# Создания света – создания тьмы

Роджер Желязны

Заговор верховных Владык Дома Жизни и Дома Смерти посеял смуту во Вселенной. И Тысячеликий Творец, сдерживающий силы всеобщего уничтожения, твердо намерен помешать творящим Зло.

> Чипу Дилэни – просто так.


> Со времени предков приходят, уходят

> ряды поколений, строителей зданий,

> но места им в них не находится.

> Кто же расскажет мне правду:

> что сделали с ними?


> А я Имхотепа и Хардедефа выслушивал часто

> И речи их были у всех на устах.

> Где они, где те речи?


> Обрушились стены,

> жилищ их не стало,

> как будто и не было вовсе.


> Оттуда никто не приходит обратно,

> чтоб просто нам всем рассказать

> где они, как они.

> И чтоб успокоить нам сердце и разум,

> покуда за ними не выйдем мы следом.


> Так радуйтесь, не предаваясь печали!

> Признайте, увы, не дано человеку

> забрать с собой то, чем владел он.

> Поймите, никто, никогда не вернется обратно.

> Харрис 500, 6:2-9.


> И – Ханое является, держа Волшебную палочку в одной руке, и стакан – в другой; а толпа Чудовищ следует за ним: головы их – звериные лики. С факелами в руках, крича разнузданно и буйно, они – входят...

> Мильтон


> Нам ковали одежду из стали,

> Наше тело – огненный горн,

> Наши лица – закрытые печи,

> Наше сердце – голодный дракон.

> Блейк

## ПРЕЛЮДИЯ В ДОМЕ МЕРТВЫХ

Человек идет в канун своего Тысячелетия по Дому Мертвых. Если бы вы могли окинуть взглядом громадное помещение, через которое он проходит, то не увидели бы ничего. Слишком темно, чтобы видеть. Назовем его пока просто «человек». По двум причинам.

Во-первых, он соответствует обычному и широко распространенному описанию немодифицированного человеческого существа мужского пола: прямохождение, противостоящие большие пальцы и другие типичные характеристики просто человека, и, во-вторых, потому, что у него отобрали имя.

Для иных подробностей пока что нет оснований. В правой руке у человека – посох его Хозяина, и этот посох влечет его сквозь тьму. Он неумолим. Он ведет человека и жжет ему пальцы, если тот отклоняется от предписанного пути.

Достигнув определенного места, человек поднимается на семь ступеней, ведущих к каменному возвышению, и трижды ударяет по нему посохом.

И тогда загорается свет – тусклый и оранжевый, протискивающийся в самые дальние углы. Обрисовываются стены громадного пустого зала.

Человек переворачивает посох и ввинчивает его в отверстие в камне.

Окажись вы сейчас в этом зале, вы бы услышали звук, словно от вьющихся вокруг вас крылатых насекомых – удаляющийся, возвращающийся...

Но лишь человек слышит его. Там присутствуют не меньше двух тысяч других людей, но все они мертвы.

Они поднимаются из прозрачных прямоугольников, открывающихся в полу, поднимаются не дыша, не мигая, они покоятся на невидимых катафалках в двух футах над полом, и одежды их и кожа – всех цветов, и тела их – всех времен. У некоторых крылья, у других хвосты, у кого-то рога или длинные когти. У некоторых есть все это, в иных встроены детали машин, в других – нет. Многие выглядят так же, как человек.

На человеке желтые короткие брюки и рубашка-безрукавка того же цвета. Пояс и плащ у него черные. Он стоит возле мерцающего посоха своего хозяина и разглядывает мертвых перед собой.

– Вставайте! – взывает он. – Вставайте все!

И слова его смешиваются с жужжанием, разлитым в воздухе, но не замирают как эхо, а повторяются снова и снова.

Воздух наполняется звуками и вибрирует. Слышатся стоны, скрипенье ломких суставов.

Шуршание, пощелкивание, шелест; они садятся, затем встают.

Затем звуки и движение прекращаются, и мертвые стоят как незажженные свечи у своих открытых могил.

Человек спускается со ступеней и мгновение стоит перед ними.

– Следуйте за мной! – говорит он и идет обратно тем же путем, каким пришел, оставив посох Хозяина посреди оранжевых сумерек.

Он подходит к высокой женщине-самоубийце с золотистой кожей; он пристально всматривается в ее невидящие глаза и говорит: – Ты знаешь меня? – и оранжевые губы, мертвые и сухие, движутся, они шепчут: – Нет, – но он продолжает всматриваться и спрашивать: – Ты знала меня? – и его слова гудят в воздухе, пока она снова не отвечает «нет»; и тогда человек отходит.

Он спрашивает еще двоих: древнего старика с часами, встроенными в левое запястье, и черного карлика с рогами, копытами и козлиным хвостом. Но оба отвечают «нет» и безмолвно идут за ним из этого громадного зала в следующий, где под камнем лежат другие и, сами не зная того, ждут, когда он призовет их в канун своего Тысячелетия.

Человек ведет их – ведет мертвых, которых поднял и которым повелел двигаться, и те следуют за ним. За ним – через галереи и залы, по широким прямым лестницам и по винтовым – узким, по переходам и коридорам, и, наконец, приходят в Великий Зал Дома Мертвых, туда, где его Хозяин устраивает прием.

Он сидит на троне из черного полированного камня, а справа и слева – металлические чаши с огнем. На каждой из двухсот колонн, выстроившихся в его высоком Зале, горит и трепещет факел, и пронизанный искрами дым свивается в кольца и клубами поднимается вверх, сливаясь со струящимся облаком, скрывающим потолок.

Он неподвижен, но смотрит на человека, идущего к нему через Зал, и на пять тысяч мертвых за ним, и глаза его – как красные огни, не колеблемые ветром.

Человек падает ниц, простираясь у его ног, застывает, не поднимая головы, пока не слышит голос:

– Ты можешь приветствовать меня и подняться, – каждое слово – резкий гортанный лай.

– Привет тебе, Анубис, Хозяин Дома Мертвых! – произносит человек и встает.

Анубис слегка наклоняет свою черную морду, клыки его – две белые молнии. Красная молния, – его язык, – вылетает вперед и возвращается в пасть. Затем он встает, и тени скользят вниз по голому, похожему на человеческое, телу.

Он поднимает левую руку, и жужжание вливается в зал и разносит его слова сквозь трепещущий свет и дым:

– Вы, мертвые, – говорит он, – сегодня ночью вы будете развлекаться для моего удовольствия. Пища и вино будут проходить меж ваших мертвых губ, но вы не почувствуете их вкуса. Ваши мертвые желудки удержат их внутри, пока ваши мертвые ноги будут танцевать. Ваши мертвые уста будут говорить слова, не имеющие для вас смысла, и вы будете обнимать друг друга без удовольствия. Вы будете петь для меня, если я захочу. Вы ляжете обратно, когда я пожелаю. Он поднимает правую руку.

– Да начнется пир, – говорит он и сдвигает ладони. Тогда между колоннами появляются столы, уставленные яствами и напитками, и в воздухе, возникает музыка. Мертвые движутся, повинуясь ему.

– Ты можешь присоединиться к ним, – говорит Анубис человеку и вновь усаживается на свой трон.

Человек переходит к ближайшему столу и немного ест и выпивает стакан вина. Мертвые танцуют вокруг него, но он сторонится их. Они издают звуки – слова без смысла, и он не слушает их. Он наливает второй стакан вина, и пока пьет, взгляд Анубиса лежит на нем. Он наливает третий стакан, держит его в руках и всматривается в него.

Он не знает, сколько прошло времени, когда слышит голос:

– Слуга!

Он стоит мгновение, затем поворачивается.

– Подойди! – говорит Анубис, и человек подходит и простирается у подножья трона.

– Ты можешь подняться. Ты знаешь, какая сегодня ночь?

– Да, Хозяин. Это – канун Тысячелетия.

– Это канун твоего Тысячелетия. В эту ночь мы отмечаем определенный срок. Ты прослужил мне полную тысячу лет в Доме Мертвых. Ты рад?

– Да, Хозяин.

– Ты помнишь мое обещание?

– Да. Ты сказал мне, что если я верно прослужу тебе в течение тысячи лет, ты возвратишь мне мое имя. Ты расскажешь мне, кем я был на Средних Мирах Жизни.

– Ты ошибаешься, слуга, ибо этого я не говорил.

– Ты?..

– Я сказал, что дам тебе какое-нибудь имя, а это – совсем другая вещь.

– Но я думал...

– Меня не интересует, что ты думал. Ты хочешь получить имя?

– Да, Хозяин...

– ...Но ты предпочел бы свое старое? Ты это пытаешься сказать?

– Да.

– Ты действительно думаешь, что кто-то может помнить твое имя через десять столетий? Ты думаешь, что был столь велик на Средних Мирах, что кто-то мог записать твое имя, что оно могло быть важным для кого-то?

– Я не знаю.

– Но ты хочешь его вернуть?

– Если бы смог, Хозяин.

– Почему? Зачем оно тебе?

– Потому что я ничего не помню о Мирах Жизни. Мне хотелось бы знать, кем я был, когда пребывал там.

– Зачем?

– Я не могу ответить, потому что не знаю.

– Из всех мертвых, – говорит Анубис, – одному тебе я вернул полное сознание для службы здесь. Может быть, тебе кажется, что это – следствие твоего былого величия?

– Я часто удивлялся, почему ты так сделал.

– Что ж, я успокою тебя, человек. Ты – ничто. Ты был ничем. Тебя не помнят. Твое смертное имя ничего не значит. Человек опускает глаза.

– Ты сомневаешься в моих словах?

– Нет, Хозяин...

– Почему?

– Потому что ты не лжешь.

– Тогда позволь мне доказать это. Я забрал у тебя воспоминания о жизни только потому, что они могли бы причинять тебе боль среди мертвых. Но теперь пора продемонстрировать твою безвестность. В этом помещении свыше пяти тысяч мертвых, из многих времен и мест...

Анубис встает, и голос его доносится до каждого в этом Зале:

– Внимайте мне, черви! Обратите свои глаза на человека, что стоит перед моим троном! Повернись к ним лицом, человек!

Он повинуется.

– Человек, знаешь ли ты, что сегодня ты носишь не то тело, в каком заснул прошлой ночью? Сейчас ты выглядишь так, как тысячу лет назад, когда только вошел в Дом Мертвых. Мертвецы мои, есть ли кто-нибудь среди вас, кто может сказать, что знает этого человека?

Золотокожая девушка делает шаг вперед.

– Я знаю этого человека, – проходят ее слова сквозь мертвые губы, – ведь он разговаривал со мной в другом зале.

– Это мне известно, – говорит Анубис, – но кто он?

– Он тот, кто разговаривал со мной.

– Это не ответ. Иди и трахнись вон с той пурпурной ящерицей. А ты что, старик?

– Со мой он тоже говорил.

– И это я знаю. Можешь ты назвать его?

– Не могу.

– Тогда иди танцуй вон на том столе и поливай вином голову. А тебе что, черный?

– Этот человек говорил и со мной.

– Ты знаешь его имя?

– Я не знал его, когда он спрашивал...

– Тогда сгори! – кричит Анубис, и огонь падает с потолка и вылетает из стен и превращает черного человека в пепел, который медленно клубится по полу, вихрится среди ног застывших танцоров и, наконец, распадается в прах.

– Ты видишь? – говорит Анубис. – Нет никого, кто назвал бы имя, бывшее у тебя когда-то.

– Я вижу, – соглашается человек, – но последний из них мог бы еще что-то сказать...

– Ему было нечего сказать! Ты, неизвестный и ничтожный, спасен мною. Потому лишь, что довольно сведущ в искусстве бальзамирования и при случае сочиняешь неплохую эпитафию.

– Спасибо, Хозяин.

– Что хорошего дали бы тебе здесь твои имя и воспоминания?

– Ничего, Хозяин.

– Однако раз ты хочешь иметь имя, я дам тебе его. Достань свой кинжал.

Человек вытаскивает клинок, висящий у него на поясе.

– Теперь отрежь свой большой палец.

– Какой, Хозяин?

– Можешь и левый.

Человек закусывает губу и закрывает глаза, с силой водя клинком по суставу большого пальца. Кровь его льется на пол, бежит по лезвию ножа и стекает с острия. Он падает на колени и продолжает резать, слезы струятся по его щекам и капают, смешиваясь с кровью. Дыхание его хрипло, из горла вырывается судорожный всхлип.

– Сделано, – говорит он затем. – Вот!

Он бросает кинжал и протягивает Анубису свой палец.

– Мне он не нужен. Брось его в огонь!

Человек бросает свой палец в жаровню. Он трещит, шипит, ярко вспыхивает.

– Протяни левую руку и собери в нее кровь.

Человек делает это.

– Теперь подними ее над головой и окропи себя кровью.

Он поднимает руку, и кровь стекает на его лоб.

– Теперь повторяй за мной: «Я нарекаю себя...»

– «Я нарекаю себя...»

– «Человек из Дома Мертвых...»

– «Человек из Дома Мертвых...»

– «Именем Анубиса..»

– «Именем Анубиса...»

– «Оакимом...»

– «Оакимом...»

– «Посланцем Анубиса на Средние Миры...»

– «Посланцем Анубиса на Средние Миры...»

– «...и за их пределы».

– «...и за их пределы».

– Теперь слушайте меня, вы, мертвецы: я провозглашаю этого человека Оакимом. Повторите это имя!

– Оаким... – слышится слово.

– Быть по сему! Теперь ты имеешь имя, Оаким. Следовательно, будет вполне подобающим, если ты почувствуешь новое свое рождение под покровом имени, если, уйдешь измененным этим событием, о, мной именованный!

Анубис поднимает обе руки над головой и опускает их.

– Танцуйте же! – приказывает он мертвым, и те снова движутся под музыку.

В зал вкатываются две машины – хирургическая и протезная.

Оаким отворачивается от них, но они подъезжают к нему и останавливаются.

Первая машина протягивает сверкающие захваты и суставчатые щупальца и крепко держит его.

– Человеческие руки слабы, – говорит Анубис. – Да будут они удалены.

Человек кричит, слыша жужжание пил. Затем он теряет сознание. Мертвые продолжают свой танец.

Когда Оаким приходит в себя, по бокам у него висят две серебряные руки, холодные и нечувствительные. Он сгибает пальцы.

– А человеческие ноги медлительны и подвержены утомлению. Да будут те, что он имел, заменены на неустающий металл.

Когда Оаким приходит в себя второй раз, он стоит на серебряных колоннах. Язык Анубиса мечется меж клыков:

– Положи правую руку в огонь, – говорит он, пока та не достигает огненной красноты. Мертвые ведут свои мертвые разговоры и пьют вино, не ощущая его вкуса, и обнимают друг друга без удовольствия. Рука накаляется добела.

– Теперь, – говорит Анубис, – возьми свою мужскую плоть в правую руку и сожги ее.

Оаким облизывает губы.

– Хозяин...

– Выполняй!

Он делает это и падает без сознания. Когда он вновь приходит в себя и смотрит вниз, то весь он из мерцающего серебра, бесполый и сильный. Он касается своего лба и слышит звон металла о металл.

– Как ты себя чувствуешь, Оаким? – спрашивает Анубис.

– Я не знаю, – отвечает он, и голос его странен и резок.

Анубис щелкает пальцами, и ближняя сторона хирургической машины становится зеркалом.

– Взгляни на себя.

Оаким смотрит на свою голову – блестящее яйцо, на свои глаза – желтые линзы, на свою грудь – мерцающий бочонок.

– Люди могут начинать и заканчивать существование разными путями, – говорит Анубис. – Некоторые могут начинать как машины и понемногу добывать себе человечность. Другие могут заканчивать как машины, теряя человечность понемногу в течение жизни. Потерянное всегда можно вернуть, приобретенное всегда можно потерять. Что ты такое, Оаким, человек или машина?

– Я не знаю.

– Тогда позволь мне запутать тебя еще сильнее.

Анубис щелкает пальцами, руки и ноги Оакима отваливаются и падают. Его металлический торс грохочет о камень и катится к подножию трона.

– Теперь ты не можешь двигаться, – говорит Анубис. Он дотрагивается ногой до крошечного выключателя на затылке Оакима.

– Теперь у тебя отсутствуют все чувства, кроме слуха.

– Да, – отвечает Оаким.

– Сейчас к тебе подключается кабель. Ты не чувствуешь ничего, но сознание твое открывается и ты становишься частью машины, которая контролирует и поддерживает весь этот мир. Теперь смотри на него на весь!

– Я смотрю, – отвечает он, проникая мыслью в каждую комнату, коридор и зал этого мертвого, никогда не знавшего жизни мира, который никогда не был миром, – мира, не рожденного из огня творения и звездной материи, а выкованного и сочлененного, склепанного и сплавленного, одетого не в моря и землю, воздух и жизнь, а в масла и металлы, камень и поля энергии, мира, отделенного от всего и подвешенного в ледяной пустоте, которую никогда не согревало солнце; он осознает все расстояния, силы и напряжения, все пространства и переходы, и все бессчетные и безмолвные сонмы мертвых проходят перед ним. Он не чувствует своего тела, механического и разъятого. Он знает только волны энергии, что текут сквозь Дом Мертвых, и он течет вместе с ними и сознает все бесцветные цвета конечностной перцепции... Затем вновь слышит он голос Анубиса:

– Теперь ты знаешь каждую тень в Доме Мертвых...

– Да.

– Взгляни же на то, что лежит за его пределами! Звезды, звезды, рассеянные звезды, и тьма между ними.

Они вздрагивают и искажаются, вспыхивают и изгибаются, и мчатся к нему, и проносятся мимо. Они сияют глазами ангелов, они и близко, и далеко, – в вечности, сквозь которую он движется. Но нет здесь реального времени и реального движения, лишь само пространство меняется вокруг – него. Пылающий жертвенник голубого солнца мгновение парит рядом с ним, и затем опять все вокруг становится тьмой, и снова звезды, звезды, рассеянные звезды...

Он подходит к миру, который никогда не был миром, чьи цвета – лимонный, лазурный и зеленый – о, какой зеленый!.. Изумрудная корона окружает его.

– Смотри, вот Дом Жизни, – говорит откуда-то Анубис.

И он смотрит. Дом Жизни теплый, ярко сияющий и живой. Он ощущает жизненность.

– Осирис правит здесь.

И он смотрит на огромную птичью голову на человеческих плечах, на яркие желтые глаза, живые, такие живые; и создание это стоит перед ним на бесконечной равнине живой зелени и держит Посох Жизни в одной руке и Книгу Жизни в другой. Лучистое тепло исходит от него. И опять доносится откуда-то голос:

– Дом Жизни и Дом Мертвых ограничивают Средние Миры.

...Приходит ощущение полета, головокружительного падения, и Оаким снова смотрит на звезды, но теперь они цепко держат друг друга, опутанные силовыми линиями – блистающими и меркнущими, видимыми и невидимыми, приходящими ниоткуда и уходящими в никуда.

– Теперь ты видишь Средние Миры Жизни... – говорит Анубис.

И миры катятся перед ним как диковинные мраморные шары, все разные, покрытые письменами материков или сверкающе-гладкие и раскаленные.

– ...заключенные в пространстве между двумя единственно истинными полюсами...

– Полюсами? – повторяет металлическая голова, которая есть сейчас Оаким.

– Домом Жизни и Домом Мертвых. Средние Миры движутся вокруг своих солнц, но все вместе идут они путями Жизни и Смерти.

– Я не понимаю, – говорит Оаким.

– Конечно, не понимаешь. Что является одновременно величайшим благословением и величайшим проклятием Вселенной?

– Я не знаю.

– Жизнь, – говорит Анубис, – и смерть.

– Не понимаю, – отвечает Оаким – ты сказал «величайшим». Ты требовал одного ответа. Однако назвал две вещи.

– Вот как? – усмехается Анубис – В самом деле? Только потому, что я использовал два слова, получается, что я назвал две различные вещи? Разве вещь не может иметь более одного имени? Возьми, к примеру, себя. Что ты такое?

– Я не знаю.

– Твой ответ может стать началом мудрости. Ты столь же легко можешь быть как машиной, которую я решил на время поместить в человека, а теперь вернул в металлическую оболочку, так и человеком, которого я решил поместить в машину.

– Тогда в чем тут разница?

– Ни в чем. Нет никакой разницы. Да ты и не смог бы ее увидеть. Ты не можешь помнить. Скажи мне, ты жив?

– Да.

– Почему же?

– Я мыслю. Я слышу твой голос. У меня есть воспоминания. Я могу говорить.

– И какое из этих качеств есть жизнь? Вспомни, что ты не дышишь, что твоя нервная система – это металлические нити и что я сжег твое сердце. Вспомни еще, что у меня есть машины, которые умнее тебя, больше помнят, лучше говорят. Что же тогда оправдывает твое утверждение? Ты говоришь, что слышишь мой голос? Хорошо. Я отключу и твой слух. Следи внимательно, перестанешь ли ты существовать.

...Снежинка, опускающаяся в колодец, колодец без воды, без стен, без низа, без верха. Теперь вычтем снежинку и рассмотрим падение...

Через безвременный промежуток времени голос Анубиса возвращается:

– Знаешь, ли ты теперь различие между жизнью и смертью?

– «Я» – вот что такое жизнь, – произносит Оаким. – Что бы ты ни дал мне и ни взял у меня, если «я» остается, то это – жизнь.

– Спи, – говорит Анубис... И – нет больше ничего, что слышало бы его там, в Доме Мертвых.

Когда Оаким просыпается, он лежит на столе рядом с троном и вновь может видеть, и он смотрит на танец мертвых и слышит музыку, под которую они танцуют.

– Ты был мертв? – спрашивает Анубис.

– Нет, – говорит Оаким. – Я спал.

– В чем разница?

– «Я» еще существовало, хотя я и не знал об этом.

Анубис смеется.

– А если бы я никогда не разбудил тебя?

– Тогда это, наверное, была бы смерть.

– Смерть? Только если бы я не захотел использовать свою силу, чтобы разбудить тебя? Даже несмотря на то, что сила эта всегда оставалась бы при мне, а твое «я» всегда было бы пригодно для пробуждения?

– Если бы ты не пробудил меня и мое «я» всегда оставалось лишь возможностью, то это была бы смерть.

– Минуту назад ты сказал, что сон и смерть – разные вещи. Значит, различие между ними определяется периодом времени?

– Нет, – говорит Оаким, – дело не в этом. После сна приходит бодрствование, и все это время я существую, я знаю это. Когда я не знаю ничего.

– Значит, жизнь есть ничто!

– Нет.

– Тогда жизнь есть существование? Как у этих мертвых?

– Нет, – говорит Оаким. – Она есть знание о существовании, по крайней мере, время от времени.

– Процесс чего же она есть?

– Процесс моего «я», – говорит Оаким.

– А что такое «Я»? Кто ты?

– Я – Оаким.

– Это имя дано тебе мной совсем недавно. Чем ты был до этого?

– Не Оакимом.

– Мертвым?

– Нет! Живым! – кричит Оаким.

– Не повышай голос в моем Доме, – говорит Анубис – Ты не знаешь, что ты или кто ты, ты не знаешь различия между существованием и несуществованием, однако осмеливаешься спорить со мной о жизни и смерти! Теперь я не буду спрашивать, я буду рассказывать тебе. Я расскажу тебе и о жизни и о смерти...

Жизни слишком много и жизни не хватает, – начинает он, – и то же самое справедливо и для смерти. Сейчас это перестанет казаться парадоксом.

Дом Жизни находится так далеко отсюда, что луч света, покинувший его в тот день, когда ты вошел сюда, еще не миновал даже ничтожной части расстояния, разделяющего нас. Между нами лежат Средние Миры. Они движутся в потоках Жизни-Смерти, что текут между моим Домом и Домом Осириса. Когда я говорю «текут», я не имею в виду, что они ползут, словно жалкий луч света. Скорее, они катятся, как волны океана, у которого лишь два берега. Мы можем поднять волны всюду, где нам будет угодно, но сам океан никогда не выйдет из берегов. Что это за волны?

Некоторые миры переполнены жизнью. Жизнью ползающей, множащейся, плодящейся без меры, – слишком милосердные, без меры развившие науки, сохраняющие людям жизнь – миры, которые топят себя в собственном семени, миры, заполняющие все свои земли толпами беременных женщин – и потому идущие к смерти под тяжестью собственной плодовитости. Есть миры холодные, бесплодные и жестокие, миры, перемалывающие жизнь, как зерно. Даже с модификациями тела и меняющими мир машинами имеется всего несколько сот миров, которые могут быть заселены шестью разумными расами. Жизнь очень нужна на худших из них. На лучших она может стать ужасным даром. Когда я говорю, что жизнь нужна или не нужна, я тем самым утверждаю, что нужна или не нужна смерть, и говорю я не о двух разных вещах, а об одной и той же. Осирис и я – бухгалтеры. Мы сводим баланс. Мы поднимаем волны или заставляем их вернуться в океан. Может ли жизнь сама ограничивать себя? Нет. Она есть бессмысленное стремление двоих стать бесконечностью. Может ли смерть сама ограничить себя? Никогда. Ибо она – столь же бессмысленное усилие нуля поглотить бесконечность.

Но кто-то должен стоять и над жизнью, и над смертью, – говорит Анубис, – иначе плодородные миры возвышались бы и падали, возвышались и падали, раскачиваясь между империей и анархией, чтобы затем окончательно погибнуть. Холодные же миры были бы проглочены нулем. Жизнь не может удерживать себя в предназначенных ей границах. Следовательно, она должна быть удержана теми, кто стоит над жизнью и смертью. Осирис и я владеем Средними Мирами. Мы управляем ими, и мы возвышаем и подавляем их, как захотим. Теперь ты видишь, Оаким? Ты начинаешь понимать?

– Вы ограничиваете жизнь? Вы присылаете смерть?

– Достаточно на время стерилизовать одну или все шесть разумных рас на любом из миров, когда это необходимо. Мы можем манипулировать продолжительностью жизни и, если понадобится, – уничтожать ее избыток.

– Как?

– Огонь. Голод. Чума. Война.

– А холодные, жестокие миры? Как с ними?

– Можно дать им повышенную рождаемость и вмешиваться в продолжительность жизни. Сразу после смерти обитатели этих миров попадают в Дом Жизни, а не сюда. Там их или обновляют, или же расчленяют и используют для создания новых индивидов, которые могут и не иметь человеческого сознания.

– А другие мертвые?

– Дом Мертвых – это кладбище всех шести рас. На Средних Мирах есть подобия кладбищ, но единственное настоящее – здесь. Иногда Дом Жизни посылает к нам за телами или частями тел. Случалось, что и они отправляли нам свои излишки.

– Это трудно понять. Это кажется жестоким и грубым...

– Это жизнь и смерть. Это – величайшее благословение и величайшее проклятие Вселенной. Тебе незачем понимать. Твое понимание или непонимание, твое одобрение или неодобрение ничего не изменят.

– А как получилось, что вы, Анубис и Осирис, властвуете над этим?

– Есть вещи, которые тебе не положено знать.

– Но почему Средние Миры приемлют вашу власть над собой?

– Они живут с ней и с ней умирают. Она выше их возражений, ибо она необходима для самого их существования. Наша воля стала естественным законом, она совершенно беспристрастна и применяется в равной степени ко всем, кто подвластен нам.

– Есть и такие, кто неподвластен?

– Ты узнаешь об этом больше, когда я захочу рассказать тебе, – не сейчас. Я сделал тебя машиной, Оаким. Теперь я сделаю тебя человеком. Кто сможет сказать, кем ты был вначале? Если бы я стер твои воспоминания до этого момента и затем вновь воплотил тебя, ты мог бы вспомнить только, что начинал как машина.

– Ты так и сделаешь?

– Нет. Я оставлю твои воспоминания. Они понадобятся, когда я назначу тебе новые обязанности. Если, конечно, назначу...

Анубис воздевает руки и сдвигает ладони. Машина поднимает Оакима и выключает его чувства.

Музыка падает вокруг танцоров, и две сотни факелов ярко горят на колоннах, подобные бессмертным мыслям...

Оаким открывает глаза и видит серое. Он лежит на спине, глядя вверх. Под ним холодные плиты, а вдалеке справа от него – мерцающий свет. Вдруг он сжимает левую руку, шевелит большим пальцем, вздыхает.

– Верно, – подтверждает Анубис. Оаким садится перед троном, оглядывает себя, смотрит вверх на Анубиса.

– Тебе было даровано имя и ты вновь родился во плоти.

– Благодарю тебя, Хозяин!

– Не за что. Здесь это несложно. Встань! Ты помнишь мои уроки?

Оаким поднимается.

– Какие?

– Темпоральную фугу. Делать так, чтобы за мыслью следовало время, а не тело.

– Да.

– А искусство убивать?

– Помню, Повелитель.

– А их сочетание?

– Помню.

– Так покажи!

Анубис встает, и черная морда с красной молнией – языком оказывается высоко над головой Оакима.

– Да смолкнет музыка! – кричит он. – Пусть приблизится тот, кто в жизни звался Дарготом!

Мертвые перестают танцевать. Они стоят неподвижно, – не шевелясь, не мигая. Несколько секунд длится молчание, не нарушаемое ни словом, ни шарканьем ног, ни дыханием.

Затем Даргот движется среди застывших фигур – сквозь тень, сквозь отсветы факелов. Оаким выпрямляется, смотрит, и мускулы каменеют на его плечах и спине.

Голову Даргота охватывает металлическая лента цвета меди, она скрывает его скулы, исчезая под тяжелым подбородком. Другая лента проходит над бровями, висками, смыкаясь на затылке. В желтых глазах пылают красные зрачки. Его нижняя челюсть размеренно движется, словно он жует что-то, он катится вперед, и зубы его – отточенные ножи. Голова чуть покачивается на шее длиной в локоть взрослого мужчины. Плечи его, трех футов в ширину, придают Дарготу сходство с перевернутой пирамидой – бока его резко сужаются, чтобы встретиться с членистой механической ходовой частью, начинающейся там, где кончается плоть. Его колеса медленно вращаются, левое заднее скрипит при каждом обороте. Мощные руки свисают так, что кончики пальцев задевают пол. Четыре коротких и острых металлических конечности подрагивают у его боков. Когда он движется, на спине поднимаются и опадают лезвия бритв. Восьмифутовый хвост хлыстом разматывается позади, когда он останавливается перед троном.

– На эту ночь, Ночь Тысячелетия, – говорит Анубис, – я возвращаю тебе имя, Даргот. Когда-то, на Средних Мирах, ты звался сильнейшим воином, пока не дерзнул помериться силой с бессмертным и не нашел свою смерть от его руки. Я воссоздал твое тело, и в эту ночь ты должен использовать свое искусство, чтобы сразиться снова. Уничтожь этого человека в единоборстве, и ты сможешь занять место моего первого слуги в Доме Мертвых.

Даргот прикладывает огромные руки ко лбу и склоняется так низко, что они касаются пола.

– У тебя есть десять секунд, – говорит Анубис Оакиму, – чтобы подготовить свой разум к битве. Готовься и ты, Даргот!

– Повелитель, – спрашивает Оаким, – как я могу убить того, кто уже мертв?

– Это твоя забота, – говорит Анубис. – Теперь ты истратил все свои десять секунд на глупые вопросы. Начинайте!

Раздается лязганье и звон, и удары металла о камень.

Металлические конечности Даргота выпрямляются, поднимают его на три фута выше. Он уже не катится – он скачет, выбрасывая руки вперед и снова сгибая их. Оаким наблюдает и ждет.

Даргот встает на дыбы, так что теперь его голова оказывается в десяти футах над полом.

Он прыгает вперед – с вытянутыми руками, скрученным хвостом, оскаленными клыками. Лезвия топорщатся по его бокам как мерцающие плавники, копыта обрушиваются как молоты.

В последний момент Оаким делает шаг в сторону, его кулак бьет противника в предплечье, заставляя того пошатнуться. Оаким подпрыгивает, и хвост-бич выстреливает в пустоту, не причинив вреда.

Даргот огромен, но останавливается и поворачивается удивительно быстро. Он снова встает на дыбы и выбрасывает вперед острия копыт. Оаким увертывается от них, но руки Даргота тяжко падают на плечи человека.

Оаким охватывает запястья Даргота и бьет ногой в грудь, но пока он это делает, хвост-плеть хлещет его правую щеку. Оаким разрывает захват могучих рук Даргота на своих плечах, резко наклоняет голову и ребром ладони бьет противника в бок, но хвост падает опять, оставляя багровую полосу на спине. Он нацеливает удар в голову противника, но Даргот отклоняется едва заметным движением, и Оаким слышит щелканье хвоста, мелькнувшего в дюйме от его глаз.

Кулак Даргота обрушивается на него, и человек оступается, теряет равновесие, соскальзывает на пол. Он откатывается с пути копыт, пытается подняться, но кулак снова размашисто бьет его.

Однако когда его настигает следующий удар, он хватает запястье врага обеими руками и всем своим весом тянет его вниз. Кулак Даргота врезается в пол, и Оаким вскакивает, успевая ответить таким же ударом.

Голова Даргота дергается, плеть щелкает над самым ухом Оакима, но Оаким уже бьет еще раз, и еще, и опрокидывается на спину, когда задние ноги Даргота распрямляются, как пружина, а плечо ударяет Оакима в грудь.

Даргот снова встает на дыбы. Затем он заговаривает с ним – впервые.

– Сейчас, Оаким, сейчас! – говорит он. – Даргот станет первым слугой Анубиса!

Когда копыта летят вниз, Оаким хватает металлические ноги, и – Даргот застывает посреди удара, удерживаемый силой, превосходящей его собственную. Человек лежит на спине, и губы его теперь презрительно улыбаются.

Он смеется, он рывком поднимается на ноги и обеими руками вздергивает своего противника высоко вверх, уже сам поднимая его на дыбы.

– Глупец! – говорит он, и голос его, странно преобразившийся, подобно удару огромного колокола разносится по всему залу. Среди мертвых проносится слабый стон, как прежде, когда они были подняты из своих могил.

– Сейчас, говоришь? «Оаким», говоришь? – и смеется, ступая вперед под нависшие копыта. – Ты не знаешь, что говоришь! – и смыкает руки вокруг металлического торса, а копыта беспомощно молотят воздух над его плечами и хвост-кнут свистит и хлещет, оставляя новые полосы на его спине. Руки Оакима лежат между сверкающими гребнями, и он сильнее и сильнее прижимает неподатливое металлическое тело к своему живому.

Огромные руки Даргота находят его шею, но пальцы не могут сомкнуться на горле, и мускулы Оакима твердеют и набухают.

Так они стоят, застыв на безвременное мгновенье, и свет факелов сплетается с тенями на их телах.

Затем нечеловеческим усилием Оаким отрывает Даргота от земли и отшвыривает прочь.

Ноги Даргота бешено дергаются, когда он переворачивается в воздухе. Лезвия на спине поднимаются и опадают, хвост вытягивается и щелкает. Он поднимает руки к лицу и рушится с ужасающим грохотом у подножья трона Анубиса, и лежит там неподвижно; его металлическое тело сломано в четырех местах и расколотая голова его – на первой ступени, ведущей к трону. Оаким поворачивается к Анубису.

– Достаточно? – спрашивает он.

– Ты не применил темпоральную фугу, – говорит Анубис, даже не глядя вниз на обломки, минуту назад бывшие Дарготом.

– Она не понадобилась. Это был не слишком сильный противник.

– Это был сильный противник, – говорит Анубис. – Почему ты смеялся и вел себя так, будто сомневался в своем имени, когда сражался с ним?

– Я не знаю. На мгновение, когда я понял, что меня нельзя победить, у меня мелькнуло ощущение, будто я – кто-то другой.

– Кто-то без страха, жалости и сомнений?

– Да.

– Ты все еще чувствуешь это?

– Нет.

– Тогда почему же ты перестал называть меня «Хозяин»?

– Когда я сражался, эмоции подавили мою почтительность...

– Тогда исправь свою оплошность, и побыстрей.

– Хорошо, Хозяин.

– Извинись. Проси у меня прощения самым униженным образом.

Оаким простирается на полу.

– Я прошу у тебя прощения, Хозяин. Самым униженным образом.

– Поднимись и считай себя прощенным. Содержимое твоего прежнего желудка отправилось путем всех подобных вещей. Сейчас ты можешь снова пойти подкрепиться. Да будут пение и танцы! Да будут все пить и смеяться в честь наречения Оакима в канун его Тысячелетия! Да будет убран с моих глаз труп Даргота!

И делается так.

После этого Оаким заканчивает свою трапезу, и кажется, что танцы и пение мертвых будут продолжаться до скончания времен, но Анубис проводит рукой в воздухе – и огонь на каждой второй колонне съеживается, трепещет и гаснет, и холодные слова падают на Оакима:

– Уведи их обратно. Принеси мне мой посох.

Оаким встает и распоряжается, и выводит мертвых из Великого Зала. Когда они удаляются, столы исчезают между колоннами. Неистовый вихрь раздирает полог дыма под потолком. Однако еще до того, как расползается этот клубящийся серый ковер, умирают остальные факелы, и единственный свет в Зале – свет двух ярко горящих чаш по обеим сторонам трона.

Анубис вглядывается в темноту, и покорные лучи света возвращаются по его приказанию, и он еще раз видит, как Даргот падает в футе от его трона и лежит недвижимо, и видит того, кого назвал Оакимом, стоящего с усмешкой смерти на губах, и бесконечное мгновение видит – или это лишь игра света от чаш? – знак на его челе.

Далеко, в другом громадном зале, где свет тускл и оранжев, и протискивается в самые дальние углы и где мертвые снова ложатся на невидимые катафалки над своими открытыми могилами, забывая все, опускаясь в темноту, Оаким слышит звук, не похожий ни на один из звуков, слышанных им прежде. И он удерживает свою руку с посохом.

– Старик, – говорит он тому, с кем разговаривал раньше, тому, чьи волосы и борода залиты вином и в чьем левом запястье остановились часы, – старик, услышь меня и скажи, если знаешь: что это за крик?

Немигающие глаза смотрят мимо его глаз, и губы движутся:

– Хозяин...

– Я не Хозяин здесь.

– ...Хозяин, это просто вой пса.

Тогда Оаким поднимается на каменное возвышение и позволяет всем вернуться в свои могилы.

Затем свет меркнет и посох влечет Оакима сквозь тьму по предписанному пути.

– Я принес твой посох, Хозяин.

– Встань и подойди.

– Все мертвые вернулись на свои места.

– Хорошо. Оаким, истинно ли ты предан мне?

– Да, Хозяин.

– Чтобы исполнять мои приказы и служить мне во всем?

– Да, Хозяин.

– Вот почему я избрал тебя своим посланцем на Средние Миры и за их пределы.

– Я должен покинуть Дом Мертвых?

– Да, чтобы служить мне и там.

– Как, повелитель?

– Это долгая и запутанная история. Многие на Средних Мирах чрезмерно стары. Ты знаешь это?

– Да.

– А некоторые – бессмертны.

– Бессмертны?

– Так или иначе некоторые из живущих сумели достичь бессмертия. Одни следуют потокам жизни и черпают из них силу, избегая волн смерти, другие довели до совершенства свою биохимию или же постоянно обновляют свои тела, третьи воруют себе новые. Кто-то заменяет плоть металлом или не имеет тела вообще. И повсюду на Средних Мирах ты услышишь толки о трехстах бессмертных. Правда, о них много говорят, но мало что знают. Если быть точным, бессмертных двести восемьдесят три. Они обманывают и жизнь, и смерть, и само их существование нарушает равновесие, заставляя прочих считать их богами. Некоторые из них – лишь безвредные странники, но иные и впрямь возомнили себя равными богам. Все они сильны и лукавы, все – мастера в продлении своего существования. Но один особенно досаждает нам, и я посылаю тебя уничтожить его.

– Кто же он, Хозяин?

– Его называют Принцем-Который-был-Тысячей, и пребывает он за пределами Средних Миров. Его королевство лежит вне океана жизни и смерти, в месте, где всегда царят сумерки. Его трудно найти, так как он часто покидает свои владения и вторгается на Средние Миры. Я желаю навсегда покончить с ним, ибо он испытывает терпение Дома Мертвых и Дома Жизни уже слишком много дней!

– На что он похож, Принц-Который-был-Тысячей?

– На что угодно. Он сам избирает себе облик.

– Где я найду его?

– Не знаю. Ты должен искать.

– Как я узнаю его?

– По его делам, по его словам. Он противостоит нам во всем.

– Наверное, есть и другие противостоящие вам...

– Убей любого, дерзнувшего поступать так. Тот, уничтожить которого тебе будет труднее всего, и есть Принц-Который-был-Тысячей. Он будет ближе всех к тому, чтобы уничтожить тебя.

– И если сумеет это сделать?..

– Тогда мне потребуется еще тысяча лет, чтобы подготовить другого посланца. Я не жду, что уничтожишь его сегодня или завтра. Тебе понадобятся столетия, чтобы лишь найти его. Время несущественно. Пройдет еще век, прежде чем он станет угрозой для Осириса или меня. Ты изучишь его в своих странствиях. И когда найдешь его, ты будешь его знать.

– Достанет ли у меня сил, чтобы уничтожить его?

– Ты должен.

– Я готов, Хозяин.

– Подожди, это еще не все. Ты сможешь черпать силу из потоков Жизни и Смерти, пока будешь находиться на Средних Мирах. Ты вызовешь меня, если почувствуешь, что нуждаешься в этом. Когда я услышу тебя, я протяну тебе руку.

– Спасибо, Хозяин.

– И ты будешь немедля повиноваться всем моим приказам.

– Да.

– Теперь иди и отдыхай. Затем ты отправишься и приступишь к своей миссии.

Оаким молча склоняет голову.

– Пусть это будет твой последний сон в Доме Мертвых, Оаким. Подумай над загадками, которые скрыты здесь.

– Я думаю над ними тысячу лет.

– Одна из этих загадок – я.

– Хозяин...

– Это слово – часть моего имени. Никогда не забывай этого.

– Хозяин – как я могу?..

## ПРОБУЖДЕНИЕ ОГНЕННОЙ ВЕДЬМЫ

Ведьма Лоджии пробуждается ото сна и дважды вскрикивает. В этот раз спала она долго и глубоко. Ее фамильяр пытается успокоить госпожу, но делает это неловко и только будит ее. Тогда она поднимается среди подушек в своей спальне, высокой, как кафедральный собор, и Время вместе с беспутным Тарквинием отходят от нее шагами призраков, но она останавливает их в бесконечности движением руки и шепотом губ и слышит свой стон, и видит в прошлом кошмарное кричаще – требовательное нечто, которое она породила...

Пусть будут десять пушечных залпов и пусть растворятся они в воздухе, не потревожив слуха, и да будут услышаны девять молчаний, что лежат между ними. И станут они сердцебиениями, сотрясающими основы мира. И в этом средоточье тишины да положат опустевшую кожу, избавившуюся от своей змеи. И стихнут стоны у отмели, призывающие затонувший корабль вернуться в гавань. Заберите лишь кошмарное нечто с его слезами, – ледяными каплями вины, которые подобны огню, прожигающему твое лоно. Не вспоминай о нем, думай о выезженных лошадях, о проклятии Летучего Голландца или, быть может, о строке безумного поэта Фрамина: «И луковица воскресит нарцисс, когда придет пора». Если ты любила когда-нибудь – постарайся вспомнить это. Если ты предавала когда-нибудь – обмани себя, что было даровано тебе прощение. Если ты боялась когда-нибудь – солги на мгновение, что дни те ушли и нет им возврата. Ценою себя купи себе ложь и держись за нее, пока есть для этого силы. Обними своего фамильяра, кем бы он ни был, прижми к груди и гладь его, пусть мурлычет.

Обменяй жизнь и смерть на забвение, но свет или тьма настигнут прах твой или твою плоть. Придет утро, а с ним – память...

Огненная Ведьма спит – спит между прошлым и будущим – в кафедрально-высоком зале. Насильник из сна исчезает переулками тьмы, и Время бесшумно роняет песчинки в часах вечности, наслаивая историю вокруг событий. И теперь она улыбается во сне, ибо Янус опять все делает наполовину...

Возвратившись к прошлому, она застывает в его теплом зеленом взгляде.

## СМЕРТЬ, ЖИЗНЬ, ВОЛШЕБНИК И РОЗЫ

Прислушайтесь к этому миру. Он зовется Блис, и его совсем нетрудно услышать: звуки его могут быть смехом, вздохами или довольным сопением. Они могут быть урчанием машин или биением сердец. Они могут быть дыханием толпы или шелестом слов. Они могут быть шорохом шагов, поцелуем, шлепком, плачем младенца. Музыкой? Да, возможно, и музыкой. Стуком клавиш пишущей машинки – сознания, в черноте ночи целующего бумагу? Возможно. Итак, забудьте пустые звуки и случайные слова и взгляните на этот мир.

Дайте имя цвету... Красный? Вот берега реки – красные, и зеленый поток в них, и пурпурные камни в изумрудной воде. Желтое, серое и черное – это город вдалеке. Здесь, рядом, по обеим сторонам реки, – палатки. Выбирайте любой цвет – все они тут. Тысячи палаток, разукрашенные флажками, подобные воздушным шарам, вигвамам и пагодам – как яркие цветы на ковре, и люди в них – словно бесконечный танец красок. Три сверкающе-лимонных моста перекинуты через реку. Река стремится в кремовое море, где часты приливы, а штормы так редки... Вверх по реке идут прибрежные суденышки и морские корабли, а небесные спускаются прямо на голубое поле. Их пассажиры расхаживают среди палаток. Они всех рас и народов. Они едят и болтают, они развлекаются и смеются, и они носят яркие одежды. Порядок?

Запахи растений здесь душисты, и ветерки приносят их как ласковые поцелуи. Но когда эти запахи достигают ярмарки, они едва уловимо меняются. К ним примешивается запах опилок, который не так уж неприятен; и запах пота, который тоже не будет вам слишком неприятен, если этот запах – и ваш собственный. Запахи дыма над кострами, запахи пищи и чистый аромат пролитого вина. Вдохните этот мир. Попробуйте на вкус, пейте его и объедайтесь им.

... Как этот человек с повязкой на глазу и альпенштоком. Он ходит среди торговцев и девушек, толстый, как евнух, но он отнюдь не евнух. Его правый глаз – огромен и кругл, как серое колесо. Недельная щетина обрамляет его лицо, а одежда давно потеряла всякий цвет. Он идет между палатками, и шаги его тверды.

Он останавливается выпить кружку пива и полюбоваться на петушиный бой.

Он ставит на маленькую птицу, – та разбивает большую в пух и прах, – и таким образом оплачивает свое пиво.

Он смотрит шоу лишения девственности, выкуривает сигарету с наркотиком и оставляет в дураках темнокожего человека в белой рубашке, который пытается угадать его вес. Потом из ближайшей палатки выныривает коротышка с близко посаженными глазами, подходит к нему и дергает за рукав.

– Да, – отвечает человек с повязкой, и голос его неожиданно глубок и силен.

– По вашей одежде, уважаемый, я узнаю в вас проповедника...

– Да, я проповедник – в некотором роде.

– Вот и чудесно. Не хотите ли малость подзаработать? Это совсем недолго.

– Смотря что я должен делать.

– Человек собирается совершить самоубийство и будет похоронен в этой палатке. Могила уже вырыта и все билеты проданы. Но сейчас публика начинает беспокоиться. Исполнитель отказывается убивать себя без должного религиозного сопровождения, а мы, видите ли, не можем протрезвить проповедника.

– Понятно. Это будет стоить вам десятку.

– А за пятерку?

– Тогда ищите себе другого проповедника.

– Хорошо, десятка так десятка! Пойдемте! Они уже хлопают и свистят!

Человек с повязкой, прищурившись, входит в палатку.

– Вот проповедник! – выкрикивает зазывала. – Теперь мы приступаем. Как тебя звать, папаша?

– Иногда меня называют Мадрак.

Зазывала вздрагивает и застывает с открытым ртом.

– Я... не знал... я...

– Давайте начнем.

– О'кей, сэр. Входите сюда, сэр! Проходите внутрь! Время не терпит!

Толпа расступается. Здесь человек триста. Лампы, все до единой, нацелены на огороженный канатом круг голой земли, в которой вырыта могила. Насекомые и пыль вьются по ступеням света. Открытый гроб лежит у открытой могилы, а рядом, на деревянном помосте – стул. Там сидит человек лет пятидесяти, его бледное лицо исчерчено морщинами и уныло, а глаза слегка навыкате. На нем только шорты; грудь, руки и ноги густо поросли волосами. Он искоса смотрит, как двое пробираются сквозь толпу.

– Все улажено, Долмин, – облегченно сообщает коротышка.

– А моя десятка? – напоминает Мадрак. Зазывала, вздыхая, сует ему сложенный чек. Мадрак внимательно изучает его и прячет в свой бумажник.

Коротышка взбирается на помост и сверху улыбается толпе. Затем он сдвигает на затылок соломенную шляпу.

– Итак, друзья, – его буквально распирает от радости – наше шоу начинается. Сейчас вы убедитесь, что ждали не зря. Этот человек, Долмин, готов совершить самоубийство для удовольствия почтенной публики. По личным мотивам он отказывается от большой гонки и соглашается заработать немного денег для семьи выполнением этого на ваших глазах. За представлением последуют подлинные похороны в той самой земле, на которой вы сейчас стоите. Держу пари, что вы давненько не видели настоящей смерти и сроду не бывали на похоронах. Сегодня вы увидите и то и другое, а сейчас все внимание – самому мистеру Долмину и святому отцу, пришедшему его напутствовать! Давайте похлопаем им обоим!

Почтенная публика нетерпеливо рукоплещет.

– ... И последнее предостережение. Не стойте слишком близко. Мы тут приготовили для вас небольшой фейерверк, и хотя наше заведение от пожара застраховано, но не застрахованы вы! О'кей! Прошу вас, джентльмены!

Он спрыгивает с помоста как раз в тот момент, когда Мадрак взбирается туда. Мадрак наклоняется к сидящему человеку, рядом с которым уже стоит жестяная банка с надписью ВОСПЛАМЕНЯЮЩЕЕСЯ.

– Вы уверены, что действительно хотите довести это до конца? – спрашивает он.

– Да.

Он вглядывается в глаза человека, но зрачки не расширены и не сужены.

– Почему же, сын мой?

– Личные мотивы. Я не хотел бы вдаваться в подробности. Отпусти мне грехи, отец.

Мадрак кладет руку на голову самоубийце.

– Насколько я могу быть услышан кем-либо или чем-либо, могущим прислушаться или не прислушаться к тому, что будет сказано мною, я прошу, если прощение значит хоть что-то, чтобы был ты прощен за все, что совершил ты или не совершил и что требует прощения. И если не прощение, но что-то иное еще может послужить к твоей выгоде после разрушения твоего тела, я прошу, чтобы это иное было тебе дано или не дано, в зависимости от обстоятельств, чтобы обеспечить тебе эту выгоду. Я прошу этого как посредник между тобой и тем, что будет или не будет тобою, но для которого может иметь значение твое благополучие, если моя просьба как-то может влиять на него. Аминь.

– Спасибо, отец.

– Прекрасно! – в первом ряду рыдает жирная женщина с голубыми крыльями. – Прекрасно! Какой слог!

Человек по имени Долмин уже поднял банку с надписью ВОСПЛАМЕНЯЮЩЕЕСЯ и выплеснул на себя содержимое.

– Есть у кого-нибудь сигарета? – спрашивает он, и зазывала с готовностью протягивает ему пачку. В руке у Долмина зажигалка, но он медлит и смотрит на толпу, словно ищет кого-то глазами.

– Неужели вам так не нравится жизнь? – спрашивают его. Тогда он улыбается и отвечает:

– Жизнь достаточно дурацкая игра, а дурацких игр я не люблю. Вдумайтесь, и вы последуете за мной... – щелкает зажигалка. Благочестивый Мадрак к этому времени уже далеко от огороженного канатами круга.

Волна жара ударяет от пламени, и вопль пронизывает толпу как раскаленная игла.

Спокойны только шестеро с огнетушителями: огонь ведет себя смирно, пожара не будет и можно любоваться зрелищем.

Где-то в углу Мадрак складывает руки под подбородком и опирается ими на посох.

Скоро пламя гаснет и служитель в асбестовых перчатках выходит вперед, чтобы завершить работу. Публика безмолвствует. Ожидаемых аплодисментов нет.

– Так вот на что это похоже! – шепчет наконец кто-то, и шепот его слышен всем.

– Может, похоже, – доносится из глубины палатки, – а может, и нет.

Говоривший выходит к канатам. Он высок и бледен, у него длинная зеленая борода и под цвет ей зеленые глаза и волосы. Одет он в черное и зеленое.

– Это волшебник, – сообщает кто-то, – из балагана на том берегу.

– Правильно, – с улыбкой соглашается зеленобородый, протискиваясь сквозь толпу и не забывая слегка подталкивать тростью с серебряным набалдашником невежливых и неторопливых. Возле проповедника он останавливается и, пока человек в перчатках закрывает крышку гроба, вполголоса роняет: – Приветствую тебя, Мадрак Могучий. Мадрак поворачивается: – Я искал тебя.

– Знаю. Потому и пришел. Что за глупости здесь творятся?

– Так, пустяки, небольшое представление, – говорит Мадрак. – Самоубийство человека по имени Долмин. Они забыли, как выглядит смерть.

– Ах, вот как? Скоро, так скоро... Может, напомним им их истинную цену? Полный круг?

– Постой, Фрамин, я знаю, что ты можешь это сделать, но в конце концов он сам...

Маленький человечек в соломенной шляпе уже тут как тут:

– Сэр, – говорит он Мадраку, – вы не хотели бы провести еще какие-нибудь церемонии перед погребением?

– Перед погребением? – удивляется Фрамин. – Разве здесь хоронят живых?

– Что вы имеете в виду, сэр? – глаза зазывалы буквально лезут на лоб.

– Этот человек не мертв – он всего лишь дымится.

– Вы ошибаетесь, мистер. У нас порядочное заведение!..

– Однако я утверждаю, что он жив и сейчас пройдется для вашего развлечения.

– Вы, должно быть, сумасшедший?!

– Всего лишь скромный чудотворец, – отвечает Фрамин, вступая в центр круга.

Мадрак следует за ним. Фрамин поднимает свою трость и чертит ею загадочный знак. Трость вспыхивает зеленым огнем и падает на крышку гроба.

– Долмин, встань! – взывает Фрамин. Публика давится у канатов. Зеленобородый и Мадрак проталкиваются из круга. Бледный зазывала собирается юркнуть за ними, но застывает, услышав удары изнутри гроба.

– Брат, нам, пожалуй, лучше уйти, – замечает Фрамин и разрезает ткань палатки кончиком трости.

Когда они выходят прочь, крышка гроба медленно поднимается...

Позади них истошно вопят: «Мошенники!», «Верните наши деньги!», «Полюбуйтесь на них!»

– Какие дураки эти смертные, – усмехается зеленый человек, один из немногих живущих, способных сказать так и знать почему.

* * *

Он мчится вперед, пересекая небо на спине огромного зверя из вороненой стали. У зверя восемь ног, и копыта его – алмазы. Он вдвое больше, чем любая из лошадей, а голова его сверкает золотом, как у китайского демона-пса. Лучи голубого света бьют из ноздрей, и хвост его – три антенны. Он летит сквозь бездонную тьму, что лежит между звездами, и медленно перебирает стальными ногами, переступая из ничего в ничто, но каждый шаг его вдвое длиннее предыдущего, хотя и длится столько же, сколько самый первый. Бесчисленные солнца проносятся мимо, исчезают позади, вспыхивают и гаснут. Он как тень скользит сквозь миры, пронзает туманности, все быстрее и быстрее – а искрящихся вихрях звездопада и непроглядности вечной ночи. Говорят, что если дать ему размяться, он сможет перешагнуть Вселенную за один шаг. Что случится, если после этого он продолжит свой бег, не знает никто.

Его всадник когда-то был человеком. Он тот, кого называют Стальным Генералом. Нет, он не закован в стальные латы, само его тело из стали. И пока он скачет так, отринув все человеческое, его взгляд устремлен в пустоту, а рука лежит на бронзовой чешуе, покрывающей шею его скакуна. Он держит четыре повода, тонких, как шелковые нити, на кончиках пальцев левой руки. На мизинце он носит кольцо из выдубленной человеческой плоти, ибо для него было бы бессмысленным и странным носить украшение из металла. Плоть эта некогда была его плотью.

Куда бы он ни ехал, он возит в себе складное пятиструнное банджо – там, где когда-то давно было его сердце. Когда он играет на нем, то превращается как бы в Орфея наоборот, и люди послушно следуют за ним в ад.

Еще он один из немногих во всей Вселенной мастеров темпоральной фуги. Рассказывают, что ни один человек не может прикоснуться к нему, пока он сам этого не позволит.

Скакун под ним когда-то был лошадью.

* * *

Взгляните на мир Блис с его красками, с его смехом и его ветерками. Взгляните на мир Блис так, как смотрит на него Мегра из Калгана.

Мегра – няня в семьдесят третьем калганском центре родовспоможения, и она знает, что любой мир – это дети. На Блисе около десяти миллиардов человек, и каждый день приходят все новые, а уходит совсем немного. Болезни безобидны. Детской смертности нет. Вопли младенцев и смех их родителей – вот они, звуки Блиса.

Мегра из Калгана смотрит на Блис безмятежно-голубыми глазами. Волны светлых волос падают на обнаженные плечи, лишь две непослушных прядки выбиваются и щекочут лоб. Носик чуть вздернут, рот – крошечный синий цветок, а подбородок так мал, что о нем не стоит и говорить. Ее одежда – серебряная полоска на груди, золотой пояс и короткая серебряная юбка. Она не выше пяти футов ростом, и от нее исходит аромат цветов, которых она никогда не видела. Она носит золотой кулон, теплеющий на ее груди, когда мужчины испытывают к ней влечение.

Мегра ждала девяносто три дня, прежде чем смогла получить право посещения Ярмарки. Очередь была бесконечной – сюда сходились, съезжались, слетались толпы, жаждущие удовольствий и разнообразия, разнообразия, разнообразия... На всем Блисе не осталось места для другой Ярмарки. На беззаботном и ярком мире вообще ни для чего не осталось места. Здесь только четырнадцать городов, но они занимают все четыре континента – от одного кремового моря до другого. Они зарываются глубоко в землю, тянутся под водой, высятся в небо. Они давно единое целое, но каждый из них имеет свое собственное правительство, свои традиции и законы. Поэтому их – четырнадцать.

Город Мегры – Калган. Здесь она ухаживает за жизнью кричащей и новой, а иногда за жизнью стонущей и старой, жизнью всех форм и всех оттенков. Генетический код давным-давно конструируется по желанию родителей и хирургически подставляется в ядро оплодотворенной клетки, и Мегра часто может видеть результат самых странных фантазий. Но все, чего пожелали несколько старомодные родители Мегры, это произвести на свет куклу с небесно-голубыми глазами и силой дюжины мужчин, так чтобы дочка могла сама о себе позаботиться.

Однако после вполне успешной заботы о себе в течение восемнадцати лет Мегра решила, что пришло время внести свой вклад в дыхание Жизни, дыхание, заставляющее двоих стремиться к бесконечности. И она выбрала для своего стремления краски и романтику Ярмарки. Жизнь – ее профессия и религия, и она очень хочет служить ей, чем только сможет. Впереди – месяц отпуска. Все, что ей теперь нужно, это найти второго...

* * *

Вещь-что-плачет-в-ночи поднимает голос в своей тюрьме без решеток. Она завывает, кашляет, бормочет и причитает. Она заперта в серебряном коконе флуктуирующих энергий, опутана невидимой паутиной в тайном месте, никогда не знавшем дневного света.

Принц-Который-был-Тысячей щекочет ее лазерными уколами, купает в гамма-лучах, пичкает ультразвуком и инфразвуком.

Она замолкает, и на мгновение Принц отрывается от приборов, зеленые глаза его расширяются, и уголки тонких губ тянутся вверх за улыбкой, которой никогда не достигают.

Она опять начинает вопить.

Принц скрипит зубами и откидывает с головы темный капюшон.

Его волосы – нимб червонного золота в сумерках Места-без-дверей. Он смотрит на почти различимую тень, что корчится перед ним. Он так часто проклинал ее, что его губы механически выталкивают эти слова еще и еще раз.

Десять столетий он старается убить ее, а она все живет.

Он скрещивает руки на груди, опускает голову и исчезает. Темная вещь рыдает внутри света и тьмы.

* * *

Мадрак наполняет стаканы.

Фрамин долго и пристально рассматривает вино на свет, пьет. Мадрак наливает еще.

– Ни жизни, ни чести, – вздыхает Фрамин.

– Ты же никогда по-настоящему не поддерживал программу.

– И что толку? Ни жизни, ни чести.

– Весьма поэтично...

Фрамин поглаживает бороду.

– Я ничему и никому не могу быть предан полностью.

– В этом твое несчастье, мой бедный Ангел Седьмой Станции.

– Этот титул погиб вместе с ней.

– В изгнании аристократия всегда стремилась сохранить хотя бы свои титулы.

– Взгляни на самого себя в темноте, и что увидишь?

– Ничего.

– Вот именно.

– И что из этого?

– Ничего. Тьма.

– Я не вижу смысла в твоих словах.

– Во тьме это неудивительно, воин-священник.

– Перестань говорить загадками, Фрамин. В чем дело?

– Зачем ты искал меня?

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания