# Нет царя у тараканов

Дэниэл Ивен Вайсс

«У тараканов нет царя, но выступают все они стройно». Так гласит тараканья Библия. Что случится, если маленькие твари, с которыми мы ухитряемся жить бок о бок столетиями, объявят нам реальную войну? Больше того – победят в ней, научившись наслаждаться сексом с человечьими самками, пережив геноцид и низвержение в преисподнюю? И хронику о ней оставит потомкам их мессия – интеллигентный и набожный таракан по имени Псалтирь?

Провокационный и остроумный роман Дэниэла Ивена Вайсса – впервые на русском языке.

> Джону Спрайхеру

> Многоногое спасибо Пати Кокрэм.

> У саранчи нет царя, но выступает вся она стройно.

> Книга притчей Соломоновых, 30:27

## Пролог

Что значит потерять любимого? На вершине животного мира ответ прост – ничего толком не значит. Коитус – великолепное переживание, наравне с обжорством и экскрецией. Но все заканчивается, особенно все хорошее, любимый блекнет и уже ничем не отличается от остальных.

Впрочем, ненадолго. У людей есть основания переживать, удастся ли еще спариться, но мы об этом не волнуемся никогда. Когда феромоны спят, мы сексуально индифферентны. Когда феромоны бушуют, их химическая магия всегда приводит к нам идеального любовника, и каждый – ничем не хуже предыдущего. На уровне пола не бывает безответной любви.

Что касается потомства, мы следуем традициям скрытных горожан – ни один не знает своего отца. Порция спермы может оплодотворить столько женских яиц, что на всю жизнь хватит – а может, и нет. После каждой попытки никогда не знаешь, кто автор следующего выводка – ты или твой предшественник. Да и кому, в конце концов, это интересно?

Это не бравада. Когда я впервые оказался в зловещем мире хомо сапиенс, успокоила меня именно реакция людей на разрыв с любимым. Я понял, что человек – просто жуткий сверхъестественный гость в нашей экосфере, как тыквенный фонарь в ветреную ночь: поначалу страшный, но вот уже еле мигает и неизбежно погаснет. А все почему: люди не адаптируются, ибо их не вознаграждают за развитие генофонда. Расставание не вызывает у них ни чувства гордости за хорошо проделанную работу, ни волнующего предвкушения следующей встречи – одну лишь мрачную, изматывающую неуверенность. По правде говоря, никакое совокупление не порождает у человека страстей, сравнимых со страстями разлуки.

В раннем детстве Библия измучила меня примерами этой человеческой особенности, но я отказывался верить. Однако последующее знакомство с «Илиадой» заставило допустить такую возможность. Если верить Гомеру, «Илиада» – история человека, который повел своих сородичей на кровавую смерть к чужим берегам лишь потому; что дама его сердца нашла травку позеленее. Вскоре я ознакомился с полным и подробным отчетом, что оставил мой предок, который был там лично – слово трезвого свидетеля с многофасеточными глазами, а не пьяное карканье слепца.

Елену никто не похищал. Чесночная вонь изо рта Менелая ее не возбуждала, она мучилась хроническим поносом от диеты на оливковом масле (и расцарапала себе весь зад, подтираясь виноградными листьями). Однажды моя прародительница Афротелла – подлинная героиня «Илиады» – услышала, как Елена договаривается со служанкой о побеге. Афротелла готова была разорваться пополам. Жизнь в Греции имела свои преимущества: семья из сорока особей преспокойно могла прожить, питаясь объедками из бороды одного-единственного мужчины, который облегчал доступ к пище, ежедневно напиваясь вусмерть за ужином. Но даже Афротеллу местные санитарные условия приводили в ужас. К тому же она всегда мечтала увидеть Трою.

Елена у себя в комнате опрокидывала мебель, симулируя собственное похищение Парисом, а феромоны Афротеллы тем временем властно привлекли к ней проходившего мимо жеребца. В тот вечер Афротелла с Еленой отправились в Трою. Ворота распахнулись для колесницы Елены, но фактически Троя пала, когда спустя мгновение за Еленой последовала Афротелла. Вскоре на свет появился первый выводок, и расцвела наша новая колония.

А затем явился греческий флот. На серых песках Трои безмозглые юнцы греческих и троянских кровей рубили друг друга в фарш для крабов. Ни один хомо сапиенс не выступил против этой абсурдной трагедии. Наоборот, вершиной мужества считалось драться и умирать, потому что совершенно незнакомая женщина совокуплялась с другим мужчиной.

Завоевание стоило грекам десяти лет, тысяч трупов и огромной брюхатой лошади. А нашу победу обеспечила одна рассудительная самка в дорожке лошадиной мочи. Менелай вернул свою прекрасную Елену, однако Афротелла уверяла, что ее госпожа так и просидела все время одна подле гипсового Париса. А потом греки подожгли город, и в огне погибли не только большинство троянцев, но и почти все потомство Афротеллы, в двенадцать тысяч раз превосходившее число жителей Трои. Часть уцелевших вернулась с греческим флотом к мусаке; другие отправились делать то, чего не сумели греки: завоевывать Азию и Новый Свет.

Обе версии этой истории говорят об одном: расставаясь или оказавшись под угрозой расставания с любимыми, люди пускаются во все тяжкие – не имеет значения, насколько пуст и ничтожен стал роман. Я не злорадствую, зная о людях столь постыдные вещи. Но когда через три тысячелетия после падения Трои люди бросают мне вызов, я встречу их лицом к лицу, как сделал бы каждый, вступив на зыбкую почву романтических мук.

## Бытие

Мать никогда не доверяла кухонным шкафчикам. С момента основания колонии оотеки – капсулы с яйцами – традиционно откладывались в кухонных шкафчиках, чтобы новорожденные жили рядом с основными запасами пищи. Но, раздувшись от тридцати восьми детенышей, моя прекрасная матушка потащилась в коридор, дабы мы явились на свет под книжным шкафом. Она не хотела, чтобы мы умели читать. Только заподозри мать, что сделают книги с ее детьми, она убила бы нас в зародыше. Она лишь хотела нас выкормить; сладкий тягучий библиотечный клей, что скрепляет книги, заменил нам материнское молоко.

Едва матушка сбросила оотеку, выводок в панике кинулся бежать. Мельтешащие ноги прошлись мне по голове, в глазах потемнело. Я выбрался и проковылял через полку к фолианту с теплым земным запахом – видимо, книгу брали в руки часто, но ненадолго. Я не мог разобрать золотое тиснение на синей обложке, однако с отвагой юности вскарабкался на корешок, не дрогнув, и начал проедать себе путь внутрь.

В те месяцы я содрогался нередко. Что ни страница – предательство, убийство, похоть, месть, мания, геноцид, обман, инцест или иной неописуемый порок. Зачем решили издавать эти хроники? Им самое место на свалке, в глубокой яме, под грудой камней. Я отчаянно переполз неприступную книжную закладку и приступил ко второму разделу книги, поменьше. Еще хуже. Сколь ни зловещи преступления, сколь ни жестоки преступники – все прощалось. Будто ничего и не было. Тогда я и понял, что не хочу иметь дела с людьми. Раз уж человек властвует над каждой тварью, пресмыкающейся по земле, я лучше посижу здесь в укрытии и буду страдать лишь над письменными свидетельствами человеческих извращений.

Увы, мать была права: эта книга взрастила меня. Я полинял дважды. Я задыхался в тесноте. Снаружи стоял день, когда голова моя протиснулась наружу. Я оглядел корешок. Золотые письмена обрели четкость: я был дитя Библии.

Двадцать или тридцать мне подобных как ни в чем не бывало сновали внизу по громадному коридору. Я еще не видел убийств, предательств или жестокости – мне было нечего прощать. Но я уже знал достаточно и жить снаружи не хотел.

Я перепрыгнул на верхушку соседнего тома с захватанной бумажной обложкой и зарылся туда. «Илиада» оказалась не лучше Библии – столь же непостижима. Но для меня обе книги стали пророческими. Я заразился любопытством. Подобно антропологу, я должен был понять, правдивы ли все эти рассказы о дикости человеческой натуры. Выманив меня из троянского убежища, человеческая порода одержала первую победу над моим здравым смыслом.

На полке я встретил братьев. Мы увеличились раза в четыре с той поры, когда виделись последний раз, но я узнал их мгновенно.

– Фила ты помнишь? – сказал один, указывая на другого. – А я – Колумб.

В оотеке нам не требовались имена.

– Псалтирь, – сказал я. Больше ничего не пришло в голову.

– Чем древнее язык, тем специфичнее звучание, – поведал Фил. – В Древнем Египте звук «аб» означал: танцевать, сердце, стену, продолжать, требовать, левую руку и цифру. Все вместе. Представляешь?

– Неудивительно, что господь увел избранный народ из земли фараона, – сказал я.

– Один и тот же звук обозначал силу и слабость, а другой – одновременно «приближаться» и «удаляться». Эти первобытные люди были просто не в состоянии постичь идею без ее антитезы. У меня из-за спины появился Миллер.

– Бедный блядский дикарь. Идет на свидание вслепую и ни хрена не знает. Будет цыпочка сукой или свиньей, высокой или коренастой, тупой или умной. Потом они пожрут или не пожрут, дикарю достанется проблядь или целка, и он ткнется, а может, и не ткнется ей в гнилую или сладкую пизду.

– Неудивительно, что они так медленно размножаются, – сказал Колумб.

– Они не слишком плодовиты, – пояснил я. И только тут заметил, что в воздухе пахнет экзотической едой.

Колумб продолжал:

– А что вы скажете о слове, которое обозначает все сразу: маленькую машину семейства двудверных, вентилятор в блоке питания, подслушивающее устройство, пройдоху и величайшую поп-группу всех времен и народов?

Фил потряс головой:

– Весьма примитивно.

– Еще одна подсказка, – прибавил Колумб. – Это также означает одно чертовски красивое насекомое. – И он дико завращал усами.

– Это жук, что ли? – засмеялся Фил. – Идиотски звучит. Я бы предпочел зваться «аб».

– А вот из латыни, – продолжал Колумб. – В 1758 году парень по имени Карл Линней решил навести порядок в живой природе. Из слова Blatta, что значит «чурающийся света», он вывел следующую классификацию: подотряд Blattaria, отряд Blaberoidea, семейство Blattelidae, подсемейство Blattellinae, род Blattella.

– Примитивный сумеречник, – прокомментировал Фил. – И кто это? Страус? Полевка? Червяк?

– Насильник, – заявил Миллер.

– Сатана! – сказал я.

– Это мы, – ответил Колумб.

– Сумеречники? – спросил Миллер. – А я собирался позагорать.

– А вид называется… Нет, угадайте, – сказал Колумб.

Миллера повело в Тропики:

– Ебущиеся в темноте?

– Ебари не боятся света, – возразил Фил.

– А стоило бы.

– Может, «сумеречный Царь Царей»? – предложил я.

– По-научному вы называетесь… Blattella germanica, – объявил Колумб.

– Но мы американцы! – возразил Фил.

– Да, но если говорить о корнях, мы африканцы. Западные германцы называли нас французскими тараканами, восточные германцы – русскими, русские – прусскими, а южные и северные немцы великодушно уступали название друг другу. У нас проблема с имиджем. Но не забывайте, кто нам придумал имя – животное, именующее себя «хомо сапиенс».

– Что в переводе с латыни означает «задумчивый пидарас», – пояснил Миллер.

– Люди полагают, что «хомо» восходит к индоевропейскому «дхгхом-он», что означает «землянин», – продолжал Колумб. – На самом деле, это диалект африканской саванны. Когда волосатая обезьяна однажды грохнулась с дерева, мы воскликнули: «ХО-ХО!» Имя прилипло.

Как выяснилось. Фил назвался в честь «Классической Филологии», своего первого дома. Отличный выбор: древний том, весь пропитанный выдержанным клеем, засаленный университетский учебник, которого, наверное, никогда больше не коснется рука человека.

Колумб вырос в громадной «Энциклопедии Колумбии».

Даже самые дешевые Айрины брошюрки были напечатаны очень стойкой краской: мы не забыли первых уроков. По большей части мы выучили и вспоминали их как некие курьезы. Лишь в минуты стресса книжные догмы пугали нас своей реальностью. Но и тогда они, как правило, не выходили из-под контроля. В тот первый день на воле мой мозг кишел персонажами Книги. Но я знал, что меня им никогда не одолеть.

Однако некоторых наших сородичей постигла незавидная трагическая участь. Многие тома так давно не открывали, что воздух не проникал между страниц. В этих книгах младенцы не выживали. Раз в год мы поминали тех, кто не выбрался из «Радуги земного притяжения» и «Поминок по Финнегану». Другие – например, философы – росли в атмосфере, настолько бедной кислородом, что их организм утратил иммунитет к книжным токсинам. На этих несчастных душах поистине лежала несмываемая печать. Слова отлучили их от трехсот пятидесяти миллионов лет мудрости, что записана в генах Блатгеллы.

Очень скоро я обнаружил: кое-что из написанного вздора устойчиво действует на колонию, а именно – слою «германский» в нашей систематике. Идея витала затянувшим капризом. За два поколения до меня квартира кишела Хайди и Зигфридами, да и мое поколение – немногим лучше.

Я бы не слишком над этим задумывался, если б не одна вещь: мы, чурающиеся света германцы, жили под игом Айры Фишблатта, правоверного еврея. Я опасался не только его ветхозаветных излишеств, но и современной этнической мстительности. Я часто просыпался по утрам в ожидании катаклизма. И когда он произошел, почувствовал себя злосчастной Кассандрой.

Но я думал об этом, лишь когда брало верх слово написанное. Мы вели совсем не религиозную войну. То была война биологическая – результат кризиса перенаселения. Наша прекрасно сбалансированная экосистема пошатнулась, когда Айра перегрузил ее «хомо жидус».

Это случилось не сразу. Я родился во времена великого процветания. Фактически я вышел прямо на церемонию, достойную праздника урожая.

Айра пребывал в нерегулярном сожительстве с самозваной цыганкой, перед которой я вскоре начал преклоняться. Моменты важных событий она описывала как дорожные происшествия. Скажем, в ту ночь, когда Меркурий влетел в Тельца. Той ночью, когда я с ней познакомился, ужин влетел в стену.

После беседы на книжной полке в тот первый день на юле меня привлекли какие-то густые ароматы. Это Цыганка готовила очередное исконно восточноевропейское кушанье.

Айра, о котором мне рассказывали уже несколько часов, вернулся домой, как я вскоре пойму, вовремя. Противник он был невзрачный – тараканы о таком могли только мечтать. Он приподнял крышку. Очки его тут же запотели.

– Мм-м-м-м. Это что, гуляш?

– А ты сомневаешься?

Он зачерпнул из кастрюльки деревянной ложкой.

– Вкусно, только паприки многовато.

Цыганка его отпихнула и попробовала варево.

– Идеально. – Она хлопнула крышкой. – Что б ты понимал в венгерской кухне, со своей кошерной говядиной и цыплячьими супчиками. И это ты называешь едой?

– Тебе лучше знать, – пожал плечами Айра.

– Я положила горсть паприки, как всегда.

– И картошку нужно мельче резать. Вот. – И он направился к двери.

– В следующий раз ужин готовишь ты, – подначила Цыганка.

– Я работаю с утра до вечера.

И тут я впервые увидел фурию во плоти. Цыганка вся порозовела, брови сошлись на переносице, губы задрожали, ноздри раздулись.

– Ты мне тычешь этим в лицо каждый день.

– Я ничем не тычу тебе в лицо.

– Может, это ты после мартини за три часа делового обеда вкуса не чувствуешь?

– Я никогда не пью в обед.

– Может, я пью? Пауза.

– Мне нужно переодеться.

– Не смей отсюда выходить.

– Я сейчас вернусь.

– Ну уж нет, ты не бросишь меня здесь одну с этим кошмарным гуляшом.

– О, прекрасно. Заметь, не я его так назвал. – Айра покачал головой и вышел в столовую.

Цыганка посмотрела на плиту, как Моисей – на Золотого Тельца.

– Попробуй еще разок. – Она подскочила к двери и метнула кастрюльку. Та врезалась в стену возле Аиры, обрызгав его с ног до головы огненно-красным соусом. Великолепные куски мяса разлетелись по всей комнате.

Айра окаменел.

– Хватит с меня твоей мании сверхполноценности, – заявила Цыганка и хлопнула входной дверью.

Через секунду Айра бросился в погоню. И тогда невидимые прежде легионы ринулись из темных углов за добычей. Мясо, картошка и овощи исчезали в их разинутых изголодавшихся пастях, по головам и телам потоками струилась кровь млекопитающих. Пощадили только паприку. Это было захватывающе – впервые пировать вместе со зрелыми особями Блаттелла, которые в двадцать раз больше меня, двигаться маршем сквозь густеющий соус, устремляться в атаку, точно библейские герои тысячи лет назад.

И все же мне было не по себе. Подобное изобилие, как правило, ходит рука об руку с возмездием. Однако если вдоволь едят насекомые, в Писании это не называется изобилием. Это называется мором. Но как можно нас покарать, если мы и есть кара?

Я отпраздновал разрешение первого в жизни морального кризиса сочной капелькой жира, чуть теплого, с едва уловимым намеком на застывающую пленку, – с тех пор я его в таком виде и люблю.

– Еды будет в достатке. Она вернется. У них скандалы каждые пару недель, – проворчал взрослый таракан по имени Бисмарк.

Хотя метание гуляша было все-таки событием исключительным, Цыганка действительно отличалась бешеным нравом, была агрессивна и напориста – наш естественный союзник. Ее сексуальная свирепость позволяла нам многие часы безопасно разгуливать по дому в поисках пищи. Она плевала на Айрин режим и правила, она их ниспровергала и властвовала над ним. В кухне она была несказанно щедра. Если рецепт требовал две столовые ложки чего-нибудь, минимум одна оказывалась на столе. Чашку вина? Нам она тоже наливала. Ингредиенты сыпались и текли по любой поверхности, застревали в щелях, забивались под шкафчики. Она никогда ничего не подбирала – в конце концов, пол уже заляпан, что толку поднимать эту грязь?

Когда я родился, колония располагалась за кухонными шкафчиками, как все последние семьдесят пять лет. Мы никогда не утруждали себя запасами. Выходили только за угощением Цыганки и лишь в полной безопасности.

Однажды я спустился на кухонный стол к лужице картофельного супа с луком. Бисмарк в нее уже погрузился.

– Лучше бы она клала поменьше паприки, – пробурчал он. Под застывающей суповой корочкой Бисмарк походил на альбиноса. Он посмотрел на меня и рыгнул. – Наша человеческая популяция великодушна. Она сменится, и я затоскую о временах, когда была вот такая еда, а я привередничал.

Я в этой жизни был еще новичок, но быстро взрослел, привыкал к изобилию, и меня встревожила мысль, что оно закончится.

Бисмарк поскреб лапой жвалы.

– Остальные тоже не желают об этом слышать. Но ты не волнуйся. Мы выживем. Мы всегда выживаем.

В тот вечер я отправился с ним на разведку, начав карьеру исследователя современного человека. Не особо красивая картина. Я помнил заповеди библейской гигиены: периодически ковыряй в носу и в заднице, чтобы они не зарастали, и меняй лохмотья, когда начинают вонять. Серый налет защищает кожу от инфекций и насекомых, но все же окунайся в воду раз в сезон, дабы произвести впечатление на дам. Однако Айра, человек современный, драил себя губкой и ежедневно менял дизайнерские лохмотья. Все отверстия ему словно пробурили, оставили распахнутыми для инфекций. И хотя он неутомимо чистил зубы, во рту была куча пломб.

Его уборка квартиры имела характер маниакальный и необъяснимый. Ритуальным распылением ядов он сводил на нет все достижения Цыганки (на тех поверхностях, что попадались ему на глаза) и пытался уничтожать грязь, которой не хватило бы и на поддержание жизни выносливых одноклеточных. Я не понимал, зачем он это делает.

– Класс млекопитающих помешан на показухе, – объяснил Бисмарк. – Они сшибаются рогами, бьют себя в грудь, истекают потом в тренажерных залах. Айра моет.

На обед были гамбургеры. Бисмарк слизнул что-то красное с усов и подпрыгнул.

– Это просто кетчуп, – сказал я.

– Благодарю… Она свинячит – у нее такая показуха. Вот почему они обречены. Айра цивилизованный; он за ней убирает, вместо того чтоб отлупить. А она его за это ненавидит.

Сегодня с нами обедал Рейд. Еще один выходец с книжной полки, он возмужал в «Цивилизации и ее противоречиях» – условиях настолько ужасных, что Рейд сбежал, даже не доев букву "Ф" в фамилии автора.

– Весьма вольная интерпретация – сказал он Бисмарку.

– Мне плевать на теорию. Говорю вам, она его скоро бросит. И тогда Айра накинется на нас так, как вам и не снилось. Слыхали о Великой Депрессии?

Я был практически уверен, что и слышать не хочу.

– Двенадцать лет назад случилась фумигация. Колонии пришлось спасаться бегством – по открытым коридорам, по ненадежным улицам и тротуарам. Большинство тех, кто оказался там, предпочли бы остаться и умереть от газа. Вы, бэ-би-бумеры, просто понятия не имеете, насколько бывает плохо.

– И куда нам идти? – спросил я.

– Некуда нам идти, – ответил Бисмарк.

– Тогда, может, начать запасаться?

– Это муравьи запасаются. Так одержимы запасами на черный день, что света белого не видят. – Бисмарк сплюнул. – Это не жизнь.

– Так что же нам делать?

Бисмарк не ответил.

– Ты кушай, буббеле, подкрепляй силы, – отечески улыбнулся Рейд.

Отличная идея. Полный решимости, я уже было погрузил голову обратно в лужицу гамбургерного жира, но оказалось, что эти двое уже все прикончили.

Цыганка вернулась домой поздно ночью, несколько дней проведя бог весть где. Она не сняла пальто и даже не приготовила нам перекусить, а сразу прошла в спальню и щелкнула выключателем.

– Давай покончим с этим раз и навсегда. О, господи, Айра, как вообще можно разговаривать с человеком в такой пижаме? Ты что, дедушка? – Некоторые из наших побежали по коридору посмотреть, а у меня от страха перехватило дух. – Ты меня доконал. У тебя мозги адвоката, Айра, ради всего святого. Это невыносимо.

Он сел, нащупывая на тумбочке очки.

– Ты что, только пришла?

– Не смей меня допрашивать. Кстати, вот об этом я и говорю.

– Ты хочешь сказать, я ввел тебя в заблуждение относительно моей работы адвокатом?

– Ох, Айра, какой же ты идиот. Ты что, не понимаешь? Ты всегда играешь по правилам. Но у меня от правил между ног сухо. – Айра вздрогнул. Она гадко рассмеялась. – Женщине требуется возбуждение, страсть, крепкий член. Я свободная птица. А ты меня душишь.

– Душу тебя? Я тебя душу? Да я тебя едва вижу…

Пока он лепетал, она сунула ему саквояж:

– Подержи.

Она собрала с пола и комода раскиданные мятые вещи и запихала их в сумку. Толкнула Аиру в ванную, где продолжала собираться. Он держал в руках открытый саквояж и умолял:

– Я люблю тебя. Я хорошо с тобой обращаюсь. Мы все время занимаемся любовью. Я не понимаю, о чем ты. Где ты ночевала все это время? Вот что нужно обсудить.

Цыганка остановилась и посмотрела на него. Миниатюрная, смуглая, экзотической красоты женщина. Но теперь я видел, как напряглось ее лицо. Глаза метали молнии. Губы скривились – в ней клокотали страсти, не имеющие отношения к мужчине в голубой пижаме. Прав Бисмарк – Айре она не по зубам.

Она вздохнула:

– Может, дело и не в тебе, Айра. Может, у меня просто с хорошими парнями не получается. Не думай, что я жалею. Это был стоящий опыт.

Она забрала у него саквояж и щелкнула застежкой.

– «Опыт»? Но я люблю тебя! Это не просто «опыт»!

– Ох, Айра, вот про любовь не надо.

Цыганка пошла в гостиную, а он накинул халат и поплелся следом. Мы помчались за его шлепанцами – двумя большими языками они клацали по полу с оскорбительным сарказмом. У двери Цыганка сунула руку в саквояж.

– Они мне больше не понадобятся.

Айрины глаза еще не привыкли к тусклому свету, да и вообще Айра не атлет. Связка ключей полетела ему в лицо. Очки грохнулись на пол, а через секунду хлопнула дверь.

Перезвон колокольчиков на Цыганкиных сапожках – звук, повелевавший моими слюнными железами, – затих на лестнице. Вторая величайшая из женщин, какую я когда-либо знал, исчезла из моей жизни.

– Finis, – сказал Бисмарк. – Раньше она никогда не заходила так далеко.

Айра переменился в одночасье. Он был в отчаянии. В ужасе. Он ныл. На следующий день он принялся вести бесконечные отвратительные телефонные разговоры со своим кузеном Хови. Скоро Хови перестал снимать трубку, и Айре пришлось беседовать с автоответчиком покороче.

Он бродил по квартире чернее тучи. Я уверен: искал грязные трусики или потрепанный томик стихов, которыми Цыганка помечала территорию; найди он что-нибудь, метки оставались бы в силе. Появился бы предлог ей позвонить. Но в кои-то веки она проявила аккуратность.

На спинках стульев и между диванными подушками его вещи постепенно стали замещать ее шмотки. Айра стал почти безразличен к гигиене. Вокруг него уже витала вонь бактерий.

И хотя голод, предсказанный Бисмарком, так и не разразился, в поведении Аиры наблюдались тревожные признаки. Он потерял партнера, когда срок, отпущенный людям на размножение, уже наполовину истек. Любой другой организм тотчас нашел бы замену. Что мешает худосочному, либеральному еврею-адвокату сорока лет от роду, одинокому, платежеспособному, без детей? Ведь он служил архетипической приманкой для целого поколения современных женщин, которые спираль вынимают, лишь когда способность к воспроизводству вот-вот иссякнет.

Аqру подкосила болезнь, в которой я узнаю теперь Синдром Романтического Мява. Эта патология, освященная человеческими песнопениями и виршами, ввергает людей в пучину жалости к себе, истощает организм и порой доводит до полного саморазрушения. Она сводит к нулю лучшие качества – чувство собственного достоинства и самоуважение, например, – без которых не работает единственное лекарство – замена потерянной любви. СРМ также развивает в жертвах иммунитет к целительному знанию: как правило, без ушедшей любви человеку живется намного лучше.

– И как только человеческие гены до такого дошли? – спросил я Рейда.

– Загадка любви, – ответил он. – Я так думаю.

Шелли нудил о химии любви, но для химии жизни требуется непрерывно избавляться от антигенов. Айра, похоже, об этом не догадывался. Адам, собственно говоря, тоже.

Но я не жаловался: Айрин СРМ оказался нам на руку.

– Шикса таки уволокла куда-то свой шмуц – хвала господу! – а ты что делаешь, Айра? Пашешь круглые сутки, чтоб только с ее свинством не расстаться, – сказала Фэйт Фишблатт, его мать.

– Быть маньяком чистоты нездорово, – ответил он.

От Цыганки нахватался. Никаких шансов на спасение.

– Нездорово? Тетя Джемайма это место не оздоровила бы, даже если б работала в полторы смены. – И Фэйт выволокла в гостиную орудия чистки: ведро, швабру, совок и даже пылесос.

Айра сел:

– Прекрати, мама. Если бы твой врач тебя сейчас увидел, он бы тебя в больницу упрятал.

Она стянула с головы платок и взбила прическу.

– Ну ладно, страдалец. Живи уже как свинья. Пусть гитана тебя дальше изводит. Да кто я такая, чтобы вмешиваться?

Орудия чистки торчали посреди гостиной неделю – великолепным трофеем, склоненным пред нами штандартом.

Айра теперь готовил меньше, зато стал ужинать перед телевизором, любезно расширив наши угодья. В раковине копилась посуда. Пастбища в раковине популярностью не пользовались – слишком длинны отходные пути, – но теперь превосходная добыча оправдывала риск.

Гаргантюа слюной приклеил себе над жвалами человеческую ресницу, скрутил ее в роскошные усы и встречал сограждан, прибывающих на край раковины:

– Месье, мадам, добрый вечер, бон суар. Аншанте. Сегодня я вам рекомендую: альбакор из Тихого океана, шестидневной выдержки, чуть сдобренный подкисшим майонезом, и – ах! мадам и месье, он просто лопается от газа, будто чудное пенистое бургундское. Бон аппетит!

Обвязав себе усики и ноги ростками люцерны, Гудини распорядился, чтоб его сбросили в протухшее месиво из хрена и фаршированной рыбы. Через четверть часа под гром усикоплесканий на поверхность вынырнула голова – все ноги свободны.

Над зловещими пророчествами Бисмарка теперь насмехались.

– Что скажешь, Псалтирь? Думаешь, я дурак?

Я пожал плечами, доедая зернышко бурого риса, прилипшее к телевизионному пульту.

– Животное не может все время жить на краю, – сказал Бисмарк. – Оно либо умирает, либо приходит в себя. Я боюсь, Айра не умрет. – Он положил лапу на мой панцирь.

– Я видел будущее этой квартиры… Тебе интересно?

Левым усиком я махнул в направлении столовой.

– Вот-вот райская жизнь грянет?

– Грубштейн.

Может, они правы. Может, он и впрямь дурак. Я поверить не мог, что у нас такое большеногое, толстобедрое, жирножопое, брюхастое, сиськастое, толстогубое и узкоглазое будущее; что оно в полтора раза шире и несколькими дюймами ниже Цыганки. Руфь Грубштейн была подружкой Айриного кузена Хови; время от времени она забегала в гости. Айра доказал мне, что самцы этого уродливого вида способны бесконечно приносить неестественные жертвы, чтобы добиться едва ли менее уродливых самок. Пусть Айра дегенерат, но я все равно не понимал, как он примирится с внешностью этой особи.

Но Бисмарк был так уверен, что я все-таки сомневался. Целую неделю я сидел на карнизе над головами Руфи, Аqры и Хови. Айра был вежлив, но по-прежнему подавлен. Хови над ним осторожно посмеивался. Руфь как-то умудрялась разряжать обстановку, и я не очень понимал, каким образом. Однако Айра не затруднял себя ни благодарностью, ни интересом к ее персоне.

Руфь упорно возвращалась. Через несколько недель она уже мягко управляла беседой, так что Айре удавалось вставлять какие-то замечания насчет юридической помощи неимущим – единственное, что он мог обсуждать с былым энтузиазмом.

Как-то днем она взяла с полки и открыла том «Завоевание Новой Испании».

– Это учебник? У нас в университете был курс по мексиканской культуре. Никогда не забуду одну иллюстрацию – гравюру, кажется, – где ацтеки вырвали сердца у еще живых конкистадоров. – И Руфь захлопнула книгу. Два крошечных Блаттелла Кортесус пронзительно закричали.

Айра поведал ей то немногое, что помнил о трагической судьбе Монтесумы. Хови рассказал историю о «мести Монтесумы», в которой самая трагическая участь выпала самому Хови. Руфь хохотала.

– Я была как бы влюблена в Монтесуму – такой ранимый принц. Вот странно – я до сих пор что-то помню. Может, потому что я так и не доучилась. Мы бойкотировали весь последний курс – война, расизм в Америке, студенческие выступления, все такое. Кажется, уже так давно. Куда делся наш идеализм?

У Аиры блестели глаза. Руфь пробуждала его к жизни.

Как-то на следующей неделе, сварив капуччино, Руфь принялась мыть скопившуюся в раковине посуду. Она методично уменьшала количество грязной посуды при каждом удобном случае – и примерно через месяц одолела всю гору. В гостиной она время от времени вставала с места, украдкой подбирала с пола какую-нибудь тряпку и относила в корзину с грязным бельем в ванной.

– У нее что, цистит? – спросил однажды Айра у Хови после четвертой такой вылазки.

Вскоре ее опрятность переросла в эпидемию.

– Теперь дошло? – спросил Бисмарк.

– Все равно она просто гость, – ответил я. – У нее впереди много испытаний.

Впервые встретившись с Руфью, Фэйт Фишблатт дала волю своему языку. Она воодушевленно разглагольствовала о падении нравов в поколении ее сына, о быстром дешевом сексе взамен прочных обязательств; и – «какой позор, дорогуша, нынче люди понятия не имеют, как сделать друг друга хоть чуточку счастливее».

Айра закатил глаза.

– Что скажешь, милочка? – спросила Фэйт. Ее рыжие брови изогнулись вопросительным знаком.

Руфь улыбнулась:

– Думаю, вы абсолютно правы.

В тот же вечер Руфь уже записывала рецепты – Фэйт клялась, что они ценятся на вес золота.

Но главной соперницей Руфи оставалась Цыганка. Однажды ночью, сидя за пачкой лукового супа в шкафчике, Суфур заметил:

– Цыганка вернется и надерет эту жирную задницу, не тронув ее пальцем и не говоря ни слова. Толстуха сюда больше не сунется.

– Ха! – отозвался Рейд. – По сравнению с Руфью она сложена, как мальчишка. Такова проблема этого биологического вида. Вся суть гендерной неразберихи.

– Руфь Аиру и не спросит. Признает власть народа и удалится в изгнание, – возразила Роза Люксембург.

Я ей не особо поверил, но мне определенно нравилось, как она сейчас пахла.

– Почему ты решила, что она распознает более сильные феромоны? – спросил Бисмарк.

– Какое людям дело до феромонов? – улыбнулась Роза. – Им важны объекты эксплуатации – как с обложки журнала «Вог».

– Руфь – настоящая женская особь, – сказал Рейд.

– Не стоит ее недооценивать, – согласился Бисмарк.

– Как раз ее я ценю. А вот Айру приходится сбросить со счетов. Мужчины.

Я кивнул и придвинулся к ней ближе. Что-то назревало в моем маленьком теле.

Возможно, предаваться воспоминаниям глупо, но, по-моему, величайшая трагедия нашей колонии в том, что Цыганка не вернулась немедленно. В ее отсутствие Руфь успешно стирала ее образ из лихорадочного Айриного мозга. Ее тактика была весьма изобретательна: она нежно отколупывала струпья, пока Айра не истек Цыганкой прямо на Руфь. Первый всплеск – и потребовалось совсем немного усилий, чтобы излияния об этой трагической и непостижимой утрате продолжались часами. Тошнотворные Айрины исповеди заставили Хови, а вместе с ним и нас бежать куда подальше, но Руфь…

Руфь сидела с Айрой на диване в гостиной. От сочувственно слушала и сладко говорила. Айра видел в ней самоотверженную наперсницу и грубо плевал на ее женскую гордость. Руфь держалась молодцом. Ее поведение меня нервировало, но Роза объяснила, что это временная тактика:

– Она не намерена вечно оставаться ведром для его сентиментальных помоев, поверь мне.

Мне было удобнее считать Руфь эгоистичной и амбициозной – а значит, естественной, – и в то же время я боялся, что естественная Руфь станет неодолимым препятствием к возвращению моей возлюбленной Цыганки.

Вскоре Руфь уже господствовала на всех фронтах. Айра возвращался к жизни. Я ощущал, как балласт его зависимости смещается от Цыганки к женщине, готовой выслушивать рассказы о ней. Но и три месяца спустя он не проявлял никаких постыдных человеческих сантиментов. Никакого сексуального интереса. Я все еще надеялся на Цыганку.

Как-то ночью мы с несколькими сородичами доедали почерневшее пятно томатного соуса на плите – как быстро переменилась наша диета! – и я попросил:

– Объясните мне. Вы когда-нибудь слышали, чтобы двое животных в конце репродуктивного периода месяцами воздерживались от секса?

– Надо подумать. Да, один подвид морских раков не размножается в условиях высокой концентрации сточных вод, – сказал Колумб.

– И это все? – спросил я.

– Все, – ответил он. – Ну, разумеется, еще священники и монахини.

– Я уверен, Руфь – полноценная самка, – вмешался Бисмарк. – После того вчерашнего разговора об Американском союзе гражданских свобод я унюхал, что у нее под юбкой. От нее на милю разит гормонами. Я думаю, у Айры просто атрофированы железы.

Роза скорчила гримасу:

– Если бы. Я как-то ночью оказалась у него в спальне, так он в меня кинул салфеткой, полной спермы. Бррр. Спасибо, хоть свернул аккуратно.

Я представил себе эту картину и мое сердце учащенно забилось.

Клаузевиц выплюнул полную пасть углеводов.

– Во всем ее внешность виновата. Он никогда ее не захочет.

– Людям нравится, как они сами выглядят. Они даже фотографируются, – сказал Рейд.

– Так и слизнякам тоже нравится, как они выглядят, – заметил Колумб. – Правда, видят они неважно. – Вот – это и называется естественный отбор, – сказал Бисмарк.

И они с Суфуром дружески хлопнули друг друга усами.

Следующие недели были душераздирающими. Каждый невинный жест приводил меня на грань нервного срыва. А в понедельник, в 11.35 вечера, зазвонил телефон. В одиннадцать Айра в последний раз обошел квартиру, развесил одежду, завел часы, почистил обувь и принял душ. В 11.20 он откинул с безупречно заправленной постели покрывало и лег. Он возобновил этот ритуал недавно и отклонялся на несколько минут, не больше.

Он сонно снял трубку:

– Алло. Руфь?.. А?.. Давай сначала. Ты потеряла ключи?.. В такси?.. Как зовут водителя?.. А может, раньше?.. А ты искала?.. Как ты попала в дом?.. Консьерж еще не лег?.. Ох, боже мой, он теперь до самого Рождества не успокоится.

Я вскарабкался на тумбочку послушать, что говорит Руфь.

– Я хожу по квартире, ищу следы – может, тут кто-то был. Я умру, если он копался в моих вещах.

Такой возбужденной и визгливой я ее ни разу не слышал. Но так ли уж она расстроена?

– Прости меня, Айра, я никак остановиться не могу. Я так нервничаю. Тебе, наверное, спать надо?

«Для нас всех так было бы лучше», – подумал я, оглядывая тумбочку. Я искал что-нибудь тяжелое, чтобы свалить ему на голову.

– Не глупи, – сказал Айра. – Что ты будешь делать?

– Я хочу остаться здесь, но точно не смогу заснуть.

– А валиум у тебя есть?

– Я не хочу снотворного. А вдруг кто войдет, какой-нибудь психопат или насильник? Ой, я не знаю, Айра, я совсем расстроилась.

Айра нашарил на тумбочке очки и посмотрел на часы.

– Тебе есть где сегодня переночевать? А утром поменяешь замок.

– Да толком негде. Я никому не могу позвонить, поздно уже. Прости, что тебя тревожу в такое время. Я ни за что бы не стала, просто очень испугалась. От каждого шороха подскакиваю.

Бисмарк влез ко мне на тумбочку. Айра оперся на локоть.

– Диктуй адрес, я сейчас приеду.

Руфь замялась, потом сказала:

– Очень мило с твоей стороны, но я больше не могу здесь оставаться. Мне нужно выйти.

– Но куда?

– Не знаю… просто выйти…

В ту же секунду она получила приглашение. Бисмарк поник головой. Он не злорадствовал – ему суждено было страдать вместе с остальными.

Руфь, должно быть, звонила прямо из подъезда, уже в пальто и с сумкой, потому что явилась на удивление быстро. Айра едва успел еще раз почистить зубы, когда раздался звонок. Она вошла, уронила сумку на пол с видом несчастным и беспомощным. И если при этом внутри звякнули не ключи, значит, она таскала с собой коллекцию металлолома. Глаза ее наполнились слезами, она склонила голову Айре на грудь, обхватила его руками. Массивные груди прижались к его желудку. Его ноздрей достигло облако духов.

Три недели спустя она переехала к нам.

– Надеюсь, теперь ты доволен, – сказала Джулия Чайлд Бисмарку.

## Террор

Прошло две недели. Как-то мы с Бисмарком весь день провели на разведке в книжном шкафу. Хотя в нашем рационе еще не произошло радикальных перемен, мы предполагали, что однажды наступит день, когда придется обходиться запасами библиотечного клея. Но открытие нас потрясло: все пастбища жестоко сожраны расплодившейся колонией. Целая библиотека фактически обесценилась – множество старых Айриных томов Руфь заменила новенькими, с несъедобным синтетическим клеем космической эры.

– Давай в другой раз, – предложил я. Когда мы спускались с полки, из корешка «По ту сторону принципа удовольствия» выполз Рейд, его тергиты и стерниты проскрежетали по ломкому капталу.

– Танатос! – провозгласил он.

Когда Руфь переехала к нам, Рейд вернулся на полку, отчаянно пытаясь понять человеческое племя. И хотя библейская ноша изматывала меня, Рейда угнетало бремя знания еще более ужасного.

Мы с Бисмарком досадливо переглянулись: мы были не в настроении для замысловатых оправданий человеческого поведения.

Рейд спрыгнул на полку и преградил нам путь.

– Тяга к смерти. Правда! От этого у меня в детстве была такая изжога.

– Тяга к смерти – стоять на полке при свете дня, – сказал я.

Глаза Рейда сверкали.

– Эта женщина, эта самка, вы ее видели? Находчивая, умная, превосходный манипулятор. А ее гигантские железы вы видели? Хо-хо! Будь я на пару лет моложе…

– Тебе всего шесть месяцев, – перебил его Бисмарк.

Рейд продолжал:

– И что она знает о самце, которого избрала? Что его последняя пассия вела себя как «черная вдова». Что во время кризиса он слабеет и становится легкой добычей для болезней. Если их гены перемешаются, ее род обречен на гибель. Зачем она это делает? Фрейд обнаружил у индивидуума тягу к смерти. Я думаю, это распространяется на вид целиком.

Бисмарк кивнул.

– Я всегда так и думал. Психиатры, неонатологи, трансплантологи, социальные работники, демократы – все они ценятся за то, что помогают размножаться особям, сводящим к нулю шансы на выживание целого вида.

– Получается, лишь некомпетентность этих профессионалов и сохраняет вид, – сказал я.

– Так и есть, – ответил Рейд, по корешку Малиновского спускаясь на нижнюю полку. – Танатос некомпетентен или его вообще нет…

Этот разговор крутился у меня в голове, когда я вернулся на кухню. Я осторожно подглядывал за Руфью. Она вошла, сняла жакет. Строгая юбка обтягивала ее толстые и крепкие ноги, ее широкие бедра, идеальные для хранения оотеки. Слой жира по всему телу, даже на коленях и шее, дает ей шанс выжить во время непродолжительного голода и холода. И несмотря на все это, она считалась непривлекательной самкой.

Дверцы шкафчиков взвыли – Руфь начала готовить ужин.

– Айра, кухня уже никуда не годится. Шкафчики не закрываются. Стол растрескался. Почему ты ее не отремонтируешь?

– Владелец квартиры задерет цену больше, чем стоит работа, – ответил Айра.

– Тогда мы сами все сделаем, я всегда мечтала обставить кухню.

– Ну, не знаю…

– С такими дверцами тут заведутся жучки.

– Я знаю, как держать их под контролем, – заявил Айра.

Изнутри сотни трапезничающих граждан ответили ему уханьем и свистом.

Через несколько дней Айра с кошмарным треском отодрал обои в углу.

– Тут всегда все было старое, сколько я помню. На полу даже рисунок не различить. Видишь там маленьких лошадок?

– Что ты делаешь? – спросила Руфь.

– Это линолеум. Его больше не выпускают. Кое-какую утварь я у мамы забрал, она купила себе новую на тридцатую годовщину. Даже тогда это были древности.

Он помолчал. Мне не понравилась его улыбка.

– Я уже договорился. Мы здесь все переделаем. Добро пожаловать домой.

Она захлопала в ладоши.

– Правда? – Они поцеловались.

Чуть позже в шкафчике Бисмарк сказал:

– Это смерть. Быстро она – и мощно. Я и не думал.

– Конец прекрасной эпохи, – с тоской прошептала Либресса.

– Разговорчики! – рявкнул Клаузевиц. – Мы предугадаем их следующий ход. Создадим новые рубежи, удержим позиции!

– Мы захватили эти шкафчики, захватим и новые, – сказал Сопля.

– Это Руфь его заставила, – сказал я. – Нужно от нее избавиться.

– Нет-нет, – возразил Рейд. – Это Цыганка. Загадила все кругом, а Руфь очищает от нее территорию. Ритуальное убийство. На этом она остановится.

– Раз уж начала, какая разница, остановится ли? – покачал головой Бисмарк.

И где же нам брать еду? За пределами шкафчиков ее было недостаточно, чтобы прокормить такую громадную колонию.

В щель под дверцей прошествовал Суфур.

– Ёпть, братва. Ваш рэп через всю комнату слыхать. Вас че, газом давно не травили?

– Ты слышал новости? – спросила Роза.

– Ага, круто, правда? – Он оглядел шкафчик. – Че с вами такое? Они тут обои сдерут, а мы свалим в дыру в стене. Зато потом сзади пролезем в шкафчики в любое время. И по полу не надо будет шмонаться. Там отличное здоровенное дупло, теплынь круглый год. Рай! Да вы на эту жирную задницу молиться должны.

Все притихли. Об этом никто не подумал. Мы, оптимисты от истории, сразу решили, что перемены бывают только к худшему. Что это: Айрин хитрый психологический ход или у нас уже сдают нервы?

Когда Айра и Руфь легли спать, сотня граждан принялась обшаривать деревяшки – и наконец в столовой обнаружили плинтус, который стал нашим новым домом. Мы принялись таскать туда запасы из шкафчиков. Ни я, ни Бисмарк не стыдились, что уподобляемся муравьям.

Через пару дней Айра оставил на кухонном столе свой план ремонта, и мы изучили все: и шкафчики, и пол, и бытовую технику, что обеспечит пропитанием наших потомков. Суфур прав – чертежи выглядели многообещающе.

Мы перетаскивали еду каждую ночь, пока Айра и Руфь не упаковали оставшиеся запасы в коробки и не отнесли их в кладовую. Айра возвел вокруг провианта бруствер из борной кислоты – странноватый поступок для человека, уверенного, что тараканы у него под контролем.

Вечером Руфь встала на табуретку и сунула голову в шкафчик.

– А это что за крапинки? – спросила она, увидев залежи наших фекалий за много поколений. Она смыла их губкой, прихватив заодно оставшиеся запасы и сувениры, что мы не успели унести.

Потом оглядела все еще раз и дотянулась до задней стенки.

– Что это? – спросила она, вытаскивая свернутые трубочкой банкноты.

– Деньги? Маленькая заначка. Я предпочитаю иметь под рукой наличные, на всякий случай, – объяснил Айра.

– Заначка? Да здесь сотни долларов! Они должны приносить доход. Или ты не веришь в банкоматы?

– Бабушка учила меня старому еврейскому правилу: «Храни треть богатства наличными – на случай, если придется бежать; треть золотом – на случай, если гои не примут наличных; и треть вкладывай в недвижимость – на случай, если гои не продадут землю».

Руфь расхохоталась.

– Итак, у тебя есть договор об аренде, парочка золотых пломб и немножко грязных купюр в кухонном шкафу. Очень, очень традиционно, Айра.

Он забрал у нее банкноты.

– Пригодятся. Мало ли что.

Назавтра в восемь утра позвонили в дверь, и вся колония выстроилась на карнизе в прихожей встречать Спасителя. Спаситель явился в образе сутулого азиата средних лет.

Айра провел его на кухню и показал план.

– Новый холодильник открывается в другую сторону, – сказал Айра.

Азиат прищурился.

– Холодильник! Будет! Открываться! В другую! Сторону! – повторил Айра медленно и громко. Как все люди, он не мог допустить, что его мир – не единственный.

Азиат сморщился, лицо прорезали глубокие морщины.

Айра вернулся к плану, тыча в каждый символ, а затем – в соответствующий предмет. Теперь Азиат улыбался и кивал.

Когда Руфь и Айра ушли, Азиат убил несколько часов на изучение плана. Он подошел к порогу и заглянул в комнату. Зловеще проторчал там с полчаса. Внезапно скакнул через всю кухню с живостью, какой я никогда за людьми не замечал. У окна он снова окаменел. Развернул план. А затем, к нашему изумлению, ушел, даже не начав работу. Нам стало не по себе.

Той ночью я подчеркнуто галантно поделился с Розой бисквитными крошками. Когда мы ели, наши усики скрестились. От ее запаха меня словно ударило током. Как быстро я вырос, однако. Раньше Роза лишь парализовывала и смущала меня, но сегодня я вдруг ринулся напролом.

Я бросил крошку; я хотел только Розу. Я хотел взять ее прямо здесь, у обеденного стола. Но затем вспомнил, что сегодня за ночь, в редком порыве тараканьей сентиментальности придушил либидо и повел Розу в кухню. Мы поднялись по стене и скрылись в шкафчике над раковиной. Некогда я фантазировал, как здесь наша химия впервые сольется – среди дуршлагов, подставок для кастрюль и канделябров, убранных теперь в кладовую. Мы проскользнули под зовуще приоткрытую дверь. Я смаковал слабый влажный запах разлагающегося дуба с привкусом пищи, что когда-то здесь хранилась. Было что-то очень чувственное в ощущении покоробленного дерева под ногами. Кучи борной кислоты, давно затвердевшие и безвредные, еще лежали по периметру, будто скамейки в парке. Благоухание шкафчиков волшебным образом смешалось с запахом Розы, мне не терпелось пройти инициацию. То был наш последний шанс – провести ночь в обреченном романтическом месте, и мы совокуплялись неистово, безрассудно, подобно юным человеческим особям, до самого утра.

Аякс, Камэй, Мистер Мускул, Вошь-энд-Гой, Бинго и сиротки Фэйри тоже пришли провести эту последнюю ночь в шкафчик над раковиной. И Бисмарк с Барбароссой пришли – они выросли в коробке для металлических мочалок. Утром под плинтусом царила меланхолия.

В восемь утра Азиат явился вновь, уже с рабочей сумкой. Когда Айра и Руфь ушли, он дотошно осмотрел прилегавшие к стене края шкафов. Мне хотелось знать, как он осквернит их своими доисторическими инструментами. Он извлек болты и шурупы, потыкал штукатурку, а затем, встав в позу мастера восточных единоборств, накинулся на шкафчики и сорвал их со стены – быстро, почти бесшумно. Штукатурка слегка осыпалась только в одном месте, в остальном стена не пострадала. Мы посмотрели на Суфура.

– Не бэ, – сказал тот. – Когда он их снова повесит, вся штукатурка облетит.

Той ночью мы провели тщательную разведку: оказалось, стены лучше, чем мы думали, – то есть трещин больше. Отвалилось множество мелких кусков – дырки получились достаточно большие для нас, но достаточно маленькие, чтобы Азиат на них плюнул.

На следующий день Азиат не пришел. Трое громкоголосых, усатых и пузатых белых мужиков сдирали покрытие и ремонтировали пол. После обеда привезли новый холодильник. Он открывался в другую сторону.

Нас манили дыры в штукатурке.

– Захватим стены сейчас, пока есть шанс, – говорил Клаузевиц. – Нельзя полагаться на милость неприятеля.

– Сейчас? – спросил я. – А если нас там замуруют?

– Не ссы и не спеши, – прибавил Суфур.

– Он не сможет заделать все эти отверстия, – сказала Роза. – Он же за деньги работает.

Эдгар По решился.

– В конце концов, я буду отомщен, – сказал он, поднимая макаронину с себя ростом. – Это твердо решено.

И он исчез в стене. Ни я, ни Клаузевиц со всей его бравадой не смогли преодолеть ужаса. В общем, вся колония осталась снаружи – смотреть и ждать.

Вскоре я понял, что ошибся в Азиате. Орудуя лопаткой и черпая из баночки шпатлевку, он целую неделю заделывал бесчисленные трещины и неровности, замуровывая наши надежды. В течение дня освещение менялось, и он по теням выискивал мельчайшие дефекты.

– Господи, какой же он педант, – сказала Руфь.

– Он мастер старой школы, – гордо уточнил Айра.

– Ты не мог бы втолковать ему концепцию «закончить до Нового года»?

Но одно лишь мастерство старой школы не объясняло безграничного усердия этого человека. Отделывая поверхности, не видимые под шкафами, он просто-напросто отгораживал нас от Земли Обетованной, оставляя навеки в виниловой пустыне. Человек разрушал со времен Книги Бытия, но в отличие от своих предков этот азиатский Терминатор разрушал без гнева и самодовольства.

– Попал на Запад и счастлив отыграться на ком-нибудь мельче него, – заявил Колумб.

– Я не уверена, что он с нами воюет, – сказала Роза. – Может, он тянет время, вымогает деньги у тирана-капиталиста Айры.

Два дня спустя Азиат развел руки, показывая, что ему нужна штукатурная плита. Он ткнул пальцем в порядочную дыру в стене и сделал испуганное лицо. Айра покачал головой:

– Нет-нет, шкафы ее закроют, не стоит. – Азиат изобразил пантомиму снова, но Айра медленно повторил: – Нет. Мы оставим как есть. Слишком дорого. Слишком. Много. Денег. – Поистине язык международного общения.

Спустя неделю поклеили обои – водонепроницаемый пластик пастельно-розового цвета. Дыру за шкафами они не закрыли. Какой же я был дурак, принимая как должное «черноглазую Сусанну», этот модный камуфляж, что покрывал старые обои. На новых с тем же успехом можно было нарисовать перекрестья прицелов.

Привезли новые шкафчики.

– Фабричное производство, легко собирается, – сказал Айра. – Заканчивай с ними побыстрее.

И он посмотрел на часы. Азиат посмотрел на свои.

Три дня он подгонял края шкафчиков к едва заметным неровностям штукатурки. Отверстия в задней стенке шкафчика ему не понравились, и он просверлил еще два.

Айра потерял терпение. Он навис над шкафчиками, по-прежнему сложенными на полу и не собранными, и сказал:

– Никакой штукатурной плиты, никакой подгонки. Хватит. Вешай немедленно. Помнишь договор? Делаешь быстро – я помогаю с иммиграцией.

На последнем слове глаза Азиата широко распахнулись.

– Вот и ответ, – сказал Бисмарк. – Чем дольше он возится, тем дольше остается в стране.

– Ты же не думаешь, что этот еврейский защитник угнетенных и впрямь распорядится депортировать усталого, бедного, загнанного человека? – спросил я.

– Нет, но пригрозить не мешает. Иначе этот бедный человек с кухней никогда не закончит.

Шкафы установили на следующий день, и в ту же ночь их облепила колония. Азиат действительно был отличный мастер. Все ровно, все стыки пригнаны идеально. Края дверей плотно прилегают к раме. Айра не зря потратился. Обходя по периметру дверцы над раковиной, я понял удивительную вещь – я не могу проникнуть внутрь. Таракан не может попасть в шкафчик!

Мы с Розой собирались эти шкафчики обновить. Теперь же от страха я стал к ней безразличен.

Но еще оставалась большая дыра за шкафами. Если я не смогу попасть в нее сквозь шкаф, я поднимусь наверх и войду по задней стенке. Однако сработано слишком хорошо: шкафы прилегали наглухо. Я отчаянно царапал обои.

Роза пыталась меня удержать. Мой мозг лихорадочно работал.

– Я знаю, что будет. Дерево не просохло. Оно усядет. Появится большой зазор, и мы сможем войти бок о бок прямо в стену.

– Неплохо, – успокоила меня Роза. Появился Бисмарк.

– Туда засунут банки и коробки, и шкафы сверху отойдут от стены.

Ночью я терзался: чего ради им отходить от стены? Старые же не отходили. И, может, дерево сухое; а если нет, то ссыхаться оно будет медленно. А до тех пор что нам делать?

## Убийство Розы Люксембург

– Не клади их туда.

– Почему?

– Овощной суп должен стоять слева от томатного. У меня все по алфавиту.

– Понятно.

– Не клади их туда.

– В моем словаре пюре из шампиньонов идет раньше чечевицы.

– А должно быть: «шампиньоны, пюре из». Что толку сваливать все супы-пюре вместе?

– Ах да, конечно. Об этом я не подумала.

Вечером после того, как мы осознали коварство Азиата, Айра и Руфь выставили напоказ все изобилие еды: они перетаскивали ее из коробок в неприступные шкафчики.

Айра остановился и посмотрел на Руфь.

– Что еще не так? – спросила она.

– Нельзя класть мацемел радом с мучными бульонными шариками.

– Отлично, мистер Букварь. И что мы положим между?

– Банки в левый ящик, коробки в правый. "Б" перед "К". Все по алфавиту.

Впервые за свою недолгую жизнь я видел, что мой народ смирился, а это, как подсказывали мне инстинкты, не в характере нашего племени и являет собой зловещий признак. Клаузевиц, до сих пор избегавший даже пассивных оборотов в речи, заявил:

– Придется подождать, пока он не сделает ошибку. Но когда он ее сделает…

Колония в полном составе рано отправилась спать на подготовленные позиции в столовой.

Ночью я вернулся на кухню вместе с Розой. Ее сестра Либресса уже была там. Она пыталась засунуть голову в перекати-поле из волос и пыли, которое вентилятор холодильника гонял по полу.

Роза двинулась к ней, с трудом перебирая ногами по новому винилу.

– Не ешь это! Где твое достоинство?

Пыльный ком распался, осыпав Либрессу грязью. Ничего съедобного внутри не было. И о чем она только думала?

– Займись лучше делом, – сказала ей Роза. – Например, сходи на разведку.

– Напрасный труд.

– Напрасный труд? – взорвалась Роза. – Дай-ка мне.

Она потянулась к пыльному клубочку. Либресса дернула его к себе и обрушила Розе на голову, где он и остался огромным терновым венцом. Пыль медленно осыпалась с боков. Теперь Роза и ее сестра в своем убожестве выглядели одинаково.

– Я этого не допущу! – сказала Роза и выбежала из кухни.

Назавтра я ее не видел. Вечером я решил искать еду один.

Передвигаться по полу стало очень сложно. Фабричное покрытие виниловых плиток липло к ногам, в ямках подворачивались суставы. В колдобинах обычной кухни пряталась грязь, но здесь они бесполезны.

Я дошел до основания шкафчика. Ноги легко цеплялись за полиуретановое покрытие – сложнее оказалось их отклеивать. Я с трудом пробрался по кухонному столу и спустился на дно раковины. Чертовски опасное место.

Напившись, я огляделся. Я понял, что у меня нет никакого внятного плана. Что я делаю на этом высоченном шкафу? Я не только сомневался, что отыщу здесь еду, – у меня вообще не было оснований надеяться, что я проникну внутрь. Я решил вернуться на следующую ночь, хорошо отдохнув и с подмогой.

Мрак неведомого в черном зеве канализации выгнал меня из раковины. Не хотелось возвращаться под унылый плинтус. Я предпочел подняться чуть выше, на доску возле плиты, где висели кастрюли и сковородки.

Я задрожал от радости, обнаружив крошечный кусочек засохшего яйца на краешке сковородки. За последние дни – моя первая трапеза. Вскоре, насытившись, я провалился в сон.

Я проснулся от шуршания и шарканья. Я проспал до рассвета. Звуки приближались. Идиот! Как я мог остаться в сковородке до завтрака!

Я огляделся. Считаные секунды, чтобы убраться отсюда. На пол нельзя: поймают. Но оставаться здесь я тоже не могу. Соседняя кастрюлька? Нет, в ней варят яйца. Кастрюля внизу, побольше? В ней готовят овсянку. Шаги уже совсем рядом. Нужно решаться. Я нырнул в маленькую кастрюльку, молясь, чтобы сегодня у Айры был разгрузочный день.

Я еле дышал от ужаса. Я напрягся до предела. Айра потянулся за тарелкой и ложкой. Это означало все что угодно – кроме яичницы. Надо было сидеть и не рыпаться.

Теперь – только ждать. По-моему, я заметил какое-то движение у кромки дверцы шкафчика. В слабом свете я вглядывался туда. Что это? В новые шкафчики еще никто не проник. Но картина реальна: я различил кончики усов. Вскоре показалась голова. Фигура неловко изогнулась, молотя по дереву усами и передними ногами. Медленно, мучительно она выбиралась наружу, членик за члеником. Из дыхалец вырвалась слабая струйка воздуха. Высвободилась вторая пара ног, и тут я уловил запах. Роза.

Зачем, ради всего святого, она выбралась наружу именно теперь? Через полчаса она благополучно прогулялась бы по двери. А сейчас Айре достаточно обернуться, и он размажет ее по дверце.

Наконец она выбралась и помчалась по шкафчикам. Айра достал стакан и пакет апельсинового сока, поставил их между тарелкой и ложкой. Даже салфетку свернул. Он давал ей все шансы спуститься и убраться из кухни.

Но она отказывалась. Со шкафчика над холодильником она эффектно прыгнула на коробку с отрубями, перемахнула через клапан и исчезла в прорези.

Айра до сих пор не обнародовал сегодняшнее меню. Отруби с изюмом, вареные яйца или овсянка? Овсянку я уже исключил: он никогда не готовил ее один, а Руфи что-то не видать.

Отруби с изюмом или вареные яйца. Затем я разгадал его дьявольский план: нам с Розой – она в коробке с отрубями, я – в кастрюльке, – придется сыграть в страшную утреннюю рулетку.

Позор всему живому, что такой, как он, мог угрожать такой, как она. Бедная Роза, свет моей юности.

Затем Айра повернулся ко мне. А я уж решил, что он возьмет отруби. Теперь я думал лишь о ярдах дерьма, что, как я надеялся, настоятельно взывали к свободе в его прямой кишке. Он прошел к раковине, на расстояние вытянутой руки от меня. Возьмет ли он мою кастрюльку? Выдержит ли его желудок, когда он увидит, как я погружаюсь в воду, размягчаюсь, а затем растекаюсь поверх яиц? Отруби гораздо полезнее.

Я слышал, как он мыл руки. Мой хитиновый панцирь заскрежетал – я распластался в кастрюле. Но потом зашлепали тапки. Айра возвращался к холодильнику.

Я выглянул. Айра схватил коробку с отрубями. Бедная Роза. Он откинул клапан и наклонил коробку над тарелкой, высыпая бурые хлопья и крупный, размером с меня, изюм. Когда он остановился, в коробке оставалось совсем немного.

Попала ли моя Роза в тарелку? Я ее не видел, но потом подумал, что вряд ли она сидела на поверхности. Я не хотел кричать и отвлекать ее. Неопределенность сводила с ума. Я содрогнулся, когда в тарелку полилось холодное, обогащенное витаминами А и Д, пастеризованное-гомогенизированное-обезжиренное-на-девяносто-девять-процентов молоко. Роза долго не продержится. Но она не может всплыть и показаться Айре. Может, уцепилась за один из хлопьев, что всплыли под молочным потоком. Но их-то и зачерпнут первой же ложкой.

Айра вертел коробку в руках и читал вопросы викторины, отвечая вслух:

– Томас Джефферсон… Колокол Свободы… Филадельфия… ч-черт, Нью-Йорк, я хотел сказать – Нью-Йорк…

Если Роза в тарелке, она уже захлебывается молоком. Если случится худшее и Айра ее увидит, прорвется ли она через весь стол? Его салфетка слишком тонка, ему придется сходить за туалетной бумагой, чтобы раздавить Розу. Это даст ей время добежать до края.

Но даже если она сумеет, сколько у нее шансов на этом скользком, изрытом колеями полу против мужских шлепанцев? Может, она останется на столе и юркнет ему в рукав, пойдет «на вы»?

Содержимое тарелки стремительно уменьшалось. Резцы Айры поблескивали от молока. Он набрасывался на хлопья, методично заталкивая их в рот, перемалывая золочеными жерновами. Каждые несколько секунд его язык высовывался из влажной могилы, очищал зубы, колебался, будто перед отступлением задерживал дыхание. Изо рта вылетали кусочки хлопьев, большинство падали обратно в молоко, где Айра ловил их снова. Если Розе суждено умереть, молился я, пусть это случится лишь единожды.

Доедая отруби, Айра читал список ингредиентов на коробке, кривясь всякий раз, когда взгляд цеплялся за химические добавки. Затем посмотрел на часы и встал. Убрал молоко, закрыл коробку, поставил ее обратно на холодильник. Я надеялся, что он оставил мне в тарелке капельку молока, холодного и сладкого от сахара с хлопьев. Но возле раковины он поднес тарелку ко рту и сделал последний глоток. Его мамочка была бы довольна.

Айра остановился. Его язык работал, гоняя последний ускользающий кусочек. Изюминка? Последняя крупинка хлопьев? Помаргивая от удовольствия, он подтолкнул его вперед и сжал зубы. Из пещеры донесся слабый щелчок и приглушенный вопль: «Империалист!»

Доблестная Роза! Утопнув в молоке, дабы спастись от взрослого Айры, она пала жертвой его детского воспитания. Когда он широко раскрыл рот, я увидел мою неукротимую возлюбленную.

– Подавись! – закричала она, колотя задними ногами по верхнему клыку. Ее сломанные передние ноги бессильно повисли. Айра сосредоточенно работал челюстями, чувствуя во рту остатки; верхние резцы поднимались и опускались лезвиями неустанной гильотины.

Роза никогда не обладала добродетелью молчания. Она билась, пока язык окончательно ее не поймал. Он сгреб ее с переднего зуба, приладил голову на плахе, а затем резцы опустились резко и точно, разрубив ее пополам. Она сломалась, как черенок, с криком, что эхом прогремел в моей кастрюле.

Айра засунул мизинец в ухо, вынул и понюхал серу.

А Роза еще не обрела покоя. Ее отрубленная голова прилипла спереди к резцу – я увидел ее, когда раскрылись Айрины губы. Роза уставилась на меня – я понял, она сейчас заговорит. Все шесть моих ног порывались бежать, но внутренности отяжелели от ужаса и приковали меня к месту.

Без тела голос ее был слаб и рассеян. Я смотрел на ее рот и разбирал обвинение:

– Псалтирь! Псалтирь! Зачем ты оставил меня?

Я испытал облегчение, когда язык вернулся и сгреб ее. Я даже подождал, пока Айра снова откроет рот, и удостоверился, что резец чист. Айра насвистывал, домывая посуду. Через минуту он ушел.

Я застыл на деревянном колышке. Я был в смятении. Не понимаю, почему Роза безжалостно возлагала ответственность за свою гибель на мои примитивные библейские мозги. Следует помнить, что она говорила под чудовищной пыткой. Но ведь это Айра ее убил, вся ответственность – на нем.

Как можно жить с животным, которое морит голодом мой народ, сжирает мою возлюбленную и уходит на работу точно по расписанию?

– Розу Люксембург убили, – сказал я. Большинство граждан под плинтусом меня проигнорировали.

– Как ей это удалось? – спросил Суфур.

– Айра ее съел.

– Айра ее съел? – спросил Барбаросса. – Да он собственную подружку уесть не может.

– Может, нам еще удастся ее спасти. Как Иону, – предположил я.

– Тогда тебе придется дежурить в уборной, – засмеялась Джулия Чайлд.

– Даже если ты ее найдешь, она будет кусочком дерьма на дне унитаза, – сказал Бисмарк.

– У нее были отличные феромоны, – сказал я. – Лучшие.

– Вот как? – переспросила Либресса.

– Одни из лучших, – уточнил Бисмарк. – Но теперь все в прошлом.

Прошло утро, потом день. Никто не разговаривал. Нас охватило уныние.

Айра и Руфь вернулись с работы и приготовили ужин. Лишь тогда мне пришло в голову спросить, что же делала Роза ночью в кухне.

– Я думал, ты знаешь, – пожал плечами Бисмарк.

– Зачем она осталась в шкафчике до утра? Наверняка что-то обнаружила. Нужно выяснить, что именно. Граждане?

Шесть часов спустя, когда Айра и Руфь заснули, я один взобрался по шкафчику. Отверстие, где я видел Розу, было посыпано ее хитином, скрошившимся об острые края. Я осторожно пролез; процедура оказалась довольно болезненной для моего панциря.

Запахи еды в шкафчике перешибала вонь полированной древесины. Туг хранились рассортированные запасы, от консервированных абрикосов до китайской лапши. Но строгие линии напоминали скорее кладбище, чем сад радостей земных. Конечно, теперь мы могли найти все, но что с того? Бутылки и банки неприступны. Картонные коробки можно прогрызть, но на бурение каждой дыры уйдет несколько дней. Живи мы здесь или хотя бы в стене, мы бы справились. Но не с единственной ненадежной тропкой к отступлению.

В старой кухне мы пировали на коробках и пакетах. Цыганка разрывала их как попало и ставила в шкафчики, неплотно закрывая, с жирными отпечатками пальцев и прилипшими остатками еды. Даже Айра верил, что если тщательно скатать пакет внутри упаковки, сверху достаточно просто Закрыть Клапаном Щель. Эта исключительная тактическая оплошность позволяла нам купаться в пище.

Теперь я не видел ни одной открытой коробки. Взобравшись на следующую полку, я понял, почему: Руфь освоила упаковочную технику. Она привела в наши угодья смертельного врага Блаттеллы – Пищевой Контейнер. Я прошелся вдоль ряда чечевичных саркофагов. Я сходил с ума, глядя на эти бедные мертвые зерна, еще недавно принадлежавшие мне, а теперь недосягаемые; невыносимо думать о том, какую жизнь я мог бы в них вдохнуть. Паста, изюм, овсянка – гроб за гробом. Неужели Руфь специально выбрала прозрачные упаковки, чтобы над нами насмехаться?

На последней полке я почувствовал себя неуютно, будто я уже не один. Я замер и огляделся. Что может быть в шкафчике вместе со мной? От кого убегала утром Роза?

Я двинулся дальше, все еще чувствуя на себе чей-то взгляд. Резко прыгнул в сторону банки с овсянкой и обернулся. Вот он: подглядывает сквозь очки на выпуклой голове, а голова лежит на боку.

Глаза Бена Франклина. Те самые свернутые купюры, что Айра прятал в старых шкафчиках; треть состояния на случай бегства. Никто не говорил мне, что Айра переложил их в новый шкафчик.

Я приблизился к грязной лоснящейся бумаге.

Мне понравился взгляд Бена: задиристый, полный житейской мудрости; мне понравились добрые морщины на его всепрощающем лице. Он всегда смотрел так, будто знал все на свете. Я подозревал, что он знает и об ужасной Розиной кончине.

Следуя за его взглядом, я пересек полку. На другой стороне нашел дыру в задней стенке, но она была плотно задвинута. Я через нее не пролезу. Откуда она взялась?

Тут я вспомнил – Азиат просверлил в задней стенке два своих отверстия. Должно быть еще одно. Только где? Я пришел к выводу, что самый симметричный в мире человек проделает две абсолютно симметричные дырки. Считая шаги, я двинулся обратно. По моим расчетам, второе отверстие, которое ведет в стену, – наш единственный шанс выжить в этой неприветливой кухне – должно быть прямо за Франклином. Так он поэтому улыбается?

Я попросил Бена подвинуться. Он отказался, и я сунул голову за купюры, насколько сумел дотянуться. Айра спрятал их надежно, точно боялся, что Франклин сбежит.

– Я не сделаю больно, – пообещал я, осторожно просовывая усики в щель у него за спиной. Я учуял запах свежепросверленного дерева, нащупал припухлость доски. Дыра здесь. Вот что нашла Роза, и эта находка стоила ей жизни.

## Бессонная ночь

– Кажется, вы не понимаете, – сказал я. – Если мы передвинем эти деньги, все будет, как в старые времена. Даже лучше, потому что безопаснее.

– Ну так иди и передвинь, – ответила Джулия Чайлд.

Мы сидели под плинтусом, деля скудную добычу: сухие крошки овсяных хлопьев.

– У него есть кредитная карта, – задумчиво проговорил Колумб. – Чековая книжка, банкомат в конце квартала. Зачем ему эти деньги?

– Тайная копилка еврейской паранойи, – сказала Либресса.

Я чувствовал, как у меня шевелятся извилины.

– Если мы будем кишеть над ним саранчой, как думаете, он уберется?

Либресса погладила меня по голове:

– Конечно, малыш. Упакует мацемел и свалит.

– Он не станет эти деньги тратить. Они навсегда в шкафу, как мезуза, – сказал Клаузевиц.

Бисмарк, до этого молча жевавший, вдруг произнес:

– Он их тратит. Я видел. – Мы слушали. – Последний раз – в начале романа с Цыганкой. Она позвонила ему по телефону, он схватил деньги и понесся к двери. Я так и не понял, зачем. И раньше, еще до Цыганки, с подружкой по имени Эстер, – тоже в порыве. Я полагаю, когда Айру настигают приступы спонтанной регрессивной безответственности, ему нужны наличные. Пользоваться кредитной картой слишком по-взрослому.

– Значит, теперь его должна спровоцировать Руфь, – сказала Либресса.

– Эту суку он уже поимел, – сказал Суфур. – Ни хрена он не станет тратить на нее бабки. Они для новой шмары.

Либресса ударила его по передним ногам:

– Свинья. Где ты этого набрался?

– Видимо, уже слишком поздно, – сказал Бисмарк. – Теперь он к ней привык. И я не уверен, что Руфь одурманила его так же, как две предыдущие.

– Я слышал, у Эстер было трое детей, – сказал я. – Так ты думаешь, наш единственный шанс – возвращение Цыганки?

– Или еще кого, кто снесет ему крышу.

Я вознамерился найти причуду, которая заставит Айру тратить деньги под нашим надзором. Граждане не сталкивались с такой причудой годами, и потому у меня не было ни малейшего представления, какова же она.

На следующей неделе Айра и Руфь ужинали в городе со своими соседями Вэйнскоттами. Я сидел на карнизе в коридоре, дожидаясь их возвращения.

Айра придержал дверь, вошла Руфь. В дверном проеме появился Оливер Вэйнскотт Третий. Порог затрещал под высоким, тучным человеком – один его ботинок мог раздавить целый батальон Блаттеллы.

– Не представляю, как ты можешь защищать людей, если абсолютно их не понимаешь, – изрек Оливер.

– Я понимаю, что большинство поступают дурно, потому что их к этому вынуждают обстоятельства, – ответил Айра.

– А, ерунда. Это и есть твоя адвокатская этика?

Айра снял пальто и перекинул его через руку. Руфь повесила свое в стенной шкаф. Элизабет

Вэйнскотт, высокая, симпатичная худая блондинка, молча стояла рядом с мужем.

– Ты не поверишь, Оливер, но банкротство – далеко не худшая в мире вещь, – сказал Айра. – Моральное банкротство – вот что похуже. И люди это понимают.

Оливер скрестил указательные пальцы и выставил их вперед, словно отгораживаясь от Айриных слов. Элизабет переступила на высоких каблуках и сказала тихо:

– Олли, я очень устала.

– Если твоим клиентам вручить билет на небеса, – сказал Оливер, – держу пари, каждый обменяет его на наличные.

– Спокойной ночи, – ответил Айра. – Увидимся в пятницу. – Он потряс руку Оливеру и принял поцелуй в щечку от Элизабет. Потом закрыл и запер дверь. – Его не заткнуть. Вот зануда.

– Она ангел, выносить такое, – сказала Руфь.

– Не знаю, как ей это удается. А она неплохо упакована, тебе не кажется?

– Да уж. – И Руфь ушла в ванную.

Я предложил гулявшей неподалеку Либрессе составить мне компанию и проследить за Руфью.

Когда мы добрались до ванной, Руфь уже заперла дверь.

– Есть что скрывать, – сказал я. – Хороший знак.

– Но она достаточно умна, чтобы это скрывать, – заметила Либресса.

Мы влезли на внешнюю сторону двери, чтобы не ходить по скользкой плитке на полу. Устроились под крыльями нарисованных чирков на обоях. Увидев очки Руфи на раковине, мы поняли, что опасности нет. Мы перебрались на аптечку.

Руфь стояла в нескольких футах от зеркала, необычно прямая, критически себя изучая.

– Именно так, Элизабет. Когда-то я была танцовщицей. А ты небось и не догадывалась. – И она тряхнула головой.

– Я вот не догадывалась, – сказала Либресса.

– Ты знаешь, Элизабет, под этим жиром – тонкий скелет танцовщицы.

Глядя на свое отражение, Руфь непристойно фыркнула. Она медленно поворачивала голову: левый профиль, затем правый, зрачки стрелкой компаса неотрывно смотрели в зеркало. Затем Руфь отработала ось ординат. Начала хорошо – с высоко поднятой головой, даже нос слегка укоротился, но закончилось все двумя неизбежными подбородками – во всей красе, прямо под носом. Руфь нахмурилась.

Подошла поближе к зеркалу и наклонилась. Живот улегся на раковину. Нос оставлял на стекле масляные следы. До нас донеслись приглушенные запахи тонального крема, макияжа и краски для волос. Кончиками пальцев Руфь прошлась по своему монументальному лицу, затем средними пальцами чуть оттянула кожу над глазами. Когда отпустила, морщины нависли снова.

– Бедная Руфь, – сказала Либресса. – В ее мире мужчины нечувствительны к пятидесяти пунктам КИ, но реагируют на одну сотую дюйма носа или щек. Когда мужчина бреется наголо или вдруг набирает сорок фунтов веса, жене это абсолютно неважно. Отчего мужчины так переживают из-за абсолютно несексуальных черт? Это извращение.

– Коэффициент интеллекта у человека – это скорее сексуальный тормоз.

Трудно симпатизировать Руфи, матери Пищевого Контейнера. Но насчет внешности Либресса права. Я не помнил внешности самок, которых оплодотворил, исключая разве усики Ходули, потерянные в борьбе с щепкой, и культей Слоновой Кости. Я посмотрел на Либрессу. У нее выше лоб, чем у Розы? Длиннее усики, чем у Джулии? Жестче стерниты, чем у Ветки Персика? В самках важны только химия и гениталии. Что толку от лица при ебле?

Либресса, похоже, совсем перевоплотилась в Руфь. Поглаживая ее передние ноги, я сказал:

– Я тебе никогда об этом не говорил, но мне всегда нравились линии твоего панциря, чудесные блестящие жвала и темно-карие кухонные глаза, все две сотни твоих прекрасных глаз.

Она оттолкнула меня, затем выпустила чуточку феромонов. От мощнейшей эрекции я потерял равновесие и едва не слетел на зеркало. Она засмеялась.

– Много ты понимаешь. Иногда я спрашиваю себя, вправду ли мы хоть чем-то лучше людей.

Я немедленно встал на все шесть ног. Впервые в жизни самка сказала нечто настолько отвратительное, что мое возбуждение угасло.

Руфь отошла от зеркала, уперев руки в пышные бока. Она крутила задом и беседовала с зеркалом:

– Ты знаешь, Элизабет, я была танцовщицей, пока не появилась эта окаянная огромная грудь.

Она улыбнулась.

Ложная гордость. Груди – вероломные органы, предназначенные для кормления молодняка во времена, когда благополучие вида зависит от выживания молодых особей. Женщина использует их всего несколько месяцев, может, год или два за всю жизнь. А потом эти жировые мешки вытягиваются, необратимо спускаясь все ниже и ниже, причиняя величайшие страдания, и наконец, становятся жалкими и бесполезными, будто пара гнезд, брошенных иволгами.

Но что проку от истины? Достаточно глянуть на улыбку Руфи, что крутит задом перед зеркалом, – тут же вспоминаешь, что мужские особи вида «сапиенс», точно большие дети, обожают сиськи. Практически повсюду, почти в любой эпохе эта внушительная парочка обеспечила бы Руфи столько мужского внимания, сколько Руфь пожелает. Но из журналов с кофейного столика я знал, что в современном обществе, в нашей эпохе эти груди слишком велики и достойны разве что диеты, растряски пробежками или, например, хирургического вмешательства. Я невольно восхищался безразличием Руфи к диктату моды, пусть это безразличие и скоротечно. Она обняла себя за локти и приподняла грудь.

– Ух ты! – восхитилась Либресса.

Руфь наклонилась к зеркалу и отковырнула что-то с лица. Снова нахмурилась.

– Что с ней такое? – спросила Либресса. – На нее непохоже. Может, за ужином что-то случилось, как думаешь?

Лицо Руфи ничего не сообщило, ибо у нее все на лбу написано. Когда она намыливалась, в ее искаженных чертах читалось все на свете – от счастья до уныния и безумия. После умывания она принялась растирать лицо густым кремом, пока белизна совершенно не исчезла под жирной пленкой. От этого Руфь стала напоминать хорошо сбитое тесто.

– Бедные поры. У меня дыхальца болят, когда я на нее смотрю, – сказала Либресса.

Когда Руфь чистила зубы, мы с Либрессой начали спускаться по стене. Пока она поднимала юбку, мы мчались по внутреннему краю унитаза, прямо под сиденьем. Это шанс постичь вечерние события.

Ее зад нависал над нами, разрастаясь и приближаясь с изумительной скоростью. Меня охватила первобытная паника. Когда на тебя садятся – это древняя опасность? Ягодицы заслонили свет, и я съежился подле Либрессы. Разогнавшийся зад совсем потемнел и упал. Унитаз содрогнулся, точно Голгофа. Темнота, безмолвие, неподвижность. Я умер.

Затем я услышал слабое «пффф»! Метан. В загробной жизни разве пукают?

Земля дрогнула и разверзлась, как и было сказано в Книге. Но вслед за тем излился свет, и я понял, что Апокалипсис не наступил. Я по-прежнему сидел в унитазе, а свет вклинился меж ягодицами Руфь и сиденьем, будто нож в жирный пирог.

Невероятные перемены. Столкновение с туалетным сиденьем трансформировало рыхлое тело Руфь в плотные стройные формы, упругие и тугие, точно недозрелая зимняя дыня. Ямки исчезли.

– Иисус, простерши руку, коснулся ее и сказал: хочу, очистись. И она тотчас очистилась от проказы, – проговорил я.

– Избавь меня.

Расщелина Руфи, невидимая за ягодицами, когда Руфь стоит, теперь показалась во всей красе. Великолепная черная шерсть тянулась от зада к переду, словно хвост песчанки.

– Что дальше будет? Я волнуюсь, – сказал я.

– Руфь в норме. У нее хорошая производительность, и ее отходы всегда ровные и темные, выходят регулярно, почти как у нас.

Но сегодня она явно в норме не была. Она заворочала ягодицами. Ее анус напрягся. Мне стало неуютно.

– Расслабься, – посоветовала Либресса.

Я видел склоненную голову Руфи в отверстие между ее покачивающимися телесами. Она дышала неглубоко и шумно. Замычала. Она что, молится?

– Сегодня вечер пятницы? – спросил я.

Ее ягодицы напряглись и покраснели, ноги подергивались. На всякий случай я пригнул усы.

– Вот оно, – сказала Либресса.

Коричневый бутон раскрыл лепестки. Я отпрянул. Газ с шипением вырвался наружу, и тут же все закрылось обратно.

– О, господи! – застонала Руфь.

Несколько минут спустя бутон снова напрягся и затрепетал. Но вышло совсем не то, что обещала Либресса. Никаких гладких, опрятных, элегантных кучек, ничего похожего на тараканью срань. Наружу вылез кисловато пахнущий, пятнисто-зеленый коллоид. Ошметки неуверенно заскользили по фаянсовым стенкам к воде и остались плавать пленкой на поверхности.

Я потянул Либрессу назад. Хотя Руфь не могла задеть нас основным потоком, я опасался брызг. После пяти выбросов Руфь зашипела, как иссякшая водокачка.

Едкая моча заструилась по передней стенке унитаза, смывая вниз маленькие параболы нечистот.

– Я такого никогда не видела. Определенно что-то не так, – сказала Либресса.

Руфь потянулась за туалетной бумагой, и я вспомнил их с Айрой диалог.

«Нежестко смята», – говорил он. «Ну да, более впитывающе», – отвечала она. «Это более гигиеничные рулоны». – «Я в это не верю, – возразила она. – Но помню, что стоят они дороже». – «Я угощаю, – засмеялся Айра. И, мгновение подумав, прибавил: – Знаешь, держу пари, она лучше, чем дешевая бумага. Не порвется, и не нужно делать больше движений». – «Ох, Айра, я практикуюсь уже примерно тридцать пять лет. Ненавижу хвастаться, но у меня хорошо получается. Правда, хорошо».

В ее излюбленном томе философии вагинальной гигиены «Кандида», что хранился на подоконнике, говорилось, что влагалище следует вытирать отдельно. По крайней мере, вытирать нужно от переда к заду, чтобы бактерии не попали на плодородную вагинальную почву. Чтобы Айра заткнулся, Руфь стала подтираться спереди назад. Но сегодня она рвала бумагу, комкала и подтиралась как попало.

Мы выбрались из-под сиденья, когда Руфь поднялась. Чудо исчезло – впадины и ухабы зада вернулись вновь. Серо-коричневые остатки плавали на поверхности воды. Она спустила воду еще раз, вымыла руки и ушла.

Не успели мы уйти из ванной, явился Айра. Мы решили остаться и узнать его взгляд на этот вечер.

Едва он снял очки, мы вернулись на аптечку. Его саморевизия больше напоминала медосмотр. Он периодически покрывался прыщами, которые отказывался выдавливать или прокалывать, ибо, как он однажды объяснил Цыганке, бактерии захватят его мозг с той же легкостью, что нацисты – Польшу. Его оружием были гигиенические салфетки; стратегия заключалась в том, что бактерии скорее уберутся в другое место, чем станут терпеть безжалостную антисептику.

Он протер лицо, вычистил зубы. Пока он мурлыкал, булькая полосканием, мы вернулись под сиденье.

Я, уже умудренный опытом, с интересом наблюдал снижение маленькой рябой Айриной задницы во всех замечательных подробностях: черные кудрявые волосы, блистающие прыщи, провисающие линии, красноватые островки раздражений.

Он сел, и костлявое тело пропустило в унитаз потоки света. Затем произошла другая поразительная вещь: хотя водоизмещение Айриной задницы в несколько раз меньше, чем задницы Руфи; хотя зад у него изъеденный и скользкий, а у нее – раздувшийся и ямчатый; хотя у него – очертания больного древесного ствола, а ее телеса болтаются на унитазе китовым хвостом, – несмотря на все это, выглядели они практически одинаково.

– Я сотни раз слышал, как Айра доказывает, что люди созданы равными, – сказал я. – До сегодняшнего дня я не понимал, что он имеет в виду.

– Хотела бы я знать, как Джефферсон до этого додумался, – ответила Либресса,

Единственное очевидное различие между двумя задницами – Айрин питончик. Искусный дрессировщик Айра бережно поместил его у кромки. Питон выплюнул яростную струю, которая неслась по кругу, пока не отозвалось мужественное эхо. На этот раз я не опасался брызг. Но Айра внезапно потряс член, словно пытался его придушить. Струя золотистого яда ударилась в фаянс рядом с нами. Мы забрались поглубже под сиденье: в прошлом месяце Айра вот так смыл в водяную могилу нашу Офелию.

Айра, конечно, не испражнялся регулярно и все же был настоящим сортирным атлетом. Он тренировался еженощно, но успех посещал его не чаще раза или двух в неделю – неважно, сколько отрубей с изюмом он съедал. Сжимая и расслабляя седалищные мышцы, он привставал и опускался на сиденье так ритмично, словно, поддавшись обаянию Джейн Фонды, послушно исполнял жеманные команды видеокурса по аэробике.

– Это непристойно, – пробурчала Либресса. Айра повторил упражнение двадцать пять раз.

Хотя никакого намека на фекалии не появилось, даже газ не просочился, он нагнулся и аккуратно сложенной бумажкой повозил вокруг ануса. Комок упал в воду, Айра оторвал и подтерся еще одной бумажкой. Черные лобковые волосы, заряженные статическим электричеством, встали дыбом и топорщились в разные стороны, словно хохол-перевертыш. Насвистывая, Айра спустил воду, вымыл руки и вышел.

– Если что-то и произошло, он об этом понятия не имеет, – сказал я.

– Я Руфи доверяю. Давай еще с ней побудем. Мы прогулялись до спальни и взобрались на карниз над изголовьем кровати. Руфь лежала под одеялом, глядя, как раздевается Айра. Он уже собирался повесить костюм в гардероб, но вдруг начал принюхиваться. Потом зарылся носом в ткань.

– Оливер говорил, что духи дешевые. Говорил, запах не удержится, – произнес Айра с видом триумфатора. – Сколько уже прошло? Шесть часов? Он пахнет!

Руфь равнодушно вздохнула.

– Да, ты подарил Элизабет замечательный подарок. Мы что, снова об этом поговорим? И почему твой костюм пахнет ее духами?

– Она за ужином сидела рядом со мной. Почему еще?

– Я не знаю, Айра. Ты необычный мужчина. Я не уверена, что на свете много мужчин, которые разбираются в марках духов и у которых одежда эти духи впитывает. И я не знаю, сколько мужчин нюхают собственные подмышки, когда рядом лежит голая женщина.

Она села и сбросила одеяло, маня его своими гигантскими отростками, что торчали двумя торпедами на сексуальном бомбоносце.

Айра уставился на нее, по-прежнему уткнувшись носом в костюм.

– Как неудобно, – сказала Либресса. – Мне кажется, нам не стоит тут находиться.

Руфь схватила его за талию и повалила на себя. Потом перекатилась через него и оказалась сверху – он еле успел отложить костюм. Она сняла с него очки и притянула его лицо к себе. Они уперлись друг в друга носами.

– Аи! – вскрикнул Айра. Она отшвырнула его руку. Воздух затрепетал сквозь липкие сталактиты у него в носу.

– Подумай, насколько менее отвратительными стали бы человеческие поцелуи, если бы люди дышали спиной, – сказала Либресса. – А Руфь была бы великолепна с дыхальцами.

Айра отодвинулся от нее и глотнул воздуха. Через секунду ее губы снова к нему присосались. Струйка слюны пятой колонной потекла по щеке ему в ухо.

– Хватит. Пошли отсюда. Я не хочу больше на это смотреть, – сказала Либресса.

Но теперь захотелось остаться мне. Истина таилась под завесой этого омерзительного спектакля, и я должен был ее узнать.

У меня появилась идея:

– Зоология! Как и под сиденьем. – Язык Руфь, блуждавший внутри его щек, выглянул из-за губ, она страстно застонала. – Это не люди. Это брачные танцы слизняков.

Руфь дернула Айрину полурасстегнутую рубашку, потом майку, стащила их и швырнула в стену. Ее губы нашли его кадык. Это всколыхнуло во мне какие-то могущественные детские страхи.

Довольно быстро Руфь переключилась на его соски.

– Она ведь знает, что они не работают, – возмутилась Либресса. – Псалтирь, что она делает?

И она попыталась прикрыть свои многофасеточные глаза усиками.

Но я уже понял: Руфь совершенно точно знает, что делает. Она сосала и жевала, пока роли не переменились; он ворковал, точно сам сосал титьку. Затем Руфь нацелилась на его пупок.

– Она этого не сделает! – воскликнула Либресса.

Она сделала. Мы съежились, когда Руфь сунула язык в зловонное отверстие, вызывая в Айриной памяти начальную эвикцию; беспомощная игрушка на веревочке – примерно в нее Руфь сейчас его и превращала. Ее пассы сбивали ему дыхание, его пенис поднялся и застыл, покачиваясь, как надувная пляжная игрушка. Айра лежал неподвижно, закрыв глаза, растопырив пальцы и тяжело дыша.

Он, человек, проделал весь путь эволюции назад. Но все-таки я подозревал, что история много старше отдельного биологического вида.

– Посмотри на эту штуку, – сказал я. – Ни волос, ни позвоночника, ни легких. Пенис – моллюск. Португальский военный корабль – не один организм, а колония различных особей, выросших вместе. То же справедливо для мужчины и пениса – млекопитающее и моллюск.

– А на Руфи что выросло – ракообразное?

Язык Руфи танцевал вокруг члена Айры, моллюск обхаживал моллюска.

– Может, она самка богомола, – сказала Либресса. – Но тогда ей следует дождаться спермы, а уж потом его сожрать. Пенис шлепнулся на живот, изо рта Руфи к нему протянулась слюнная пуповина.

– Не останавливайся, – пробормотал Айра.

Руфь приподнялась на локтях. Ее груди, возлежавшие на его бедрах, вновь обрели свою взрывную форму.

– Что? – безнадежно спросил Айра.

– Я чувствую себя брошенной, и все это ужасно несправедливо.

Она подползла ближе, потом раздвинула бедра. Ее влагалище – блестящий розовый эллипсоид с короткими распахнутыми щупальцами – напоминал море растоптанных анемонов.

– О, правосудие! – вскричала она, засовывая его пенис себе в вагину, его моллюска в свою раковину. Межвидовой секс неестествен и отвратителен.

Руфь принялась энергично раскачивать бедрами, пухлыми, но гибкими, ее груди влажно шлепали. Айра приподнял голову, глянул на нее и снова откинулся на подушку, крепко зажмурившись.

– Ох, мои колени, – через некоторое время сказала она. Выпрямила ноги, навалившись на Айру. Потом схватила его за талию и перекатилась на спину, поместив его наверх.

Айра коротко вздохнул сквозь стиснутые зубы. Когда его впалая грудь легла на ее влажные железы, между ними зачмокала воздушная яма. Руфь начала кричать.

– О, о, о-о-о!

Айра хрюкнул, когда ее когти шпорами вонзились ему в спину. Руфь пукнула.

– Ой, Айра, прости. – И через мгновение опять погрузилась в ощущения.

– Какая миленькая серенада, – сказала Либресса.

– Разве ты не рада, что мы остались?

– Нет! Нет! Нет! – закричала Руфь. Миллер мне объяснял, что под этим самки этого вида обычно подразумевают «да, да, да». Но в данный момент Руфь имела в виду именно «нет». Она опустила руку. Маленькое животное выползло наружу. Оно походило на маринованный огурец, и ей было непросто им овладеть.

Вонь из ее отверстия быстро достигла карниза.

– Я узнаю этот запах, – сказала Либресса.

Через несколько минут Айра упал. Лежа подбородком на ее плече, он продолжал пыхтеть. Уже без слов, без криков и стонов. Первобытные дифтонги булькали у них в горле, реликты извечной семитской борьбы с бесплодной жарой Леванта.

– Что они говорят? – спросил я Либрессу. Та громко напевала, стараясь их заглушить. Я должен был выяснить. Я перепрыгнул через край карниза и зашагал по стене. На полпути к кровати я заметил, что свет из-за спины Айры отбрасывает на стену мою тень – размером с ягодицы Руфи и покрытую огромными шипами.

– Страх господень! – завопил Айра. Блаттелла – одна из немногих форм, которые он различал и без очков.

– Да, зверюга, – простонала Руфь. Он приподнялся на руках.

– Только посмотри на эту хрень.

– Какую хрень?

– Таракан. Прямо у тебя над головой.

– Дорогой, не отвлекайся.

Я быстро попятился. С первых дней в Эдеме я понимал, что на силу человеческой любви лучше не полагаться.

– Он уползает.

Она схватила его за волосы и сцепила лодыжки у него на спине.

– Отпусти, – прохрипел он. – Я должен его убить.

– Ты мне нужен тут.

Она обвила руками его шею и энергично впилась в него губами.

Айра высвободил голову – так, чтобы видеть, как я взбираюсь на карниз. Затем вернулся в объятия любимой и сказал:

– Это возмутительно. Прямо в спальне.

Либресса перестала петь.

– Я как раз об этом и говорила.

– О господи, – тихо сказал Руфь. – Я еще с тобой не закончила, малыш.

Когда мы собрались уходить, Либресса сказала:

– Руфь властвует над ним полностью. Все это выглядит довольно жалко.

Гораздо хуже, чем просто «жалко». Я уже переживал, что моя дорогая Цыганка больше не вернется – ведь столько времени прошло. А Руфь, совершенно неспособная заставить Айру потратить заначку, видимо, достигла такой сексуальной власти над ним, что все равно Цыганку одолеет.

– Не уверен, что понимаю, – сказал я. – Разве можно властвовать над кем-нибудь, а он при этом не теряет голову?

– Просто сосредоточься на ощущениях, дорогой, – прошептала Руфь.

Либресса скрестила со мной усики, точно рапиры. Нервные окончания у меня на спине взорвались – меня окатил бешеный фонтан ее феромонов. Я потерял интерес к Руфи, к завоеванию квартиры, ко всему на свете, кроме Либрессы.

– Ну как, потерял голову, крошка? – засмеялась Либресса.

Я нырнул под нее, и она благоухающим шелком скользнула на меня. Я едва ощущаю ее на своей спине, хотя любой предмет такого же веса оказался бы для меня неподъемной ношей.

Мои глаза сфокусировались на сплетенных волосатых конечностях Руфи и Айры. Она все пыталась реанимировать его член. Какое отношение имеет эта шарада к сексу? Кому какое дело до денег в кухонном шкафчике?

Я расправил крылья. Либресса наслаждалась пиром феромонов. Я чувствовал, как бьется ее сердце на моей спине. Вскоре мы сцепились идеально. Я добрался до ее уютно спрятанных гениталий своим сперматофором, своим эротическим якорем, что гарантирует нам: случившееся ниже не повторится здесь. Выскользнуть! Разве можно придумать более изощренное проклятие для человеческого рода?

Сцепившись гениталиями, мы развернулись так, чтобы смотреть в разные стороны. Я не хотел, чтобы мое лицо отвлекало ее от наслаждения, и настаивал, чтобы мне дали наслаждаться одному. Струящийся из дыхалец воздух разжигал нашу страсть.

Айра и Руфь совсем затихли.

– Я кончил, Руфь! О, господи! Я кончил!

Если бы Либресса и я оказались лицом к лицу, стали бы мы издавать такие звуки?

Мой твердый фаллос вошел во чрево Либрессы уверенно, целиком. Телеология. Я не смог бы сделать это иначе, даже если бы захотел.

Нет ничего чудеснее, чем сидеть абсолютно неподвижно, зная, что химия сработает безукоризненно и доставит тебе безграничное удовольствие. С блаженным содроганием я выбросил в Либрессу сперматофор, аккуратную капсулу ДНК. Тепло струилось от меня. Я был умиротворен.

– Это было прекрасно, – промурлыкала Руфь. – Только нужно придумать, как оставаться вместе до самого конца. А то очень грязно.

Как хорошо, что не нужно разговаривать теперь, когда вожделение прошло. Ни вранья, ни преувеличений, ни обещаний.

– Почему люди все усложняют? – спросил я. – Потому что сексуально беспомощны? Или кода – и есть настоящая любовь?

Руфь лежала на Айре, гладя его лысеющую голову.

– Недостаток феромонов, – сказала Либресса. – Как может вид правильно выбирать, привлекать партнера и спариваться без основной химии? На что они рассчитывают? Это же хаос. Только представь, как феромоны изменили бы жизнь Руфи.

Я себе представляю. Химия заставила бы Айру изменить образ жизни и сделать предложение в течение часа. Он превратился бы в ее раба, верного и благодарного. Но сам себя убеждал бы, что их связывает не его зависимость от ее секреции, а культура и духовность.

Но зачем возиться с ним? Руфь прогулялась бы вокруг квартала и, точно Крысолов, привела за собой стаю голодных поклонников. Она бы обласкала одних и прогнала других, уверенная, что в любой момент найдет новых, столь же приятных. Айра не выдержал бы конкуренции. Руфь была бы слишком безмятежна, слишком счастлива.

– Думаю, она могла бы заставить его вытащить заначку и отнести в банк, – сказал я.

– Или свернуть купюры трубочкой и засунуть ему в нос. По желанию дамы. Кто знает, что за фантазии таятся под внешностью простушки.

Я махнул усами:

– Не стоит об этом. С тем же успехом Бен Франклин выскочит из шкафчика на пробежку. – На меня нахлынула посткоитальная печаль. – Ладно, давай серьезно. Какая женщина может снести крышу этому трусу?

Я перебрал свой скудный запас: Руфь – нет; Цыганка – пройденный этап; Фэйт – нет. Этим мои знания и ограничивались.

Зашумел унитаз, и Руфь вернулась в кровать.

– Итак, – сказала она, – хочешь еще поговорить про духи Элизабет?

Все двести Либрессиных глаз будто решили выпрыгнуть из орбит. Элизабет! Недотраханная блондинка. Ну конечно!

Остается лишь устроить их с Айрой роман.

## На волоске

Мы с Либрессой направились в столовую. В холодном дереве сиянием из-подо льда отражался тусклый, бледный свет.

Мы пришли в свой новый дом, под кусок плинтуса. Там тоже было холодно. Единственный вход – трещина между слоями краски, что копились лет восемь, не меньше. Человеческий глаз крошечную щелку не замечал; нередко я думал, что лучше бы и мне ее никогда не видеть. Наше время – ночь. Когда-то наши патрули оккупировали далекие рубежи квартиры. Но сейчас, докуда хватало взгляда, граждане вжимались в стены и пол пещеры. Здесь очень легко пасть духом.

Внутри пришлось идти по головам спящих.

– Простите, простите, простите, – бормотала Либресса, когда эти головы стукались об дерево. Харрис Твид врезался в нас и выпрыгнул из-под плинтуса, немедленно выпустив струю газа, достойную лошади. Очень тактично с его стороны выйти для этого наружу.

Мы нашли граждан, с которыми беседовали накануне. Я рассказал о вечерних событиях и резюмировал:

– Элизабет – вот движущая сила денег. Она вполне может задурить Айре голову.

– Она дура, это точно. Как все блондинки, – сказал Рейд. – Две предыдущие были брюнетки. Как и Айрина мать, пока в рыжий не выкрасилась.

– Эта красивее, – заметила Либресса. – И она шикса.

Рейд потряс головой:

– Думаешь, Эдип предпочел бы спать с шиксой?

– Как бы там ни было, – сказал Бисмарк, – ты только что сказал, что даже Цыганка не в состоянии устранить Руфь. А преданная Оливеру бесстрастная Элизабет как справится? На кой ей это вообще?

Либресса молчала. Ответа не было.

– Сексуальные вкусы животных с феромонами определяются всего несколькими атомами, – заявил я. – Айра, в отсутствие твердой руки химии, неразборчив. Его вкус можно изменить.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru