Фрэнсис Пол Вилсон
Рожденный дважды

Уильяму Слоуну, одному из первых, сумевшему соединить науку со сверхъестественным

Пролог

Воскресенье, 11 февраля 1968 года

Теперь он называл себя мистером Вейером, Гастоном Вейером, и сегодня он никак не мог заснуть. Не давала покоя смутная тревога, назойливая мысль сверлила мозг, пробуждая старые воспоминания и прошлые кошмары. Но он не оставлял попытки забыться сном. Он сумел выровнять дыхание и вскоре овладел ускользавшей добычей. Но стоило ему погрузиться в сон, как что-то рывком вернуло его к яви.

Свет. Он таился где-то в конце холла. Мистер Вейер поднял голову и посмотрел: свет шел из бельевой кладовки. Бело-голубое сияние струилось из-под закрытой двери.

Осторожно, чтобы не разбудить жену, мистер Вейер выскользнул из постели и босиком пошлепал через холл. Суставы его скрипели, протестуя против перемены положения. Старые травмы, старые раны; они напоминали о себе, отдаваясь эхом прошлого. Похоже, у него развивается артрит. Нет ничего удивительного. Его тело выглядело шестидесятилетним и по своему состоянию соответствовало этому возрасту.

Он помедлил, взявшись за ручку двери кладовки, затем резко открыл ее. Казалось, самый воздух внутри светился; он сиял и клубился, образуя подобие водоворотов в горящей жидкости, но был холодным. Мистера Вейера обдало ледяным холодом.

Что порождает это сияние? Оно исходило из дальнего угла нижней полки; там, под одеялами, свет казался особенно ярким. Мистер Вейер нагнулся и вытащил их. И тут же, вскрикнув от боли, поднес руку к глазам; яркое сияние будто пронзило его мозг.

Потом оно стало угасать.

Когда к нему вернулось зрение, когда он осмелился снова посмотреть, он нашел источник сияния. Запрятанное среди полотенец, простынь и одеял, лежало то, что выглядело как большой железный крест.

Он улыбнулся. Она сохранила его. Прошло много лет, но она все еще цеплялась за него.

Крест по-прежнему излучал холодное голубое сияние, когда Вейер, привычным движением взявшись обеими руками за низ вертикальной планки, поднял его вверх, удерживая на весу. Это был не крест, а эфес меча, когда-то серебряный с золотом. Сослужив свою службу, он стал железным. Из сияющего железа.

Почему? Что это означает?

Внезапно сияние совершенно погасло. Вейер теперь глядел на тусклый серый металл, который вдруг тоже начал меняться на его глазах: поверхность становилась неровной, на ней появились маленькие трещины, потом он начал крошиться, буквально за секунды превратившись в грубый порошок, утекающий сквозь пальцы Вейера, точно песок.

Что-то произошло. Что-то не в порядке! Но что именно?

Вейер растерянно стоял с пустыми руками в темноте, вдруг ощутив, как тихо стало в окружающем мире. И только рев пролетающего на большой высоте реактивного самолета нарушал царившую вокруг тишину.

* * *

Родерик Хэнли ерзал в кресле, стараясь дать отдых затекшим мышцам и унять боль в спине. Полет из Лос-Анджелеса был долгим и утомительным; широкое кресло в салоне первого класса оказалось тесным для его крупного тела.

– Скоро посадка, доктор Хэнли, – сказала стюардесса, склоняясь над ним. – Могу я предложить вам что-нибудь до того, как закроется бар?

Хэнли подмигнул ей.

– Можете, но оно не числится в баре.

Смех ее прозвучал искренне.

– Нет, серьезно...

– Как насчет еще одного коктейля с водкой и лимонным соком?

– Так, посмотрим. – Она потерла подбородок. – Водка и лимонный сок – четыре к одному и чуточку куантро. Верно?

– Замечательно.

Она дотронулась до его плеча.

– Сейчас же принесу.

Мне скоро семьдесят, а я все еще умею нравиться им.

Он пригладил седовласую шевелюру, расправил плечи, обтянутые сшитой на заказ охотничьей курткой из английского твида. Он часто думал: что же так привлекает к нему – аура богатства, которую он излучает, или броская внешность, скрывающая годы? Он гордился и тем и другим, не собираясь недооценивать могущество первого обстоятельства и давно не испытывая ложной скромности в отношении второго.

То, что он Нобелевский лауреат, тоже не мешало.

Он взял у нее стакан и сделал большой глоток, надеясь, что алкоголь снимет нервное напряжение. Полет казался бесконечным, но наконец они приближались к Айдлуальду. Нет, ведь теперь он называется «Аэропорт Кеннеди». Хэнли никак не мог привыкнуть к перемене названия. Но, как бы ни назывался этот аэропорт, они скоро благополучно окажутся на твердой земле.

Давно пора.

Полеты в коммерческих самолетах – просто мука. Точь-в-точь как на вечеринке в собственном доме. Тебе может не нравиться компания, но встать и уйти нельзя. Хэнли предпочитал собственный – такой удобный и подвластный ему самолет «лирджет». Но вчера утром стало известно, что в ближайшие три, а то и пять дней самолет не сможет подняться в воздух из-за отсутствия одной необходимой запчасти. Торчать еще пять суток в Калифорнии среди лос-анджелесцев, с недавних пор походивших не то на хиппи, не то на индусов или на тех и других, было выше его сил. Поэтому он рискнул купить билет на этот «боинг», похожий на бегемота.

Впервые – только в этот раз – они с Эдом путешествуют вместе.

Он взглянул на своего спутника, мирно дремавшего рядом. Эдвард Дерр, доктор медицины, на два года моложе его, но выглядящий старше, привык к таким путешествиям. Хэнли толкнул его в бок, потом еще раз. Дерр открыл глаза.

– Что случилось? – спросил он, выпрямляясь в кресле.

– Скоро садимся. Хочешь чего-нибудь, пока не приземлились?

Дерр потер помятое после сна лицо.

– Нет. – Он снова закрыл глаза. – Разбуди меня, когда долетим.

– Как, черт возьми, ты можешь спать в этих креслах?

– Привычка.

Тридцать лет они регулярно бывали вместе на конференциях по проблемам биологии и генетики во многих странах и ни разу не летали на одном самолете. До сегодняшнего дня.

Нельзя было допустить, чтобы они умерли одновременно.

В доме на Лонг-Айленде хранились записи и дневники, которым было еще рано увидеть свет. Вряд ли в ближайшем будущем мир созреет для того, чтобы принять их. Иногда Хэнли удивлялся себе: почему он просто не сжег их и не покончил со всем этим делом? Из сентиментальности, догадывался он, или из эгоцентризма, или из-за того и другого. Какова бы ни была причина, не мог заставить себя расстаться с ними.

Стыдно сказать, они с Дерром внесли вклад в историю биологии, но должны хранить это в тайне. Таково условие договора, который они заключили тогда, в начале января 1942 года. И еще они дали обещание, что, если один из них умрет, другой сразу же уничтожит все записи.

Уже четверть века существует этот договор, и Хэнли пора бы к нему привыкнуть. Но нет. Он не находил себе места все время с момента вылета из Лос-Анджелеса. Однако путешествие подходит к концу. Им осталось только приземлиться. Все в порядке.

Самолет внезапно сильно тряхнуло, раздался скрежет рвущегося металла и «семьсот седьмой» совершил какой-то невероятный крен.

Сидящий сзади пассажир крикнул, что отрывается крыло, и самолет, бешено вращаясь, стал падать камнем вниз.

На мгновение в голове Хэнли мелькнула мысль о смерти, и тут же ее – и все другие – вытеснило ясное сознание того, что некому будет уничтожить записи.

– Мальчик! – крикнул он, вцепившись в руку Дерра. – Они узнают о мальчике. Онвсе узнает о себе.

И тут самолет развалился на части.

Глава 1

1

Вторник, 20 февраля 1968 года

Нечто формировалось из темноты: тени сливались, создавая некую зловещую субстанцию. И она двигалась. В полной тишине мрак материализовался и заскользил в ее сторону.

Джим Стивенс откинулся на спинку стула и уставился на листок бумаги, вставленный в пишущую машинку. Получалось не так, как он хотел. Он знал, что именно хочет сказать, но слова не выражали его мысль, казалось, ему нужны новые слова, новый язык, чтобы выразить задуманное.

Он почувствовал искушение разыграть сцену из голливудского фильма – вырвать страницу из машинки, скомкать ее и швырнуть в мусорную корзину. Но за четыре года ежедневной работы он научился не выбрасывать ни единой странички. В рукописях, так и оставшихся неопубликованными, может отыскаться сцена, образ, оборот речи, которые пригодятся в дальнейшем.

К сожалению, недостатка в неопубликованном он не испытывал. Два готовых романа стояли в аккуратных картонных папках на верхней полке в чулане. Он предлагал их везде, всем нью-йоркским издательствам, выпускавшим художественную литературу, но никто не проявил интереса.

Нельзя сказать, что его вообще не печатали. Он посмотрел туда, где в одиночестве стоял роман под названием «Дерево», о привидениях, украшая пустую полку книжного шкафа, предназначенную для «своих» произведений. Издательство «Даблдей» купило его два года назад и выпустило прошлым летом. Затраты на рекламу, как для большинства произведений начинающего автора, равнялись нулю. Немногие рецензии на роман были столь же вялыми, как и читательский спрос, и книга канула в неизвестность. Ни одно издательство, выпускающее книги в мягких обложках, не пожелало переиздать ее.

Рукопись четвертого романа лежала в дальнем левом углу его стола. Сверху на ней лежало письмо из «Даблдей», отвергавшее ее. Он надеялся, что ошеломляющий успех «Ребенка Розмари» откроет дверь и его роману, но напрасно.

Джим потянулся за письмом. Оно было от Тима Брэдфорда, редактировавшего его роман «Дерево». Хотя Джим знал письмо наизусть, он снова перечитал его.

"Дорогой Джим,

сожалею, но я вынужден вернуть «Анжелику». Мне нравится язык романа и его персонажи, но сейчас нет рынка для книг на такую тему. Никого не заинтересует современная ведьма, соблазняющая мужчин во сне. Повторю то, что сказал в прошлом году, когда мы вместе обедали: Вы талантливы и перед Вами как писателем откроется большое, может быть, великое будущее, если Вы перемените тему – откажетесь от романов ужасов. Этот жанр бесперспективен. Если Вы хотите писать про таинственное и сверхъестественное, попробуйте обратиться к научной фантастике. Я знаю. Вы не можете не думать о том, что «Ребенок Розмари» все еще в списке бестселлеров, но это ничего не значит. Успех книги Левина – случайность. Романам ужасов пришел конец. Их низвергла атомная бомба. Спутник и другие достаточно страшные реальности нашей жизни..."

Может, он и прав, подумал Джим, бросая письмо на стол и отгоняя воспоминание о том горьком чувстве разочарования, которое охватило его, когда он получил в субботу это письмо.

Но что же ему делать? «Таинственное и сверхъестественное» – единственное, о чем он хочет писать. Он читал научную фантастику, будучи мальчишкой, и она ему нравилась, но писать на эту тему он не намерен. Черт побери, ему хотелось пугать людей!

Он вспомнил, какой испытывал страх и потрясение, читая книги таких писателей, как Блох и Бредбери, Мэтисон и Лавкрафт, в пятидесятые и в начале шестидесятых годов. Он мечтал, чтобы у его читателей так же захватывало дух, как у него, когда он читал этих мастеров.

Джим твердо решил держаться своей темы, он был уверен – у него найдутся читатели. Нужен был только издатель, достаточно смелый, чтобы отыскать их. Пока этого не случится, он готов мириться с отказами. Он знал, еще когда начал писать, что они – неотъемлемая часть писательского ремесла. Не знал он только, что отказы могут так сильно ранить.

Джим закрыл свое исследование о сатанизме и колдовстве и встал. Время сделать перерыв. Может быть, дело пойдет лучше, если он побреется и примет душ. Самые удачные мысли приходили ему в голову под душем.

Вставая, он услышал лязг крышки почтового ящика и направился к входной двери. По дороге, проходя через гостиную, включил проигрыватель. Там стояла пластинка «Роллинг Стоунз». Зазвучала мелодия песни «Вдоль дороги по одному». Мебель в гостиной осталась от родителей Кэрол – это был их дом: жесткие кушетки, тонконогие стулья, неправильной формы столики, много пластика – так называемый «современный стиль» пятидесятых. Он обещал себе, что, когда у них будут деньги, он купит мебель, пригодную для людей. Или, может быть, стереопроигрыватель. Но все его пластинки моно. Так что, наверное, лучше сначала купить мебель.

Он поднял с пола почту. Ничего интересного, за исключением чека от «Монро экспресс» – на этой неделе порядочная сумма, – они наконец заплатили ему за серию политических статей «Бог умер». Замечательно. Он может повести Кэрол куда-нибудь поужинать. Наконец он добрался до ванной. «Привет, Волк», – сказал он в зеркало.

Темно-каштановая шевелюра, закрывавшая лоб до самых бровей, кустистые бакенбарды во всю щеку, пучки вьющихся волос у воротника рубашки и щетина, которая у любого другого могла вырасти только дня за три, делали его школьное прозвище как нельзя более подходящим. Ему дали его в футбольной команде средней школы в Монро. И конечно, прежде всего из-за обросших волосами кистей рук. Волк Стивенс, лучший нападающий команды, всякий раз бешено таранивший линию защиты противника. За исключением нескольких несчастных случаев – с другими, – футбольные годы остались в его памяти как счастливые. Очень счастливые.

Последнее время он изменил прическу – стал носить длинные волосы. Они закрывали уши, которые торчали несколько больше, чем ему хотелось.

Намазывая свою жесткую щетину кремом, он думал, что хорошо бы кто-нибудь изобрел крем или что-то другое, задерживающее рост щетины на неделю или больше. Он заплатил бы за такое средство сколько угодно, лишь бы не подвергаться мучительному ритуалу бритья ежедневно, иногда дважды в день.

Джим долго водил бритвой «Жиллетт» по лицу и шее, пока они не стали приемлемо гладкими, потом провел бритвой по тыльной стороне ладоней. Когда он протянул руку к горячему крану, из гостиной донесся знакомый голос:

– Джимми? Ты здесь, Джимми?

Из-за сильного акцента, присущего жителям Джорджии, это звучало как «Джимме? Ты здесь, Джимме?».

– Да, я здесь.

– Забежала кое-что принести.

Она была в кухне и выкладывала на стол яблочный пирог, когда Джим вышел из ванной.

– Что это за ужасная музыка? – спросила она.

– Группа «Стоунз», ма.

– Через четыре года тебе будет тридцать. Не слишком ли ты взрослый для такой музыки?

– Не-а! Мы с Брайаном Джонсом однолетки, а Уоттс и Уайман даже старше меня.

– Кто они такие?

– Не важно.

Он пошел в гостиную и выключил проигрыватель. Когда он вернулся, она уже сняла с себя тяжелое суконное пальто и перекинула его через спинку одного из стульев у обеденного стола, оставшись в красном свитере и серых шерстяных брюках. Эмме Стивенс – невысокой, хорошо сложенной женщине – было под пятьдесят. Несмотря на легкую седину в каштановых волосах, на нее еще заглядывались мужчины. Она употребляла несколько больше косметики и носила немного более обтягивающую одежду, чем Джим хотел бы видеть на женщине, которую называл матерью. Но в глубине души он знал, что она хранительница домашнего очага и свое счастье видит в том, чтобы прибирать в доме и стряпать.

Она являла собой сгусток энергии и охотно принимала участие во всех благотворительных мероприятиях, будь то сбор пожертвований во славу Скорбящей Божьей Матери или в пользу оркестра средней школы Монро.

– У меня остались яблоки от пирога, который я пекла отцу, и я сделала такой же и для вас с Кэрол. Яблочный пирог всегда был твоим любимым.

– Он и сейчас самый любимый. – Джим наклонился и поцеловал ее в щеку. – Спасибо.

– Я еще принесла витамины «Паладек» для Кэрол. Последнее время она неважно выглядит. Пусть ежедневно принимает витамины, сразу почувствует себя лучше.

– Кэрол в порядке, ма.

– По ее виду этого не скажешь. Она осунулась. Не знаю даже, как это репетировать. А ты?

– Интерпретировать, ма. Интер...

– Интер... интерпретировать? Не знаю. Звучит как-то странно.

Джим прикусил губу.

– По крайней мере, в этом мы согласны.

– Вот именно! – сказала она, стряхивая с рук воображаемые крошки и оглядывая кухню. Джим знал, что она инспектирует кухонную мебель и полы, чтобы убедиться, что Кэрол по-прежнему отвечает высоким стандартам блюстительницы чистоты, каковой являлась сама Эмма, сколько Джим себя помнил. – Как дела?

– Хорошо, ма. А у вас с папой?

– Все хорошо, папа на работе.

– И Кэрол тоже.

– Ты писал, когда я пришла?

– Угу.

Это не совсем соответствовало действительности, но какого черта! Ма все равно не считала литературную работу не по найму настоящей работой.Когда Джим на полставки работал ночным редактором в газете «Монро экспресс», это была настоящая работа,потому что ему там платили. Он мог сидеть часами и бить баклуши, ожидая, чтобы в поселке Монро (имевшем статус города) на Лонг-Айленде произошло что-нибудь достойное опубликования в новостях, но ма считала это настоящей работой.

Просиживать дни дома за машинкой, выуживая из головы фразы, которые не даются и сопротивляются, это совсем другое дело.

Джим терпеливо ждал. Наконец она спросила об этом.

– Есть новости?

– Нет, ма, новостей нет. Почему ты все время вяжешься ко мне с этим?

– Потому что такой мой родимый долг.

– Родительский, ма, родительский.

– Я именно так и сказала: родимый долг для матери все время спрашивать, когда она станет бабушкой.

– Поверь, ма, когда об этом узнаем мы, сразу же узнаешь и ты, обещаю тебе.

– О'кей, но помни, – она улыбнулась, – если Кэрол в один прекрасный день забежит и скажет мне: «Да, между прочим, я уже на четвертом месяце», я тебе этого никогда не прощу.

– Наверняка простишь. – Он поцеловал ее в лоб. – Теперь, если не возражаешь, я должен...

Раздался звонок в дверь.

– Ты кого-нибудь ждешь? – спросила мать.

– Нет, не ждал даже тебя.

Джим пошел к входной двери и обнаружил на пороге почтальона.

– Доставка с нарочным, Джим: Чуть не забыл, – сказал он, протягивая: письмо.

У Джима забилось сердце, когда он расписывался на квитанции.

– Благодарю, Карл.

«Может быть, они изменили решение там, в „Даблдей“?» – с надеждой подумал Джим.

– Доставка с нарочным? – спросила мать, когда он закрыл дверь. – Кому могло понадобиться...

Все его надежды развеялись, когда он прочитал обратный адрес.

– Это от какой-то адвокатской фирмы в городе.

Он открыл конверт и пробежал глазами короткое извещение. Дважды. Но так ничего и не понял.

– Ну что там? – спросила мать в нетерпении, протянув руку за письмом. Сгорая от любопытства, она произнесла последнее слово «та-а-м».

– Ничего не понимаю, – ответил Джим. Он передал ей письмо. – Тут говорится, что на будущей неделе я должен присутствовать на оглашении завещания доктора Хэнли. Я один из его наследников.

Бред какой-то! Доктор Родерик Хэнли – один из самых богатых жителей Монро. Или был им, пока не погиб в авиакатастрофе в прошлое воскресенье. Он – своего рода местная знаменитость. Приехал сюда, в деревню Монро – тогда это действительно было не больше чем деревня, – вскоре после Второй мировой войны и жил в одном из роскошных особняков на набережной. Всемирно известный генетик, составивший состояние на научных открытиях, которые разработал лабораторным путем и запатентовал; лауреат Нобелевской премии за достижения в области генетики.

Джим знал все о Хэнли, потому что ему было поручено написать некролог для «Монро экспресс». Известие о смерти доктора стало новостью номер один в Монро. Готовя некролог, Джим установил, что состояние Хэнли равнялось примерно десяти миллионам долларов.

Но Джим ни разу даже не виделся с этим человеком. Почему тот упоминает его в своем завещании?

Если только...

В головокружительной вспышке озарения все вдруг стало Джиму совершенно ясно.

– Боже, ма, ты не думаешь?..

Одного взгляда на ее потрясенное лицо было достаточно, чтобы он понял: она пришла к той же мысли.

– О, ма, не надо...

– Я должна сейчас же поговорить с твоим отцом... Ионой, – сказала она быстро, возвращая ему письмо и отворачиваясь.

Она схватила свое пальто и пошла к двери, на ходу натягивая его на себя.

– Послушай, ма, ты же знаешь, что это ничего не значит. Все останется как было.

Она задержалась в дверях, в глазах ее блестели слезы. Она была потрясена... и испугана.

– Ты это всегда говорил. А вот теперь проверим, так ли будет.

– Ма! – Он сделал шаг к ней.

– Я поговорю с тобой позже, Джимми.

Она шагнула за порог и заторопилась по дорожке к своей машине. Джим стоял у входной двери и наблюдал за ней, пока его частое дыхание не затуманило дверное стекло. Ему совсем не хотелось ее расстраивать.

Когда она отъехала, он отошел от двери и еще раз перечитал письмо.

Сомнений нет, он наследник Хэнли, гениального доктора Родерика Хэнли. Его объял благоговейный восторг. Рука, державшая письмо, дрожала. Ожидавшее его состояние ничего не значило по сравнению с тем, о чем умалчивалось – не могло не умалчиваться – в письме.

Он бросился к телефону, чтобы позвонить Кэрол. Она будет так же радостно взволнована, как он. Его многолетние поиски наконец завершились, он должен немедленно сообщить ей об этом.

2

– Когда меня отпустят домой? – требовательно проговорил старик.

Кэрол Стивенс посмотрела на него: Калвин Додд, возраст – семьдесят два года, пол – мужской. Транзиторная ишемия мозга.

Вид у него был совсем не тот, что неделю назад, когда его привезла «скорая». Обросшего семидневной щетиной, в потертом халате, заляпанном остатками еды и провонявшем застарелой мочой. Сейчас он лежал в чистой постели, одетый в накрахмаленную больничную пижаму, был чисто выбрит (санитарками) и пах лосьоном.

У нее не хватило духу сказать ему правду.

– Мы отпустим вас, как только будет можно, мистер Додд, обещаю вам.

На вопрос старика она, по существу, не ответила, но по крайней мере не солгала.

– В чем задержка?

– Мы ищем способы вам помочь.

В этот момент вошел санитар Бобби из службы питания, чтобы забрать у Додда поднос от завтрака. Он бросил на Кэрол оценивающий взгляд и подмигнул ей.

– Отлично выглядите, – сказал он с улыбкой. Ему исполнилось двадцать, и он отчаянно пытался отрастить бакенбарды. Бобби заигрывал со всеми женщинами подряд, включая и «более старших», как он однажды отозвался о Кэрол.

Кэрол рассмеялась и через плечо показала большим пальцем на дверь.

– Отвали, Бобби.

– Волосы у вас что надо, – сказал Бобби и ушел.

Кэрол пригладила свои длинные белокурые волосы. Пару лет назад она носила короткую стрижку, но теперь отпустила волосы. Ей, тоненькой, с продолговатым лицом, такая прическа шла больше, хотя порой она сомневалась, стоит ли это стольких забот. Так трудно, чтобы длинные волосы оставались в порядке и не путались.

Додд оттянул нейлоновую сетку-жилет, надетую на него и прикрепленную к кровати.

– Если вы и впрямь хотите помочь мне, снимите с меня эту штуку.

– Мне очень жаль, мистер Додд. Она надета по указанию вашего врача. Он опасается, что вы встанете с кровати и снова упадете.

– Я никогда не падал. Кто это вам наврал?

Согласно истории болезни, Додд трижды умудрился перелезть через решетку вокруг своей кровати, пытался ходить и каждый раз, сделав два-три шага, падал. Но Кэрол не стала ему возражать. За короткое время работы в государственной больнице Монро она научилась не спорить с больными, особенно с пожилыми. А что касается Додда, она была уверена, что он просто не помнит о том, что падал.

– Я все равно не имею права снять с вас эту сетку.

– А где мои родные? – заговорил он уже о другом. – Им что, не разрешают видеться со мной?

У Кэрол сжалось сердце от жалости к старику.

– Я это выясню... ладно?

Она повернулась и пошла к двери.

– Какая-нибудь из дочек обязательно навестила бы меня один или два раза за то время, что я здесь.

– Я уверена, что они скоро придут к вам. А я зайду завтра-.

Кэрол вышла в холл и в изнеможении прислонилась к стене. Она не рассчитывала на легкую жизнь, когда поступала в отдел социального обслуживания при этой больнице, но была совершенно не готова к каждодневным переживаниям, с которыми здесь столкнулась.

Подходит ли она для такой работы? – задумывалась Кэрол. На курсах, которые она прослушала для получения диплома работника социальной сферы, ее не учили самому важному – как эмоционально отстраняться от клиента. Она либо самостоятельно одолеет эту премудрость и будет не задумываясь вести себя так с клиентами, либо свихнется.

Она непременно научится. Это хорошая работа, другую такую поискать. Приличный оклад и хорошие условия. В конце концов, им с Джимом не много и надо, чтобы прожить, – она унаследовала от родителей дом, полностью выкупленный, но, пока Джим не сделает карьеры как писатель, именно она должна зарабатывать на масло к хлебу. Только порой...

Проходящая мимо медсестра вопросительно взглянула на нее. Кэрол выдавила из себя улыбку и выпрямилась.

Она просто устала, вот и все. Она плохо спала последние несколько ночей... беспокойно. Ей снились какие-то кошмары, которые она смутно помнит.

Она справится с этим.

Кэрол направилась к маленькому офису отдела социального обслуживания на первом этаже.

Кэй Аллен была на месте. Тучная брюнетка за сорок, она без всякого стеснения курила одну сигарету за другой. Кэй возглавляла отдел в государственной больнице Монро почти двадцать лет, была здесь ветераном. Когда Кэрол вошла, Кэй подняла глаза от кипы историй болезни на своем столе.

– Что мы можем сделать для Додда? – спросила Кэрол.

– Того старика, что нам подсунули на улице Три-Норт?

Кэрол поморщилась.

– Как вы можете, Кэй?

– А разве не так? – возразила Кэй, закуривая новую сигарету. – Родные нашли старика на полу в его квартире, вызвали «скорую», спихнули его нам и отправились домой.

– Я знаю, но об этом можно сказать по-другому. Он больной и старый человек.

– Уже не такой больной, как был.

Это действительно так. Доктор Бетц сделал все возможное, и теперь Додд – забота отдела социального обслуживания. Еще один «зависший» случай: старик недостаточно болен для больницы, но недостаточно здоров, чтобы жить в одиночестве. И никогдане будет настолько здоров. Он не может вернуться в свою квартиру, а ни одна из дочерей не хочет взять его к себе. Больница не имеет права выбросить его на улицу, вот он и оказался за их отделом.

– Давайте называть вещи своими именами, Кэрол. Додда спихнули на нас.

Кэрол не хотела признавать правоту начальницы, во всяком случае, согласиться с ней вслух. Это означало бы первый шаг на пути к тому, чтобы стать такой же, как Кэй, – жесткой и циничной. Однако Кэрол понимала, что жесткость Кэй – всего лишь защитный роговой панцирь, неизбежный результат необходимости из года в год иметь дело с потоком Доддов.

– Никогда не привыкну к тому, что дочери могут бросить отца, – сказала Кэрол. – Они даже не навещают его.

Впрочем, она понимала, почему они не приходят – из чувства вины. Дочери живут тесно, отцу места у них совсем нет. Если он опять потеряет сознание, им придется день и ночь ходить за ним. Им не хватает духу сказать ему, что они не могут взять его к себе, поэтому они его избегают. Подобное случается на каждом шагу. Кэрол все это понимала, но смириться не могла.

Боже, были бы живы мои родители, я никогда не бросила бы их!

Выходит, надо потерять родителей, чтобы по-настоящему их оценить?

Возможно, и так. Но сейчас речь не о том. Они с Кэй должны раздобыть для Додда место в доме для престарелых. Трудность состояла в том, что у старика не было денег платить за него, поэтому сначала надо, чтобы Додд был взят на государственное обеспечение, а потом придется ждать очереди на одну из немногочисленных бесплатных коек для таких, как он.

И вот все закрутилось: они писали бумаги, неустанно сражались с бюрократами. Система патронажа существовала всего три года, но уже вызвала к жизни уйму волокиты. А Додд между тем занимал койку в больнице, которая могла быть отдана больному, остро нуждавшемуся в ней.

– Если бы я могла взять его к себе! – воскликнула Кэрол. – Он так нуждается в уходе.

Кэй рассмеялась:

– Кэрол, дорогая, вы слишком чувствительны. – Она протянула Кэрол пачку бумаг. – Вот, раз вам не терпится с кем-то нянчиться, поищите транспорт для этого больного.

У Кэрол защемило сердце, когда она поняла, что этот больной – ребенок.

– Куда его направляют?

– В Слоун-Кэттеринг. У него лейкемия.

Взяв себя в руки, Кэрол направилась в педиатрический флигель.

Через двадцать минут она сидела на краю кровати Дэнни Джакоби и, украдкой поглядывая на мальчика, разговаривала с его матерью.

Неужели он знает, что скоро умрет?

Мальчик сидел на полу и целился стрелами с присосками в механического динозавра по имени Король Зор. Семилетний вихрастый Дэнни был болезненно худ. У него выпали два передних зуба, а новые еще не выросли, и поэтому он шепелявил. Голубые глаза на его мертвенно-бледном лице были обведены темными кругами; такие же темные, огромные синяки покрывали его руки и костлявые тоненькие ножки.

Она знала, что никто его не бил. Это от лейкемии. Число белых кровяных шариков в его костном мозге росло с сумасшедшей скоростью, вытесняя красные кровяные шарики и тромбоциты, способствующие свертыванию крови. Малейший удар, даже сидение на полу, как сейчас, вызывало синяки.

– Разве его нельзя лечить здесь? – говорила миссис Джакоби. – Слоун-Кэттеринг ведь в городе.

– Доктор Мартин считает, что там у него больше шансов вылечиться.

Женщина посмотрела на сынишку.

– Ну что ж, раз это лучше для Дэнни, – сказала она.

Кэрол показала ей, где поставить подпись, чтобы получить перевозку и быть принятыми в Слоун-Кэттеринг, а потом они сидели и смотрели, как играет мальчик, оставивший воображаемую охоту на динозавра и складывающий теперь из кубиков Микки-Мауса.

У Кэрол мелькнула мысль: что хуже – вовсе не иметь ребенка или потерять его от такой страшной, коварной и чертовски непредсказуемой болезни, как лейкемия? И тут же пришел ответ: нет никакого сомнения, лучше иметь ребенка, конечно, лучше!

Кэрол молила Бога, чтобы она была способна иметь ребенка, и поскорее.

Они с Джимом мечтали создать полноценную семью, и она надеялась, что сможет внести в это дело свою лепту.

У ее матери были затруднения по этой части. Она не скоро понесла Кэрол, и, хотя после рождения дочки не оставляла усилий родить еще, второй ребенок так и не появился.

Видимо, Кэрол унаследовала от матери подобного рода проблемы. Так говорил доктор Галлен. Месячные у нее всегда приходили нерегулярно, и хотя они с Джимом следовали указаниям доктора Галлена уже почти год – вели график ее менструальных циклов и всякое такое, – ничего не получалось.

Может быть, ничего и не получится. Страшная эта мысль преследовала ее день и ночь.

Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы у нас родился ребенок. Пусть будет один-единственный. Мы не станем жадничать. После этого мы возьмем приемных детей, тех, кому нужна семья. Но дай нам хоть одного собственного ребенка.

Дэнни сложил картинку, но ему не хватало кусочка левого уха Микки. Мальчик посмотрел на них.

– Кушочка не доштает, – сказал он, показывая на картинку.

Я помню, как это огорчительно,подумала Кэрол.

– Миссис Стивенс! – Мать Дэнни вывела ее из задумчивости. – Кажется, вас зовет вон та медсестра.

Кэрол подняла глаза и увидела дежурную сестру с телефонной трубкой в руках. Та поочередно показывала на телефон и на Кэрол.

Звонил Джим, голос его звучал взволнованно.

– Кэрол, у меня замечательные новости: мы с тобой богаты!

– Джим, о чем ты?

– Я нашел своего настоящего отца! Приходи домой, и я все тебе расскажу!

Настоящего отца?

–Джим, я не могу. Что все это...

– Забудь свою работу. Приходи домой! У нас много дел! Я жду!

И он повесил трубку, не слушая ее возражений. И тут в сумятице ее мыслей всплыла одна его фраза.

Я нашел своего настоящего отца.

Почему это не потрясло ее? Она знала об отчаянных попытках Джима отыскать своих кровных родителей. Они оставались безуспешными. Теперь она должна бы радоваться за него.

Вместо этого она почувствовала, как от страха у нее побежали по спине мурашки.

3

Пока Кэрол ехала домой, мысли ее метались между Прошлым, настоящим и будущим. Она подумала о том, как счастлив должен быть Джим. Он так долго искал своих настоящих родителей. Что же сегодня произошло? Как он нашел отца? Эта новость пробудила в ней воспоминание о своих родителях, умерших уже почти десять лет назад. В тысячный раз она задумалась о том, как бы отнеслись родители к ее браку с Джимом Стивенсом. Им не очень-то нравились Иона и Эмма Стивенс, хотя они их мало знали. Отец с матерью, без сомнения, предпочли бы Билла Райана, но он стал священником.

Кто бы мог подумать, что Кэрол Невинс, сама «Мисс католическая школа», кончит тем, что выйдет замуж за Волка, чокнутого на футболе? Только не Кэрол!

Но видели бы вы его в ту пору в игре! Сам он редко забивал голы. Чаще расчищал дорогу другим нападающим, и делал это с явным удовольствием, оставляя за собой на поле сбитых с ног игроков – некоторых с серьезными травмами.

Но мог Джим оказаться и удивительно отзывчивым. Именно такого Джима полюбила она в том страшном для нее 1959 году, когда ее родители погибли дождливой туманной ночью при лобовом столкновении с трейлером на скоростном шоссе. В одно мгновение – как только раздался звон бьющегося стекла и скрежет металла – она стала сиротой. Горе буквально раздавило ее, заставило замкнуться в себе, а ужас при мысли, что она внезапно осталась одна-одинешенька на свете, делал ее отчаяние еще более безысходным.

Ее спас Джим. До того он был просто однокашником и другом, героем футбольных битв, которому она изредка назначала свидания. Ничего серьезного. Никто из мальчиков в школе не значился тогда в ее поклонниках. За несколько месяцев до этого она перестала встречаться с Биллом Райаном. Между ними не раз пробегала искра, но его застенчивость и сдержанность сразу же гасили пожар любви, не давая ему разгореться. Когда мир вокруг нее готов был рухнуть, Джим оказался рядом. Многие из друзей Кэрол выражали ей сочувствие и пытались утешить; тетка Грейс, единственная сестра отца, работавшая в городе медсестрой, взяла отпуск и поселилась с ней. Но только Джим, казалось, понимал ее, чувствовал то, что чувствует она.

Именно тогда Кэрол смутно ощутила, что он тот человек, за которого она хочет выйти замуж. Однако прежде, чем это произошло, они провели вместе четыре года в новеньком Университете штата – Стоуни-Бруке. И только когда они учились на третьем курсе и лежали вместе в постели в местном отеле, Джим признался ей, что он приемыш. Он скрывал свое происхождение много лет, боясь, что это может повлиять на ее отношение. Она помнила, как удивилась его опасениям. Какое ей дело до его предков? Разве кто-то из них лежал рядом с ней в постели в ту ночь?

И вот наконец окончание университета; они – выпускники Стоуни-Брука 1964 года. Джим с дипломом журналиста, она – работника социальной сферы. Они начали трудиться, уже не расставались и в 1966 году поженились. Свадьба была скромной. Джим, облаченный в смокинг, с трудом выдержал церемонию венчания. Ему, столь не похожему на других, пришлось следовать общепринятым правилам; атеисту – давать обет перед священником лишь в угоду Кэрол и ее тетке Грейс; человеку, который отвергает ритуалы, – участвовать в одном из самых первобытных.

– Все в порядке, – сказал он ей перед началом церемонии. – Значение имеет только то, какова будет дальнейшая наша совместная жизнь, которая последует за этим шаманством.

Она не забыла тех его слов. Они лаконично отражали сочетание цинизма и искренности – все то, что она любила в Джиме Стивенсе.

Кэрол повернула на подъездную дорожку и увидела их дом. Она выросла в этом аккуратно оштукатуренном одноэтажном белом домишке с черными ставнями. Зимой садик при нем выглядел уныло – голые деревья и розовые кусты, поникшие от холода рододендроны.

Весна, весна, я не могу тебя дождаться.

Но в доме было тепло, а Джим, словно ребенок накануне Рождества, только что не стоял на голове от возбуждения.

В свежей сорочке и обтягивающих джинсах, пахнущий лосьоном «Олд спайс», с волосами, еще мокрыми после душа, он схватил ее в объятия, едва она переступила порог дома, и закружил по комнате.

– Ты не поверишь! – кричал он. – Мой отец – старый доктор Хэнли! Ты замужем за малым, у которого гены Нобелевского лауреата!

– Успокойся, Джим, остынь немножко, – сказала Кэрол. – Что ты несешь?

Он поставил ее на пол и, захлебываясь, рассказал о письме и о «железных» выводах, которые из него сделал.

– Ты уверен, что не увлекаешься, Джим? – сказала она, снимая пальто.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Боюсь показаться тебе занудой, но ведь пока никто еще не называет тебя молодым мистером Хэнли, не так ли?

Его улыбка погасла.

– И не будет так называть. Я останусь Джеймсом Ионой Стивенсом до конца своих дней. Не знаю, почему Хэнли подкинул меня в приют, и то, что он богат и знаменит, не имеет никакого значения. Иона и Эмма Стивенс усыновили и вырастили меня. Для меня мои родители – они.

Тогда почему ты так долго и упорно искал своих кровных родителей? -вертелось у Кэрол на языке. Странно, что Джим, долгие годы одержимый этой мыслью, теперь рассуждает по-другому.

– Пусть так, Джим. Но я не хочу, чтобы ты снова тешил себя надеждами, а потом испытал боль разочарования. Сколько раз ты брал ложный след и всегда очень огорчался, когда он заводил тебя в тупик.

Она вспомнила, как много дней на протяжении учебы в колледже и после него они провели, роясь в старых архивах приюта Святого Франциска для мальчиков. После их женитьбы Джим наконец отказался от поисков. Она думала, что он навсегда оставил мысль выяснить, кто были его настоящие родители.

И тут вдруг эта история с письмом.

– Но теперь все иначе, разве ты не видишь? Не я разузнаю, ищу, а меня ищут. Представь себе, Кэрол, что получается. Я был найденышем. Мне не исполнилось и двух недель, когда меня в буквальном смысле нашли на ступеньках приюта. Не хватало только завывающей вокруг метели, чтобы все выглядело, как литературный штамп. Никаких следов моих родителей, и вот теперь, через двадцать шесть лет, человек, которого я лично не знал, никогда даже не встречал, упоминает меня в своем завещании. Знаменитый человек. В сороковые годы, такие далекие по духу от хиппи и свободной любви наших дней, известный ученый вроде него мог опасаться скандала. – Джим замолчал и посмотрел на нее. – Уяснила картину?

Она кивнула.

– Хорошо. Теперь скажи мне, любимая, что в таком случае сразу же приходит в голову, когда стараешься понять, почему богатый старик упоминает в своем завещании найденыша?

Кэрол пожала плечами.

– Ладно, очко в твою пользу.

Он широко улыбнулся.

– Так-то! Я не псих!

Его улыбка всегда обезоруживала ее.

– Нет, ты не псих.

Зазвонил телефон.

– Это, вероятно, меня, – сказал Джим. – Я звонил в адвокатскую фирму, и они обещали перезвонить мне.

– О чем ты спрашивал?

Он бросил на нее робкий взгляд.

– О моем настоящем... кровном отце.

По его репликам она почувствовала, как он расстроен тем, что у адвоката нет никаких сведений на этот счет. Наконец Джим закончил разговор и повернулся к ней.

– Знаю, что ты сейчас скажешь. Ты спросишь, почему это так для меня важно? Какое это имеет значение?

Она сочувствовала ему и в то же время не понимала. Ей хотелось сказать: «Ты – это ты. Твое происхождение ничего не меняет».

– Я спросила бы об этом не впервые, – сказала она.

– Да, ты права. Я хотел бы бросить все это, но не могу. Как тебе объяснить? Это похоже на то, как человек, утративший память, оказался в одиночестве на корабле, который занесло в Марианскую впадину; он старается остановить судно, бросает якорь, но тот не достает до дна, и корабль по-прежнему несет в неизвестном направлении. Человек думает: знай он откуда началось плавание, он смог бы сообразить, куда плывет. Он оглядывается назад, а там только пустынное море, и у него рождается ощущение, что он лишен прошлого. Это своего рода генетическая и социальная амнезия.

– Джим, я понимаю. Я чувствовала то же самое, когда погибли мои родители.

– Нет, то было другое. Случилась трагедия: их не стало, но ты, по крайней мере, их знала. И если бы даже они погибли на другой день после твоего рождения, все равно это было бы другое. Потому что ты могла бы потом рассматривать их фотографии, говорить с людьми, которые их знали. Они существовали бы в твоем сознании и подсознании. У тебя остались бы корни, которые вели в Англию, Францию, куда-нибудь еще. Ты была бы каплей могучего потока, участвовала бы в общем движении. У тебя было бы прошлое, которое подталкивало бы тебя вперед.

– Но, Джим, я никогда не думаю о подобных вещах. Никто о них не думает.

– Потому что они у тебя есть. Ты принимаешь их за данное. Много ты думаешь о своей правой руке, ведь нет? Но если бы ты родилась без нее, тебе бы ее недоставало каждый день.

Кэрол подошла и обняла его. Он прижал ее к себе, и она почувствовала, как отступает охватившее ее волнение. Джим умел это делать, умел заставить ее ощутить себя спокойной и уверенной.

– Я буду твоей правой рукой, – нежно сказала она.

– Ты всегда ею была, – прошептал он в ответ. – Но, чувствую, я нашел, что искал. Скоро это будет известно наверняка.

– Полагаю, что тогда я тебе больше не буду нужна, – сказала она, притворно надув губы.

– Это будет праздник, а ты останешься нужна мне всегда!

– Да уж, смотри, чтоб так и было. Иначе я просто отправлю тебя назад в приют Святого Франциска!

– Боже! – воскликнул он. – Приют! Почему я о нем не подумал? Может быть, нам не придется ждать до оглашения завещания. Может быть, удастся все выяснить прямо сейчас!

– Послушай, Джим, мы смотрели эти архивы по меньшей мере тысячу раз!

– Да, но ведь мы не искали там упоминания о Родерике Хэнли.

– Нет, но...

– Пошли. – Он протянул ей пальто и сорвал свое с вешалки. – Мы отправляемся в Куинс.

4

Эмма Стивенс в нетерпении ждала у служебного входа бойни. В этой маленькой промозглой комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем контрольных часов. Эмма не переставала растирать руки, чтобы согреть их, но она не сомневалась, что, будь сейчас даже июль, она делала бы то же самое. Казалось, охватившая ее тревога заставляла руки двигаться помимо ее воли.

Почему Иона так долго не идет? Она просила передать, что ждет его. Ей не хотелось беспокоить его на работе, но она не в силах удержаться. Она должна поговорить с ним о том, что произошло. Иона единственный, кто может дать этому объяснение. Где он застрял?

Эмма посмотрела на часы на руке и увидела, что прошло всего несколько минут. Она сделала глубокий вдох.

Успокойся, Эмма.

Она отвернулась к маленькому, затянутому сеткой окошку входной двери. Служебная автостоянка выглядела почти пустынной в сравнении с тем, какой она была до сокращения. А теперь шли толки о том, что бойня вообще закроется к концу года. Что они тогда будут делать?

Она больше не могла ждать. Толкнув дверь, она прошла через небольшой холл и распахнула другую дверь, которая вела в помещение самой бойни. Эмма застыла на месте при виде только что освежеванной полутуши коровы; от мяса на холоде валил пар, на пол капала кровь, туша качалась и крутилась на цепи, перемещаясь по верхнему конвейеру. Почти сразу за ней двигалась следующая туша. В зале стоял запах крови, запекшейся и еще теплой, струившейся из только что перерезанного горла. Снаружи глухо доносилось мычание коров, ожидавших в загоне своей очереди.

Эмма подняла глаза и вдруг увидела, что Иона стоит рядом, в резиновом фартуке, сером рабочем комбинезоне, черных резиновых перчатках и в забрызганных кровью суконных ботах с налипшими клочьями шерсти. Он смотрел на нее сверху вниз. Ему только что исполнилось пятьдесят, но он выглядел гораздо моложе – подтянутый и сухощавый, единственный глаз его не утратил яркой голубизны, а черты лица – твердости. Даже после тридцати лет брака при виде его у нее замирало сердце. Если бы не черная фетровая повязка на левом глазу, он был бы просто копией американского актера в одном из снятых в Италии вестернов, который они видели в прошлом году.

– В чем дело, Эмма? – Голос у него был таким же резким, как черты лица, южный акцент – сильнее, чем у нее.

Она почувствовала прилив раздражения.

– Здравствуй, Эмма, – произнесла она с сарказмом. – Как хорошо, что ты пришла. Что-нибудь случилось? Все в порядке, Иона, спасибо.

– У меня всего несколько минут, Эмма.

Она спохватилась, что он боится потерять работу, и ее раздражение прошло. К счастью, было трудно найти человека, готового взять на себя обязанности Ионы на бойне, иначе он мог бы оказаться безработным уже несколько месяцев назад, как многие другие.

– Извини, но я подумала, что случившееся слишком важно, чтобы отложить разговор. Джимми получил сегодня письмо от каких-то адвокатов. Он упомянут в завещании того доктора Хэнли, что погиб в авиакатастрофе на прошлой неделе.

Иона подошел к ближайшему окну и уставился в грязное стекло. Он молчал, как ей показалось, очень долго. Наконец повернулся к ней и улыбнулся одной из своих скупых, едва заметных, улыбок.

– Некто грядет.

– Кто грядет?

– Тот.

Эмме сразу стало не по себе. Неужели Иона опять начинает свои безумные речи? Он странный человек, ее Иона. Даже после всех этих лет вместе Эмма до конца не понимала его, но не переставала любить.

– О чем ты говоришь?

– Я почувствовал это больше недели назад, но как-то странно неясно. Я не был уверен, а теперь знаю точно.

За долгие годы Эмма научилась верить предчувствиям Ионы. Он обладал каким-то сверхчутьем, иногда просто невероятным. Порой казалось, что он даже видит своим отсутствующим левым глазом. Самым поразительным был случай в 1942 году, когда он почувствовал, что ребенок, которого им предстоит усыновить, уже находится в приюте Святого Франциска для сирот.

Воспоминание об этом дне вернулось к ней как озарение. Ветреное январское утро всего через месяц после нападения японцев на Пёрл-Харбор; ослепительно яркое солнце, солнечные блики на мокрых от тающего снега тротуарах. Иона не находил себе места от волнения: предыдущей ночью у него снова было видение. То самое, которого он ждал с тех пор, как они переехали в Нью-Йорк.

Куинс! Ему было знамение, куда они должны направиться в Куинсе. И непременно оказаться там рано утром.

Иона верил этим видениям. Он руководствовался ими в своей жизни, в жизни их обоих. За годы до того он получил знак переехать вместе с ней из Миссури в Нью-Йорк и начать там новую жизнь, объявив себя католиками. Эмма не поняла тогда, зачем все это; она вообще редко понимала мотивы поступков Ионы, но, как всегда, не перечила ему. Он был ее мужем, она – его женой. Если он хочет, чтобы она отказалась от баптизма, пусть будет так. Она все равно не была примерной баптисткой.

Но зачем переходить в католичество?

С того дня, как она с ним познакомилась, Иона никогда не выказывал интереса к религии, но теперь он настаивал, чтобы они зарегистрировались в католическом приходе, каждое воскресенье ходили в церковь и сделали все, чтобы их запомнил священник.

Зачем все это было нужно, Эмма узнала в то январское утро 1942 года. Когда они подъехали к приюту Святого Франциска для мальчиков, Иона сказал, что ребенок, которого они хотели, уже находится там, а войдя в приют, чтобы подать заявление об усыновлении младенца, они сообщили, что всю жизнь исповедовали католическую веру.

Никто не мог доказать обратного.

Ребенок, о котором мечтал Иона, попал в приют накануне. Иона внимательно осмотрел ребенка, в особенности его ручки. Эмме показалось, что муж убедился – ребенок тот, которого он ждал.

Они прошли через мучения бесконечных проверок, в том числе их родословной, бытовых условий, и прочую ерунду, но все это окупилось. В конце концов они стали счастливыми родителями мальчика, которому дали имя Джеймс. Мальчик – величайшее счастье в жизни Эммы Стивенс, большее даже, чем Иона, хотя она преданно любила мужа.

И теперь она верила видениям Ионы так же безоглядно, как он сам. Потому что без них она никогда не имела бы Джима.

– Значит, знаменитый доктор Хэнли – его отец, – сказал Иона, главным образом обращаясь к себе. – Интересно. – Потом он повернулся к Эмме. – Это знамение. Вот оно, начало. Близится наше время. Тот начинает обретать власть и богатство. Это знак, Эмма, добрый знак.

Эмме хотелось обнять его, но она удержалась из-за покрывавшей его одежду крови. Добрый знак – так он сказал. Хорошо, если он добрый для Джимми. Волна противоречивых чувств захлестнула ее, она расплакалась.

– В чем дело? – спросил Иона.

Эмма покачала головой.

– Не знаю. После всех этих долгих поисков... в конце концов дать ему, возможность узнать, кто его настоящие родители... – Она снова зарыдала. – Я не хочу его терять.

Иона снял перчатку и ласково положил руку ей на плечо.

– Я понимаю твои чувства, но теперь осталось ждать недолго. Мы скоро будем вознаграждены за все.

Вот снова он ходит вокруг да около.

Она схватила его руку обеими руками и стала молить Бога, чтобы никто не отнял у нее Джимми.

Глава 2

1

– Отец Билл! Отец Билл!

Отец Уильям Райан, член ордена иезуитов, узнал голос взывавшего к нему. Это был Кивин Флаэрти, шестилетний местный ябеда и разносчик новостей. Райан поднял глаза от текста своей ежедневной проповеди и увидел мчавшегося к нему через холл рыжего мальчишку.

– Они опять дерутся, отец Билл!

– Кто?

– Никки и Фредди! И Фредди сказал, что обязательно убьет Никки!

– Передай им, чтобы они немедленно перестали драться, иначе обоих ждет плетка.

– Они до крови подрались, святой отец!

Билл вздохнул и захлопнул требник. Придется самому разбираться. Фредди был на два года старше Никки и примерно на сорок фунтов превосходил его в весе. К тому же стоило его разозлить, и он бросался на обидчика, как разъяренный бык. Похоже, язык Никки снова доставил ему кучу неприятностей.

Выходя из кабинета, Билл прихватил висевшую в углу у дверей плетку, которой так боялись его воспитанники. Кивин бежал впереди. Билл поспешно следовал за ним, делая вид, однако, что вовсе не торопится.

Он нашел их в коридоре возле спальни в окружении остальных мальчишек, оравших и подзадоривавших драчунов. Один из зрителей, заметив его приближение, закричал:

– Большой Злой Билл идет! Сматываемся!

Болельщики испарились, оставив соперников на полу. Фредди, навалившись на Никки, занес кулак для очередного удара по окровавленному лицу поверженного врага. Увидев отца Билла, они сразу забыли о своих разногласиях и кинулись бежать вслед за остальными. На полу остались только очки Никки.

– Николас! Фредерик! – крикнул Билл.

Они замерли на месте и обернулись.

– Да, святой отец? – сказали они хором.

Он ткнул пальцем перед собой.

– Подойдите сюда немедленно! Немедленно!

Мальчики подошли и остановились перед ним, глядя на носки своих ботинок. Билл взял Никки за подбородок и поднял его голову. Лицо десятилетнего Никки, деформированное от рождения, покрывали царапины и синяки. Левая щека и подбородок были в крови, алая струйка все еще бежала из одной ноздри.

Билл почувствовал, как в нем закипает гнев, который усилился, когда священник, подняв за подбородок голову Фредди, не обнаружил на его круглом веснушчатом лице с голубыми глазами ни малейших следов драки. Биллу нестерпимо захотелось дать Фредди отведать того же, чем тот угостил своего соперника, но он сдержался и заставил себя спокойно заговорить сквозь стиснутые зубы.

– Я тебя предупреждал, чтобы ты не пускал в ход кулаки? – сказал он Фредди.

– Он обругал меня плохим словом, – испуганно пролепетал Фредди дрожащим от страха голосом.

– Он выбил у меня из рук книги! – вскричал Никки.

– Погоди-ка... – прервал его Билл.

– Он обозвал меня скрофулезным!

На секунду Билл онемел, затем повернулся к младшему из соперников.

– Как ты назвал его? – спросил он, кусая губы, чтобы не расхохотаться. Этот парнишка просто бесподобен. – Где ты слышал это слово?

– Прочел однажды в книге, – ответил Никки, вытирая кровь из носа рукавом белой рубашки.

Однажды.Никки никогда ничего не забывал. Ничего.

–Ты хоть имеешь представление, что это значит?

– Конечно, – последовал немедленный ответ. – Это туберкулезное заболевание, которое характеризуется хроническим набуханием желез. Билл неуверенно кивнул:

– Верно.

Лично он знал только, что это какая-то болезнь, но упаси Бог дать понять Никки, что мальчишка знает больше его, Билла. Ребенок станет невыносим, стоит ему почувствовать это.

Билл поднял красную плетку и легонько постучал ею по левой ладони.

– Хорошо, дети, вы знаете, что вас ждет. Фредерик, созывай всех остальных, пока Николас выяснит, что сталось с его очками.

Перепуганный Фредди бросился к двери в спальню. Никки нагнулся и подобрал свои толстые очки в черной оправе.

– Ой, они опять сломались! – сказал он, показывая на левую заушницу.

Билл протянул руку.

– Дай их мне. Мы потом починим. – Он сунул очки в боковой карман сутаны. – Так, а теперь отправляйся к стене и подожди Фредди.

Взгляд Никки будто вопрошал: «Вы ведь на самом деле не собираетесь наказывать меня, правда?»

Билл негромко сказал:

– Не жди особого к себе отношения, Никки. Ты знаешь порядок, поэтому принимай шишки, как все остальные.

Никки пожал плечами и отвернулся.

Неужели для этого я вступил в орден? -подумал Билл, стоя посреди коридора и делая усилие, чтобы не сорвать злость на детях. Стать нянькой для орды озорников! Не таким представлял он свое будущее.

Совсем не таким.

В орден его привели писания Пьера Тейарда де Шардена. Билл уже чувствовал в себе призвание стать священником, но труды Шардена настолько поразили его необъятным интеллектом их творца, что он решил – он должен вступить в-орден иезуитов, давший миру такой великий ум.

Иезуиты достигли величайших высот как в теологии, так и в светских науках. Они стремились к совершенству во всех своих начинаниях и преуспели в этом.

Он мечтал быть причастным к секте со столь славными традициями, и вот теперь он причастен к ней.

В известном смысле.

Орден менялся так же быстро, как сама Церковь, да и мир вокруг. Но в приюте Билл оказался в стороне от большинства событий.

Ничего, это не будет длиться вечно, снова и снова мысленно повторял он,как заклинание, как молитву, помогающую прожить еще один день в приюте Святого Франциска.

Старший надзиратель – такова его должность.

На самом деле это значило, что он стал нянькой и зачастую заменял отца обитателям одного из последних католических приютов для мальчиков в Нью-Йорке.

Я заменяю отца? Просто смешно!

Билл оглядел выстроившихся перед ним воспитанников – два с половиной десятка мальчиков в возрасте от шести до тринадцати лет. Фредди уже стоял рядом с Никки у окна. Все молчали.

Пора приступать.

Это была та часть обязанностей Билла, которую он меньше всего любил. Порку плеткой. Но такова была традиция в этом приюте. Существовал определенный устав, и он в ответе за его соблюдение. Стоит ему пренебречь своим долгом, и в приюте сразу же воцарится анархия.

И как бы ему ни хотелось попробовать установить здесь демократию, она бы не прижилась. Хотя большинство воспитанников – хорошие дети, некоторые уже успели хлебнуть столько горя, что стали трудновоспитуемыми. Отпусти вожжи, и они превратят приют в малый филиал ада. Отсюда и правила, соблюдение которых требовалось неукоснительно обеспечивать. Каждый из мальчиков знал, где проходит черта, которую нельзя переступать, знал, что, переступив ее, рискует встретиться с плеткой. Что же до драки, то устав гласил: «Кто бы ее ни начал, наказаны будут оба противника».

– Ладно, ребята, – сказал он Фредди и Никки. – Вы знаете, что делать. Спускайте штаны и встаньте, как полагается.

Оба мальчика покраснели и стали расстегивать ремни. С мучительной медлительностью они спустили до конца свои синие форменные штаны, повернулись и, наклонившись, взялись руками за лодыжки.

На трусах Фредди, обтянувших его ягодицы, обозначилось небольшое коричневое пятнышко. Кто-то из воспитанников сказал:

– Глядите-ка, следы отходов.

Остальные засмеялись. Билл строго посмотрел на них.

– Кажется, кто-то хочет присоединиться к тем, кто у стены?

Воцарилась мертвая тишина.

Билл подошел к провинившимся и поднял плетку, думая о том, как нелепо таким образом наказывать за драку.

Не совсем соответствует учению Ганди, верно?

Но и не совсем бесполезно. Будь устав менее строгим, а наказания не такими жестокими, Большой Злой Билл и плетка могли бы сплотить воспитанников, не подавляя их личности. Он помог бы им объединиться, стать членами одного братства, дать им ощущение общности, чувство единства. Это им так нужно – ведь у них нет иной семьи, кроме приюта Святого Франциска.

Билл начал с Фредди. Плетка была пустотелой и сделана из легкого винила. Он хлестнул по заду старшего мальчика. От удара пластиком по человеческому телу раздался громкий звук, который разнесся по всему холлу.

Это больно, но не очень. Билл это знал. Окажись плетка в руках человека с садистскими наклонностями, наказание могло быть очень болезненным. Но смысл его не в том, чтобы причинить физическое страдание. Возможно, стыда, вызванного необходимостью спускать штаны и выставлять зад на виду у товарищей, было бы достаточно, но Билл не мог не прибегнуть к плетке. Она являлась символом власти в приюте и не должна пылиться на стене, когда нарушается устав.

Он ударил Фредди четыре раза и столько же ударов досталось Никки, хотя Билл несколько умерил их силу.

– Ладно, – сказал он, когда отзвучало эхо последнего удара. – Представление окончено. Все – в спальни!

Мальчики побежали в спальни, и вместе с ними Фредди, застегивавший на ходу ремень штанов. Никки, немного приотстав, обернулся к Биллу.

– Вы почините мои очки, святой отец?

– О, конечно, я совсем забыл!

Без очков Никки выглядел еще уродливей. Голова его была обезображена выпуклостью над левым ухом. В его карточке значилось, что незамужняя мать пыталась спустить младенца сразу после рождения в унитаз, повредив ему хрупкий череп и едва не утопив его. С того времени Никки жил на попечении государства и католической церкви. Наряду с деформированным черепом, у него была к тому же плохая кожа, покрытая угрями, и слабое зрение, требовавшее очков с линзами толщиной с бутылочное стекло.

Но не физические недостатки в первую очередь выделяли Никки среди других воспитанников, а его умственные способности. Тесты показали, что он чрезвычайно одарен, и Билл все явственнее подмечал в нем презрение к более слабым умам. Именно это было причиной драк и делало особенно трудной задачу найти ему приемных родителей – по своему развитию он намного превосходил большинство своих возможных приемных родителей, обращавшихся в приют Святого Франциска.

Но, несмотря на невыносимое поведение этого гения-недомерка, Билл не мог отрицать, что привязался к нему. Возможно, потому, что у них было нечто общее – интеллект Никки обособил его от других мальчиков так же, как призвание Билла отдалило его от поколения сверстников. У них вошло в привычку по меньшей мере раз в неделю играть в шахматы. Биллу удавалось выиграть большинство партий, но он знал: это только благодаря его большому опыту. Через год дай Бог ему добиваться ничьей.

Вернувшись в кабинет, Билл достал небольшой набор инструментов и принялся чинить очки. Никки слонялся по маленькой комнате, заглядывая во все углы. За время работы в приюте Святого Франциска Билл успел заметить, что Никки, обладая ненасытным любопытством к миру в целом и к тому, как работают различные устройства, нисколько не заинтересован сам делать что-нибудь, чтобы они работали.

– Как насчет партии в шахматы? – спросил Никки, уже усевшись за шахматную доску.

– Ты хочешь сказать: «Как насчет партии в шахматы, святой отец»? Как видишь, я сейчас немного занят.

– Отдайте мне коня, и я вас разгромлю за двадцать минут!

Билл взглянул на него.

– ...святой отец, – наконец добавил мальчик.

Никки вел своего рода игру, пытаясь понять, насколько далеко он может зайти в своей фамильярности. Как ни симпатичен был ему мальчик, Биллу следовало соблюдать известную дистанцию. Приют являлся, для этих детей всего лишь временным пристанищем. Покидая его, воспитанникам не должно казаться, будто она оставляют дом родной. Напротив – будто они отправляются домой.

– Не получится, парень. Мы играем по субботам. Кроме того, дать тебе фору все равно что дать возможность Кассиусу Клею ударить правой.

– Он теперь называет себя Мухаммед Али.

– Как бы ни называл. Помолчи, я пытаюсь починить твои очки.

Билл сосредоточенно занялся винтиком, закреплявшим заушницу на оправе. Он почти закончил работу, когда услышал голос Никки:

– Значит, в Лойоле вам отказали?

Билл поднял голову и увидел, что мальчик держит в руке листок бумаги. Он узнал бланк колледжа Лойолы.

– Положи на место! – взорвался он. – Это личное письмо.

– Извините.

Билл направлял прошения в Духовное управление ордена о переводе в какой-нибудь колледж и запрашивал Фордэм, Джорджтаун, Бостонский колледж и другие места о вакантной должности преподавателя. Его специальностью была история и философия. Как только где-нибудь откроется вакансия, он уйдет отсюда и займется наукой, о чем мечтал все годы в семинарии.

Служить Богу с помощью интеллекта -таков был его девиз, начиная со второго года обучения в семинарии.

Он предвидел, что работа в приюте Святого Франциска вряд ли даст много пищи для ума. Два томительных года в качестве старшего надзирателя подтвердили это.

Отупляющая, иссушающая душу работа. Он чувствовал, как буквально истощаются, испаряются его творческие возможности. Ему было двадцать шесть, и он растрачивал здесь самые плодотворные годы своей жизни. Мир – и в особенности колледжи – сотрясали великие перемены. Общество бурлило, самый воздух был пропитан новыми идеями, духом перемен. Биллу хотелось участвовать во всем этом, пробиться в центр событий.

Застряв здесь, в приюте Святого Франциска для мальчиков – этом осколке прошлого, он мог ловить лишь отголоски бурных событий, происходящих за его стенами. Во время прошлого уик-энда он сумел уехать на два дня. Вместе кое с кем из друзей по семинарии они переоделись в светскую одежду и ехали всю ночь, чтобы принять участие в предвыборной кампании Юджина Маккарти в Нью-Хэмпшире. До первичных выборов оставалось всего несколько недель, и, похоже, сенатор Джин обойдет президента Джонсона по всем статьям.

Боже, как там было интересно! Все молодые хиппи сбрили бороды и коротко постриглись. «Вести себя чинно ради Джина» – таков был лозунг дня, они ходили по домам, агитировали за своего кандидата. Осознание высокой цели, ощущение себя творцами истории – все это создавало особую наэлектризованную атмосферу. Он был очень подавлен, когда в воскресенье вечером им пришлось уехать.

И вернуться ко всему тому, что олицетворял собой приют Святого Франциска.

Билл твердо верил, что любой опыт прибавляет человеку мудрости, и, хотя толком не знал, чем именно обогатило его пребывание в приюте Святого Франциска, был убежден: всю ту мудрость, которую можно там почерпнуть, он почерпнул. Дальше он обречен топтаться на месте, а потому должен сняться отсюда и двинуться вперед.

Ну что ж. Господи, я исполнил свой долг. Эта глава пройдена мною. Перевернем страницу и откроем следующую, ладно?

Но ему придется подождать, когда будет дан зеленый свет. Кроме обета бедности и безбрачия, став иезуитом, он также принял обет послушания. Он должен служить там, куда направлял его орден. Оставалось надеяться, что орден скоро отзовет его отсюда.

– Ты не смеешь рыться в моих бумагах.

Никки пожал плечами.

– Верно, но становится легче, если знаешь, что не нас одних, здешних ребят, отвергают. Не обижайтесь. Я-то вечный отказник.

– Мы найдем тебе приемных родителей.

– Не бойтесь быть честным со мной, святой отец, Я знаю, вы старались выбраться отсюда с самого первого дня. Все в порядке. Вы такой же, как все остальные, кто попал сюда, когда ему еще не стукнуло сто лет.

– Откуда ты это знаешь? – возмутился Билл, уязвленный наглостью мальчишки.

– Ми имеем очень интерешные шпошобы ушнафать о фещах, о которых ми хотим шнать, – ответил мальчик, довольно похоже имитируя речь Арти Джонсона в роли немецкого солдата.

Билл заметил, что Никки всегда сидит в первом ряду, когда мальчики смотрят передачу «Смейтесь с нами» по понедельникам. Билл не знал точно, что привлекает Никки, юмор или девушки в бикини.

Зазвонил телефон.

– Здравствуйте, мистер Уолтерс, – ответил Билл, узнав голос, и тут же пожалел, что назвал имя собеседника. Никки сразу же насторожился и стал напряженно прислушиваться. Мистер и миссис Уолтерс хотели усыновить ребенка, и Никки провел у них несколько дней на предыдущей неделе.

Уолтерс повторил все то, что до него говорили другие: да, Никки – славный мальчик, но он вряд ли приживется в их семье. Они вообще, возможно, откажутся от идеи усыновления ребенка. Скованный присутствием Никки, ловившего каждое его слово, Билл попытался переубедить Уолтерса, однако в конце концов был вынужден оставить эту затею. Сошлись на том, что Уолтерсы перезвонят после того, как еще немного подумают.

Никки с вымученной улыбкой спросил:

– Джордж и Эллен тоже не хотят брать меня, верно?

– Николас...

– Все в порядке, святой отец. Я вечный отказник, я же вам сказал.

Но Билл заметил, что у мальчика дрожат губы и на глаза навертываются слезы. Билл приходил в отчаяние от того, что это повторялось из раза в раз. Не только с Никки, но и с некоторыми другими мальчиками.

В голосе Никки слышалось рыдание.

– Я... я не нарочно. Так получается.

Билл обнял мальчика за плечи. Это вышло неуклюже, далеко не с той теплотой, как ему хотелось.

– Не беспокойся, малыш, я найду тебе семью.

Никки вырвался из рук Билла, выражение отчаяния на его лице сменилось злостью.

– Да, конечно, найдете! Мы вам безразличны! Единственная ваша забота – это как бы поскорее выбраться отсюда.

Упрек больно ранил Билла. На мгновение он лишился дара речи. Дело не в том, что мальчик вел себя столь неуважительно. Гораздо важнее то, что это был крик души и что сказанное мальчишкой – правда. Билл действительно не отдавался целиком своей работе. Он работал неплохо, но, конечно, не так хорошо, как следовало бы.

Это потому, что мое место не здесь, я создан для чего-то другого.

Верно. Пусть так. Но он мог бы, по крайней мере, делать все, на что способен. Это его долг перед воспитанниками и перед орденом. Постоянные неудачи Никки не давали Биллу покоя.

– Скажи мне, Никки, а сам ты стараешься?

– Конечно, стараюсь.

Билл сомневался в этом. Не потому ли от Никки каждый раз отказываются, что он намеренно срывает смотрины? По существу, отвергает потенциальных родителей прежде, чем они могут отказаться от него?

Неожиданно для самого себя Билл вдруг сказал:

– Обещаю тебе, Никки, что не уйду отсюда, пока не найду тебе приемных родителей.

Мальчик удивленно взглянул на него.

– Вы вовсе не должны этого делать. Я же сказал, не подумав...

– Но я хочу, чтобы ты немного больше старался расположить к себе. Трудно ожидать, что ты кому-то понравишься, если ты ведешь себя, как Клифтон Уэбб в роли мистера Бельведера.

Никки улыбнулся.

– Но мне нравитсямистер Бельведер.

Билл это знал. "Никки смотрел эту пьесу по меньшей мере раз десять. Он всегда листал «Телепрограмму», чтобы узнать, покажут ли ее на этой неделе. Линн Бельведер – его герой.

– В жизни-то все не так. Никто не хочет жить с десятилетним мальчиком, который знает ответы на все вопросы.

– Но ведь обычно я оказываюсь прав.

– Тем хуже. Знаешь, взрослым тоже иногда хочется быть правыми.

– Ладно, я попробую.

Билл про себя помолил Бога, чтобы никогда не пожалеть об обещании, данном Никки. Но, похоже, он ничем не рисковал. Пока что он никуда не уезжает. Везде, куда он обращался по поводу преподавательской работы, ему отказывали. Видимо, придется пробыть в приюте еще некоторое время.

Зазвонил внутренний телефон. Билл услышал голос сестры Мириам:

– Пришла молодая пара. Они хотели бы посмотреть старые документы об усыновлениях в нашем архиве.

Билл быстро затянул винтик на очках Никки и отослал мальчика из кабинета.

– Я мигом вернусь.

2

Вот здесь,подумал Джим, пока они ждали в прихожей приюта Святого Франциска, здесь начинается моя биография.

Всякий раз, входя в приют, он ощущал комок в горле. Он многим обязан здешним монахиням и священникам. Они подобрали его, когда он оказался не нужен своим настоящим родителям, и нашли семью, в которой он стал желанным ребенком. Джим обычно подозрительно относился к альтруизму, но не мог не признать, что многим обязан приюту, которому ничего не сумел дать взамен. Очевидно, это имели в виду монахини в школе, говоря о «добрых делах».

Прихожая, продуваемая сквозняком, была такой же убогой, как и остальные помещения приюта. Все здание выглядело достаточно неприглядно – гранитные наружные стены потускнели от времени, с деревянных оконных рам и дверей облупилась краска; резные карнизы и рамы красились и перекрашивались столько раз, что резьба превратилась просто в неровности.

Джима била дрожь не столько от февральского холода, от которого его плохо защищал вельветовый пиджак, сколько от ожидания того, что он сможет наконец вернуться назад, к тому дню, когда его оставили здесь. Во время всех его прежних посещений приюта Святого Франциска этот день в январе 1942 года оставался непреодолимым препятствием, упорно не поддававшимся его атакам. Но сегодня он нашел ключ, возможно, он сумеет открыть эту дверь.

– Это постепенно становится для меня реальностью, – сказал он Кэрол.

– Что именно?

– История с Хэнли.

– А для меня – нет. Я все еще не могу в это поверить.

– Нужно, чтобы прошло время, но для меня откроются все двери Я наконец узнаю о своем происхождении, я чувствую это.

Кэрол озабоченно взглянула на него.

– Надеюсь, усилия не окажутся бесплодными.

– Возможно, я смогу думать о будущем, если перестану оглядываться назад и гадать, что было в прошлом.

В ответ Кэрол лишь улыбнулась и сжала его руку.

Может быть, ему будут лучше удаваться романы, если он найдет ответы на все «почему», теснящиеся в его мозгу.

Например, почему отец подбросил его в приют?

Если доктор Родерик Хэнли действительно его отец, это вполне понятно; старик полагал, что признание внебрачного ребенка повредит его репутации.

Прекрасно. Джим готов с этим смириться.

Но как насчет матери? Она-то почему отказалась от новорожденного? Он был убежден, что она имела для этого серьезные причины, не могла не иметь. Он не станет держать на нее зла, он просто хочет знать.

Разве он хочет чересчур многого?

И еще: ему необходимо выяснить кое-что, касавшееся лично его, кое-что, о чем он никогда не говорил с Кэрол, получить ответы на вопросы о некоторых темных сторонах его души.

Вдруг Кэрол потянула его за рукав.

– Джим, взгляни! Боже, посмотри, кто идет!

3

Кэрол не поверила своим глазам. Ее поразила привлекательная внешность молодого священника – коротко, как у студента, остриженные густые каштановые волосы, ясные голубые глаза, широкие плечи и стройная фигура, которую не могла, скрыть даже похожая на женское платье сутана. И вдруг она поняла, что знает его.

Билли Райан из Монро!

Увидев его, она с теплотой вспомнила, как впервые обратила внимание на Билли в школе, одиноко стоявшего в углу на танцах, которые устраивала Организация католической молодежи в храме Скорбящей Божьей Матери. Она ощутила отзвук того чувства, которое толкнуло ее, когда был объявлен белый танец – конечно, медленный, – пригласить его танцевать. Она даже вспомнила музыку – чудесную песню «Это было так давно» Пастелсов. Билл оказался застенчив, как никто.

И вот теперь он смотрит на нее, пораженный, как и она, неожиданной встречей.

– Кэрол? Кэрол Невинс?

– Теперь Стивенс. Помнишь?

– Конечно, помню, хотя не смог прийти на свадьбу. – Он пожал Джиму руку. – А этот малый, ведь заросший густой растительностью, без сомнения, Джим. Теперь ты действительно похож на Волка. Боже, как давно это было!

– По меньшей мере четыре года назад, – улыбаясь, сказал Джим.

Билл похлопал Джима по животу.

– Семейная жизнь, видно, идет тебе впрок. – Он повернулся к Кэрол. – И тебе тоже, Кэрол. Выглядишь замечательно.

Кэрол подавила в себе желание обнять его. Прошло почто десять лет со времени их последнего свидания. Они много обнимались и целовались после первой встречи тогда на танцах, но теперь Билли Райан стал священником. Отец Райан. Она не знала, прилично ли обнять его и как он отнесется к этому.

– Что, Боже правый, привело вас сюда? – спросил Билл.

Пока Джим вкратце излагал Биллу свою биографию, Кэрол разглядывала Райана. Ровные зубы, красивая улыбка, точеная линия носа, волосы, слегка вьющиеся у висков, из-под его расстегнутого ворота сутаны виднеется белая футболка... Боже, он все еще неотразим.

Какое бесполезное растрачивание себя!

Кэрол поразило, что она так подумала. Что это на нее нашло? Билл поступил так, как считал нужным, жил той жизнью, которую избрал, посвятив себя Богу. Почему она принижает его выбор?

Но она не могла отделаться от мысли, что в каком-то смысле нелепо, когда такой крепкий, сильный мужчина не имеет права вступить в брак и стать отцом. И еще: она вынуждена признать, что ее волнует одно его присутствие.

– Я горжусь тобой, Билл, – вдруг сказала Кэрол, может быть, излишне громко, когда Джим закончил свой монолог. – Я имею в виду твою работу здесь с бездомными детьми. Она, наверное, приносит большое удовлетворение.

Он посмотрел на нее спокойными голубыми глазами, и ей показалось, что на мгновение взгляд его омрачился.

– Да... бывают счастливые моменты. – Он снова повернулся к Джиму. – Значит, тебя оставили здесь, в прихожей приюта Святого Франциска?

Джим кивнул.

– Правильно, это произошло четырнадцатого января, чтобы быть точным. Здесь решили, что мне немного больше недели, поэтому посчитали днем моего рождения шестое января.

– Я ничего об этом не знал, – сказал Билл, качая головой. – Не знал даже, что ты – приемный ребенок.

– Ну, это не совсем тема для разговоров в школьной раздевалке.

– Да, конечно.

Пока Кэрол рассеянно размышляла, о чем же говорят мальчики в школьной раздевалке, Билл привел их в небольшую комнату с письменным столом и несколькими стульями. Из предыдущих посещений приюта с Джимом в поисках документов об усыновлении она знала, что в этой комнате происходят первые собеседования с потенциальными родителями, желающими усыновить ребенка.

– Чем же приют может помочь тебе теперь?

Кэрол заметила, как оживился муж, рассказывая Биллу о приглашении присутствовать при чтении завещания Хэнли и о выводах, к которым он пришел в связи с этим.

– Поэтому, думаю, мне надо просмотреть старые финансовые документы и выяснить, жертвовал ли Хэнли какие-нибудь деньги приюту.

– Мы никому не разрешаем смотреть эти документы, – сказал Билл.

Кэрол не могла не отметить это «мы». Билл действительно принадлежал какому-то иному миру, где не было места ни ей с Джимом, ни всем остальным.

– Для меня это так много значит.

– Я знаю. Если хочешь, я сам быстро просмотрю документы.

– Очень буду благодарен, Билл.

Билл улыбнулся.

– Для чего же на свете существуют друзья? Напомни, какой это был год?

– Сорок второй. Я оказался здесь в январе сорок второго.

– Посмотрю, может быть, что-нибудь найду. Присядьте. Это недолго.

4

– Подумай только... Билл Райан, – услышал Джим голос Кэрол, когда они остались одни.

Он искоса посмотрел на нее и театральным шепотом, будто скрывая тайну порочной страсти, проговорил:

– Все еще сохнешь по нему?

Кэрол ударила его по руке. Сильно и больно. Она так и хотела.

– Это даже не смешно. Он священник.

– Тем не менее, он красивый парень.

– Я готова услышать это еще раз, – сказала Кэрол, подмигнув ему и улыбаясь.

– Обойдусь. Одного раза достаточно, благодарю.

Джим закрыл глаза и стал прислушиваться к дыханию старого дома. Приют Святого Франциска для мальчиков. Последнее из таких заведений, насколько он знал.

Он бывал здесь много раз в юности, но не помнил его в свои детские годы.

Да этого и не могло быть. Он провел здесь всего несколько недель до того, как Иона и Эмма усыновили его. Какое совпадение: уже через несколько часов после того, как его нашли на пороге, Стивенсы оказались здесь, чтобы усыновить мальчика! Примерно за шесть недель до этого Соединенные Штаты вступили в войну, и количество заявлений об усыновлении резко сократилось. Найденыш нашел семью и стал Джеймсом Стивенсом, когда ему не исполнилось еще и двух месяцев.

Везунчик!

Еще больший везунчик теперь, когда он стал наследником богача.

А как насчет других, не столь удачливых? Как насчет всех остальных бездомных детей, которых судьба или чья-то воля оставила без родителей, – тех, что провели здесь долгие годы в попытках найти дом в разных семьях и не находя его, пока где-нибудь не приживались или не становились достаточно взрослыми, чтобы начать самостоятельную жизнь?

Джим болел за них всей душой.

Какая ужасная жизнь!

Верно, но могло быть и много хуже. Монахини из монастыря Лурдской Божьей Матери, расположенного рядом с приютом, учили воспитанников в приходской школе, меняли им белье, стирали их вещи, а священники старались заменить им отца. Это было надежное пристанище с крышей над головой, чистой постелью и едой три раза в день. Но это не было домом.

Каким-то образом в 1942-м Джиму повезло. Он думал о том, в какой мере ему повезет при оглашении завещания на следующей неделе.

Если получу пару миллионов, усыновлю всех до одного мальчишек из приюта Святого Франциска, всех этих несчастных подкидышей.

Он не удержался от улыбки.

Да, подкидышей, вроде меня.

–Чему ты улыбаешься? – спросила Кэрол.

– Просто думаю, – ответил он. – Гадаю, сколько я могу получить из наследства Хэнли. Возможно, достаточно для того, чтобы мы могли позволить себе на время куда-нибудь уехать и всерьез заняться делом, чтобы потом услышать в нашем доме топотание маленьких ножек.

По лицу Кэрол пробежала тень. Она положила руку на его ладонь.

– Возможно.

Он знал, как ее волнует, сможет ли она наконец забеременеть. Они сотни раз обсуждали это. То, что у ее матери были с этим проблемы, вовсе не означает, что Кэрол ждет то же самое. Все врачи, с которыми она советовалась, в один голос утверждали, что у нее нет причин беспокоиться, но Джим знал – эта мысль гложет ее.

И его тоже. Все, что тревожило Кэрол, еще в большей степени тревожило его. Джим любил ее беззаветно, иногда до боли. Он знал, что это звучит как литературный штамп, но порой, глядя на нее, когда она читала или делала что-то на кухне, не замечая его взгляда, он чувствовал настоящую боль в сердце. Ему хотелось только, чтобы она была такой же счастливой оттого, что он принадлежит ей, как был счастлив он, зная, что она принадлежит ему.

Этого не купишь за деньги, но наследство даст ему по крайней мере возможность одарить ее всем, что она захочет, дать ей жизнь, которой она так заслуживает. У него самого есть все, что ему нужно, как бы банально это ни звучало. А Кэрол... и все-таки деньги не помогут приобрести то, чего она желает сильнее всего.

– И даже если у нас не будет своего ребенка, – сказал он, – можно взять из этого приюта.

Она лишь рассеянно кивнула в ответ.

– Во всяком случае, – снова заговорил он, – работу в больнице, раз она тебя так угнетает, ты сможешь оставить. Не надо будет надрываться.

Она лукаво улыбнулась.

– Не заносись слишком далеко в своих надеждах. При нашем везении на оглашении завещания в очереди окажется тысяча других «сыновей».

Джим рассмеялся. В Кэрол говорила ирландка. На всякое белое облачко обязательно должна быть черная грохочущая громом туча.

– Билл поступил очень мило, предложив заняться поисками документа для тебя, – сказала Кэрол через некоторое время. – В особенности если учесть, что мы не пришли на церемонию его посвящения в сан.

– Ради Бога, у тебя же был аппендицит!

– Это знаем мы с тобой, но знает ли он? Я вот что имею в виду: Биллу известно, как ты относишься к религии, и он мог решить, что мы придумали предлог, чтобы не приходить на посвящение. Может быть, он обижен. Мы ведь не виделись с ним много лет.

– Он выше этого. Просто заговорило твое ирландское чувство вины.

– Что за глупости!

Джим улыбнулся.

– Верно говорю. Хотя ты была в больнице, ты чувствуешь себя чертовски виноватой, что не пришла на посвящение его в сан.

– Отличный выбор слов и сочетание выражений, Джим!

5

Билл торопливо шел обратно в комнату для собеседований, сам не понимая, почему он так торопится. Ему нечего им сказать. Он искал только час, но был уверен, что просмотрел все самым тщательным образом.

Значит, это из-за Кэрол?

Она очень хороша, что верно, то верно.

Волосы она теперь носила длиннее, чем раньше, и без завивки, но лицо осталось прежним – тот же вздернутый острый носик, тонко очерченные губы, тот же яркий естественный цвет лица.

Что же, значит, он спешит, чтобы снова увидеть ее?

Не похоже. Она была увлечением мальчишеских лет, этапом на пути его взросления. Все это позади, с этим покончено.

Тогда откуда это настойчивое желание поскорее вернуться туда, где она ждет?

Войдя в маленькую комнату, он отбросил этот вопрос. Он обдумает его позже.

– Сожалею, – сказал он, опускаясь на стул. – Ничего не смог найти.

Джим стукнул себя кулаком по бедру.

– Черт побери! Ты уверен?

– Я стал искать примерно начиная с записей за три года до того, как тебя оставили здесь, и внимательно просмотрел данные за каждый последующий год. Фамилия Хэнли мне ни разу не попалась.

Джим, по-видимому, не был удовлетворен. Билл догадывался, что у него на уме. Он, вероятно, искал способ деликатно выразить сомнение в том, возможно ли за час с лишним внимательно просмотреть документы за три десятилетия.

– Прошло так много лет, Билл, я просто не уверен...

Билл улыбнулся.

– Много лет, верно, но вовсе не много пожертвований, к сожалению. Кроме того, фамилия Хэнли не встречается ни в одном из наших указателей; ее нет и в списке наших корреспондентов. – Увидев, как сник Джим, он добавил: – Но...

– Что «но»?

– Но ровно через десять дней после того, как тебя подкинули, приют получил анонимное пожертвование в десять тысяч долларов. Грандиозная для того времени сумма.

– Не пустячная и в наши дни, скажу я тебе, – проговорил Джим, оживившись. – Анонимная, говоришь? Насколько необычно получить такую сумму анонимно?

– Ты что, шутишь? Даже сегодня мы иной раз получаем анонимно только двадцать пять или пятьдесят, редко сто долларов. А обычно все жертвователи хотят получить расписку для предъявления в налоговую инспекцию. Пятизначная цифра анонимного пожертвования, не учтенная при льготах на налоги, это просто неслыханно!

– Деньги во искупление вины, – сказал Джим.

Билл кивнул.

– Тяжкой вины.

Билл взглянул на Кэрол. Она не сводила с него глаз. Почему она так на него смотрит? Он почувствовал какую-то неловкость.

В этот момент у двери из холла появился почтальон. Он протянул конверт.

– Вас не затруднит расписаться здесь, святой отец? Письмо заказное.

Билл взял конверт, положил его на стол и стал расписываться на квитанции. Когда он обернулся, то увидел, что вплотную к нему стоит Джим и держит конверт в руке.

– Посмотри на обратный адрес! Флетчер, Корнуолл и Бутби! Та же адвокатская фирма, что связалась со мной! – Он пододвинул конверт к Биллу. – Вскрой его!

Билла заразило нетерпение Джима, он разорвал конверт. Пробежав глазами поразивший его текст письма, он протянул его Джиму.

– Они просят, чтобы приют прислал кого-нибудь на оглашение завещания Хэнли.

Джим взглянул на письмо и усмехнулся.

– Такое же, как получил я. Я знал! Все сходится! Давайте отпразднуем. Я угощаю ужином! Что скажешь, Билл?

Билл взял у него письмо и покачал головой.

– Извини, я не могу сейчас уйти. Может быть, в другой раз.

Отчасти это была правда. Отца Энтони сейчас нет на месте, и он, Билл, не может оставить мальчиков без присмотра. Конечно, если хорошенько постараться, он нашел бы кого-нибудь себе на замену, но почему-то был рад предлогу отказаться. Билл чувствовал, что его преследует настойчивый взгляд Кэрол.

Вот и сейчас, глядя ему в глаза, она проговорила:

– Все равно приглашение остается в силе. Ужин за нами.

– Конечно, я буду очень рад.

Прощание было долгим. Рукопожатия и взаимные заверения в непременной встрече в ближайшее время. Билл с облегчением вздохнул, когда наконец закрыл за ними дверь, надеясь, что смятение чувств в его душе скоро уляжется.

Но этого не случилось.

6

Кэрол ждала, пока Джим заведет машину, но он неподвижно сидел за рулем, уставившись в пространство.

Она дрожала от холода.

– Если мы никуда не едем, Джим, может быть, включишь зажигание, чтобы заработала печка?

Он покачал головой и улыбнулся.

– Прости, я просто задумался.

Он повернул ключ зажигания, и десятилетний «нэш-рэмблер» ожил и затрясся. Джим повернул к проспекту Куинс.

– О чем же ты думал?

– О том, что головоломка начинает складываться. Уже скоро я узнаю, кто я такой.

Кэрол нагнулась и поцеловала его в щеку.

– Кто ты такой, знаю я. Почему ты меня не спросишь?

– Ладно. Кто же я такой?

– Человек, которого я люблю. Отличный парень, талантливый писатель и самый лучший любовник на всем Восточном побережье. – И она действительно так считала.

Он тоже поцеловал ее.

– Спасибо. Но только на Восточном? А как насчет Западного?

– Я там никогда не была.

– Ах так?! – Он остановился у светофора. – Где же будем есть?

– Мы действительно можем себе это позволить?

– Конечно. Я сегодня получил гонорар за серию «Бог умер». Мы в «сытом городе», как любит говорить наш президент.

– Наконец-то они собрались тебе заплатить!

Именно поэтому он предложил ей поужинать в ресторане. Джим придерживался вполне современных взглядов, но, как только речь заходила о трате на развлечения из жалованья Кэрол, оказывался в трясине предрассудков пятидесятых годов.

– Можем поехать туда, – он показал рукой в восточном направлении, в сторону дома, – и поесть даров моря у «Мемисона». Или еще куда-нибудь в городе. – Теперь он махнул рукой в сторону заходящего солнца.

Кэрол не была голодна, она вообще последнее время страдала отсутствием аппетита. Ее не прельщало ни одно блюдо, но она знала, что Джим любит макароны.

– Давай поедем в «Маленькую Италию». Сегодня я чувствую себя итальянкой.

– Странно... Ты совсем не похожа на итальянку.

– Ладно тебе. Поезжай, – сказала она.

Когда они подъехали к изящному мосту Куинсборо, у Кэрол внезапно возникла идея.

– Знаешь, еще немного рано ужинать. Ну, а раз мы уже все равно направляемся в город, давай заедем к тете Грейс.

– Куда угодно, только не к ней, – простонал Джим. – Я готов поехать с тобой даже в модный магазин.

– Перестань, она такая милая, а для меня особенно много значит.

Кэрол любила свою тетку. Старая дева была ей вместо матери в студенческие годы, была ее семьей, «домом», где она могла проводить праздники и летние каникулы. Кэрол всегда хорошо ладила с ней. Однако о Джиме этого не скажешь.

– Да, но от ее обители меня бросает в дрожь.

– Тебя ни от чего не бросает в дрожь, а потом, мне совестно иметь столько свободного времени, находясь в городе, и не заехать на минутку к ней.

– Ладно, – сказал он, когда они переехали Ист-Ривер и спустились по пандусу в Манхэттен. – Едем в Грэмэрси-парк. Но обещай мне, что, как только она попытается начать спасать мою душу, мы уедем.

– Обещаю.

ИНТЕРЛЮДИЯ В ЗАПАДНОЙ ЧАСТИ ЦЕНТРАЛЬНОГО ПАРКА – I

Сначала мистер Вейер не совсем понял, что это такое.

Это произошло, когда он полусидя-полулежа почти дремал на софе в гостиной перед новеньким цветным телевизором. На девятнадцатидюймовом экране маршировали американские войска – шла специальная передача новостей о новогоднем наступлении во Вьетнаме. Вейер вдруг почувствовал нечто в ромбовидном мозгу: покалывание, зуд. Он не знал, как назвать это ощущение, но было в нем что-то зловещее.

Предостережение?

Чем сильнее оно становилось, тем казалось все более знакомым. Как что-то из прошлого, нечто, известное ему прежде, но не встречавшееся уже много лет.

Чье-то присутствие?

Внезапно его охватила тревога; он стряхнул с себя дремоту и сел.

Нет, этого не может быть!

Он поднялся с софы, подошел к окну и стал глядеть вниз на голые деревья Центрального парка. Парк купался в оранжевом сиянии заходящего солнца. Темной оставалась только часть перед зданиями, высившимися вдоль западной его части. Дом, в котором жил Вейер, отбрасывал широкую полосу тени в оранжевое зарево.

Зловещее чувство росло, становилось сильнее, определеннее. Оно исходило с востока, с противоположной стороны города.

Этого не может быть!

Он увидел свое расплывчатое отражение в оконном стекле: крупный мужчина с седыми волосами и морщинистым лицом. Он выглядел на шестьдесят, но в тот момент ощущал себя много старше.

Больше не оставалось сомнений в том, что это за чувство. Но как это может быть? Это невозможно.

– Что случилось, милый? – спросила жена по-английски, с сильным акцентом, когда вернулась из кухни.

Это он! Он жив! Он здесь!

Глава 3

1

Грейс Невинс вытирала пыль с самой большой из своих скульптур Младенца и одновременно жевала хрустящую ржаную галету. Двенадцатидюймовая фарфоровая статуэтка изображала скорее не младенца, а юношу в золотой короне с земным шаром в руках, на верхушке которого красовался крест. Таких скульптур у нее было четыре. Они стояли в гостиной по углам в направлении четырех сторон света и все еще были облачены в рождественские одеяния. Однако скоро предстоит переодеть их. Близится Великий пост; в следующую среду – его первый день. Пост предписывал темные пурпурные облачения.

Грейс перешла к распятиям. Всего их у нее насчитывалось двадцать два, и на тех, что были богато украшены резьбой, собиралось особенно много пыли. Затем Грейс занялась восемью скульптурами Божьей Матери, начиная с небольшой, всего в шесть дюймов, которую она привезла из Национального собора в Вашингтоне, и кончая мраморной красавицей высотой в три фута, стоявшей в собственном миниатюрном гроте в углу против двери. В гостиной также висело шесть картин с изображением сердца Иисуса. Освященные пальмовые ветви, почти год обрамлявшие их рамы, потемнели от времени и стали ломкими. Ну что ж, не беда, в любом случае они отжили свой срок. В начале апреля, когда наступит Вербное воскресенье, она украсит картины свежими ветвями.

Грейс собиралась приступить к скульптурам, изображавшим молитвенно сложенные руки, и святым реликвиям, как вдруг раздался зуммер домофона. Кто-то стоял у входа в дом. Грейс услышала голос Кэрол, и сердце у нее забилось от радости. Она нажала кнопку и впустила ее.

Всегда приятно увидеться с единственной племянницей.

Пока Грейс ждала, когда Кэрол одолеет три этажа лестницы, она ощутила какое-то смутное беспокойство, растущее смятение, беспричинное и необъяснимое. Она попыталась отмахнуться от него.

– Кэрол! – сказала она, когда племянница появилась, и Грейс потянулась, чтобы обнять и поцеловать ее. – Как я рада тебя видеть!

Грейс была на четверть века старше и на три дюйма ниже ростом, чем Кэрол, но весила, вероятно, вдвое больше. Одно время Грейс была обеспокоена своим излишним весом. Дело дошло до того, что она даже начала заниматься в группе «Мы следим за своим весом», но потом решила не утруждать себя понапрасну. На кого она хочет произвести впечатление? Мужчине не было места в ее жизни, а Господу, разумеется, будет безразлично, сколько она весит, когда предстанет пред ним на Страшном Суде. Она говорила себе: чистота души важнее размера талии.Гораздо важнее печься о состоянии своей души. Смотри-ка, замечательная тема для религиозной дискуссии: «Мы следим за чистотой свой души». Очень броское название.

– Ну, как ты, тетя Грейс? – спросила Кэрол. – Надеюсь, мы не помешали. Мы оказались в городе и...

– Мы?

– Да, Джим тоже здесь.

Радость Грейс по поводу неожиданного визита несколько поугасла при виде Джима, выглядывавшего из-за спины племянницы, но ничто не могло погасить ее окончательно.

За исключением растущего в ней беспокойства. Она подавила его.

– Привет, тетя Грейс, – сказал Джим, протягивая руку.

Грейс быстро пожала ее.

– Привет, Джим. Это сюрприз для меня, что вы приехали... оба.

– А мы вообще в городе из-за Джима, – весело сказала Кэрол.

Грейс провела их в квартиру. Беря у них пальто, она со страхом ждала, что Джим, как всегда, пройдется по поводу ее религиозных реликвий. Через минуту он действительно заговорил.

– Есть ли прибавления в вашей коллекции, тетя Грейс?

– Да, несколько.

– Это хорошо.

Она ожидала очередного скептического замечания, но он молча стоял, заложив руки за спину, и вежливо улыбался.

Это было совсем не похоже на Джима. Возможно, Кэрол предупредила его, чтобы он вел себя как можно лучше. Кэрол такая душечка! Да, дело, очевидно, в этом. Иначе ее муж насмешничал бы, как в прошлый раз, когда он прохаживался относительно дурного вкуса Младенца по части выбора одежды и предостерегал о пожарной опасности, которую представляли собой старые сухие пальмовые ветви.

Она глубоко вздохнула. Смятение буквально душило ее. Ей требовалась помощь. Она подошла к стеклянному бюро и достала недавно приобретенное ею сокровище: кусочек темно-коричневого дерева на шелковой подстилке в прозрачной пластиковой коробочке. Она молила Бога, чтобы прикосновение к нему изгнало душившее ее беспокойство. Но этого не произошло. Она протянула коробочку Кэрол.

– Посмотри, это – святыня, частица животворного Креста Господня.

Кэрол кивнула:

– Да? Я очень рада. – И передала реликвию Джиму.

Грейс увидела, как лицо его побагровело, он прикусил нижнюю губу. Кэрол бросала на мужа предостерегающие взгляды. Он сдержался и проговорил:

– Замечательно.

– Знаю, что вы думаете, – сказала Грейс, беря у него реликвию. – Вы думаете, что если собрать все проданные кусочки Креста Господня, получится древесины не меньше, чем в лесу Шварцвальд в Германии. – Она положила коробочку назад в бюро. – Многие религиозные авторитеты тоже относятся к этому скептически. Возможно, они правы. Но я предпочитаю считать это одним из чудес, которые творил Иисус. Таким же, как чудо с рыбой и с хлебами, помните?

– Конечно, – сказал Джим. – Тот же принцип.

На этом они закрыли тему. Она предложила им чаю, но они отказались. Когда все сели, Грейс спросила:

– Что привело вас в город из просторов Лонг-Айленда?

Грейс заметила, что Кэрол вопросительно взглянула на Джима. Он пожал плечами и сказал:

– Расскажи ей. Все равно это станет общеизвестно на той неделе.

Грейс стала рассеянно слушать о смерти доктора Родерика Хэнли, о приглашении Джима на чтение его завещания и о том, почему у них есть основания считать, что Джим – сын Хэнли.

Грейс было трудно сосредоточиться на рассказе Кэрол. Внутреннее напряжение ее достигло предела. Она едва с ним справлялась. Но дело было вовсе не в новости, услышанной ею, беспокойство охватило ее без всякой причины. И с каждой минутой становилось все нестерпимее.

Грейс не хотела, чтобы Кэрол заметила ее состояние, но в то же время чувствовала, что ей необходимо выйти из комнаты, хоть на несколько минут.

– Как интересно! – сказала она, поднимаясь с места. – Пожалуйста, извините меня на минутку.

Грейс потребовалась вся ее воля, чтобы не побежать, когда она направлялась в ванную. Она заставила себя осторожно закрыть дверь и прислонилась к раковине. Сияющие белизной плитки и фарфор замкнутого, похожего на камеру, пространства только усилили ее мучительные ощущения. В зеркале отразилось бледное, покрытое капельками пота лицо.

Грейс зажала чудотворный медальон в одной руке и ладанку – в другой. У нее было такое чувство, будто ее сейчас разорвет. Она изо всех сил прижала кулаки к губам, едва удерживая рвущийся крик. Она никогда не испытывала ничего подобного. Неужели она сходит с ума?

Нельзя, чтобы Кэрол и Джим видели ее такой. Она должна отослать их. Но как? И тут же пришло решение.

Она заставила себя вернуться в гостиную.

– Я хотела бы обсудить с вами все это, дорогая, – сказала она, моля Бога, чтобы у нее не сорвался голос, – но в это время дня я все недели перед постом читаю «Розарий». Вы не хотите присоединиться ко мне? Сегодня я читаю «Тайну пятую славных тайн».

Джим вскочил и посмотрел на часы.

– Ого! Уже время отправляться ужинать.

Кэрол сразу же поддержала его.

– Мы в самом деле должны уходить, тетя Грейс, – сказала она. – Поедем вместе с нами поужинать. Мы собирается на Малберри-стрит.

– Спасибо, дорогая, – ответила Грейс, доставая их пальто из стенного шкафа, – но у меня сегодня спевка хора, и потом, я дежурю с одиннадцати, до семи на Ленокс-Хилл.

– Все еще остаешься медсестрой? – улыбаясь, спросила Кэрол.

– И буду ею до самой смерти. – Грейс сунула им пальто, сдерживаясь, чтобы не закончить: «Уходите! Уходите, пока я не лишилась рассудка у вас на глазах».

–Как жаль, – пробормотала она, – что вы спешите!

Кэрол заколебалась. Она раскрыла рот, намереваясь что-то сказать, но Грейс выхватила из кармана благословенные самим Папой любимые хрустальные четки.

– Да, да, – подхватила Кэрол. – Мы спешим. Я скоро заеду к тебе. Приглашение на ужин остается в силе.

– Я буду очень рада.

Кэрол задержалась у дверей.

– С тобой все в порядке?

– Да, да. Со мной Иисус.

Она поцеловала Кэрол, помахала на прощание рукой Джиму, закрыла за ними дверь и бессильно прислонилась к ней. Чем это кончится – судорогами или истерикой? Что с ней происходит?

Что бы это ни было, лишь бы не на глазах у других. Она понимала, что остаться одной в таком состоянии опасно для жизни, но вдруг она скажет нечто неподобающее, не предназначенное для посторонних ушей. Она не может пойти на такой риск, чем бы это ей ни грозило.

Постой-ка...

Смятение... страх, тревога... Они отступали. Так же беспричинно, как появились. Они постепенно покидали ее.

Грейс с рвением стала читать «Розарий».

2

– Как по-твоему, она в порядке? – спросила Джима Кэрол, когда они вышли на холодную, продуваемую ветром Восточную Двадцатую улицу. – Мне показалось, с ней творится что-то неладное.

Кэрол искренне любила эту маленькую толстушку с сияющими голубыми глазами и красными, как яблочки, щечками. Грейс – единственная ее родня.

Джим пожал плечами.

– Может, это из-за меня, или на нее действует вся эта бутафория, среди которой она живет.

– О Джим!

– Поверь, Кэрол, хотя она меня не любит, я считаю, что Грейс – милая старушка. Тем не менее она фанатично религиозна, и, возможно, это как-то на ней сказывается. Посмотри на ее гостиную? Она набита парнями, приколоченными к крестам! Со всех столиков тянутся молитвенно сложенные руки, отсеченные от туловища. И не одно, а шесть изображений кровоточащего сердца на стенах.

– Ты прекрасно знаешь, что это – сердце Иисуса. – Она подавила улыбку. Стоит поощрить Джима, и он разойдется вовсю. – Хватит, Джим! Серьезно, я беспокоюсь за нее. Она выглядела нездоровой.

Он внимательно посмотрел на нее.

– А ты и вправду волнуешься за нее. Знаешь, похоже, она в самом деле была немного не в себе. Может, нам стоит вернуться?

– Нет, мне показалось, что сегодня гости ей в тягость. Может быть, я заеду к ней завтра, чтобы узнать, как она себя чувствует.

– Хорошая мысль. Возможно, надо было настоять, чтобы она поехала с нами чего-нибудь выпить.

– Ты же знаешь, она не пьет.

– Да, но зато пью я, и в данный момент с удовольствием выпью стаканчик. Двастаканчика. Многостаканчиков.

– Не переусердствуй, – предупредила она, чувствуя, что он настроен хорошенько кутнуть.

– Ладно.

– Я серьезно, Джим. Хоть раз заговоришь о раках, и мы немедленно уедем домой.

– О раках? – спросил он с видом оскорбленного достоинства. – Я никогда не говорю о раках.

– Ты прекрасно знаешь, что говоришь, когда выпьешь лишнего.

– Что ж, может быть, но выпивка не имеет к этому никакого отношения.

– Ты никогда не говоришь о них, когда трезв.

– Просто эта тема не возникает.

– Поехали поедим, – вздохнула она, пряча улыбку.

3

Позже, успокоившись, Грейс присела на край кровати и стала обдумывать то, что Кэрол сказала ей о Джиме, будто он наследник Хэнли.

Она чувствовала себя хорошо: «Розарий», тарелка горячего густого грибного супа, и будто ничего с ней не было. Уже через несколько минут после отъезда Кэрол и Джима все как рукой сняло.

Приступ безотчетной тревоги – вот что это было. Она столько раз видела такие приступы за время работы медсестрой в отделении «Скорой помощи», но никогда не думала, что подобное может случиться с ней. Немного фенобарбитала, несколько добрых слов, и больная, обычно худенькая, много курившая молодая женщина (я-то, конечно, совсем не похожа на такую),отправляется домой с явными признаками улучшения.

Но что же могло вызвать такой приступ?

Комплекс вины?

Очень может быть. В журналах для медсестер она читала статьи о том, что в большинстве случаев чувство тревоги возникает от сознания вины.

Конечно, оснований чувствовать себя виноватой у нее предостаточно.

Но Грейс не хотелось думать ни о прошлом, ни о нервном срыве, который она только что пережила. Она обратила свои мысли к тому, о чем говорила Кэрол. Удивительное дело, оказывается, Джим – сирота, о чем Грейс не имела ни малейшего представления. Оказывается, он упомянут в завещании.

В завещании доктора Хэнли.

Грейс смутно помнила, что в первые дни Второй мировой войны работала у какого-то доктора Хэнли, ухаживала за новорожденным мальчиком в доме ученого, примерно в двадцати кварталах от центра в Тёртл-Бэй. Она состояла при ребенке няней и жила там. Мать младенца вообще не появлялась. Доктор никогда не упоминал о ней, словно ее вовсе не существовало.

Не тот ли самый это доктор Хэнли?

А младенец? Может, это Джим Стивенс?

Это казалось невероятным, но по времени все сходилось. В годы войны Джим был младенцем. Джим Стивенс вполне мог быть тем самым ребенком.

Надеюсь, что это не он,подумала Грейс.

Потому что с тем ребенком было что-то не так, и дом тоже был какой-то странный. Грейс не могла понять, почему ей было там не по себе, но определенно обрадовалась, когда работа закончилась всего через несколько дней.

Вскоре после этого она оставила дурную стезю и вернулась в лоно Церкви.

Она хотела, чтобы Кэрол тоже обратилась к Церкви. Ее огорчала мысль, что ее единственная племянница больше не католичка. Она винила в этом Джима. Кэрол утверждала, что Джим тут ни при чем. Просто Церковь больше «не соответствует духу времени». Похоже, все теперь только и толкуют что о «духе времени». Но разве Кэрол не видит, что Церковь как орудие Божественного промысла выше, чем нечто столь преходящее, как «дух времени».

Нет, все это похоже на рассуждения Джима. Он – неизлечимый скептик. Церковь учит, что нет человека без надежды на спасение, но Грейс была убеждена, что Джим подвергает это утверждение тяжкому испытанию. Она только уповала на то, что общение с ним не грозит погибелью душе Кэрол.

И в самом деле, Кэрол, по-видимому, счастлива с ним, она выглядит счастливее, чем когда-либо прежде после гибели родителей. А ведь это очень похвально, если человек делает другого счастливым.

Может быть, Джим небезнадежен. Грейс пообещала себе молиться за души обоих.

Заботу о душе человеческой, особенно о своей собственной, Грейс почитала первейшим своим долгом. Ведь до того, как вернуться в лоно Церкви, когда ей было под тридцать, она едва не погубила свою душу. С тех пор она трудилась над тем, чтобы очистить ее, налагая на себя епитимью, совершая добрые дела и взыскуя отпущения грехов.

Снискать прощения Господа была труднее всего. Она много раз получала отпущение грехов у приезжавших в Нью-Йорк епископов, но не была уверена, что благоволение, о коем она молила Всевышнего, снизошло на нее и душа ее чиста от скверны прошлых грехов. Груз их так велик! В молодости она совершала грехи, о которых даже страшно подумать. Это были такие ужасные прегрешения, что она стыдилась признаться в них даже на исповеди. Сколько жизней она отняла! Грейс была твердо убеждена: узнай кто-нибудь из священников о совершенных ею в молодости грехах, ее безусловно отлучили бы от Церкви.

Это убило бы ее. Церковь оставалась для Грейс теперь единственным источником душевного покоя.

Она взглянула на часы, стоявшие у кровати; циферблат был вмонтирован в руки, сложенные в молитве. Если не поторопиться, она опоздает на спевку хора. Грейс не хотела лишить себя этой светлой радости. Она испытывала такое умиротворение, когда славила Господа пением!

4

– Похоже, переусердствовали сегодня с чесноком, – сказал Джим, крутя вилку с макаронами в густом золотистом соусе из моллюсков.

Они открыли для себя «Амалию» в прошлом году. Это был маленький ресторан на Хестер-стрит, рядом с Малберри-стрит, где официантов не шокировала привычка Джима есть мясное блюдо до макаронного. Все посетители «Амалии» ели за одним длинным столом, покрытым скатертью в красную клетку. Однако сегодня Стивенсы сидели в уголке, отдельно от остальных.

– Так вкусно! – сказал Джим. – Ты уверена, что не хочешь попробовать хотя бы немножко?

Кэрол покачала головой:

– Доедай сам.

Глаза у него покраснели от обилия выпитого. Коктейль перед ужином и вино к столу. Кэрол, которая едва притронулась к еде, выпила только один бокал соаве, а теперь, когда ужин подходил к концу, на столе осталась пустая бутылка из-под соаве и почти пустая от кьянти.

– Трудно поверить, что я наконец нашел своего отца, – говорил Джим. – А на будущей неделе я, возможно, узнаю также, кто моя мать. Ведь это здорово, правда?

Кэрол заботливо вытерла салфеткой пятнышко соуса с подбородка Джима, думая о том, как она любит этого зрелого мужчину и того маленького потерянного мальчика в нем, который все еще ищет своих мамочку и папу.

Он взял ее руку и поцеловал пальцы.

– А это за что? – спросила она, тронутая его лаской.

– За то, что терпишь меня.

– Что за глупости!

– Нет, я серьезно. Я знаю, насколько эгоцентричен, когда речь заходит о поиске моих родителей. Тебе это должно быть скучно. Поэтому спасибо за то, что поддерживаешь меня... Как всегда.

– Все, что важно для тебя, важно и для меня.

– Это легко сказать, произнести эти слова, но ты так действительно думаешь.

– Легко сказать, когда любишь.

– Я в этом не уверен. Ты поощряешь меня продолжать писать романы, которые никто не печатает.

– Это только вопрос времени. – Она хотела, чтобы он не терял надежды и писал, даже если издательства регулярно возвращали бы ему рукописи.

– Будем надеяться, что это так. Но самое важное другое – ты никогда не давала мне почувствовать, что я должен бросить писать, и никогда не попрекала меня моими неудачами, когда мы ссорились.

Она подмигнула ему.

– Это долгосрочная инвестиция. Я знаю, ты станешь известным писателем, разбогатеешь, и хочу, чтобы ты считал, будто обязан этим мне.

– А, значит, в основе финансовые соображения? Думаю, что в таком случае... Подожди минутку.

Он внезапно отпустил ее руку и стал копаться вилкой в остатках соуса. Потом подцепил небольшой кусочек и положит ей на тарелку.

– Как по-твоему, похож на рака?

– Вот именно! – ответила она, отталкивая его руку, протянутую к бутылке кьянти.

– В чем дело? – возмутился он. – Что случилось?

– Время пить кофе.

У него загорелись глаза.

– С ликером?

– Просто черный, без ничего. Даже, пожалуй, эспрессо!

– Ой-ой-ой!

5

Грейс была сегодня в ударе. Она слышала, как ее голос сливается с мощными звуками органа, наполнявшего своды собора Святого Патрика. Она брала высокие ноты так звучно, как ей редко удавалось. «Аве Мария» – ее любимый гимн. Она просила поручить ей сольную партию, и регент пошел ей навстречу. Теперь она старалась оправдать его ожидания.

Грейс обратила внимание, что другие хористы остались сидеть за ее спиной и слушают ее. К радости, которую она обычно испытывала от возможности славить Господа пением, добавилось чувство гордости. Ведь когда репетировал солист, другие хористы чаще всего выходили покурить или тихо беседовали где-нибудь в дальнем углу. Но сейчас все с восхищением слушали ее пение.

«Полный голос» – так сказал регент хора. Грейс нравилось это выражение. Да, у нее был сильный, полный голос. Он соответствовал ее сильному полному телу. Последние двадцать лет из своих пятидесяти трех она посвящала пению все свободное время, и годы труда дали хорошие плоды. Ее «Аве Мария» станет украшением пасхальной мессы.

Грейс в упоении вся отдалась пению, как вдруг заметила, что органист перестал играть. Она оглянулась и увидела искаженные ужасом лица своих коллег-хористов.

И тут Грейс услышала: одинокий высокий чистый голос выводил в молчании церкви простую, всего из нескольких нот, мелодию, похожую на псалом. Четвертная нота, за ней две восьмых и опять четверть. Фаре-фа-ми... фа-ре-фа-ми... -отдавалось у нее в ушах.

Потом она услышала слова: «Здесь Сатана... Здесь Сатана...» Они повторялись снова и снова.

Кто это поет?..

И внезапно Грейс поняла, что это выводит ее высокий мелодичный голос, и она не может остановиться. Она еще испытывала восторг, но к нему примешивался ужас, а голос пел все быстрее и быстрее.

«Здесь Сатана... Здесь Сатана... Здесь Сатана...»

6

В машине было тепло, и Джим задремал рядом с ней. Кэрол удерживала тяжелые веки, стараясь не заснуть; она вела старый «рэмблер» по Третьей авеню, мимо Пятидесятых улиц к мосту Куинсборо.

Кэрол с тревогой думала, как там тетя Грейс. Сейчас тетка, вероятно, на спевке хора, всего в нескольких кварталах к западу отсюда, в соборе Святого Патрика. Она выглядела неважно, но Кэрол надеялась, что все обойдется – она любила эту круглолицую маленькую старую деву.

Кэрол нашла въезд на мост и поехала через Ист-Ривер, ища глазами указатель выезда на скоростное шоссе на Лонг-Айленд. За их спиной в прозрачном ночном воздухе сверкал огнями город.

Особенно сильный порыв ветра пронесся через мост, и машина вильнула.

– Ты в порядке? – сонно спросил Джим, выпрямляясь на сиденье.

– Конечно, – ответила она, не отводя глаз от дороги. – Все хорошо, просто немного устала.

Кэрол не призналась, что ее тоже клонит в сон из-за выпитого за ужином вина.

– И я тоже. Хочешь, я поведу машину?

– Нет, благодарю, мистер Бонвиван.

– Молодец!

Джим любил кутнуть, и в таких случаях машину вела Кэрол.

Чтобы не заснуть, Кэрол включила радио. Здорово, если бы в их машине можно было ловить новую станцию, как в некоторых шикарных моделях. Ей нравились музыкальные передачи этой станции, но она охотно примирилась с группой «Гуд бойз» на WMCA. Любимая подростками бодрящая мелодия «Зеленый тамбурин» заполнила машину.

– Вот это был ужин! – воскликнул Джим.

– Один из лучших за последнее время.

Он обнял ее за плечи и прошептал ей на ухо:

– Люблю тебя, Кэрол.

– И я люблю тебя, милый.

Он устроился поближе к ней в уютном тепле машины. «Лемон пайперс» закончили петь, и Пол Маккартни начал «Хэлло, гуд-бай».

ИНТЕРЛЮДИЯ В ЗАПАДНОЙ ЧАСТИ ЦЕНТРАЛЬНОГО ПАРКА – II

– Ты что, собираешься стоять у окна всю ночь?

– Еще минутку, дорогая, – ответил жене мистер Вейер.

Ощущение смятения прошло или почти прошло. Он не был уверен. Он смотрел вниз на темное пятно парка, перерезанное полосами освещенных поперечных улиц, сейчас, этой ветреной ночью, почти пустых. Пуста была и улица прямо внизу, и Колумбус-Сёркл в стороне направо.

Тревога, гнездившаяся в самой глубине его подсознания, наконец улеглась, но это мало его утешало. Ее источник мог все еще существовать, просто его воздействие смягчено расстоянием. Возможно, оно усиливается где-то за пределами его восприятия.

А если это всего лишь дурной сон? Он задремал перед телевизором, и пригрезившийся ему кошмар запал в сознание.

Да, видимо, дело в этом. Дурной сон. Так юн и сказал жене.

Тот не может вернуться. Это невозможно.

Но в какой-то момент...

Нет, это просто кошмар, и ничего больше.

А если я ошибаюсь?

Его охватила дрожь. Если он ошибается, немыслимые беды ждут не только его, но и всех живущих сейчас и тех, кто еще должен родиться.

Он повернулся к жене и выдавил из себя улыбку.

– Что там сегодня по телевизору?

Глава 4

Суббота, 24 февраля

Ты с наслаждением наблюдаешь, как иудейских младенцев вырывают из рук вопящих матерей. С теми, кто противится, римские воины, которыми ты командуешь, расправляются быстро и жестоко. Отцам, бегущим на помощь, грозят мечами, а тех, кто не подчиняется, просто рубят в куски. Крики родителей и младенцев звучат для тебя, как музыка, их боль и страдания слаще амброзии.

Только младенцы, которым меньше месяца, и только в этом городке к югу от Иерусалима и вокруг него, отданы в твою власть. Ты хотела бы уничтожить всех детей на много миль вокруг, но предел установлен не тобой.

Наконец беспомощные вопящие младенцы свалены в кучу на лужайке в центре ближайшего поля. Воины не решаются выполнить полученный приказ. Ты кричишь на них и требуешь выполнения их долга. Ты вырываешь меч из рук ближайшего воина и погружаешь его в клубок крохотных рук и ног. Ты орудуешь коротким широким лезвием меча, как косой, ощущая, как она проходит через мягкую плоть и кости так же легко, как нагретый нож сквозь мягкий сыр. Там и тут поднимаются фонтанчики крови, обрызгивая тебя. От разбросанных внутренностей в холодном воздухе поднимается пар.

Ты хохочешь. Не важно, пусть солдаты отступят, ты с радостью закончишь дело собственными руками. А почему бы и нет ? Разве ты не имеешь на это права ? Разве не ты оповестила этого одряхлевшего глупца Ирода, что, по слухам, две недели назад где-то в здешней округе родился Царь Иудейский? Разве не ты убедила Ирода, что лишь таким единственно верным способом он сможет впоследствии передать этот маленький уголок Вселенной в руки своих сыновей, как он мечтал ?

В конце концов жажда крови захватывает и воинов, и они присоединяются к тебе в бойне. Ты отходишь в сторону и наблюдаешь за их действиями, ибо нет для тебя сладостнее зрелища, чем видеть, как по твоей милости в бездну зла погружаются другие.

Ты смотришь, как они рубят... рубят... рубят...

~~

Кэрол с криком проснулась.

– Кэрол! Кэрол! – повторял Джим, обнимая ее. – Господи, что случилось?

Она лежала рядом, вся в поту. К горлу подступала тошнота.

– Джим! Это было ужасно!

– Это всего лишь сон, только сон, – повторял он шепотом, пытаясь успокоить ее.

Но ужас не оставлял ее. Все было так реально, реально! Как будто она была там. Избиение младенцев. Она лишь смутно помнила, что о нем говорилось в одном из Евангелий. Почему сегодня это сказание возникло в ее подсознании?

– Успокоилась? – через некоторое время спросил Джим.

– Да, – солгала она. – Наверное, это от пиццы с перцем.

– Раньше она не вызывала у тебя кошмаров.

– А теперь вот вызвала.

– Иди сюда, прижмись ко мне и согрейся.

Она прильнула к нему. Ей стало лучше, но она не могла забыть...

...рубят... рубят... рубят...

–Ты вся дрожишь. В следующий раз не будем есть пиццу с перцем.

Но пицца здесь ни при чем. Дело в чем-то другом, она не знала, в чем именно. В последнее время ей часто снились кошмары. Обычно они были расплывчатыми, смутными. Она плохо их помнила, оставалось лишь ощущение страха и неопределенности.

Но этот...

Джим вскоре задремал, но Кэрол не сомкнула глаз до самого утра; она боялась заснуть.

Глава 5

1

Понедельник, 26 февраля

Когда их провожали в конференц-зал, Джим рассматривал картины на стенах холла. Это были сельские пейзажи темно-зеленых приглушенных тонов, населенные собаками и всадниками.

– Мне почему-то кажется, что мы не увидим на этих стенах картин Питера Макса, – сказал Джим, едва разжимая губы.

Кэрол предостерегающе сжала его руку, причем так сильно, что он поморщился.

Офис Флетчера, Корнуолла и Бутби на Парк-авеню выглядел солидным и тихим. От его высоких потолков, темных дубовых панелей и толстых ковров цвета доллара разило истеблишментом. Приближался конец дня, и большинство сотрудников явно готовились закончить работу.

– А вот и Билл! – услышал Джим восклицание Кэрол, когда они вошли в конференц-зал.

Точно. Билл уже сидел за длинным столом красного дерева и выглядел, как и подобает отцу Уильяму Райану из ордена иезуитов, представителю приюта Святого Франциска для мальчиков, явившемуся на оглашение завещания, – сутана его на этот раз была глухо застегнута, каштановые волосы тщательно приглажены.

В конце стола сидела также пожилая пара и группа из четырех человек – по виду явно адвокатов, – которые тихо переговаривались между собой. Один из них – коренастый, темноволосый, энергичный мужчина, лет примерно тридцати, – лишь только появились Стивенсы, покинул остальных. Он подошел к ним, протягивая руку для рукопожатия.

– Мистер Стивенс? Я – Джо Кеттерли. Мы с вами говорили по телефону на прошлой неделе.

– Помню, – сказал Джим, пожимая ему руку. – Моя жена Кэрол.

– Здравствуйте! Ну что ж, вы – последние. Можем перейти к делу. Садитесь, пожалуйста. – Он выдвинул два стула из-под стола и усадил Джима и Кэрол.

Они оказались рядом с Биллом. Джим снова оглядел сидящих у стола. Кроме него самого и одного или двух адвокатов, в зале не было никого достаточно молодого, чтобы оказаться еще одним отпрыском Хэнли.

– Не вижу здесь своих потенциальных братьев и сестер, – прошептал он Кэрол.

Она кивнула:

– Похоже, ты единственный.

Возбуждение охватило его еще сильнее, когда старший из адвокатов, представившийся Гарольдом Бутби, надел очки и приступил к оглашению завещания. Сначала шла масса заумной юридической терминологии, но потом началось интересное – что кому завещано. Чистый миллион был завещан бессменному ассистенту Хэнли доктору Эдварду Дерру. Адвокат, державшийся в стороне от остальных, сделал пометку и сказал что-то насчет перехода завещанной суммы к жене Дерра миссис Дерр, в соответствии с его завещанием. Джим догадался, что адвокат представляет миссис Дерр. Пожилая пера – экономка и садовник Хэнли – получили каждый по четверти миллиона. Женщина разрыдалась. Приют Святого Франциска тоже получил четверть миллиона.

Билла, по-видимому, потряс размер этой суммы.

– Нам не истратить такие деньги! – сказал он хрипло.

У Джима взмокли ладони.

Остался только я.

–«И наконец, – проговорил мистер Бутби, – я оставляю все прочее мое состояние, всю мою собственность и капитал Джеймсу Ионе Стивенсу».

У Джима пересохло горло.

– Что... что составляет это «все прочее»?

– Мы еще не рассчитали размер состояния с точностью до пенни, – сказал мистер Бутби, глядя на Джима поверх очков, – но полагаем, что ваша доля составит примерно около восьми миллионов долларов.

Джим почувствовал себя так, будто из зала внезапно выкачали весь воздух. Он услышал, как рядом коротко вскрикнула Кэрол, сразу же прикрывшая рот рукой. Билл вскочил на ноги и хлопнул Джима по плечу.

– Неплохое «примерно»! – крикнул он.

В следующие несколько минут на Джима обрушились улыбки, поздравления и рукопожатия. Он воспринимал все это словно сквозь туман. Ему бы прийти в восторг, танцевать от радости на столе, но он чувствовал себя обманутым и не мог скрыть разочарования. Чего-то не хватало.

Наконец они с Кэрол остались в зале наедине с Джо Кеттерли, который с умопомрачительной скоростью заученно говорил:

– ...поэтому, если вам понадобится юридический совет о том, как распорядиться вашей долей наследства, вообще любой совет, прошу без колебаний обращаться ко мне.

Он сунул Джиму в руку свою визитную карточку. Джим вдруг понял, почему ему оказывается такое почтение: он теперь потенциальный богатый клиент.

– Вы ведь хорошо знакомы с делами Хэнли? – спросил он, глядя на карточку.

– Да, очень хорошо.

– Есть ли какое-нибудь упоминание в его бумагах о том, по какой причине он оставил такое большое наследство именно мне?

– Нет, – ответил Кеттерли, покачав головой. – Причина не упоминается. Вы хотите сказать, что не знаете ее?

Джиму не терпелось уйти отсюда. Найти тихое место и наедине с Кэрол поговорить обо всем, что произошло. Восемь миллионов долларов! Неожиданно он стал богачом, и это чертовски пугало его. Теперь все будет по-другому, именно это его и страшило. Он не хотел, чтобы деньги изменили их с Кэрол жизнь.

– Можно мне получить копию завещания?

– Разумеется.

– Благодарю. А дом? Он теперь мой?

– Да. – Он протянул Джиму конверт. – Тут ключи. Нам придется попросить вас прийти сюда еще раз, чтобы подписать документы для официального вступления в наследство, но...

Джим взял конверт.

– Прекрасно, будем поддерживать связь.

Он потянул Кэрол из зала в холл и обрадовался, заметив, что Билл еще не ушел, но радость его померкла, когда он увидел, с кем Билл разговаривает, стоя у лифта.

2

– Проклятье! – выругался сквозь зубы Джим.

Кэрол взглянула на него. Он, казалось, был сейчас взвинчен даже больше, чем до чтения завещания. Она надеялась, что он станет самим собой – сдержанным, ироничным Джимом, но вместо этого он стал мрачен и раздражителен.

Возможно, у него еще не прошел шок. Что до нее, то, видит Бог, она не может прийти в себя от потрясения. Восемь миллионов долларов! Невообразимая сумма. Мозг отказывался осмыслить ее. Ясно было одно – наследство изменит всю их жизнь. К лучшему, молила, она Бога.

– Что не так, Джим?

Он указал рукой:

– Смотри, кто с Биллом.

Кэрол узнала высокого, неряшливого вида мужчину с длинными черными волосами и прыщеватым лицом.

– Джерри Беккер? Что он тут делает?

Джим не успел еще ответить, как Беккер повернулся к ним, приветственно раскинув руки.

– Джим Стивенс! Наследник состояния Хэнли! То, что надо! Не двигайтесь с места!

Он поднял висевшую у него на шее камеру и успел сделать снимок. Кэрол только дважды видела Джерри Беккера – оба раза на рождественских вечеринках в «Монро экспресс», – но он не понравился ей с первого взгляда. Он был нестерпимо навязчив: затаскивал собеседника в угол и, дымя ему в лицо, болтал о себе, всегда только о себе. Гости на вечеринках спихивали его друг другу. Он был тучен, но это не мешало ему носить облегающие рубашки. Складка жира нависала над его кожаным, трехдюймовой ширины поясом. Хотя его возраст приближался к тридцати годам, он будто оптом приобрел все, что отличало хиппи – бороду, длинные волосы, замшевую куртку с бахромой, рубашку цвета галстука, брюки-клеш и отвращение к мылу. Недоставало только пары вязок бус.

Кэрол, в принципе, не отвергала хиппи и потому свою неприязнь к нему могла объяснить лишь тем, что он воплощал для нее всех, кого ее мама называла «скользкий тип». Кэрол знала, что Джим тоже не любит Беккера.

– Привет, Джерри, – сказала она, стараясь быть вежливой.

В этот момент перед Биллом остановился лифт. Джим потянул ее за руку, и они вошли вслед за ним.

– Пока, Джерри, – сказал Джим.

Но они были недостаточно расторопны. Беккер успел-таки втиснуться между смыкающимися створками.

– Эй, парень, ты ведь не собираешься удрать от меня без интервью, правда, Стивенс?

– Что ты тут делаешь, Джерри?

– Ты что, шутишь? Самый богатый житель Монро гибнет в катастрофе, а один из моих коллег из «Экспресса» оказывается в числе его наследников! Это ли не сенсация?!

Стоя теперь близко, Кэрол видела чешуйки перхоти в грязных волосах Беккера. Кожа в его проборе и над бровями была красной, раздраженной и тоже в перхоти. А еще она подумала: «Когда, интересно, он в последний раз чистил зубы?» – и отодвинулась к стенке лифта.

– Я разговаривал со святым отцом, – кивнул Беккер в сторону Билла, – и рассказывал ему о своей работе в «Трибьюн». Оказывается, его приют получил хорошее наследство. А как ты себя теперь ощущаешь? – обратился он к Джиму.

Кэрол взглянула на Билла. Он улыбнулся в ответ и округлил глаза, будто спрашивая: «Где вы отыскали этого типа?»Она неожиданно осознала, что с момента, когда они пришли, он впервые смотрит ей прямо в глаза. За все утро он ни разу не взглянул на нее и упорно отводил глаза, стоило ей посмотреть в его сторону.

– У меня все в порядке, – осторожно ответил Джим.

– Прекрасно! – Беккер вытащил блокнот. – А нельзя ли подробнее?

– Послушай, Джерри, – сказал Джим. В нем росло раздражение. – Я не хочу обсуждать это сейчас. По правде говоря, ты несколько навязчив.

Лицо Беккера скривилось в гримасу, которую он ухитрился сделать и презрительной, и обиженной.

– О, понятно, Стивенс. Не успел ты получить в наследство немного денег, как сразу же отворачиваешься от друзей.

Кэрол почувствовала, как напрягся Джим, и положила руку ему на рукав. В это время лифт остановился на нижнем этаже, и двери открылись. Выходя в вестибюль, Джим сказал:

– Не сейчас, Джерри. Приходи завтра примерно в полдень в особняк Хэнли, и я дам тебе эксклюзивное интервью...

– В особняк Хэнли? Неплохо. Почему туда?

– Теперь он принадлежит мне.

Беккер, по-видимому, был слишком ошарашен, чтобы последовать за ними, когда они быстро вышли на улицу.

– Полагаю, необходимо отпраздновать это дело, – сказала Кэрол, когда они свернули за угол и убедились, что он их не догонит. Солнце уже стояло низко, и на Парк-авеню лежали холодные темные тени. Она потянула Билла за рукав. – И на этот раз ты идешь с нами, никаких оправданий.

Билл выглядел взволнованным.

– Я правда не могу. Я должен вернуться, и потом... – Он расстегнул пальто и показал на свою сутану. – Вы ведь не хотите, чтобы зануда священник пошел с вами и испортил весь праздник?

– Так, – сказала Кэрол, – подумаем. Мы на полпути между «Ксавье» и «Риджисом». Безусловно, в одном из них должен быть иезуит твоего роста, который одолжит тебе светскую одежду.

– Да, я знаю одного парня в «Ксавье» примерно моего сложения, но...

– Тогда все решено. – Она посмотрела на Джима. – Верно?

Джим хитро улыбнулся и достал ключи от машины.

– Едем в город. «Дж. Кэрролл» нас повезет.

– Джон Кэрролл?

– Нет, «Дж. Кэрролл». Это машина, а не иезуит.

На лице Билла появилась гримаса боли.

– Надеюсь, это не модель «нэш»?

– Именно.

– Какой ужас! – Билл усмехнулся. – Ладно. Но только, если вы уверены, что вас не атакует еще один журналист – будущий лауреат Пулитцеровской премии, вроде этого Джерри.

Они дружно рассмеялись и направились к гаражу. Впервые в этот день, безотносительно к неожиданно привалившим миллионам, Кэрол почувствовала себя счастливой.

3

РЕСТОРАН АМАЛИИ «МАЛЕНЬКАЯ ИТАЛИЯ» (ДАРЫ МОРЯ)

– Помнишь Джерри Шауэра? – спросил Джим, наворачивая спагетти на вилку. Он наконец начал успокаиваться. Они сидели только втроем на этом конце стола. На другом – увлеченно беседовала шепотом чернокожая пара. Кьянти подали хорошее, спагетти с чесночно-масляным соусом – такие, как он любил.

– Конечно, помню, – ответил Билл с полным ртом – он ел скунгилли «фра дьяволо». В свитере с вырезом лодочкой и вельветовых штанах в широкий рубчик, которые одолжил у приятеля, он напоминал студента-старшекурсника. – Наш центральный защитник.

– Правильно. Женился на Мэри Эллен Ковач. В прошлом году у них родился ребенок.

– Правда?

– Да. Они назвали ее Эйприл.

– Красивое имя, – сказал Билл и тут же чуть не подавился. Не может быть, Эйприл Шауэр? Получается «апрельский ливень»? Он посмотрел на Кэрол в поисках подтверждения. – Это что, шутка?

Кэрол покачала головой, потом рассмеялась. И вот они уже хохочут все трое. Джим не мог понять, почему им так весело сегодня. Может быть, из-за вина? Три раза у них начинались приступы смеха. Наконец они успокоились.

Все было, как в прежние времена. Джиму вспомнился Билл Райан таким, каким он знал его в юности. Длиннорукий парнишка, самый быстрый на футбольном поле в команде «Ястребы» школы Скорбящей Божьей Матери, Скорбящей по футболу, как называли ее ребята. Билл здорово умел перехватывать мяч, а Джим был неутомимым форвардом при нападении и защитником на линии при обороне. Он удерживал инициативу в своих руках на протяжении всей игры. Билл обезоруживал противников своей быстротой и тем, как обрабатывал мяч ногами, Джим пугал их непобедимой силой, когда блокировал мяч, и свирепостью, с которой овладевал им. Он до сих пор не мог избавиться от чувства вины, вспоминая, с каким удовольствием буквально таранил игроков другой команды, и слыша, как они кричат от боли, когда он расшвыривал их или бросал на землю. Он толкал их сильнее, чем это было необходимо, бил изо всех сил. И причинял увечья многим из них, некоторым очень серьезные. Теперь он был рад, что в колледже Стоуни-Брук не было футбольной команды. Иначе он, вероятно, играл бы в ней, и бойня продолжалась бы. Повзрослев, он научился сдерживать свою склонность к насилию. В этом помогла женитьба на Кэрол.

Интересно, доктором Хэнли тоже владела страсть к насилию? Сумел ли он побороть ее, как это сделал Джим?

Он снова стал думать о Билле. Райан был уважаемым членом футбольной команды, но никогда по-настоящему не принадлежал к их компании. Когда разговоры в раздевалке переходили от школьных дел и спорта к тому, кто последний щупал Мэри Джо Манси, Билл незаметно уходил. Тем не менее он был нормальным парнем. Он творил чудеса с карбюраторами и ходил на танцы Организации католической молодежи, танцевал там с девушками и даже в течение нескольких лет довольно постоянно встречался с Кэрол. Но он всегда оказывался на шаг в стороне от остальных ребят, у него как-то не получалось петь с ними хором. Он был одним из тех, кто слышит другую, свою музыку.

Некоторые из ребят дразнили его за то, что он такой правильный, но Джим никогда в этом не участвовал. Билл ему всегда нравился. С Биллом он мог обсуждать проблемы, о которых другие ребята и понятия не имели. Серьезные вещи, идеи.Они оба очень много читали и часто обсуждали книга. Он до сих пор помнил их спор о книге Эйна Рэвда «Атлас пожал плечами» сразу после того, как она вышла в свет. Они редко соглашались в чем-нибудь. Именно поэтому их разговоры были такими интересными. Билл всегда воспринимал вещи возвышенно. Джим называл его идеалистом, а Билл окрестил Джима циником. Сначала Джима поразило, что Билл после школы поступил в семинарию иезуитов.

– А я-то думал, ты пойдешь в механики, – вспоминал он свою шутливую реплику в адрес Билла. Но, поразмыслив, Джим пришел к выводу, что этого следовало ожидать. Он ведь знал, что Билл верит в Бога и в Человека, в добродетель и порядочность как воздаяние. Верил тогда и, очевидно, верит и теперь. В этом было нечто обнадеживающее в наш век, когда Бог умер.

А теперь Билл служит в приюте Святого Франциска. Забавно, как все возвращается на круги своя.

– Приятно видеть, что ты смеешься, старик, – сказал Билл.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты выглядел довольно мрачным для парня, только что ставшего богачом.

– Сожалею, – ответил Джим, зная, что Билл прав, и действительно не желая омрачать своим видом радостное событие. – Да, Хэнли этим завещанием отвалил мне кучу денег. Жаль только, что он не добавил к ним парочку слов.

– Таких, как «моему сыну»? – сказал Билл.

Джим кивнул. Ему было приятно, что Билл настроен на его волну. Старая связь, не подверженная помехам, волна дружбы, на которой они всегда общались, продолжала действовать.

– Да, это было бы здорово.

– Вряд ли кто-нибудь станет сомневаться, что ты его сын.

– Но этого недостаточно. Я хочу знать о себе все. Какой я национальности? При звуках какого гимна я должен салютовать? Вскакивать при первых нотах Марсельезы или плакать от умиления, когда слышу «Дэнни бой»? Должен ли я прятать в спальне свастику и каждый вечер тайно возглашать «Зиг хайль» или мне следует поехать на несколько лет в кибуц? Если мой родитель – Хэнли, откуда, черт побери, родом он сам?

– Если судить по твоим гастрономическим пристрастиям, – сказала Кэрол, – ты, хотя бы отчасти, итальянец.

– По крайней мере, ты знаешь, кто твой отец, – сказал Билл. – Кто былтвой отец. Ясно, что он никогда не забывал тебя.

– Да, но он мог узаконить меня в письменном виде.

Он почувствовал, как Кэрол накрыла его руку своей.

– Ты вполне законный для меня, – сказала она.

– Я тоже считаю, что ты вполне законный, – добавил Билл. – Чего еще ты хочешь?

– Ничего, – ответил Джим, не в силах сдержать улыбку. – Может быть, только сообразить, кто моя мама.

Билл возвел глаза к небу.

– Боже, научи этого человека довольствоваться тем, что он имеет... хотя бы на сегодняшний вечер. – Он посмотрел Джиму в глаза. – А позже я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь.

– Замечательно! А что, если мы слиняем отсюда и направимся в Гринвич-Виллидж? В кафе «Что?» сегодня вечер любительских групп.

4

Кафе «Что?» В Гринвич-Виллидже

Билл потряс головой: в ушах у него звенело. «Что?» представляло собой длинную узкую комнату. У левой стены посредине была устроена сцена. Квартет типа группы «Любители полных ляжек», называвший себя «Пурпурная пастель Гарольда», освобождал сцену от своих инструментов для следующего выступления.

– Громко, но неплохо, – сказал Билл Джиму и Кэрол. – Довольно гармонично. И мне понравился номер на стиральной доске.

– Они не перспективны, – возразил Джим, одним глотком допивая бутылку пива. – Немного от «Роллинг Стоунз», немного от «Ложек», кое-что от «Битлов», чуточку «Бирдсов». Мне лично они понравились, но хороших сборов они не сделают. Не то звучание. Какая-то мешанина. Но все же лучше тех, что выступали первыми и исполняли Халила Джибрана в стиле ядреного рока. Ух!

Билл не удержался от смеха.

– Джим Стивенс – самый строгий в мире критик. Джибран не так уж плох.

Кэрол тронула Билла за руку.

– Давай вернемся к тому, о чем ты говорил, пока эта музыка не оглушила нас. Насчет поездки в Нъю-Хэмпшир. Ты действительно считаешь, что у Маккарти есть шанс на первичных выборах?

– Думаю, да.

Он потянулся за пивом не потому, что хотел сделать глоток, а для того, чтобы избежать прикосновения руки Кэрол. Оно было так приятно – ее рука, теплая и мягкая, пробуждала воспоминания, которым лучше было не просыпаться. Он посмотрел на Кэрол.

Кэрол Невинс – теперь Стивенс. Девочка, неужели я когда-то был влюблен в тебя? Водил в кино, держал тебя за руку, обнимал за плечи и за талию, целовал на прощание. Не больше. Детская любовь. Теперь ты – женщина. У тебя изменилась прическа, фигура стала женственней, но твоя улыбка так же дразнит, а глаза у тебя все такие же лучистые и голубые.

Билл понимал, что Кэрол станет для него проблемой. Уже стала. Сколько ночей он не мог уснуть в обычное для себя время из-за эротических мыслей о Кэрол!

Все годы в семинарии он старался приучить себя к автоматическому соблюдению обета целомудрия, к тому, чтобы стать в известном смысле бесполым. Это оказалось не так трудно, как он думал. Сначала он научился подходить к этой проблеме как к форме добровольного откладывания исполнения желаний на более поздний срок. День за днем он откладывал сегодняшние сексуальные порывы на завтра, но это завтра никогда не наступало. Откладывание было бесконечным.

С годами это стало проще. Потребовалось время, но теперь он умел мысленно отгораживаться от соблазнов и желаний, грозящих бедой, и предавать их забвению до того, как они проникнут в его сознание или повлияют на его либидо.

Так почему же это не получается, когда дело касается Кэрол? Почему он оказался не в силах не допускать ее в свои мысли с тех пор, как увидел на прошлой неделе?

Может быть, потому, что Кэрол была из прошлого. Ни одна женщина не могла занять места в его сердце сегодня, но Кэрол жила в саду его души до того, как он окружил его стеной. Он думал, что его чувства к ней давно умерли и ушли в прошлое, но, очевидно, ошибался. Старые корни еще не засохли.

Разве не глупость все это целомудрие?

Сколько раз он слышал этот вопрос... от других, от себя самого! Кто-то, настроенный враждебно, даже процитировал Маркса, мол, очень просто стать святым, если не хочешь стать мужчиной. Билл в ответ только пожал плечами. Целомудрие входило в комплект, было частью обета, который он взял на себя перед Богом: ты отказываешься от власти, богатства, секса и всего другого, что мешает отдать свою энергию целиком Богу. Самоотречение укрепляет веру.

Билл осознавал глубину своей веры. Она переполняла его сердце и владела его разумом. Он гордился тем, что не был ни аскетом, устремленным в небеса, ни мальчиком-переростком, прислуживающим при алтаре. Обеими ногами он стоял в реальном мире. Его вера была зрелой, опиралась на интеллект, не полагаясь на библейские мифы и притчи. Он, конечно, читал жития святых и их писания и, разумеется, де Шардена, но он еще штудировал Хайдеггера, Киркегаарда, Камю и Сартра.

Он без труда справился с ними. Но может ли он справиться с Кэрол?

– Я не верю Маккарти, – говорил Джим.

Билл не мог не рассмеяться.

– Ты снова стал циником?

– Он никогда и не переставал им быть, – заметила Кэрол.

– Будем говорить серьезно, – сказал Джим, наклоняясь к нему. – Я просто не доверяю кандидатам, зацикленным на одной проблеме. А по существу, я не доверяю кандидатам вообще, вот и все. Политика, похоже, портит любого, кто ею занимается. Люди, которые могли бы стать лучшими кандидатами, не обладают достаточно дурным вкусом, чтобы участвовать в выборах.

– Мне кажется, что Юджин Маккарти – исключение, – возразил Билл. – И я считаю, что у него есть все шансы победить в Нью-Хэмпшире. Новогоднее наступление во Вьетнаме повернуло большую часть общественности страны против войны.

Джим покачал головой.

– Надо сначала навести порядок в собственном доме и поблизости, а уж потомзаботиться об остальном мире. Поступай мы все так, у нас меньше оказалось бы хлопот с делами в мире. Хочешь еще пива?

– С удовольствием, – ответил Билл.

– Ладно. Послушаем следующую группу. Если они будут ужасны, я знаю более тихое местечко, куда можно пойти.

5

Эмму Стивенс буквально вырвало из объятий сна внезапное движение рядом с ней. Иона вдруг сел в кровати.

– Что случилось?

– Я должен уйти!

Голос его звучал резко и встревоженно. Это испугало Эмму. Иона никогда не делал поспешных движений, не выказывал беспокойства. Казалось, он рассчитывал все свои поступки. Можно было подумать, что у него нервы из медного кабеля.

Но сейчас он был напряжен. Она видела, как он сидит в темноте, прикрыв ладонью здоровый глаз, и всматривается в ночь слепым глазом, будто что-то видит им..

– У тебя было видение?

Он кивнул.

– И что ты видел?

– Ты не поймешь.

Он вскочил с кровати и начал натягивать одежду.

– Куда ты?

– Ухожу из дому. Мне надо торопиться.

Эмма сбросила с себя одеяло.

– Я с тобой.

– Нет! – Это прозвучало, как удар хлыста. – Ты только помешаешь. Оставайся дома и жди.

И он выбежал из комнаты.

Эмма снова натянула на себя одеяло. Она дрожала. Она даже не могла вспомнить, когда в последний раз видела, чтобы муж торопился. Нет, вспомнила. Зимой 1942 года... он тогда спешил в приют.

6

Иона бежал по Глен-Коув-роуд.

Может случиться непоправимое.

Иона не был уверен, каким именно образом, но Тот скоро окажется в смертельной опасности. Возможно, по чисто житейской случайности, а может быть, это козни другой стороны. Он точно не мог сказать, но ему надо спешить, иначе вся прожитая им жизнь потеряет смысл.

Он закрыл рукой правый глаз. Да... вот... на западе красное свечение – знак опасности, зримый левым глазом.

Вся моя жизнь потеряет смысл.

Ему казалось, что он всегда готовился к этому, к тому, что происходит в эти дни. Но нет, не всегда. Только после того, как ему исполнилось девять лет. Именно тогда Иона узнал, что он не такой, как другие.

Он вспомнил тот день в 1927-м, когда река с грохотом ворвалась на улицы их города во время наводнения, которое потом в книгах по истории было названо разрушительным наводнением в Большой долине Нижней Миссисипи. До этого он думал о себе – когда вообще о себе думал, – что он обыкновенный мальчик с фермы, как все. Он сжигал живьем жуков, отрывал крылья у бабочек, мучил и убивал котят не больше и не меньше, чем другие мальчишки, и получал от этого удовольствие. У родителей он вызывал беспокойство, и они даже побаивались его. Но разве детство дано нам не для того, чтобы узнавать, пробовать? Он считал, что все ребята ведут себя так же, как он, но не знал наверняка, так как у него не было ни братьев, ни сестер, ни настоящих друзей.

Великое наводнение изменило все его ощущения и представления. К счастью, он был вне дома, у сарая, когда хлынула вода. Двор представлял собой море грязи после многодневных дождей. Он услышал грохот, похожий на шум большого поезда, мчащегося с уклона, поднял глаза и увидел стену грязной коричневой воды, бешено крутившей какие-то обломки и устремившейся в его сторону.

Он сумел вовремя добраться до гигантского дуба, стоявшего посреди двора. Вода уже лизала подошвы его ног, когда он взобрался на нижние ветки дуба. Толстый ствол качался и стонал под ударами вздымавшейся воды, но корни удерживали его.

Он услышал треск, похожий на взрыв, и посмотрел в сторону дома. До его высокого убежища донесся пронзительный вопль матери, но он не услышал голоса отца, и тут же толща воды раздавила в лепешку и разнесла в щепки их дом. Сарай рухнул, и его унесло вместе со скотом и обломками дома.

Однако Иона не избежал увечья. Особенно большая волна смыла его с ветки, на которую он опирался. Падая, он изо всех сил вцепился в какой-то сук, и торчащая ветка вонзилась в его левый глаз. Боль молнией ударила в мозг, он взвыл от этой муки, но не отпустил сук, нашел новую опору и подтянулся наверх, куда не доходила вода. Потом он забрался еще выше и закрыл рукой кровоточащую глазницу вытекшего глаза. Его рвало, он раскачивался взад и вперед от боли, которая жгла, как раскаленный уголь.

Вода поднималась все выше, но дерево стояло твердо. Постепенно день угасал, переходя в вечер. Точно так же острая боль в глазу сменилась ноющей. Стремительный поток воды замедлился: теперь он превратился в небыструю реку, текущую на юг.

Мимо стали проплывать предметы, самые разные, в том числе живые: кричащий ребенок, в ужасе цеплявшийся за конек крыши; рыдающая женщина на бревне; тонущий скот, мычащий и захлебывающийся; мужчина, спрыгнувший с каких-то обломков и плывший к дереву, на котором сидел Иона, но напрасно – его унесло течением, и он пропал из виду.

Маленький Иона, сидя высоко и оставаясь сухим, смотрел на все это своим уцелевшим глазом из безопасного убежища на ветке дуба. По всем правилам, он должен был испытывать ужас, печаль и отчаяние, лишившись родных и своего дома, потерять дар речи и даже впасть в ступор от травмы, которую получил, и от разрушений и смертей вокруг.

Но ничего этого не случилось. Напротив, он чувствовал, как бедствие придает ему сил. Он цеплялся за ветки дуба и жадно вглядывался в каждый проплывающий мимо труп, в каждого, кто пытался спастись. А когда стало совсем темно, он вслушивался в звуки ночи, в крики отчаяния и боли, в вопли ужаса, набираясь от них сил.

Муки и страх других действовали как бальзам на его собственную рану, унимая боль. Он еще никогда не чувствовал себя таким сильным, таким жизнеспособным.

Он хотел, чтобы это продолжалось.

К его огорчению, вода спадала слишком быстро. Вскоре подплыла лодка, и сидевшие в ней солдаты сняли его с ветки, как беспомощного котенка. Солдаты отвезли его в церковь в горах, превращенную во временную больницу. Там ему обработали кровоточащую глазницу и уложили спать.

Но он не мог спать! Он должен был бодрствовать, ходить и смотреть, упиваясь разрушениями, потерями, смертями вокруг. Он бродил среди руин по кромке медленно спадавшей воды. Он видел детей, плакавших о собственных родителях, братьях и сестрах, видел взрослых, оплакивающих своих детей и близких. Он видел сотни мертвых животных – собак, кошек, коров, коз, цыплят, а иногда ему попадались трупы людей. Если никого не было рядом, он тыкал мертвецов палкой, чтобы выяснить, можно ли проколоть насквозь их вздувшиеся останки.

Иона наслаждался гнетущей атмосферой, из всех сил стараясь скрыть свой восторг и не разразиться счастливым смехом.

Он знал, что должен вести себя тихо, выглядеть угрюмым и потерянным, как все окружающие. Потому что понял: он не такой, как люди вокруг него. Вообще не такой, как остальные люди.

Долгие годы проб и ошибок научили его скрывать свою непохожесть. Со временем он нашел законное, даже полезное применение своим страстям. С годами он узнал, что обменял один вид зрения в левом глазу на другой. Именно это другое зрение подняло его с постели сегодня ночью.

Его здоровый глаз сверкал; Иона с силой вдавил акселератор в пол.

7

«Бэк Фенс», Гринвич-Виллидж

Кэрол с облегчением посмотрела на Джима, возвращавшегося из туалета. Стоило им с Биллом остаться на несколько минут наедине, и они сразу почувствовали неловкость. Билл делался таким скованным, когда они были одни!

– Как насчет того, чтобы выпить еще? – спросил Джим.

Кэрол уже перешла на пепси, и Джиму пора бы остановиться, считала она. Кэрол сказала бы об этом, но не при Билле, чтобы не выглядеть женой, которая пилит Мужа. Поэтому она промолчала.

Кроме того, Джим пока не заговорил о раках.

– Еще по стакану, – сказал Билл, – и отчаливаем.

Они оба как бездонные бочки,подумала Кэрол. И как это в них столько вмещается?

–А ты, Кэрол? – спросил Джим, показывая на ее стакан.

Она посмотрела на коричневую жидкость, уже согревшуюся до комнатной температуры, на тонкую маслянистую пленку на ней – кто здесь моет посуду? -и решила ограничиться тем, что осталось в стакане.

– С меня хватит. И мне кажется, с вас обоих тоже.

– Не-а, – смеясь, ответил Джим. – Мы только начинаем.

Он заказал еще два пива, затем повернулся к Биллу и ткнул в него пальцем.

– А ну быстро! «Теология – это антропология».

– Уф! – Билл сощурился. – Думаю, что Фейербах.

– Верно. А как начет: «Мы идет к тому времени, когда вовсе не будет религии»?

– Бонхёффер.

– Я поражен, – сказал Джим.

– Не прослеживается ли в этих цитатах одна и та же мысль? Что хочет ею сказать главный атеист местного значения?

Кэрол стала думать о своем. При том, как мало они обращали на нее внимания, она могла бы остаться дома, в Монро. Здесь было потише, в этом «Бэк фенс», на углу Бликер и еще чего-то. Никаких музыкантов, только пластинки. В данный момент тихо звучало «Вдоль по Бродвею». Сравнительная тишина дала возможность Джиму и Биллу поговорить, и они увлеклись, как два первокурсника, занятых поисками смысла жизни и смысла вещей вообще.

Может быть, это мужское дело. Мужские контакты – так это, кажется, называют.

Билл взглянул на нее и радостно улыбнулся, по-видимому, при Джиме чувствуя себя лучше в ее присутствии. Похоже, он в гармонии с собой. Человек, который знает себя, идеалист, убежденный, что строит свою жизнь именно так, как хочет. Кэрол была уверена, что он не чужд амбиций, и ему конечно же знакомо чувство неудовлетворенности, но это никак не проявляется, не то что у ее мужа – бушующие в нем страсти всегда выплескиваются наружу. Джеймс – скептик, отвергальщик (есть такое слово?) общепринятых истин и расхожих суждений.

Как ни странно, ей нравились обе крайности.

Она сказала:

– Я счастлива, что вы не спорите уже целых десять секунд подряд.

– Разве ты не знаешь, Кэрол, – спросил Билл, отводя от губ<свой стакан, – что мы с Джимом очень давно договорились ни в чем не соглашаться между собой?

– Чертовски верно он говорит! – крикнул Джим, и они оба расхохотались.

Джим вдруг перестал смеяться. Лицо его стало серьезным.

– Но это никогда нас не доводило до драки...

– Раки? – тут же насторожилась Кэрол. – Он сказал «раки»?

– Конечно, – ответил Билл, – разве ты не слышала? Мы весь вечер говорили про драки во Вьетнаме.

– А не поступить ли мне на бизнес-курсы? – сказал Джим. – Как думаешь, примут меня в Ракинге?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.