сказал Горен. – Нам не выдержать такой скачки. Твоя Сара – наездник посредственный, и на таком галопе, стоит только ее кляче споткнуться…

– Сколько за нами лошадей? Ты можешь определить?

– Две по меньшей мере. Может, и не больше. Но и двоих всадников достаточно, – мрачно отозвался провожатый.

– Так что же нам делать? Остановиться и схватиться с ними? Я вооружена, ты тоже, и к тому времени, когда они нас настигнут, мы уже переведем дух, а они нет. Если мы отойдем с дороги к болоту…

– Хорошо бы, но пока рано. Есть тут одно место неподалеку, старая каменоломня. Деревья там растут густо – ветра немного. Хорошее укрытие. Это все, что мы сможем сделать, – добраться туда и надеяться, что они проедут мимо.

– Или что это безобидные путники и к нам не имеют никакого отношения?

Но в ту отчаянную ночь, когда беглецы слышали за своими спинами топот копыт, в такое не верилось. Она ничего не сказала до тех пор, пока через несколько минут Горен не указал куда-то впереди себя, а потом и сама она увидела более плотную тьму каменоломни и укрывающих ее деревьев. Они свернули лошадей с тракта.

Соскользнув с седла, Горен принял поводья трех лошадей и увел их поглубже в рощу, где остановился, прижимая их морды к своему телу, глуша лошадиное всхрапывание складками своего плаща. Беглецы ждали в неподвижном напряжении. Приближавшийся топот быстро становился все громче, и вот… он уже совсем рядом. Когда всадники поравнялись с заброшенной каменоломней, их галоп так и не замедлился.

Погоня проходила мимо.

Александр почти проснулся, когда лошадь Сары остановилась, и обнаружил, что неудобно спеленут в странном месте в темноте. Яростно оттолкнув с лица покрывала кулачками, он издал крик ярости и ужаса.

Галоп замер. Лошади остановились, оскальзываясь и хрипя, и кто-то вполголоса отдал приказ. Потом, судя по звуку, всадники подскакали к входу в рощицу, и мужской голос окликнул из темноты:

– Принцесса Анна?

Спасения не было.

– Кто это? – прочистив горло, отозвалась она. – Я, кажется, знаю твой голос. Это ты, Садок?

– Он самый, госпожа.

– У тебя ко мне дело?

Возникла многозначительная пауза, которая говорила сама за себя так же, как и выкрикнутый что есть мочи вызов. Потом голос ответил:

– Король не дозволяет тебе покинуть двор. Он поручил мне передать, что он тебе не враг. То, что случилось этой ночью…

– Садок, ты знаешь, что случилось этой ночью?

Снова пауза, лошади переступают с ноги на ногу и тяжело вздыхают. Наклонившись через шею гнедого, Анна поспешно прошептала Горену:

– Отпусти мои поводья. Я выеду и поговорю с ними. Садись на лошадь и забери у Сары мальчика. Возможно, они не знают, что ты с нами, поэтому у тебя будет шанс бежать и увезти ребенка.

– Но их же только двое, госпожа. Если я смогу задержать их достаточно долго…

– Нет. Нет. Делай, как я говорю, но подожди, пока я с ними не договорила. Садок был другом моему господину. Если ничего не получится, и я буду вынуждена отправиться с ними, то оставь Сару – ее они не тронут – и спасай мальчика. Если сможешь. Ты знаешь, куда мы направлялись. Сохрани его в безопасности, и да пребудет с тобой Господь.

– И с тобой, госпожа.

Горен отодвинулся подальше в тень и, чтобы скрыть его беседу с Сарой, Анна снова повысила голос:

– Кто это с тобой, Садок?

– Мой брат, принцесса. Мой брат Эрбин. Ты его знаешь.

– Да. Так хорошо же. Я выхожу.

За спиной у себя она услышала скрип кожи – это Горен садился в седло. Александр затих. Повернув голову гнедого, Анна выехала на залитую лунным светом дорогу.

Ожидавшие ее всадники не сделали ни единого движения в ее сторону, и хотя, без сомнения, оба они были вооружены, никто не обнажил оружия. Может быть, осталась еще надежда? Анна попыталась дышать ровнее, натянула поводья, остановившись вровень с лошадью Садока, потом, резко подняв голову, откинула на спину капюшон плаща.

Лунный свет там сиял ярче, и оба всадника были видны как на ладони. Садок был молод, одних лет с мертвым Бодуином; при дворе Марча Садок был с самого детства, и оба воина давно прониклись симпатией друг к другу. Садок и его брат Эрбин участвовали вместе с Бодуином в сражении против саксонских кораблей. Возможно, конечно, возможно – бежали в отчаянии мысли Анны, – что, посылая свою экспедицию, король Марч ошибся в выборе людей, как это нередко случалось в ходе его пестрого и полного насилия правления?

Садок прочистил горло.

– Принцесса, мне очень жаль. Господь свидетель, я любил Бодуина и никогда не пожелал бы зла тебе, но…

– Или сыну Бодуина?

Их лошади стояли почти плечом к плечу. Лицо Анны, в обрамлении темных вьющихся волос, казалось очаровательным и нежным, лунный свет стер с него морщины, оставленные усталостью и горем. Ее глаза, огромные и темные, были теперь вровень с глазами Садока. И Садок прочел в них страх, потом мольбу. Рука, державшая поводья, была такой маленькой и хрупкой. Анна честная, Анна чистая, кроме мужа на мужчин глаз не подымавшая, использовала бы любое доступное оружие, чтобы спасти своего сына. И потому сейчас она глядела на Садока испуганными молящими глазами, а под скрывающими все складками темного плаща правая ее рука уверенно лежала на рукояти Бодуинова меча.

И голосу она не позволила дрогнуть:

– Садок, Эрбин… Если вы знаете, что случилось с моим господином сегодня ночью, вы знаете и то, почему это произошло. И вы знаете, что не ради доброго дела и не с добрым сердцем король хочет вернуть в замок меня и мое дитя. Меня он, может, и пощадит, но, уж конечно, убьет Александра, как убил он его отца, и по той же причине.

Садок, которого, как и половину обитателей замка, подняли пьяные крики Марча, когда тот вырвался из удерживавших его рук лекаря и слуг и понесся с мечом в руке по комнатам и переходам в жажде убийства, не мог сказать ничего, кроме хриплого:

– Принцесса…

– В более счастливые времена ты звал меня по имени…

– Анна. – По иронии судьбы отчаяние сквозило в голосе Садока, а не Анны. – Твои слова верны, Господь тому свидетель! И, Господь свидетель, я не желаю тебе зла, и Эрбин не желает тоже. Но что мы можем сделать? Король Марч ни за что не поверит, что мы не смогли вас догнать, а если и поверит, он пошлет за тобой других. А ты… – в этом долгом пути по открытому краю болот на краю королевства тебя, безусловно, поймают еще до того, как достигнешь границ. Но если ты позволишь нам отвезти тебя сейчас домой, и мы поедем медленно, как требует того должное обращение с мальчиком. Тогда, к тому времени, когда мы достигнем замка, король отрезвеет. Тогда будет день и замок будет полон людей, тех, кто был друзьями твоему господину и тебе… Тогда, конечно, даже он… – Садок умолк.

– Да, даже он. – Голос принцессы звучал резко – Даже он – как ты так стараешься обойти правду словами – не станет убивать меня и мое дитя хладнокровно и на глазах всего двора. Может, и не станет. Но сколько он даст нам времени? Сколько, а, Садок?

– Любовь народа…

– Плевать мне на любовь народа! Что может сделать этот жалкий сброд? Будь у них власть, они давно бы уже выгнали Лиса и взяли правителем моего супруга. Как, если ему будет позволено жить, однажды они могут попытаться взять Александра. Скажешь ты мне одну вещь, поклянешься сказать мне правду?

– Если это не затронет мою честь.

– Что приказали тебе сегодня ночью?

– Догнать тебя и препроводить тебя и мальчика назад к королю.

– И никаких случайностей в пути?

Садок молчал. Анна кивнула.

– Не трудись. Я понимаю. В этом весь Марч: не сказано вслух ничего, что можно связать с ним, все подразумевается. Так?

Увидев, что Садок все еще молчит, она продолжала, но уже более мягко:

– Садок, не думай, что я виню тебя или твоего брата. Вы оба – люди короля и обращались со мной мягче, чем должны были. Поэтому, если ты не можешь вернуться и сказать, что так и не нашел нас – и верно, король в такое не поверит, вы оба пострадаете от его гнева, – тогда, ради моего господина, которого вы оба любили, не могли бы вы отпустить сейчас его сына и забрать с собой одну меня?

Это умилостивит короля, и если бы только мне удалось поговорить с королевой, я была бы в безопасности. По крайней мере на какое-то время, и когда-нибудь, быть может…

– Мы можем сделать больше, моя госпожа. – В голосе королевского посланца прозвучала внезапная решимость. – Мы вернемся и скажем Марчу, что мальчик мертв. Придумаем какую-нибудь историю, в которую он поверит: мол, мы нагнали вас еще у протоки, может, попытались выхватить дитя из рук твоей служанки, так что она упала вместе с ребенком в воду и он утонул. И тогда мы отпустили тебя искать убежища там, где найдешь, поскольку ты не можешь причинить ему большого вреда. Если ты дашь нам что-нибудь, к примеру, пеленку или покрывало, чтобы мы привезли королю хоть какое-то доказательство. И если, со своей стороны, ты пообещаешь нам кое-что.

Рука, сжимавшая меч, разжалась. Анна судорожно втянула воздух.

– Да снизойдет на тебя милость Господня, мой друг, – все, что и могла сказать она поначалу, но вскоре вновь овладела собой. – А твой брат? Эрбин? Что скажешь, Эрбин?

Тут молодой человек начал бормотать что-то о какой-то услуге, за которую он в долгу перед Бодуином, и о своей готовности поддержать брата, и Анна протянула с благодарностью руку сперва одному, потом другому. И сказала голосом, срывающимся от облегчения и удивления:

– Но что, во имя Господа, заставило Марча послать вас с братом убить сына Бодуина?

В голос Садока закралось насмешливое веселье:

– Я сказал тебе, что он был еще очень пьян, а когда он стал выкрикивать приказы, я под суетился оказаться поближе к нему.

– Однажды, – ответила Анна, – однажды, – на том и оставила. Потом эхом повторила слова Садока: – Ты говорил об обещании. Разумеется, я исполню его, если это не заденет мою честь. Чего ты хочешь от меня?

– Только того, чтобы ты отвезла сына нашего принца в безопасное место подальше отсюда и воспитала так, чтобы он помнил о постыдном убийстве своего отца и чтобы однажды он вернулся и отомстил за него.

– Обещаю, да поможет мне Бог.

– Мы будем ждать его, – отозвался Садок.

Слова его прозвучали как клятва, и Эрбин проурчал что-то в знак согласия.

– А между тем у тебя достаточно денег, чтобы добраться до безопасных земель? У меня есть при себе немного, и Эрбин…

– Денег у меня достаточно. – Даже теперь Анна не готова была выдать, ни сколь щедрую помощь оказал ей Друстан, ни присутствия Горена, невидимого среди теней со все так же молчавшим Александром. Она развязала одну из седельных сумок. – Вот. Это одна из его ночных сорочек. Он спал, когда мы… когда он…

Несколько мгновений она молчала, возясь с завязками сумки, но когда заговорила вновь, пытаясь найти какие-то еще слова благодарности. Садок вновь взял ее руку и поднес ее к губам.

– Не надо слов, принцесса. Отправляйся сейчас же и не медли. Мы как-нибудь ухитримся оттянуть возвращение до наступления дня, а может, и подольше, так что да пребудет Господь с тобой и с твоим осиротевшим сыном. А мы будем молиться, что когда-нибудь мы встретимся вновь в мире и безопасности.

Развернув коня, он погнал его легкой рысью, и вскоре он и его брат растворились среди ночных теней.

– Я все слышал. – Горен выехал из-под сени деревьев. – Мы в безопасности?

– Мы в безопасности, благодарение Господу и двум честным людям! Так что Александр может теперь плакать, сколько пожелает. Поедем, Сара. – Анна снова повернула морду лошади на восток, добавив про себя:

– Он может, но не я.

### Глава 4

Дорога заняла у них почти месяц. Не зная, как воспримет Марч историю Садока (или, если уж на то пошло, поверит ли он ей), они не решились избрать прямой путь, но спешили тропами, протоптанными крестьянами и угольщиками. Тяжкий даже для лошадей путь через лес и укрытые от людских глаз речные долины или по заболоченным низинам, которые стали опасными топями и трясинами, когда путники покинули пределы Марчевых владений и вступили в Летние земли. Анна обнаружила, что денег у нее в достатке. Помимо того, что она побросала вместе с пожитками, и того, что навязал ей Друстан, в седельной сумке она нашла еще кошель золота, положенный туда, предположительно, все тем же Друстаном. Так что путники вполне могли оплатить свой ночлег. Время от времени путникам удавалось остановиться в довольно респектабельной таверне, где они давали отдых себе и лошадям день-другой, но обычно они были благодарны и приюту в каком-нибудь затерянном сельском доме, или в амбаре, или даже, в худшем случае, в пастушьей хижине, покинутой на лето, пока ее хозяин увел отары дальше на склоны холмов.

Тяжкий путь и постоянная необходимость заботиться о ребенке – и поддерживать и ободрять Сару – сделали для Анны одно: не оставили времени горевать. Дни проходили в напряжении: верховая езда, поиски безопасной дороги и, когда день клонился к закату, – крыши над головой. Так что к ночи принцесса уставала настолько, что спала беспробудно и не видела снов.

Три недели у них ушло на то, чтоб достичь Гвелума, а оттуда пришлось двинуться обходным путем к переправе. Однако за Северном, в самих Летних землях, где дороги охраняли люди Верховного короля, они почувствовали себя в безопасности, хотя Анна и страшилась, что Марч догадается о цели ее путешествия.

Замок, где жила родственница Анны, Крейг Эриэн, лежал в верхней части долины реки Уай, прятался среди холмов возле одного из притоков большой реки. Хозяйка его, вдовая Теодора, недавно снова вышла замуж – за пожилого ветерана по имени Барнабас, командовавшего некогда одним из отрядов на службе Верховного короля. Анна и ее кузина никогда не были близки, но время от времени она обменивалась с Теодорой письмами. Обе стороны, разумеется, знали, что, поскольку детей у Теодоры не было, права Анны на Крейг Эриэн и прилежащие к нему земли более весомы, чем притязания вдовы и ее нового мужа, так что Анна была вправе искать здесь убежища. Но у беглянки не было времени послать гонца с вестями о смерти Бодуина и с просьбой приютить ее и ее осиротевшего сына.

И потому, пока усталая маленькая кавалькада медленно тащилась по петляющей вместе с рекой долинке на последнем переходе своего дальнего пути, Анна вовсе не была уверена в приеме. Она никогда не встречалась с Барнабасом и не имела представления о том, что это за человек. Ветеран Артуровых войн, женатый на состоятельной вдове и удалившийся в отставку в укромное поместье посреди этих богатых земель?

Возможно, и даже вполне вероятно, с ужасом и нехорошим предчувствием думала Анна, что он захлопнет ворота перед вдовой Бодуина и его юным сыном, который может отнять Крейг Эриэн у него и у его наследников. И кто станет винить Барнабаса, если он не захочет оскорбить короля Марча, приютив беглую принцессу? Он может найти десятки причин, чтобы закрыть перед ней дверь.

Когда наконец на вершине лесистой скалы перед ними встал замок, Анна приказала остановиться и послала вперед Горена с вестями о кончине Бодуина и просьбой овдовевшей принцессы о крове.

– Ни слова больше, – устало сказала она. – Я не могу просить о большем, во всяком случае, для себя. Но мой сын… Умоли их позволить оставить у них ребенка в безопасности и тайне до тех пор, пока мне, быть может, не удастся попасть к Верховному королю в Камелоте и просить его о справедливости. Отправляйся, Горен. Мы подождем тебя здесь, у воды.

Тревоги ее были напрасны. Вернулся Горен не один, а с самим Барнабасом и с полудюжиной слуг, за которым следовали носилки с дородной супругой ветерана. Последняя, приветствовав Анну поцелуями и слезами радости, посадила женщину с мальчиком в свои носилки, чтобы проделать в них последнюю милю возвращения домой.

– Потому что это также и твой дом, и его, – сказала Теодора. – И вам здесь всегда рады. Нет, не надо больше слов. Ты, похоже, устала до смерти, и в том нет ничего удивительного! Поедем, и после отдыха и доброго обеда ты расскажешь нам обо всем, что произошло.

– Анна, – добавил от себя Барнабас, крепко сбитый, быстрый на улыбку человек с седой бородой и добрыми глазами, прихрамывавший от раны, полученной в Артуровых войнах, – если король Марч Корнуэльский станет искать тебя здесь, мы знаем, как заставить его убраться назад в его собственные земли. Так что отдыхай с миром, кузина, и не тревожь себя больше, но позаботься о сыне, а мы сохраним этот замок и эти добрые земли до тех пор, пока он не подрастет.

И принцесса Анна, впервые с того часа, как убит был ее муж Бодуин, закрыла лицо руками и заплакала.


## ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АЛИСА, МАТЕРИ НЕ ЗНАВШАЯ

### Глава 5

Лежа на животе в пыли, маленькая девочка наблюдала за парой ящериц. Ящерицы дрались или совокуплялись – девочка не знала, что перед ней: первое или второе. Оба этих занятия, думалось ей, почти одно и то же. Ящерицы барахтались и извивались, шипели, разинув широкие пасти цвета дыни, то выскакивали на солнце, то стремглав неслись обратно в тень тамариска. Потом они с быстротой молнии влезли вверх по шершавым камням окружавшей сад стены и исчезли в нагретой солнцем щели.

– Алиса! Алиса!

Мужской голос был высокий и довольно тусклый.

– Алиса!

Дитя скорчило рожицу в сторону расщелины, в которой исчезли ящерицы, но не ответило, а вместо этого неохотно перекатилось в пыли на спину, готовясь встать. Где-то над перистой кроной тамариска нежно и надтреснуто зазвонил колокол.

– Алиса? – Голос звучал уже озабоченно и гораздо ближе.

– Иду, отец.

Девочка встала на ноги, выпрастывая подол юбки, подоткнутый до колен, и вытряхивая пыль из его складок.

Потом она отыскала среди корней дерева брошенные там сандалии и без излишней спешки надела их на голые грязные ноги. Подол длинного платья скрыл и то, и другое.

Расправив пышную гриву длинных золотистых с рыжиной волос, она сложила руки на груди так, что широкие рукава прикрыли грязные ладошки. И лишь затем с опущенным взглядом, чинная и сдержанная, прекрасная госпожа Алиса последовала за отцом своим герцогом в часовню Святого Иеронима в Иерусалиме.

Герцог Ансерус был высоким человеком лет сорока. В свое время он славился как выдающийся боец, а также как не менее замечательный любовник. Стройный как кипарис придворный привлекал сердца дам не только красотой, но и сдержанностью. Это последнее было немаловажно, поскольку по какой-то прихоти богов сердце неизменно приводило его к ногам замужних дам, которые по самым различным причинам видели в нем желанную перемену. Сражаясь бок о бок с юным королем Артуром в битве при Целидонском лесу, он получил тяжелую рану в грудь, и долгое время состояние его считали безнадежным. Его своевременное выздоровление, как утверждали лекари (и, разумеется, местный священник с ними согласился), было самым настоящим чудом, так что когда к нему вернулись силы, герцог предпринял благодарственное паломничество в Святую Землю. Правда и то, что он избрал себе легкий путь; дышалось ему иногда тяжело, а нескончаемая война франков с их соседями, какую вел король Хлодвиг, желавший собрать под рукой франков всю Галлию, делало путешествие по суше делом весьма опасным. Ансерус отправился морем в Италию, а оттуда в Грецию, где задержался перед последним переходом до Акры и Иерусалима более чем на месяц.

В Афинах, в доме друга, он встретил девушку, которая (хоть и была она незамужней и более того – девственница) столь пленила его, что он немедля взял ее в жены и увез с собой в Святую Землю. Звали ее Алиса, и нрав ее был в своем роде столь же сдержан, как и речи герцога: это была молчаливая дева, которая, будучи воспитана бедной приживалкой в чужом доме, рано научилась не позволять своей красоте, которая не оставляла сомнений, затенять внешний облик кузин. Для нее господин мой Ансерус был желанным избавлением, надеждой на положение в обществе и богатство; был ли он чем-то большим, знал лишь сам Ансерус.

Алиса была тихой и верной женой, которая с умением и заботой правила его замком и домом и кротко склоняла колени подле своего супруга, когда тот подолгу ежедневно благодарил Господа за возвращенное здравие и теперь и за обретенное счастье.

Но наслаждаться богатством и удобствами замка Ансеруса в сердце изобильного Регеда ей выпало недолго. Спустя год после возвращения супругов в Британию Алиса умерла родами, и новорожденную девочку отдали на попечение кормилицы.

Нетрудно было бы предположить, что убитый горем вдовец станет винить дитя в гибели матери и отринет от себя малышку, но счастье прошедшего года было ярким, а раскаяние в грехах молодости – искренним. Всю свою любовь герцог перенес на девочку. У смертного одра жены он принес обет целомудрия и сохранил эту клятву. Еще он принес обет совершить еще одно паломничество и исполнил его через год.

Он взял бы с собой и дочь, но женщины, присматривавшие в детской, столь этому ужаснулись, что, припомнив тяготы пути и грязь и болезни Святой Земли, он дал себя переубедить. Но к тому времени, когда маленькая Алиса в свои пять лет начала сердиться и гневаться на нянек и вольно бегать по замковым садам, она уже столь походила на мать, что безутешный отец не мог заставить себя расстаться с ней. А потому, собираясь в следующее свое паломничество, он настоял – и на сей раз Алиса тоже настояла, а у нее было в обычае получать желаемое – на том, что дочь отправится с ним.

И вот теперь наконец они молились, преклонив колена перед изображением святого Иеронима в алом одеянии с прирученным львом у ног: Ансерус, закрыв глаза и шевеля губами, всем существом устремившись в молитве к святому, а дитя Алиса с юным, ангельски нежным лицом – устремив серые глаза к Господу.

«Интересно, – думала она, – когда созреют фиги на дереве под окном? Ящерицы взаправду были смешные. А как они прыгали вместе и извивались! Интересно, они рожают детей обычным путем или откладывают яйца, как тритоны в пруду у нас дома? Откладывать яйца, наверное, намного проще. И почему люди должны делать это по-другому? Ах да, как ты думаешь, мы поплывем назад на том же корабле, ну, с капитаном, у которого золотая серьга в ухе и который говорил разные странные слова матросам, и у него еще была говорящая птица, но отец мне ее не купил? Может… если ты с ним поговоришь? Я знаю, ты часто это делаешь. Мне так хочется иметь ученую птицу, правда-правда».

Как это ни странно, госпожа Алиса тоже говорила с Господом.

***

В дни более важные – в дни святых и по воскресеньям – герцог и его дочь отправлялись в величественную Церковь Вознесения, а для повседневных молитв ходили в часовню Святого Иеронима, маленькую молельню, прикорнувшую в одном из боковых приделов церкви Девы Марии, построенной за два века до римского императора Константина. Эта церковь, возведенная из огромных валунов, была богато украшена, поскольку превратилась в истинный кладезь богатств тысяч пилигримов, стекавшихся в те времена в Святой город.

Стояла она на Хараме, бескрайнем плато, где изначально – так говорили люди – высился храм Соломона, и где сам Господь слушал первосвященников, читавших священные книги, и где Он изгнал торгующих из храма. И с одной из этих высоких угловых башен сам дьявол показывал Ему все царства мира.

Теперь все это кануло в Лету; резные камни храмов и дворов судей, свидетельства римского правления времен царя Ирода, растащили на другие постройки. Но по ночам, когда новые здания высились черными громадами и лунный свет лился сквозь кроны кедров и олив на узкие улочки, нетрудно было вообразить себе все истории в точности так, как их непрестанно рассказывали паломникам, когда те шли по стопам Господа своего вверх по Крестному пути, к Целебному источнику под вратами Храма, к Гефсиманскому саду и даже к валуну самой Гробницы, впрочем, ныне скрытому в фундаменте церкви.

– И по счастью, еще оставшемуся здесь, чтобы его можно было видеть, – сказал Ансерус, который сам водил дочь по городу, показывая ей святые места. – Если бы людям не запретили приходить сюда с молотами и откалывать куски камня, чтобы увезти их с собой, мало что из этого места дожило бы до наших дней. Теперь здесь вдвое больше паломников, чем тогда, когда я был в прошлый раз.

И впрямь город был заполнен паломниками по самые пределы, которые с каждым годом все раздвигались. Все улицы вокруг храма изобиловали постоялыми дворами, странноприимными домами и монастырями, где паломники проживали в той или иной мере роскоши или суровой простоты. Алиса и ее отец были удачливее многих: еще в первый свой приезд в Иерусалим Ансерус с женой останавливался у друзей, римлян, которые в прошлом имели отдаленное родство с ее семьей.

Когда сам Рим веком ранее пал под мечами готов, многим римлянам пришлось бежать с семьями; некоторые из них осели в Иерусалиме. Большинство процветало, возводя или покупая дома по лесистым холмам на окраине города. В одном из таких домов, недалеко от подножия Масличной горы, и жили Алиса с отцом.

Их хозяин Лентул был человек деловой, давал деньги под залог и зарабатывал, как поговаривали, целое состояние на недвижимости, покупая землю, заваленную битым камнем, и расчищая ее с тем, чтобы продать под застройку. Участвовал он, как говорили также, и в закупке партий священных предметов – не для того, разумеется, чтобы привлечь в город верующих, но для того, чтобы удовлетворить души уже прибывших. Щепы Истинного Креста, кусочки тростника, удерживающего губку с уксусом, шип из Венца, флаконы с каплей самого уксуса – эти чудесные реликвии все еще были доступны за определенную цену. Алиса, которой показали некоторые из этих предметов, глядела на них с искренним благоговением, но даже в пять лет не могла не задуматься над этим бесконечным потоком гвоздей и шипов, предлагаемых на продажу. Истинное чудо? Отец отмахнулся от ее вопроса не без неловкости и завел разговор о вере и символах, что, не в силах понять, она немедленно позабыла.

Не было нужды предостерегать девочку, как не преминул это сделать отец, от расспросов об этом: ей все равно не с кем было поговорить. Обоих сыновей Лентула, мужей взрослых и женатых, не было дома: один держал собственное дело в Акре, другой – в Массилии. Жена Лентула Матильда страдала подагрой и все дни напролет проводила в своих покоях, оставив дом на попечение престарелой четы евреев, которые держались особняком. У Алисы не было компаньонки ее возраста, к тому же все дни она проводила, посещая места паломничества и отправляя требы, и в постель ее отправляли вскоре после ужина. И потому Ансерусу и в голову не приходило, что ей может понадобиться что-то еще, чтобы заполнять свои часы, если он даже и задумывался об этом (чего, разумеется, поскольку Алиса была девочкой, не делал). Когда он думал о ней – а он был любящим отцом, – он предполагал, что его дитя получает наилучшую из возможных подготовку к жизни, которую ей предстоит прожить. Перед девушкой вроде Алисы лежало два пути: она выйдет замуж за подходящего человека по выбору отца и станет рожать ему детей или она пострижется в монахини и удалится в монастырь, чтобы стать целомудренной и святой невестой Христовой.

Каким бы набожным он ни был, герцог склонялся к первому пути для своей дочери. Его прекрасному небольшому поместью в Регеде с его розовым замком – Arx Rosea, как он звался на старых картах, – прикорнувшему в излучине реки Иден, однажды понадобится новый хозяин и наследник и, разумеется, внучка или две будут также весьма желанны. Если уж на то пошло, просто восхитительны. Так что иногда, глядя, как в церкви подле него юное лицо, подобное цветку, восторженно поднимается к Господу, он спрашивал себя, не толкает ли он ее – очертя голову и слишком рано – в объятия Церкви.

Ему не было нужды терзаться. Будь дитя не столь умно или обладай оно не столь богатым воображением, возможно, так бы и произошло. Но Алиса, хотя и безоговорочно верившая во все истории, прониклась верой, существовавшей на самом простом – и самом глубинном – уровне. Она с легкостью смогла принять святых апостолов, святых и самого Господа Иисуса, как людей, которые ходили по этому городу и творили здесь свои чудеса – волшебство они или символ веры, какая разница? – и которых вполне возможно будет встретить здесь когда-нибудь снова. Разумеется, Распятие имело место, но для паломников самым притягательным было Воскресение, счастливый конец, как в столь любимых Алисой сказках.

Сказочный Иерусалим окружал ее своей жизнью, возбуждал и вызывал любопытство. Здесь столько всего происходило, столько всего стоило посмотреть; тщательно орошаемые сады (подумать только, а дома вместо каналов дождь!); башни, где гнездились аисты и вокруг которых весь день щебетали и вычерчивали зигзаги ласточки; ящерицы и крохотные скорпионы, разноцветные птицы (пять за два фартинга?); верблюжата, семенящие за своими матерями по узким сукам, товары на продажу в лавках, целые улицы медников, ткачей с их коврами, продавцов тканей; дети, играющие в грязи; закутанные в бурнусы всадники на прекрасных лошадях.

А что же Иисус, который тоже так любил Иерусалим?

Однажды Он вернется сюда, пройдет по этим улицам, рассматривая новые постройки, проповедуя народу, останавливаясь поговорить с детьми; она только надеялась, что это случится, когда они с отцом будут здесь в паломничестве.

Случаев представится множество. Герцог, знала она, дал обет примерно раз в три года совершать паломничество ради спасения души.

И три года спустя, когда ей было восемь и она вернулась вместе с отцом в Иерусалим, это случилось.

Он появился в узком мощенном камнем переулке, тянувшемся за самой стеной сада.

Вилла Лентула располагалась на краю города, а за ней простирались поля – то, что здесь, в Святой Земле, называлось полями: участки каменистой земли, весной – с редкими травинками, немощными белыми и желтыми цветами, похожими на маргаритки, и красными анемонами, которые отец называл лилиями полей. Летом тут не было ни травы, ни цветов, и пастухи в поисках пастбищ уводили отары все дальше и дальше к горам.

Именно это и делал этот человек – в воображении Алисы уже Иисус. Он шагал по улицам города в окружении учеников, обращаясь к народу; он медленно продвигался по переулку, ведшему из города, и овцы льнули к его коленям. В одной руке у него был пастуший посох с крюком, а на плечах лежал ягненок, свешивавшиеся ноги которого он придерживал свободной рукой.

Добрый Пастырь.

Алиса узнала картинку, которую столько раз видела, хотя сам молодой человек очень мало походил на росписи и занавеси в церквях. Даже для восьмилетней девочки, в глазах которой тридцать – это уже почтенный возраст, а сорок – так просто дряхлость, этот человек казался молодым. Никаких светлых золотых волос и аккуратной маленькой бородки, никаких белых одежд и, уж конечно, никакого нимба. Просто худой юноша, темноволосый и темноглазый, и на щеках у него тень от трехдневной щетины, и одет он в коричневый кафтан, подпоясанный красной с узлами веревкой. Ноги его были босы.

Овцы блеяли и жались к его ногам. Он увидел Алису, примостившуюся на верхушке садовой стены в тени тамариска, и, подняв голову, улыбнулся.

Это решило все дело. Слегка задыхаясь, хотя на палящем солнце среди шума и запаха овец повсюду невозможно было испытать благоговение, Алиса сказала:

– Так, значит, ты вернулся! Я знала, что ты вернешься!

Он остановился, опершись на посох. Ягненок у него на плече издал жалобное «мэ-э-э», юноша наклонил голову и успокаивающе потерся о курчавую шерсть щекой.

– Я часто хожу этим путем.

Хотя говорила она по-латыни, ответил он ей на родном ее языке, но что удивительного в этом? Разумеется, Он так бы и сделал.

– Кто ты, юная дева? – спросил он. – Ты, думаю, здесь гостья, паломница в моем городе. Должно быть, он совсем не похож на родную твою Британию. Как тебе понравилось здесь, в земле, которую вы зовете святой?

– Понравилось, очень понравилось. Но я хотела бы знать… – начала Алиса, потом ее внезапно охватила обычно чуждая ей робость. Что на самом деле можно сказать тому, кто восстал из мертвых, в том самом городе, где его так жестоко убили? Сглотнув, она молчала.

– Ты хотела бы знать… – подсказал он.

У него были очень добрые глаза, которые все еще улыбались, но девочка обнаружила, что совершенно неспособна задать свои вопросы.

– О, все дело в овцах, – быстро нашлась она. – У них длинные ноги и смешные унылые уши. Они совсем не похожи на наших. А те, что есть у нас дома в Регеде, они особенные. Они маленькие, с мохнатыми ногами и голубоватой шерстью, и всю зиму они проводят на склонах холмов. Нам не нужно перегонять отары, как это делаете вы. Там, где мы живем, травы всегда вдоволь.

– Я кое-что знаю о вашей стране. – Конечно, знает. – Она, наверное, прекрасна во все времена года.

– Да. У нас очень красиво. Ты ведь придешь к нам однажды? Люди говорят, когда-нибудь…

– Госпожа Алиса? Госпожа Алиса?

Это в их разговор вторглась Мария, ее кормилица, только что пробудившаяся от легкого сна на солнышке и обыскивавшая сад в поисках своей подопечной.

– Надеюсь, когда-нибудь это случится, – ответил пастух и, подняв в прощальном жесте руку, отвернулся.

Соскользнув со стены, Алиса побежала навстречу кормилице, которую повергла в изумление своим примерным поведением весь остаток дня.

### Глава 6

– Замечала ли ты, – сказала однажды Алиса, которой минуло уже одиннадцать зим, и которая была настолько хороша собой, насколько вправе быть девочка ее лет – уже не милое дитя, но еще и не юная дева, – что мой отец всегда заговаривает о душе, когда северный ветер наполняет замок сквозняками?

Она обращалась к своей служанке Мариамне, которая только усмехнулась в ответ.

– Что тут скажешь, хуже были бы суровые мысли, когда дует ветер с юга. А так путь нас ждет быстрый и легкий, и к концу апреля мы, благодарение Господу, будем греться на солнышке! Хорошо будет вновь оказаться дома.

Мариамна была родом из селения в каких-то двух милях от Иерусалима. В услужение в дом герцога она попала в прошлое паломничество Ансеруса с дочерью в Святую Землю.

– Это было чудесно, правда? – Алиса коротко вздохнула. – Путь в Иерусалим был лучше всего – тебя, правда, с нами тогда не было, – и погода стояла прекрасная, и столько мест мы повидали – и Рим, и Тарентум, а потом мы еще задержались у родни моей матери в Афинах. Ты ведь видела Афины на обратном пути. И само паломничество… Разумеется, в Иерусалиме чудесно, хотя там и нечего делать, кроме… Я хочу сказать, я знаю, что в паломничество отправляются ради спасения души, вот только… – Незаконченная фраза угасла с чем-то, очень похожим на вздох.

Рука Мариамны на мгновение застыла над работой – служанка вышивала своей госпоже новую сорочку. Игла сверкнула в луче солнца, на удивление яркого для марта, выходивший на южную сторону покой Алисы согрелся. Впрочем, Мариамну, хоть она и провела три года в северных странах, холодок британской зимы все еще пробирал до костей.

– Только? – подстегнула она.

– Ох, дело в том, что мне не хочется уезжать из дому перед самым приходом весны. Погляди, что мы теряем: уже показались первоцветы и примулы, а моя лошадка должна в июне ожеребиться. Но, думаю, мы успеем вернуться к этому времени.

– Вернуться домой к, июню? Как можно? Ты успела забыть, госпожа? Только путешествие по морю заняло Господь знает сколько недель, а я помню их все до единой, так мне было дурно. Нам ни за что не быть дома к июню.

Встав с кресла, Алиса подошла к окну. Косые солнечные лучи падали на широкий каменный подоконник, и запахи ранней весны – земли, и сосновой смолы, и набухающих почек, и нарождающейся зелени – с легким ветерком влетали в окно.

Алисе подумалось, что она различает даже запах талого снега: небольшие талые сугробы еще упорно цеплялись за жизнь в тени деревьев. Она с улыбкой повернулась к девушке. Несмотря на разницу в возрасте, а Мариамна была на четыре-пять весен старше Алисы, именно Алиса, с самого рождения хозяйка Замка Розы и всех прилегающих к нему земель, зачастую казалась старшей из них.

– Прости, Мариамна. – Голос Алисы звучал мягко, будто это взрослый утешал расстроенное дитя. – Я все думала, как лучше тебе это рассказать. Мой отец не собирается в этом году в Иерусалим. Он говорил об этом со мной вчера. Все сходится на том, что даже морем, путь туда будет слишком опасен. В Риме нельзя будет остановиться, поскольку их император стал на сторону бургундцев, и из Афин не приходило вестей со смерти моей бабки. Мне очень жаль. Мне самой бы хотелось снова побывать в Иерусалиме, и я знаю, как ты ждала того часа, когда увидишь свой дом.

Девушка была передана в услужение за должное вознаграждение и потому – неофициально, но на деле – оказалась на Севере на положении почти что рабыни. И потому Мариамна как никто понимала, что ее ожидания никто не станет брать здесь в расчет и что, сочувствуя ей, Алиса выказывала доброту, какую редко встретишь в других домах. С терпением, каковое было одной из сильных черт ее народа, она не проронила ни слова, но в молчании вновь склонилась над работой.

– Если все переменится, – продолжала Алиса, – я уверена, мы вновь поедем в Святую Землю. И обещаю тебе, что позабочусь о том, чтобы и ты поехала со мной.

– Невелика важность, моя госпожа. Ты и так слишком добра ко мне. Правду сказать, я вполне здесь счастлива. – Игла снова помедлила. – Но ты говорила… Мне показалось, ты сказала, что господин мой герцог задумал отправиться в дальний путь? Ради спасения души, ты сказала? И что вы можете вернуться домой к июню? Но куда можно поехать на такое столь малое расстояние? Да, конечно, на Столовой горе живет святой отшельник и есть еще Гиблая часовня, где хранился поднятый из камня меч Верховного короля, но это место, хотя и зовется часовней, совсем не христианский храм и твой отец туда не поедет. И едва ли речь идет о поездке в монастырь, где похоронена твоя госпожа мать, – какое же это паломничество, правда? Сколько до тех мест? Девять миль? Десять? Так куда же ехать, кроме Иерусалима?

Алиса рассмеялась.

– Вот то же самое говорила и я. Лишь одно место – центр Вселенной: для тебя – Иерусалим, а мне – Замок Розы! Но обе мы отправляемся в Тур.

– В Тур? Где это?

– В Галлии. В землях короля Хлодомера, у самых южных их пределов. Столица короля – Орлеан, но отец говорит, что и Тур – хороший город. Стоит он на широкой реке, которая зовется Луарой и течет по прекрасной долине, притом очень богатой. Правда, чудесно? А еще отец сказал, что старая королева – мать нынешнего короля – проводит там много времени, она очень набожна, так что стол и кров для пилигримов там почти роскошные. Хотя, разумеется, такое не принято брать в расчет.

– Разумеется, – степенно согласилась Мариамна. – И если это так далеко к югу, там, может статься, даже тепло. Так что же влечет добрых христиан в город Тур?

– Рака святого Мартина. Он, по-моему, был епископ, – неопределенно сказала Алиса. – Во всяком случае, после смерти он сотворил множество чудес. Отец мне мало что рассказал, но он говорил, что там был окрещен старый король, Хлодвиг, отец Хлодомера. Он дал обет, что окрестится, если одержит победу в какой-то там битве. Королева Клотильда сама была христианкой, и это она его уговорила. Не знаю, с кем он сражался, отец говорит, в тех землях вечно воюют.

На самом же деле герцог рассказал дочери немало.

Опасения, что смерть короля Хлодвига вызовет смуту на континенте, оправдались сполна. Как то было в обычае салических франков («неразумном обычае, на наш взгляд», не преминул заметить Ансерус), земли, завоеванные Хлодвигом за жизнь, полную сражений, и объединенные под единым правлением, после смерти его были разделены меж четырьмя сыновьями. Старший Теодерик, сын одной из королевских наложниц, унаследовал обширную территорию на севере; Хлодомер, законный наследник, получил плодородные земли в долине Луары; Хильдеберт, третий сын, взял себе широкую полосу побережья от Луары до Шельды, в то время как четвертый сын, Лотарь, был пожалован землями к северу от реки Соммы, а также частью Аквитании. Раздел был далеко не равным, и последовавшие за ним ссоры братьев сделали путешествия по франкским землям опасными даже для паломников.

– Если не считать Орлеанского королевства Хлодомера, там вполне безопасно, – продолжал Ансерус. – Он христианин, во всяком случае, на словах, и дороги паломникам открыты. На деле, им даже оказывают радушный прием. Королева Клотильда, вдова Хлодвига, подолгу живет в Туре. Если будет она там одновременно с нами, я, надеюсь, смогу представить тебя ей. – Он улыбнулся. – Нет, не смотри так взволнованно, дитя, радости в том мало. Помни, эти франки – суровый и буйный народ, что живет войной. Христиане или нет, они не остановятся и перед убийством, будь оно им на руку. Благодари Господа, что наше звание послужит нам защитой, но не ожидай увидеть там Камелот.

«Хотелось бы мне, – мечтательно подумала Алиса, – чтобы какой-нибудь епископ или другой достойный человек умер и творил после смерти чудеса в Камелоте, тогда мы смогли бы туда отправиться».

Но вслух она этого не произнесла.

### Глава 7

Город Тур открылся им на закате сырого и ветреного апрельского дня.

Франкскому городу далеко было до Камелота. Мрачная королевская крепость была возведена из серого камня. Жавшиеся к ее подножию дома, которые, казалось, будто съежились в страхе, в лучшем случае были наполовину каменными, наполовину деревянными, а в худшем – были сложены из торфяных кирпичей и покрыты подтекающими соломенными крышами. Огибавшая город величественная широкая река была тоже серой, и под низким сводом безрадостного неба по ней перекатывались белые буруны. Трудно было даже представить себе что-то более непохожее на розово-красное очарование замка Ансеруса или опаленное солнцем и осыпающееся от времени великолепие Иерусалима. Но странноприимный дом на противоположном от города берегу реки построен был ладно и крепко, и внутри было сухо. Усталых путников встретили огнем в каминах, мясом и красным вином, лучшим, чем все то, что они до сих пор пробовали в пути. Герцог, испытавший лишь благодарность, что его не ожидает гонец с повелением явиться ко двору, удалился в свою комнату сразу после ужина, а с ним отправились ко сну и его истомленные дорогой спутники.

На следующее утро дождя как не бывало, солнце стояло высоко в небе, и через покрытую рябью голубую реку городок казался если не великолепным, то, во всяком случае, привлекательным – с расцветающими плодовыми деревьями меж домов и людьми, спешившими через мост над рекой на утренний рынок. Был тут даже позолоченный шпиль, поблескивавший в лучах весеннего солнца, и на стене цитадели развевался штандарт – верный знак того, что город посетили своим присутствием или сам король, или старая королева, его мать.

И в самом деле, приглашение на аудиенцию прибыло в тот самый момент, когда Ансерус с дочерью сидели за завтраком. Королева Клотильда держит двор в Туре и примет герцога и госпожу Алису, его дочь, как они вознесут первые свои молитвы у раки святого, после чего она будет счастлива видеть их гостями под своим кровом во все время их пребывания в городе. По словам гонца, королева решила поселиться не в самой крепости, а в своем дворце неподалеку от города.

Эскорт сопроводит туда приглашенных.

На первый взгляд путников, «дворец» разочаровал их так же, как разочаровали их вчера едва различимые за пеленой дождя серые силуэты Тура.

– Дворец? Да это всего лишь ферма! – сказала Алиса Мариамне, чей мул неторопливо трусил подле пони хозяйки.

Говорила Алиса тихо, чтобы ее слова случайно не расслышали воины посланного им эскорта, и все же это не помешало ей с сомнением поглядеть на бледно-желтый вышитый подол ее лучшего платья.

– И почему я только не взяла крепкие толстые башмаки вместо этих туфелек! Думаю, сюда мы и едем, но ты уверена, что гонец сегодня утром произнес слово «дворец»?

– Да, – так же вполголоса отозвалась Мариамна, которая до того, как впервые увидела Замок Розы, конечно, сочла постройки перед ними если не дворцом, то уж жильем весьма богатым. – Но смотрится приятно, будто мы за городом. Чего не скажешь о городе! Кругом полно нищих, несчастные создания! Я и носа на улицу не показала бы без эскорта, который бы их отгонял. И какая вонь на улицах!

Поскольку в этот момент они подъезжали к узкой мощеной дороге, похожей на деревенский проселок у них дома, движение их было остановлено стадом свиней, которых гнали из леса. Алиса рассмеялась.

– Думаю, где живет королева, там и дворец. В конце концов, королевское присутствие делает хижину дворцом. Но как хочется надеяться, что полы там будут чистые!

Королева Клотильда, вдова великого короля Меровингов Хлодвига, придала бы королевское достоинство и свинарнику. Вполне возможно, это и произошло, поскольку коровники и хлева, принадлежащие усадьбе, каковой и оказался «дворец», располагались не так уж далеко от залы, где принимали герцога и его свиту. Это было большое вытянутое помещение, в котором еще сохранилась следы его римского происхождения: пол был мозаики хорошей работы, настенные занавеси – в ярких, приятно поблекших тонах, а четвертая стена зала была открытой – и череда арок уводила во внутренний двор с вазонами с цветами и апельсиновыми деревьями, расцвеченными плодами, соцветьями и чудесным булькающим фонтаном. Спальные покои и комнаты для гостей обрамляли двор по бокам, четвертой же стороной он открывался на широкий пологий склон, спускавшийся к реке. Позади комнат для гостей располагались кухни и помещения для слуг, и лишь узкая полоска цветника и сада отделяла королевские покои от конюшен, амбаров и складов этой обширной и процветающей усадьбы.

«Дворец» действительно был усадьбой. Но был он и чем-то большим: как и большинство домов франкской знати, это было целое поселение в миниатюре, самодостаточное как во времена мира, так и во времена сражений. Апрельский ветерок, доносивший запах конюшен и хлевов, блеяние скота и несмолкаемое кудахтанье птицы, нес и иные звуки: стук кузнечного молота и отличный от него лязг оружия, перестук ставней и смех и перекличку женских голосов на речном берегу.

Но в самой зале царил если не чинный этикет, то почтительная тишина. Ступени в дальнем конце залы поднимались к невысокому возвышению, в центре которого помещался трон. У ступеней толпились несколько десятков мужчин и пара женщин, обе в унылых монашеских рясах.

Большинство мужчин, судя по их облачению – кожаным с железом доспехам, усыпанным драгоценными каменьями поясам и наручьям, – были воинами. Все до единого они были высоки и голубоглазы, со светлыми волосами по плечи и длинными висячими усами. Позади в тени воинов застыли в ожидании еще двое: один – в рясе священника – прятал лицо под клобуком, другой – молодой человек, высокий и темноволосый, был облачен в длинное мирское одеяние, а висевшая у него на груди серебряная цепь означала, вероятно, какой-то придворный чин.

Сама королева стояла у одной из арок, держа в руке меч, который она поворачивала из стороны в сторону в солнечном луче, придирчиво изучая клинок. Голова ее склонилась, чтобы лучше видеть режущую кромку, по которой она как раз проводила подушечкой большого пальца. Подле нее застыл мужчина, раб по одежде, в кожаном переднике и нарукавниках кузнеца, очевидно, ожидая приговора своему труду. Когда домоправитель объявил о приходе гостей, королева подняла глаза и повернулась, одновременно бросив меч кузнецу.

Клинок ударил ему в грудь, звякнув о клепки на дубленой коже передника, потом соскользнул вниз. Раб, подвинувшись, подхватил меч, когда тот упал острием вниз всего в пяди от его ноги. Поудобнее перехватив клинок, кузнец усмехнулся пораженному взгляду Алисы и направился через двор в сторону ворот, ведших, должно быть, к мастерским.

– Господин мой герцог. – Королева даже не обернулась поглядеть, куда упал меч. – И твоя дочь, госпожа Алиса? Добро пожаловать в наши владения.

Под одной из арок, там, где весеннее солнце согревало плиты внутреннего двора, слуги поставили кресла. Королева первой направилась к ним. Слуга принес блюдо пряных пирожков и кувшин бледно-золотистого и восхитительно пахнущего цветами вина. Сидя на табурете возле кресла герцога, Алиса осторожными глотками прихлебывала вино, прислушиваясь к обмену любезностями, наблюдала за белыми голубями, расхаживавшими и гулькавшими на крыше, и спрашивала себя: это паломничество, так же как и паломничество в Иерусалим, пойдет на благо ее душе (предположительно), но не скажет ничего ни уму, ни телу? Ах, если бы только друзья отца не были все столь стары!

«Старой» – хотя таковой она, разумеется, казалась лишь ребенку – королеве было чуть меньше пятидесяти лет. Девушкой она, без сомнения, была прекрасна, как можно было догадаться по гордой и полной жизни внешности, открытому взгляду голубых глаз и прямой осанке. Теперь она была худа, и заботы складками залегли на бледной коже, а глаза затенила усталость. Волосы королевы были забраны под вуаль, а ее простое платье-блио было мрачного – не то коричнево-бурого, не то зеленоватого – цвета. Такое простое одеяние казалось на королеве почти монашеским, но спускавшийся до колен пояс скрепляла искусной работы золотая пряжка, и массивный золотой крест у нее на груди был украшен драгоценными каменьями. Башмачки, выглядывавшие из-под тусклого платья, были из мягкой кожи ягненка, крашенной под бронзу. Быть может, королевское платье и походило на рясу, но оно производило впечатление сдержанной элегантности, и гордость и жизненные силы тоже никуда не пропали, не поблекли от возраста и времени.

Но Алиса ничего этого не видела. Если бы, думала она, ах если бы их хозяйка была молода! Если бы это была молодая королева с детьми Алисиного возраста…

И в это мгновение, как будто ее мысль воплотилась словно по волшебству, на луг с берега реки вбежал мальчик и одним духом проскочил через внутренний двор. А следом, окликая его по имени, поспешала краснолицая встревоженная женщина.

– Теодо! Принц Теодо! Теодовальд! Вернись! Твоя госпожа бабушка принимает гостей, и ты знаешь, что должен оставаться со мной!

Тут она увидела королеву, и голос ее затих. Остановившись, она присела в поклоне, а мальчик, не обращая на нее ни малейшего внимания, со смехом побежал к королеве. Завидев Алису и герцога, он помедлил и, собравшись с духом, но все же слегка задыхаясь, отвесил им общий поклон.

Женщина, предположительно кормилица, выпрямилась и, что-то пробормотав, засеменила прочь. Ни королева, ни мальчик не удостоили ее даже взглядом. Похоже, подумала Алиса, Меровинги не привыкли обращать внимания на людей ниже себя происхождением.

– Мой внук.

В голосе королевы звучали гордость и еще совсем новая нотка: королева, похоже, действительно была привязана к мальчику, он был младше Алисы, шести-семи весен, но высокий для своих лет. Волосы у него были светлыми, как и у всех остальных мужчин в зале, но он их не стриг, и светлая грива спускалась у него почти до талии. В сочетании с гладкой кожей, синими глазами и полным ртом это вполне могло бы сделать его похожим на девчонку, но в повороте головы читалась надменность, а в стиснутых челюстях – намек на упрямство. К креслу бабушки он подошел уверенно. Рука королевы поднялась, чтобы легко тронуть его за плечо, потом королева пропустила сквозь пальцы прядь длинных светлых волос.

– Сын твоего сына? Наследник короля Хлодомера? – улыбнувшись мальчику, спросил герцог Ансерус. – Великолепный сын, почти взрослый мужчина. Ты, должно быть, гордишься им. И есть еще, если я не ошибаюсь, второй сын парой годов моложе. Они оба здесь с тобой?

– Да. Когда я бываю в Туре, ко мне приезжают и мальчики. Их отец в чужих землях проводит не меньше времени, чем в своих владениях, и королева Гунтеик следует за ним повсюду. Сейчас у меня трое внуков; еще один сын родился прошлой весной. Второй сын Гунтар и младенец Хлодовальд остались с няньками, но Теодовальд уже в тех годах, когда предпочел бы проводить свои дни с мужчинами… – ее губы растянулись в том, что можно было счесть улыбкой, – …или со мной. Он знает, что я считаю его уже взрослым.

Герцог Ансерус сказал что-то в ответ, и вскоре они с королевой погрузились в беседу о недавнем переделе франкских королевств и о том, что предвещает такой передел.

Все те же старые разговоры, думала Алиса, сидя на своем табурете, сложив руки на коленях и мечтательно устремив взгляд на залитые солнцем зеленевшие кроны за крышами.

Хотя здесь отец едва ли вслух скажет, что он думает о разделе земель, который неизбежно влечет за собой ссоры и войну, обо всех ужасающих последствиях войны, не говоря уже о временном опустошении той самой земли, из-за которой воюют… Ага, вот они благополучно миновали эту тему и заговорили о святом храме и планах королевы по его украшению. И так их разговор может тянуться еще очень долгое время…

Внимание ее привлекло то, что кто-то дернул ее за подол.

Теодовальд с вопросительным взглядом дернул головой, явно, хоть и беззвучно, приглашая отправиться с ним и предоставить взрослых их беседам. Алиса с готовностью кивнула и прочистила горло, чтобы с любезностью, приличествующей месту, обратиться к собеседникам.

– Ваше величество, господин герцог… отец. С твоего милостивого позволения…

– Я покажу Алисе лошадей, бабушка, – вмешался Теодовальд и, очевидно, не нуждаясь в позволении, милостивом или нет, потянул Алису за руку, заставив встать с табурета.

Они оказались почти одного роста. Алиса бросила на отца взгляд, полный в равной мере смеха и извинений, и, получив в ответ улыбку и кивок, последовала за мальчиком на залитый солнцем двор. Королева глянула в ее сторону, но ни на минуту не прервала своей речи о том, что ее сын, король Хлодомер унаследовал священный долг хранить церковь Святого Мартина с ее постоянным потоком паломников к этому самому святому месту Европы и величественной базиликой, построенной на месте раннего храма несколько столетий назад.

Присев в поклоне, Алиса повернулась и побежала через двор вслед за юным принцем.

### Глава 8

Дворец – дворец или обширная усадьба – оказался даже больше, чем думала Алиса. Она поняла свою ошибку, когда перед ней открылось огромное, раскинувшееся едва ли не на акр скопление домов и хозяйственных построек, внутренних двориков и садов, где трудились над клумбами работники, и дворов, по которым сновали служанки с корзинами провизии или охапками белья. У конюшен мужчины – охрана и ратники, надо думать – лениво грелись на солнышке или играли в кости на нагретых солнцем плитах внутреннего двора, в то время как конюхи и скотники возились со своими подопечными. Принц бегом вел ее меж двух рядов ульев, потом мимо загона, где толпились белые козы, и Алисе пришлось, подоткнув золотистые юбки, поспешать за ним как придется по брусчатке, которую, конечно, никогда не мели. Они миновали кузню, где кузнец, снова склонившись над мечом, который он показывал королеве Клотильде, кивнул им в знак приветствия. В переменчивом свете горна жаровни за кузнецом виднелся лес копий, прислоненных к дальней стене. Дворец королевы Клотильды, пожалуй, мог бы снарядить и обеспечить лошадьми и оружием небольшую армию.

Теодовальд помедлил, дожидаясь Алису в тени узкой стрельчатой арки, а затем вывел через лабиринт построек на виноградники за ними. По залитому солнцем склону долины виноградники террасами уходили к самым вершинам холмов, ершившихся лесом в полумиле от дворца. Лозы только-только собирались цвести, да и сами они были пока всего лишь приземистыми растеньицами с пеньками, посаженными ровными рядами по склону холма, и не обещали грядущего урожая. Но и так можно было заметить, что они были много лучше, чем любимые и ухоженные лозы в крохотном огороженном винограднике Замка Розы. Жаркое солнце Луары светило на нежно-зеленые листья и розоватые бутоны, а земля между рядами уже спекалась в летнюю пыль. Неудивительно, думала Алиса, что вина Луары так не походят вкусом на наши, регедские.

Кругом не было ни души, слуги и охрана остались далеко позади во внутренних дворах. Теодовальд быстро огляделся по сторонам.

– Скорее, – бросил он. – Сюда! – И побежал меж лоз.

Оказалось, что через виноградник, разделяя его на две части, вверх по склону холма ведет тропинка, достаточно широкая, чтобы по ней можно было прокатить тачку, оставившую глубокие колеи. А также очень пыльная. Туфелькам Алисы уже пришлось несладко, и не так уж у нее было много роскошных платьев, чтобы она могла позволить себе загубить золотистый шелк. Она помедлила, но мальчик настойчиво подстегнул ее:

– Быстрей. Бежим быстрей! – и бегом бросился по тропинке.

Подобрав юбки выше колен, Алиса побежала следом.

На вершине склона, отделяя виноградник от перелеска, стояла невысокая стена из сухого камня, местами поросшая сорняками и ежевикой.

– Сюда, – задыхаясь, пробормотал Теодовальд, единым прыжком взмахивая на стену.

Алиса снова помедлила, подумав, что туфли, пожалуй, уже безнадежно испорчены, но не золотистый шелк; а он слишком ценен, чтобы им рисковать. Предположим, ей удастся вскарабкаться на стену, но лес казался настоящей чащобой с обязательными кустами и колючками.

– Куда ты?

– Скорей! Пока нас не хватились!

И с этими словами он спрыгнул в лес.

Алиса, все еще не решаясь влезть на стену, услышала шум падения, оханье, а потом краткий, тут же оборвавшийся возглас. Подбежав к стене, она заглянула поверх нее.

– В чем дело? Ты ушибся?

– Камень был расшатанный. Со мной все в порядке, но эти колючки… я не могу выбраться!

И впрямь ему было не выпутаться. Оступившись при падении, он влетел головой в заросли ежевики и теперь пытался отодрать от себя длинные и гибкие ветки, намертво вцепившиеся в его одежду.

Алисе, выросшей в земле, где разводят овец, не раз доводилось приходить на помощь овце, попавшей в ловушку среди свирепых шипов ежевики или шиповника. Так, значит, придется все же распрощаться с лимонным платьем. Поджав ротик, Алиса повыше подобрала юбки и совсем уже собралась влезть на стену.

– Только не двигайся. Я тебя вызволю. У меня в кошеле есть ножницы…

– Нет, только не это! Я почти выбрался. Только вот этот…

Тут последовало восклицание на франконском, которое Алиса, быть может, к счастью, не поняла. Теперь она видела, что мальчик запутался не только одеждой, но и длинными волосами, которые, как и платье, надежно сплелись в единый ком с колючими ветками.

Прощай, королевское одеяние – со скрипом рвущейся ткани мальчик выполз из зарослей и, не поднимаясь с колен, достал из-за пояса маленький кинжал и обрубил им колючие ветки, вцепившиеся ему в волосы и вырвавшие лоскуты из туники. Неловко поддерживая спутанные длинные волосы одной рукой, он залез назад на стену. Руки у него были в крови, но он этого, похоже, даже не заметил. Он пытался – все еще бормоча что-то по-франконски – распутать колтун из волос, колючек и клочков материи.

– Дай-ка мне, – сказала Алиса, запустив руку в поясной кошель и собираясь достать ножницы, которые всегда носила при себе.

Теодовальд отдернул спутанную прядь, так чтобы она не могла до нее дотянуться.

– Нет! Я сам могу!

– Но посмотри на свои руки, у тебя же кровь идет! Если ты дашь мне посмотреть…

– Нет, убери ножницы! Говорю тебе, их нельзя резать! Ни за что!

– Но почему?

Но, уже задавая этот вопрос, Алиса вспомнила еще кое-что из рассказов отца об этих странных людях, франках. «Их короли никогда не стригут волос, – сказал тогда герцог Ансерус. – Длинные волосы – признак королевской крови, львиная грива властителя. Обрезать им волосы – унижение и стыд. Это может обернуться утратой королевства».

Алиса поспешно убрала ножницы.

– Я совсем забыла. Честное слово, отец мне об этом рассказывал. Он сказал, что длинные волосы – символ королевского рода. Прости, пожалуйста. Ты сам сможешь распутать?

– Да. Видишь, вот уже и все. – Он бросил себе под ноги сучки, а потом пригладил длинную гриву. – А что такое символ?

– Думаю, это когда что-то одно обозначает что-то другое. Знак, как… ну, скажем, крест.

– Или корона?

Вытирая поцарапанные руки о перед туники, наследник Меровингов жестом пригласил Алису сесть рядом с ним. Алиса снова помедлила, с сомнением глядя на пыльные камни, но принц здесь хозяин, а она – гостья, и хорошие манеры есть хорошие манеры. Так что она вновь подоткнула подол и присела, выбрав наиболее чистый, на ее взгляд, участок стены.

– Куда мы собирались? И почему такая спешка?

Он кивнул на склон холма, где из-под арки уже появились четверо мужчин. Один из них, очевидно, старший, поднял руку в салюте и что-то выкрикнул. Вот уже все они выбрались на тропу. Теодовальд остался сидеть, где сидел, болтая ногами и постукивая пятками о стену.

– Будь ты проворнее, нам бы удалось убежать в лес и спрятаться. Там есть места, где им ни за что нас не найти, но тебе было не взобраться наверх в этих юбках.

– Да, наверное. Извини. А ты хотел спрятаться?

– Конечно.

– Почему?

– Ты еще спрашиваешь? Вон погляди! Похоже, и с тобой то же самое! – Только тут она увидела, что вверх по склону, подоткнув подол юбки, тяжело взбирается вслед за солдатами Мариамна.

– Разве тебе никогда не хотелось убежать от всех, просто побыть одной, чтобы никто не говорил тебе, что делать? – вопросил маленький принц. – Тебя когда-нибудь оставляют в покое?

– Дома иногда. Но когда путешествуешь, все иначе. Моей служанке положено быть при мне.

– А что такого, по их мнению, может тут с тобой случиться?

– Об этом они, наверное, вообще не подумали. – Алиса спросила себя, не послышалась ли ей в этом замечании скрытая обида. – Они просто исполняют приказ. Полагаю, будь я мальчиком, все было бы по-другому.

– Не было бы, будь ты на моем месте.

Мужчины остановились на расстоянии нескольких ярдов, очевидно, ожидая распоряжений принца. Оружие все еще оставалось у них в руках.

Стояли они вне пределов слышимости, но все же Алиса понизила голос:

– Действительно, с тобой все по-другому, ты ведь принц. Но это же твой дом! Во всяком случае, дом твоей бабушки. Что с тобой может тут случиться, как они думают?

– Да все что угодно. Меня всегда охраняют, но даже со стражей никогда не знаешь, кому верить. Шпионы моей бабушки за всем присматривают, но никогда не знаешь, кто твои враги.

– Какие враги? Вы ведь сейчас ни с кем не воюете, так?

– Ну да, сражений нет. Мои дядья сейчас в Париже, так что отец говорит, что мы трое – я и двое моих братьев – в сравнительной безопасности, но когда он в отъезде, бабушка приезжает сюда из Парижа со своими людьми, они и присматривают за нами.

– Но… ты же сказал, твои дядья?

Он кивнул, очевидно, не поняв или не придав значения тому, как она это переспросила. Говорил он совершенно буднично:

– Мой дядя Хильдеберт и король Лотарь. В особенности мой дядя Лотарь – ведь эти земли гораздо лучше, чем его. Конечно, им бы хотелось отобрать их у моего отца. Мой дядя Теодерик – самый старший, но он подлого рода, незаконнорожденный. – Он снова кивнул будто самому себе, поджав губы. – Каким бы он ни был, если они ему много пообещают, он им поможет – так бабушка говорит. Разумеется, потом они своих обещаний не сдержат.

Брат восстал на брата, а сын на отца, говорил о франках герцог Ансерус. Алиса, глядя на мальчика – лоб по-детски гладок, королевская грива превратилась в прискорбное гнездо, туника порвана, а колени и руки перепачканы грязью, – испытала укол сочувствия, смешанного с недоверием. Сама еще дитя, она никогда не знала недоверия или предательства, этих ликов зла, которые казались этому мальчику, моложе ее годами, такими привычными и знакомыми.

– Но… – начала она, потом осеклась, увидев, как раскрасневшаяся и запыхавшаяся Мариамна проковыляла последние несколько шагов, чтобы, задыхаясь, остановиться прямо перед ними.

– Госпожа… моя госпожа… – Мариамна перевела дух, неуверенно глянув на мальчика. В порванной одежде, с грязными и окровавленными руками, Теодовальд никак не походил на принца, как их представляла себе Мариамна. Но девушка заставила себя присесть в поклоне, обращенном куда-то меж двух детей. – Я думала, ты еще с отцом, госпожа. Меня провели по кладовым и… Господи помилуй!

Твои туфли! И платье! На грязной стене! Его теперь ни за что не отчистить! О чем ты только думала? Лучше бы тебе отправиться со мной прямо сейчас и дать мне попытаться… – Тут ее заставило замолчать потрясенное лицо мальчика, и она непроизвольно прижала руку ко рту:

– Прошу прощения, госпожа…

– Все в порядке, Мариамна. Принц показывал мне вид на долину. Мы беседовали. А теперь почему бы тебе не подождать поодаль вместе с мужчинами?

Мариамна снова присела в поклоне, на сей раз рассчитанном на то, чтобы восстановить достоинство своей хозяйки, и удалилась к ожидавшей группе стражников.

Но Теодовальд уже соскользнул со стены.

– Нет смысла тут сидеть. Придется возвращаться. Вот уже идет бабушкин управитель. Наверное, пора обедать. И вообще я голоден. А ты?

– Если подумать, то да, – отозвалась Алиса, вставая и пытаясь вытрясти пыль из юбок. Пыли в них было немало. – Если нам еще надо помыть руки перед едой…

– А это еще зачем? Помоешь их потом, когда они будут жирные, – весело ответствовал принц и сбежал вниз по склону.

Стража поспешила последовать за ним, но управитель, сказав что-то Мариамне, подошел, чтобы поклониться Алисе.

Это был тот самый молодой человек, которого она приметила в глубине залы, где королева принимала гостей. На свету он оказался высоким, темноволосым и темноглазым, и одет он был в неяркий желтовато-коричневый сюрко с темно-коричневой верхней туникой. Цепь у него на груди, знак его положения при королеве, была серебряной, а с пояса из дорогой кожи, хорошо выделанной и блестящей как каштан, свисали кошель и связка ключей. Королевский управитель, сказал Теодовальд. Доверенный слуга. Но Алисе подумалось, что перед ней иностранец. Может быть, римлянин? Один из тех несчастных, зачастую выходцев из хороших или даже благородных семей, кто был захвачен на войне и продан в рабство франкскими завоевателями?

Но, похоже, нет. Прежде чем управитель успел открыть рот, подле него возникла зардевшаяся и взволнованная Мариамна.

– Госпожа Алиса! Подумай только! Он мой самый что ни на есть земляк – из соседней деревни! И где мы встречаемся? Здесь, в Туре! Ну не чудо ли это?

Молодой человек выпрямился. Алиса, все еще придерживая юбки, застыла как громом пораженная, во все глаза уставившись на него.

– Ты! – вырвалось у нее.

Брови придворного недоуменно поползли вверх.

– Ну как же! Маленькая дама! Маленькая дама из Иерусалима. Конечно же, уже не маленькая, но взрослая дама, и притом красавица! Как тебе жилось и как твои овечки с британских холмов?

– Я думала, ты Иисус. – Слова вырвались у нее с силой непосредственности. Уже в следующее мгновение она с радостью взяла бы их назад, и тут же почувствовала, что заливается краской. – Я тогда была совсем маленькой, – поспешила добавить Алиса, – а ты нес на плечах ягненка, и, казалось, знал, кто я – пожалуйста, только не смейся! Я навсегда запомнила тот день, и знаю, мои слова прозвучат глупо, я даже временами пыталась делать вид, что это правда.

Молодой человек не рассмеялся, а, напротив, ответил серьезно:

– Ты делаешь мне честь, госпожа. Если бы я знал, я бы сказал тебе, что я сын крестьянина и человек самый обыкновенный, но меня в самом деле зовут Иисус, – он улыбнулся, увидев ее пораженный взгляд, – у нас не так чинно относятся к этому имени, как в ваших странах. Но здесь меня знают как Иешуа. Имя то же, а произносить его вашим людям так, наверное, проще.

– Я… да, конечно. А… а как вышло, что ты свободно говоришь на нашем языке?

– Иерусалим всегда был полон паломников, а новые языки, как оказалось, всегда давались мне без труда. Полезный дар… – он снова улыбнулся, – хотя и более приличествующий человеку честолюбивому.

– Понимаю… – Алиса обнаружила, что все еще сжимает подол бледно-золотого платья, и отпустила шелк до приличествующей длины, потом разгладила подол, что вернуло ей некоторое самообладание.

– А теперь ты королевин управитель? – Это говорила уже снова госпожа Алиса. – Как ты оказался здесь, мастер Иешуа?

– Могу ли я объяснить это по дороге в залу? Настало время обеда, тебя ждет госпожа королева. Позволь предложить тебе руку, дорожка неровная.

– Боюсь, руки у меня в пыли. Не хочу пачкать твой рукав.

Иешуа лишь рассмеялся и положил ее ладонь себе на сгиб локтя, и так они и отправились через виноградник вместе, а за ними, счастливо улыбаясь, следовала Мариамна.

### Глава 9

Когда бы Алиса услышала, что говорила королева Клотильда герцогу, она без труда бы поняла, почему юного принца так бдительно охраняют даже в его собственном доме.

– Только Господь со всеми святыми его знает, сколько еще лет мы сможем принимать паломников в Туре. Как ты знаешь, герцог, земли к северу от реки – в руках моего сына Хильдеберта, так что дорога, по которой вы ехали через долину, и монастырь, где провели вы прошлую ночь, принадлежат ему.

– Истинно так. Наше путешествие было удобным и безопасным. К чему ему чинить препятствия паломникам? И, прошу прощения, госпожа, лишать себя дохода, какой они ему приносят? Он христианин, не так ли? Я склонен был полагать…

– О да. Когда господин мой король Хлодвиг был принят в лоно Святой церкви, окрещены были и его сыновья, и с ними наши воины без числа. – Губы королевы искривила сардоническая улыбка. – Но наши подданные сперва воины и уж потом христиане.

– Но пока ты держишь двор в Туре, госпожа моя, сыновья твои, разумеется, будут поддерживать и храм, и порядок на торных путях к нему, как замышляли ты и твой супруг.

– Пока я жива, возможно. Но пока у нашего порога бесконечно гавкает Бургундия, кто знает, кто из королей, моих сыновей, переживет следующую кампанию? Принц Теодовальд удался на славу и к тому же умен, и я сама позаботилась о том, чтобы он рос в набожности, но ему нет и семи лет, а бургундцы уже поднимают голову вдоль восточных границ.

Герцог промолчал, и королева, со все той же насмешливой улыбкой, коротко кивнула.

– Тебе приходит на ум, что сама я из Бургундии. Будь покоен, герцог, я не питаю любви к моему дяде Сигизмунду и, хотя в своем браке я была пешкой в его гамбите за власть, пешкой я не осталась – разве что в руце Божьей и ради священного Божьего промысла.

– Одним ходом на восьмое поле и мат – в твоих руках власть, – с улыбкой произнес герцог, и королева рассмеялась.

– Да, коронованная королева, и франкская притом – по титулу и духу! Будь жив господин мой Хлодвиг, он в назначенный день выступил бы против бургундцев, что бы ни говорил римский лизоблюд. И я и слова бы не промолвила, чтобы предотвратить этот поход. Но он мертв, а мои сыновья, увы, ссорятся между собой, так что недалек тот день, когда Бургундия увидит в наших распрях свой шанс.

– Но пусть даже так, но Бургундия будет одна, сомнительно, что император рискнет пойти на союз с ней. Так смогут ли бургундцы собрать армию, способную устоять против всей мощи франкских королевств? Ведь, разумеется, перед лицом такой угрозы раздоры твоих сыновей будут забыты, и на поле выйдет единое франкское войско?

– О том и мои молитвы.

– И труды, мадам?

– И труды. – На сей раз улыбка была суровой. – Так что я переезжаю из столицы одного моего сына в столицу другого и – я не держу это в тайне – у меня еще остались друзья при бургундском дворе, кто поставляет мне вести в память о старых добрых временах… – Слова прозвучали с издевкой, но герцогу подумалось, что они были искренни. – Я держу собственный дворец здесь, вблизи храма Святого Мартина и основанного им монастыря, первого в Галлии и самого святого. И вот Хильдеберт сидит в Париже, в то время как я присматриваю за его границами здесь, а Хлодомер в Орлеане ожидает следующего шага Годомара Бургундского. Пока я здесь… – Она вновь повела плечами и дала фразе замереть.

– Поверить не могу, – галантно ответствовал герцог Ансерус, – что такую королеву не ждет успех во всех ее начинаниях.

– Ха! – Ответом ему был странный и обрывистый скорее лай, чем смех.

«Старую королеву лестью не проведешь, – думал Ансерус. – Ей так же, как и мне, известно, что ее сыновья – христиане лишь на словах и, дай им только предлог, разорвут страну на части, как рвут тушу голодные волки. Будем надеяться – ради нее самой и юного Теодовальда, и более того, ради Британии и хрупкого мира, который удерживает там Верховный король Артур, – что у Хлодомера впереди долгая жизнь, и он успеет мирно передать процветающее королевство в руки подросших сыновей».

Ансерус встретил взгляд Клотильды. Нет, вдовая королева решительно не глупа. Словно в ответ его мыслям Клотильда кивнула.

– Ну да ладно, увидим, – только и сказала она вслух.

Тут, к облегчению герцога, объявили, что подан обед, и эконом был послан позвать обоих детей.

## ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СТРАНСТВУЮЩИЙ РЫЦАРЬ

### Глава 10

Мать Александра так и не вышла замуж, хотя ее молодость и красота – и, возможно, укромное маленькое поместье в долине реки Уай, теперь уже ее по праву – приводило к ее порогу немало преисполнившихся надежды родовитых воинов. Но всех их ждало разочарование. Принцесса Анна осталась одинокой, жила в удобстве и медленно и постепенно все больше находила удовольствия в такой спокойной жизни.

Теодора и Барнабас были неизменно добры: первая искренне радовалась обществу Анны, а последний, избавившись от страхов, что Анна, вновь выйдя замуж, приведет еще одного претендента на Крейг Эриэн, посвятил себя их благополучию. С помощью этого доброго и мягкого человека Анна научилась управлять делами небольшого поместья, что они с Барнабасом делали теперь от имени Александра.

Как водится, принцесса со временем оправилась от горя и потрясения, причиненных ей убийством мужа, что нисколько не умерило ни ее ненависти к королю Марчу, ни решимости дождаться того дня, когда Корнуэльского Лиса заставят заплатить за свое подлое преступление. Она позаботилась о том, чтобы пока мальчик рос, он все больше узнавал о том, каким человеком был его отец, и научился гордиться и радоваться такому наследству. Люди с жалостью звали его Александр Сирота, но на деле ребенок не был обделен отеческим участием, как это вполне могло случиться, поскольку Барнабас присмотрел за тем, чтобы он обучился искусствам, какие понадобятся ему в будущем, – и как рыцарю и воину, и как хозяину, пусть и небольшого, поместья.

Счастье ребенка не было запятнано знанием о том, как умер его отец. Когда еще по-детски он впервые спросил об этом, Анна рассказала ему лишь, что родился он в Корнуолле, где его отец принц Бодуин служил своему старшему брату королю Марчу, и что Бодуин умер, когда его сыну было два года. Поскольку Бодуин как младший сын не имел никаких прав на земли в Корнуолле, Анна (так она сказала) решила уехать и предъявить свои и Александра права на Крейг Эриэн. И правильно поступила, добавила она, поскольку король Марч, хотя и не имел своих детей, еще жив, так что здесь и ей, и ее сыну живется лучше, и среди плодородных долин у границы Уэльса их ждет намного лучшее будущее.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания