# Счастливчик

Сергей Костин

Он – космический Маугли.

Единственный, выживший во время катастрофы космического корабля. Осиротевший малыш, выросший на далекой, чужой планете. Человеческий ребенок, воспитанный в Толще подземных пространств племенем Ночных Охотников – странных и страшных существ, наводящих ужас на обитателей покрывающего поверхность планеты Леса.

Он – «Счастливчик, рожденный на закате ночи». Воин, обучившийся выживать там, где выжить невозможно. Даже – в Академии Легионеров, куда был продан космическими работорговцами. Даже – там, где готовят самых элитных убийц Вселенной. Даже – там, где всякое задание превосходит человеческие возможности…

## Глава 1. Детеныш

> Некоторое время тому назад.


В ночном небе вспыхнула новая яркая звезда.

За мгновение до этого от разрастающегося ослепительным огнем сверкающего пятна отделилась маленькая искра и стала стремительно приближаться к планете. Она протиснулась сквозь плотные слои атмосферы, с глухим воем врезалась в землю, разбросав вокруг густые хлопья жаркого пламени.

Лес не успел приготовиться к нападению. Удивленный неслыханной наглостью, он некоторое время растерянно наблюдал, как языки огня стремительно перескакивают с одного куста на другой, ползут по высокой траве, загребая жадными, длинными пальцами все живое и мертвое.

И только тогда, когда белое пламя принялось торопливо облизывать стволы вековых любимцев, Лес, окончательно проснувшись, возмутился.

Крупные, тяжелые капли густой влаги, поднимая небольшие фонтанчики сухого пепла, ударились о землю, соприкоснулись с оранжевым незнакомцем, изучили его. И только потом, окончательно поняв, что это, с неба на наглеца обрушился ливень.

Пришелец пытался сопротивляться, захватывая в заложники новые жертвы, удерживая их горячими руками, выпивая влагу из стволов и листьев. Он пробовал пробиться и сверху и снизу, надеясь, что лес стар и невнимателен. Как он ошибался!

Через несколько часов тщетных попыток расширить пепельное пятно, неугомонный пришелец сдался.

Редкие язычки пламени, шипя и проклиная небо, навеки затихали пронзенные стрелами воды. В природе все предрешено. И ничто не может нарушить спокойствие спящего Леса. Спите жители великого королевства. Ваш дом заботиться о вас даже ночью. Спите.

Последние капли устало опускались на сверкающую поверхность молчаливо лежащего в центре поверженного пожарища круглого шара, неторопливо стекали по его отполированным бокам, мимолетом заглядывали в небольшие, затемненные круглые окошки, вздыхали и срывались вниз, чтобы соединиться там с землей планеты.

Лес провел рукой ветра по черному пятну, нежно поглаживая мертвых, осторожно помогая подняться раненым. И вздрогнул, когда скорбную тишину ночи разорвал шипящий звук, исходивший от круглого, гладкого шара.

Выпустив из себя небольшую струйку безобидного прозрачного пара, небесный гость с ненавязчивым легким перезвоном раскрылся, как распускаются раз в сто лун цветы Черемши на дальних западных болотах. Лес насторожился, свесил поближе ближайшие живые ветви деревьев, ожидая от гостя новых неприятностей.

Но ничего не произошло. Ровным счетом ничего.

Разве можно считать большим событием то, что спустя некоторое время из глубины шара донесся слабый, то ли стон, то ли плач?

А потом из ночного, не званного гостя выкатился на свет живой комок. Покачался на согнутых, дрожащих коленях, прохныкал что—то невнятное и свалился вниз.

Лес только успел услужливо подставить под падающее тельце мягкие стрелки расторопной травы. Все—таки гость. Хоть и не прошенный.

Любопытный ветерок сорвался с насиженных ветвей, подлетел к лежащему телу, медленно облетел его, осторожно заглянул в голубые маленькие глаза. И не увидел там ни злости, ни жажды мщения. Только боль и страх.

Лес удивился. Странное существо, ползущее на дрожащих лапках, не разбирая дороги! Кого он напоминает?

Голое тельце остановилось на невысокой круче старого, давно высохшего ручья, задрало к ночному небу голову и издало такой жалобный крик, что лесу стало не по себе.

Но никто не отозвался на призыв. В лесу ночь. А ночью положено спать. До тех пор, пока первые лучи Великого Светила не возвестят о начале Дневной Охоты. И вот только тогда… А сейчас…, какое дело до плачущего комка старому Волкогону, уютно устроившегося в глубокой теплой норе? Или странной и глупой птице Дриде, беззаботно уткнувшейся длинным клювом в сухие стенки гнезда? Ночь.

Дрожащий комок перестал издавать жалобные звуки, скатился вниз, к руслу ручья, поползал вокруг вывороченных прошлогодним ураганом корней, заполз в их переплетенье и затих. Чтобы принести в лес тишину и покой.

И только добрый старый ветерок бесшумно, стараясь не потревожить покой леса, заботливо подкидывал широкие теплые листья на голое, свернувшееся калачиком, тело. Может быть доживет до утра. Может быть. Чтобы стать чьей—то желанной добычей.

Лес вздрогнул. Лес насторожился. Он почувствовал, что еще где—то далеко, но стремительно приближаясь, движется под землей его единственный ночной враг, отказывающийся подчиняться древним законам Планеты. Приближался тот, которого никто никогда не видел при дневном свете. Тот, который являлся ночным кошмаром каждого спящего Верхнего Жителя.

Земля вздыбилась черным фонтаном как раз в том месте, где затихло живое тельце, и на поверхности показался он, Ночной Охотник.

Лес неприятно поежился, но ничего не смог сделать. Ночной Охотник пренебрегал им, и Лес не хотел, да и не имел никакой возможности помешать ему.

Высокое, черное пятно Охотника молча склонилось над тельцем, протянуло к нему широкие лапы, подняло, прижало к груди и… исчезло. Только новые брызги разлетевшейся почвы отметили путь, по которому ушло под землю это странное создание.

Ветер, задремавший было в густых ветках вековых великанов, опустился на все еще сохранившее тепло место, где мгновение назад лежал живой комок, облетел вокруг и услужливо доложил лесу, что Ночной Охотник забрал свою жертву.

Лес сердито покачал верхушками деревьев, вздохнул, но вскоре забыл о неприятном инциденте. Лучше думать о том, что утром все вокруг наполниться шумом проснувшихся жителей, нетерпеливо ожидающих начала Охоты. Только тогда Лес сможет спокойно отдохнуть.

Оставшиеся часы ночного сна прошли спокойно. Ночной Охотник больше не возвращался за новой добычей. Значит Дневная Охота произойдет в полном составе. Что редко случалось. И это радовало.

Но как только первые лучи Великого Светила дотронулись до верхушек самых высоких деревьев, к лесу пришла дурная весть. Как раз над тем местом, где бушевал ночной пожар, появился новый небесный неприятель.

Огромное, яйцеобразное тело, гораздо большее по размерам, нежели первое, опускалось на старательно замаскированное травой пожарище.

Продавив тяжелыми плоскими лапами землю, подминая под себя молодые, только появившееся ростки новых деревьев, небесный враг опустился на поверхность и замер.

Лес решил подождать. Он умел ждать. Но умел и наказывать. За это его любили и боялись. Но, казалось, странное металлическое тело абсолютно не обращало внимания на его, леса терпение. Внутри чудовища раздался скрежещущий звук, похожий на раскаты летнего грома, внизу яйца опрокинулась круглая дверца и, на постанывающую от боли траву, ступили несколько странных существ.

Какое—то время двуногие переговаривались между собой на незнакомом Лесу языке, странно порыкивая и взвизгивая, затем разбрелись по сторонам, беззастенчиво топча траву и ломая свежие побеги. Один из них нашел блестящий, раскрывшийся шар, что—то крикнул, подождал пока остальные подбегут ближе и залез внутрь ночного гостя.

Через некоторое время он показался обратно, таща за собой сначала одно, а потом и второе тело. Их положили на землю, и любопытная трава сразу же прикоснулась к неподвижным телам, обследуя их и сообщая узнанное Лесу.

Они мертвы. Давно. И не опасны. В отличии от обступивших их двуногих, которые так невнимательны и жестоки.

И тогда лес рассердился. Последний раз приступ гнева овладевал им несколько лет назад, когда с юга пришла пустыня. Но в тот раз все было иначе. Враг оказался медлителен и пуглив. Потребовалось всего несколько часов, чтобы он поспешно убрался на свою территорию. Несколько часов ураганов и бурь.

А сейчас? Дерзкие пришельцы мешали ему, Лесу. Такие маленькие и ничтожные. Но Лес чувствовал, как от этих маленьких и ничтожных исходит странная сила. Именно это его и взбесило.

До металлического чудовища успело добежать лишь несколько. Остальные двуногие навечно останутся на его, Леса, территории.

Он снисходительно наблюдал, как разрываются острыми зубами вопящие тела, как растаскиваются по сторонам куски мяса. Славная Дневная Охота. Его жители останутся довольны. Не каждый день с неба спускается дармовая пища.

Но лес рано праздновал победу. Металлическое чудовище ощетинилось короткими иглами и стало отплевываться горячими лучами. Они настигали жителей леса, выбравшихся раньше времени из нор по зову своего повелителя, подкидывали их высоко в воздух, сжигали, оставляя от них только пепел, который заботливый ветер тут же разносил по сторонам.

Лес быстро сообразил, что его могуществу и чести брошен вызов. Ну что ж. Они хотели этого.

Стремительно растущие гибкие стебли быстро захлестнули толстые лапы железного монстра. Тонкие, почти невидимые паутинки травы проникали во все щели, неосмотрительно оставленные чудовищем, разрушая твердь, дробя металл. Нельзя быть таким беспечным. Это война.

Небесный пришелец издал громкий, надсадно дребезжащий вой, поджал, разрывая сдерживающие его ветви, лапы и стал торопливо подниматься над лесом.

И тогда тот, кто властвует, бросил в бой свежие силы. Сотни, тысячи, миллионы тех, кто мог летать, парить, реять, бросились вдогонку испуганному пришельцу. Живая туча облепила его, стараясь прижать к земле, где уже ждали тысячи зубов, готовых разорвать на клочья незнакомца и попробовать, какого вкуса его внутренности.

Металлическое чудовище задрожало, ошарашенное и почти поверженное, но нашло в себе силы издать оглушительный рев боли, чтобы вслед за этим стремительно сбежать в небо, прямо к Великому Светилу.

Лес улыбнулся звенящим ручьем. Далеко он не уйдет. Горячее пятно на небе поглотит его. И он никогда больше не вернется. Успокойтесь, жители ! Продолжайте Дневную Охоту. Впереди долгий день. Ваш хозяин, ваш дом, ваш лес заботиться о вас. И ему никто не страшен. Лес велик. Лес могуч. И он никого не боится.

Разве только Ночного Охотника.


Четверть луны спустя.


– Что сказал Совет? Не молчи. Ты же знаешь, как это важно.

– Совет настоятельно рекомендует избавиться от детеныша. Незамедлительно.

– Но почему?

– Старейшины сравнивали его с Древними и пришли к выводу, что детеныш слишком похож на них. И еще Совет сказал, что на найденыше лежит печать беспокойства. Глупцы. Старые, ничего не соображающие, глупцы. Они считают, что когда он возмужает, то принесет в стаю перемены. А вместе с ними и ненужное беспокойство.

– А твой отец?

– Отец? Он молчал и не проронил ни слова. Словно он и не один из Старейшин. Отец боится. Наш клан уже не так силен, как раньше. Над нами смеются. Наши подвиги забыты. И еще… Совет намекнул, если мы ослушаемся и не избавимся от детеныша до наступления следующей ночи, то гнев стаи прервет и наши жизни.

– И ты решил…

– Я…. Я решил. Ты должна меня понять. Нам и нашему клану небеса послали надежду. Это наш шанс. Детеныш вырастет и тогда одному Великому Светилу известно, что может произойти. Мы сможем подняться. Воспрянуть. Детеныш – надежда. И Совет это прекрасно понимает. Потому так и торопит. Но… Мы не подчинимся. Мы уйдем. Сегодня днем. Под Северными Холмами нас никто не найдет. В стае слишком мало смельчаков соваться в запретные места. И еще меньше тех, кто посмеет сойтись со мной один на один. Пройдет время. Совет успокоиться. Тогда и вернемся.

– Ты правильно решил. Детеныш слишком мал, чтобы отвечать за будущее. К тому же, он станет хорошим братом нашей Росси. Давай собираться. Дорога длинна, а ночь уже на закате… Шерл, как нам его назвать?

– Давай дадим детенышу имя, как раньше. Когда еще наши предки жили под Великим Светилом.

– " Счастливчик, которого нашли на закате ночи"?

– Да. Хорошее имя. «Счастливчик, которого нашли на закате ночи». Или просто – Счастливчик.

– Я уважаю тебя, муж мой.

– Я тоже уважаю тебя.


Десять планетных лет спустя.


– Чат! Ча—ат!? Я сдаюсь и больше с тобой не играю. Мне надоело. И я иду домой.

Росси вылезла из только что прорытого узкого туннеля, окинула взглядом детскую площадку, ничего подозрительного не заметила и с досады треснула твердой лопаткой правой кисти по куску сталактита, оставшегося с прошлой игры. Белый наплыв срезало словно острием ножа, и Росси с удовлетворением подумала, что ее руки становятся такими же сильными, как и у мамы.

– Чат. Я не шучу. Если ты сейчас же не выйдешь, я скажу папе, что ты снова бегал к Пресному Озеру.

Земля под ее ногами зашевелилась, ушла, словно затянутая воронкой, и из образовавшейся дыры, показалось недовольное лицо Чата.

Росси взвизгнула, легко шлепнула наружной стороной лопатки по плечу мальчишки и проворно отпрыгнула в сторону.

– Проиграл, проиграл!

– Это нечестно, – Чат, опершись руками о края воронки, выбросил мускулистое тело наружу, – Ты, Росси, играешь не по правилам, как самая обычная ябеда. И вообще, мне надоели эти детские игры.

Чат опустился на корточки и принялся неторопливо засыпать яму.

Росси пристроилась рядом. Подперев обеими лопатками голову, она внимательно наблюдала за действиями сводного брата.

Все—таки он странный. И хотя мама говорит, что в брате ничего необычного нет, она то знает, что Чат ни капельки не похож ни на маму, ни на папу, ни на нее, Росси. Взять хотя бы руки. Полюбуйтесь на эти разрезанные лопатки. Ими же совершенно невозможно прокапывать в Толще Путь. Слабые отростки, не пригодные ни на что. Просто удивительно, как он еще умудряется делать себе Дорогу. Не то что она, Росси.

Росси перевела взгляд на свои черные, отполированные до ослепительного блеска твердые, словно сталь, кисти рук.

А голова у брата совсем смешная. Мягкие волосы, которые почему—то так любит гладить мама, ни одной защитной пластины на черепе. А уши! Смех, да и только! Открыты со всех сторон. Не зря же папа каждый день ругается, требуя от брата, чтобы тот постоянно очищал ушные раковины от земли. Кто ж виноват, что Чат не умеет прижимать их к затылку?

Чат закончил работу и теперь, ни слова не говоря, улегся на прогретой глубокими подземными источниками земле, подложил под голову свои смешные руки и уставился в высокий земляной потолок.

А глаза у него красивые.

Росси расположилась рядом, продолжая внимательно рассматривать и обсуждать сама с собою все достоинства и недостатки брата.

И в кого он только такой глазастый? Какие длинные ресницы. И тоже мягкие. Не то что у нас.

Росси наклонилась еще сильнее, пока ее узкие глаза не оказались напротив неподвижных глаз брата. Ее волосы, растущие двумя редкими, жесткими метелками за основаниями ушей, вывалились из хрящевидных ложбин и рассыпались колючими иголками по лицу Чата.

– Росси! – Чату пришлось вытаскивать из—под головы руку, что бы смахнуть с лица непослушные косички сестры, – Ты мешаешь мне думать.

Росси шмыгнула коротким приплюснутым носом, решая для себя нелегкую задачу – обижаться или нет. Но решила подождать более веской причины.

– Мама говорит, что в нашем возрасте рано думать о серьезных вещах.

Чат отвечать не торопился. Он неторопливо перевел взгляд на сестру, внимательно посмотрел в ее глаза, разглядел в них готовую разразиться обиду и поступил так, как поступает настоящий член клана Шерлов.

– Ты сегодня как никогда красива, сестричка.

Росси могла поклясться чем угодно, даже своей лучшей игрушкой – земляной крысой Лу, что ожидала от брата именно этих слов. Чат всегда знал, что сказать своей сестре.

– Ты бессовестный мальчик, говоришь всякие глупости, – твердые, плотно сжатые губы Росси чуть раскрылись, обнажая белые острые клыки, способные за одно мгновение перегрызть даже лапу Кротоноса, – Можешь не подлизываться. Все равно я расскажу маме про озеро. Если…

Чат должен догадаться, что следует за этим « если». Она не первый раз прибегала к подобным хитростям, чтобы добиться желаемого.

– Что если? – брат улыбнулся, уже зная, и впился глазами в Росси.

– Если ты меня не поцелуешь.

Чат засмеялся. Весело и заразительно, как не мог смеяться ни один житель подземного мира. Этот смех всегда вызывал страшную зависть у всех членов клана Шерлов.

– Конечно, я тебя с удовольствием поцелую, сестричка. Но если ты еще хоть раз расскажешь маме, что я хожу к озеру, она также узнает о твоих неправильных привычках.

Чат обхватил руками покрытую мелкими бронированными чешуйками шею сестры, притянул к себе, и Росси вновь ощутила, какие у него горячие, удивительно мягкие губы.

– Ты довольна, сестричка?

Росси еле продрала глаза, облизала длинным, раздвоенным язычком сухие губы, стараясь вобрать в себя вкус губ брата, а затем резко поднялась с места :

– Теперь я знаю, почему папа говорит, что если бы ты не был его сыном, он бы с удовольствием полакомился твоим мясом. Ты вкусно пахнешь.

Чат снова засмеялся и подскочив, обнял сестру.

– Но за это ты должна будешь пойти со мной к Пресному озеру.

Росси вывернулась, уложила на место растрепанные волосы и, отвернувшись, нравоучительно произнесла, стараясь подрожать голосу отца:

– Дети не под каким предлогом не должны посещать запретные места. Особенно Пресное озеро и Поверхность!

– Да ладно, Росси, мы быстро. Только туда и обратно. Никто не узнает. И мне кажется, что мы уже давно не дети.

Росси посмотрела на улыбающегося брата, в который раз подумала, что все равно никогда не научиться противостоять его лукавству и хитрости и молча кивнула.

– Я всегда знал, что ты хорошая сестра. – Чат поправил короткую шкурку лысого червяка, которого он сам убил и смастерил из него то, что в данное время висело у него на поясе. Когда отец впервые увидел Чата в этом, то заперся с мамой в дальней пещере и что—то долго с ней обсуждал. Росси даже сумела подслушать, но ничего не поняла. Отец говорил о какой—то одежде и о том, что предсказания начинают сбываться слишком быстро.

– Мы пойдем старой Дорогой? – поинтересовалась Росси.

– Нет, – мыслями брат уже был на Озере, – спустимся через Северный Рукав на ярус ниже. Так ближе.

– Через Северный Рукав? – переспросила Росси, не веря в то, что предлагает брат. Даже десятилетним детям должно быть известно, что в Северном Рукаве можно запросто заблудиться или влезть в неприятную историю.

– Ты боишься? – словно прочитал ее мысли. Но Росси ничего не боится и Чат должен знать об этом.

– Я ничего не боюсь, – сказала Росси совершенно не то, о чем думала , – Мы идем через Северный Рукав.

Если бы в этот момент Росси могла видеть глаза брата, то заметила, как хитро блестят его зрачки. Но она уже отвернулась, да и освещения в детской пещере было не слишком достаточно. Отец совсем недавно перенес светящиеся камни в гостиную. Сказал, что ковыряться в земле можно и нужно без света.

Северный Рукав встретил их довольно недружелюбно. Очевидно, где—то далеко—далеко Дорога выходила на Поверхность и уже оттуда гнала свежий, почти холодный воздух под землю. На этот счет отец тоже имел свое мнение. Мол, хорошая вентиляция никому не мешала. И потому не заваливал Северный Рукав, как многие остальные выходы на Поверхность.

Пройдя в полный рост столько, сколько позволяла дорога, Чат остановился, указал себе под ноги и попросил:

– Вот здесь. Нижний уровень должен находиться именно здесь.

– Почему это? – Росси спросила просто так. Она уже не раз убеждалась, что брат каким—то особым, непонятным никому чутьем определяет присутствие Дорог в Толще. Идет, уставясь в землю, молчит, потом вдруг неожиданно остановиться и объявляет, что внизу Путь. Отец специально проверял его. И ни одного раза Чат не ошибся. После этого клан сильно зауважал его. Клан… Папа, мама, брат и сестра. Да еще дед, который появляется раз в три луны. Поболтает о чем—то с отцом и так же незаметно исчезает. Мама говорит – так надо.

Росси отметила ногой место, отодвинула в сторону брата, примерилась и быстро заработала кистями—лопатками.

Комья твердой, слежавшейся земли полетели во все стороны. Чат отошел, чтобы не попасть под случайный булыжник. Молча стоял и наблюдал, как черное тело сестры стремительно исчезает в Тверди.

Посмотрел на свои руки. Сжал пальцы в кулаки, повертел их перед глазами. Покачал головой и вздохнул.

– Чат! – из дыры показалась довольное лицо Росси, уши прижаты к затылку, лопатки чуть испачканы влажным грунтом, на головных пластинах прилипшие комочки грязи – Все готово. Ты как всегда прав. Десять мер внизу Дорога. Та самая, к Пресному Озеру.

И исчезла. Хорошая девчонка, подумал Чат. Она прекрасно знает, что брат не любит, когда на него смотрят во время движения по вертикальным Дорогам. Если по простым он передвигается более менее сносно, то по этим…

Чат опустил в Дорогу ноги, потом туловище, на некоторое время задержался, настраивая дыхание, а затем бросил тело вперед.

Десять, шесть, три, два – пора!

Расставленные ноги и руки неприятно ударились о стенки Дороги, затормозили тело. И как всегда Росси обманула. Вертикальная Дорога никак не могла иметь десять мер. От силы восемь с половиной.

Тело не успело как следует затормозить, и Чат вылетел с верхнего выхода с приличной скоростью. Удар о землю оказался не слишком силен. Просто обидно видеть, как твоя сестра, уткнув в узкую талию обе лопатки, издевается самым наглым образом.

Как и любой десятилетний житель Подземелья Чат мог просто обидеться. От боли и злости. Но он не умел. Никто никогда не показывал ему, что такое возможно. Конечно, раньше Чат испытывал странные чувства, заставляющие глаза наполняться слезами. Но слезы – слишком драгоценная влага, чтобы разбрасываться ею из—за пустяков.

Вот и сейчас, Чат только растер непонятно защипавший нос, взбрыкнул ногой, вправляя на место вывихнутое при падении колено и угрюмо взглянул на сестру.

– Ты снова попался, Чат! – не совсем уверенная, что шутка удалась, Росси не стала слишком долго показывать свои зубы.

– Если ты еще раз назовешь меня этим дурацким именем, я не стану с тобой, девчонкой, возиться. У меня есть нормальное имя, а не эта кличка.

– Ну хорошо, Счастливчик. Сегодня я больше не стану ни шутить, ни обзывать тебя, – Росси слишком быстро согласилась, что бы поверить ей.

Дорога к Пресному Озеру шла под уклон, петляла между твердыми породами, то и дело спотыкалась о выступы и рытвины, оставленные подземными жителями. Иногда по сторонам разбегались узкие Тропинки. Но для Росси и Чата они не представляли никакого интереса. Обычно подобные ответвления заканчивались тупиками или, еще хуже, ловушками больших рогатых жуков. Для клана они не имели особой опасности, но встреча с ними всегда занимала много времени. А стоит ли тратить драгоценности только ради собственного утверждения?

Иногда, что случалось довольно редко, попадались вещи более неприятные.

– Тебе не страшно? – Росси шла чуть позади брата, уцепившись за его локоть.

Чат мог соврать, но ложь претила правилам Клана.

– Ничуть не страшнее, чем тебе, – вот так. Ответ не утвердительный и в то же время предельно правдивый.

– Мама рассказывала, что на запретных Дорогах иногда встречаются чудовища.

– А мама не говорила тебе, что самые страшные чудовища в этом мире Ночные Охотники?

Росси промолчала. Конечно, она знала наизусть все легенды и сказки о могуществе Ночных Охотников. И верила в них безоговорочно.

Но одно дело быть взрослым Охотником, а совсем другое маленькой десятилетней девочкой. Для того, чтобы стать настоящим Ночным Охотником, нужно многое узнать. А их даже ни разу не выпускали на Поверхность.

Чат взмахнул руками и, ни издав ни звука, пропал.

Росси еле успела отскочить в сторону от образовавшейся песчаной ловушки, в которую так неосторожно попался брат. Такое иногда встречается на Дорогах. Еще вчера Путь тверд и безопасен, а завтра в самом его центре скрывается песчаная яма.

– Счастливчик, ты как?

В ответ Росси услышала только тяжелое сопение. Она легла на живот, перегнулась через край и заглянула вниз.

Ловушка оказалась самой большой из всех, какие она до этого видела. Даже слишком большой. И соответственно столь же большим оказался хозяин. Вернее, хозяйка песчаной ловушки. Вечно белой твари с многочисленными мохнатыми лапами, здоровым брюхом и безобразной, глаза б не глядели, мордой. Животное совершенно беспомощное на ровной поверхности, но столь же опасное в своем родном доме. А сейчас она находилась именно в нем. Яма представляла для нее и жилище и орудие, с помощью которого она вылавливала невнимательных зверушек. Всего один укус выступающих челюстей и…

Росса с содроганием представила, что может случиться с Чатом, если тот не будет слишком проворен.

Но брат уже оправился от первого шока неожиданности и в данную минуту, старательно избегая челюстей животного, молча откручивал тому вторую лапу.

Как жаль, подумала Росси, что у него такие слабые зубы. Будь она на месте брата, то справилась бы гораздо быстрее.

– Тебе помочь?

Чат даже не взглянул, откинул в сторону кусок все еще шевелящийся лапы и одним прыжком вскочил на тонкую шею хозяйки ямы.

Вероятно той никогда не доводилось встречать такие наглые жертвы. Ее лапы замельтешили, стараясь добраться до наглеца, который, к тому же, ухватившись за лже глаза, принялся сворачивать набок голову животного.

Росси стало скучно, она отползла от края, поднялась и стала собирать разноцветные камушки.

– Росси! – позвал Чат.

– Что? – отозвалась она, не отрываясь от захватившего ее занятия.

– Я не могу вылезти. Помоги мне.

Росси вздохнула, выплюнула изо рта так старательно собранные камни и вернулась к песчаной яме.

– Папа говорит, что настоящий Охотник должен сам находить выход из любой ситуации.

– Я бы и без твоих соплей справился, но эта гадина прокусила мне ногу.

Прокушенная нога являлась серьезным аргументом, но Росси не торопилась. Гены всех ее предков подсказывали ей, что сейчас как раз тот момент, когда за услугу можно требовать все, что угодно.

– Ну что же ты? – могло показаться, что Чат начинает сердиться, но Росси прекрасно знала, что в отличии от всех в клане, брат умеет скрывать свои чувства и никто, никогда не сможет догадаться, что твориться у него на сердце.

– Ты выполнишь то, что я захочу? – на темном глиноземе лицо Росси выглядело, как сплошное черное пятно. Даже глаза замерли, не выдавая блеском задуманное.

Чат понял, что на этот раз сестра задумала нечто большее, нежели детский невинный поцелуй, или воровство сладкой сластры из кладовой семьи. Подобное поведение не являлось для клана чем—то из ряда вон выходящим. Это справедливо, за одолжение требовать одолжение. Любое. Даже смерть. И если ты согласишься, то должен, несмотря ни на что, выполнить обещанное. Таковы законы клана. Таковы правила.

Чат постарался еще раз выбраться самостоятельно. Но только позорно съехал вниз по сыпучему песку. Можно было попробовать выбраться через боковые стенки, но он не был уверен, что там нет еще одного животного. В его положении слишком опасно. К тому же укушенная нога начала понемногу леденеть.

– Ладно. Сделаю, – пообещал Чат и совершил ритуальное движение левой рукой, означающее, что если он не сдержит свое слово, то навсегда потеряет честь Ночного Охотника.

Росси удовлетворенно кивнула, подползла как можно ближе к краю ловушки, закрепилась за землю выпущенными из пальцев ног когтями и выплюнула в сторону протянутых рук ленту языка.

Пока язык раскручивался, добираясь до брата, Росси напомнила : – Не обманешь?

Глупый вопрос. Конечно не обманет. Страшнее клятвы не то что в клане, в большой стае нет. Иногда случалось, что обещания не выполнялись, и тогда глупца забивали камнями до смерти или выкидывали на растерзание дневного Леса.

Чат промолчал, считая ниже достоинства самца повторять о принятом решении. Он старательно обмотал руку клейкой стороной языка и дал знак.

Вовремя, ох как вовремя он решился, думала Росси, наблюдая, как вслед за поднимающимся братом из глубины ловушки выползают еще сразу две самки. Подумай брат чуть дольше, не помогло бы ничего.

Тащить Чата непросто. Слишком тяжел и неповоротлив. Но предвкушение от будущего выполнения обещания сладко грело оба сердца Росси. Она уже знала, что пожелает. И пожелает немедленно. Слишком давно тайные мысли бередили душу. И ни она, ни брат не пожалеет. Наверное.

Чат отпустил язык и отполз в сторону от опасного участка Дороги. Нога его распухла слишком сильно, и стоило подумать о том, как побыстрее привести ее в порядок. Он хотел заняться этим сам, но на сей раз Росси опередила его, даже ничего не попросив взамен.

– Ложись, – приказала она и осторожно перевернула его на спину.

Чат, слегка приподняв голову, смотрел, как сестра склонилась над его ногой и старательно высасывает ядовитую жидкость, одновременно массируя распухшую мякоть ноги. Уроки матери не прошли даром, да и врожденные знания тоже. Боль стала потихоньку отходить. Холод пропал, и его место занял горячий огонь. Чат поморщился.

– Не говори, что больно, – Росси оторвалась от раны, закрыла глаза и блаженно проглотила питательный яд. Редкая радость в их жизни, когда отец приносил домой эту сладость, – полежи чуть—чуть, а я найду слизняков.

Пока сестра собирала по стенам голубых слизняков, Чат успел несколько минут вздремнуть. Настоящему самцу полагается слегка передохнуть после охоты.

Росси отсутствовала не слишком долго.

– Какая гадость, – проворчала она, вываливая из ротовых мешков на лопатку копошащуюся массу, – Меня чуть не стошнило.

Поправив расползающуюся кучку, Росса аккуратно прикрыла их сверху второй кистью и основательно перетерла.

– Кажется, самое время, – сестра ощупала получившуюся кашицу острием язычка, осталась довольна и бережно, не теряя ни одной капли, облепила темное пятно раны, – Сосчитай до ста мер и можно снимать.

Чат послушно выполнил приказ и, сосчитав ровно сто мер, стряхнул ставшие абсолютно сухими остатки лекарства. Встал. Потряс ногой. Попрыгал. Довольно засмеялся.

– Хорошо? – поинтересовалась не сводящая с него глаз сестра.

– Хорошо, – согласился Чат.

– А теперь…

–…Обещание, – закончил за нее брат, – Чего хочешь?

Узкий язык протиснулся сквозь стиснутые зубы, обвился вокруг шеи Чата, притянул к себе:

– Я хочу выйти сейчас же на Поверхность и дождаться дня, чтобы увидеть Великое Светило.

Выражение лица брата не изменилось, но Росси не зря держалась за его тело. Она почувствовала, как напряглись его мускулы, как нарушило привычный бег единственное сердце. Брат не просто злился, он был взбешен. Росси просила его выполнить самое страшное, что только могла придумать. Неслыханное дело. Выйти на Поверхность днем. На это не решались даже взрослые Охотники. А что говорить о детях?

Чат прекрасно понимал, что если он послушается сестру, то жить им ровно столько времени, сколько требуется, чтобы подняться на Поверхность и дождаться дня. Но с другой стороны…. Он дал клятву.

– Это невозможно, – нельзя отводить глаза. И нельзя, чтобы Росси почувствовала, что он боится.

Какое—то время сестра смотрела не мигая. Довольно трудное занятие для ее нежных глаз, и Чат по достоинству оценил этот поступок.

– Ты же знаешь, я могу пожелать, что захочу и когда захочу? И знаешь, что могу приказать тебе умереть сейчас же?

Чат размышлял не долго. Смерть на Поверхности казалась ничуть не лучше смерти на Дорогах. Но там скрывался незнакомый мир, о котором рассказывали столько ужасного, но интересного. А смерть под землей – обычное дело. Чат принял решение.

Он осторожно оторвал от себя несопротивляющийся язык сестры, подошел к краю песчаной ловушки и посмотрел на двух тварей, которые все еще обгладывали бывшую подружку. Если он и умрет, то умрет один. А Росси останется жить. Он слишком любит сестру, чтобы предоставить любезность забрать Лесу желанную добычу.

– Разве ты не хочешь увидеть… узнать, что такое Великое Светило. Разве не хочешь понять страхи о которых нам столько рассказывали? И увидеть небо, с которого ты спустился много лет назад?

Конечно, Росси прекрасно знала, что сумеет убедить брата. Великое Светило манило. Они выросли вместе, мечтая когда—нибудь, хоть краешком глаз взглянуть на их дневные страхи. Ибо Ночные Охотники ничего не бояться больше, чем дневной свет.

– Мы можем погибнуть?

– Это стоит того.

– Но мама и отец…

– Если мы вернемся, они станут гордиться нами. Если нет, то… они и тогда станут гордиться. Кто из детей решался сделать это?

– Глупо!

– Глупо. Но мы же Охотники. И вообще, ты боишься, Счастливчик, которого нашли на закате ночи?

Она редко так называла его. Точно так же, как и родители. Что—то запретное было в полном имени. Чат часто старался понять, что? Может ответ откроется там, на Поверхности? Ну что ж. Он всего лишь выполняет обещание.

– Идем.

Росси радостно взвизгнула и прыгнула на шею брату. Чат инстинктивно отвернул в сторону лицо. Опыт, хорошая штука. Нет ничего приятного, когда черепные пластинки разом подпрыгивают и опускаются тебе на нос.


Выходом на поверхность из Северного Рукава служила узкая, не протиснутся, щель. Если бы Чат пришел один, он не стал бы зря тратить силы на твердую пароду. Но настойчивая Росси находилась рядом и быстро расширила проход своими крепкими и острыми лопатками.

На Поверхности еще царила ночь. Время, когда Ночные Охотники покидают уютную Твердь и отправляются за добычей.

– Как хорошо!

Росси втянула узкими ноздрями прохладный воздух, пахнущий зеленым лесом и необузданной свободой. А эти маленькие мигающие точки на черном небе! И нет ничего страшного на Поверхности.

– Как прекрасно!

Росси чувствовала далекое присутствие отца, который почти каждую ночь выбирался на верх, чтобы притащить в дом пищу. Она сказала об этом Чату.

– Да. Я знаю.

Сестра всегда была не слишком высокого мнения об его чувствительных органах, но годы, проведенные под землей научили Счастливчика разбираться, что почем. Вот и сейчас, он пропустил снисходительный взгляд сестры. Пусть смеется. На то она и самка.

Валяясь в кустах, на мягких опавших листьях, с некоторым страхом дожидаясь восхода Великого Светила, Чат размышлял о себе, о Росси, о своем клане.

Почему он так отличается от всех? Неуклюж. Неприспособлен. Не может сделать и трети того, на что способны Ночные Охотники? Конечно, он знал эту историю. Как нашел его отец в ночном лесу, беззащитного, спящего, голого. Растительности с тех пор на теле так и не прибавилось. Смешно. Да, он безобразен. Чат знал это. Но никогда не испытывал неудобства от своего уродства. Его любили. О нем всегда заботились. Даже сестра, такая красивая…

Чат скосил глаза.

Росси, действительно, была прекрасна. Ровные, гладкие бронированные чешуйки, защищающее тело при движениях на Дороге и устройстве новых Тропинок в Толще. Грудь, прикрытая широкими изогнутыми, черными пластинами. Узкие, словно щели, глаза, полу прикрытые сетчатыми веками. Аккуратные, без единой зазубрины кисти—лопатки. Через два планетных года ей будет разрешено выбрать себе самца. И тогда они навсегда растануться.

Чат опустил глаза ниже и неожиданно почувствовал странное волнение где—то на уровне кожаного мешка из лысого червяка.

– И после этого ты станешь говорить мне, что я не красивая?

Чат вздрогнул. Он совсем забыл, что даже прикрытые глаза сестры не означают, что она не наблюдает за ним.

Росси перевернулась на бок.

– Ты снова поступила нечестно, – Чат попытался перевести разговор в шутливое русло.

– Ты же сам недавно говорил, что мы уже не дети, – Росси выпустила кончик языка, нежно прикоснулась к щеке Чата, от чего его редкие, прозрачные волосы на теле поднялись дыбом.

– Ты моя сестра, – последнее дело пытаться свалить все на родственные связи. Любой детеныш в стае знает, что слово самки на выборах избранника не подлежит обсуждению. Она вправе выбрать любого, старого или молодого, деда, отца, брата. Таковы древние законы.

Шаловливый раздвоенный кончик узкого язычка прошелся по шее, опустился на грудь, поднялся вновь и прикоснулся к губам.

Почему—то сразу стало труднее дышать.

– Но я другой! – тоже ерунда. Счастливчик принят в клан, а значит является полноправным Ночным Охотником. Вернее станет им через два планетных года. Когда получит полное право совершать самостоятельные набеги на Поверхность.

– Я уважаю тебя, брат мой!

У Чата упало сердце. Никогда он не мог представить, что его прекрасная сестра Росси скажет именно ему кровное признание

– Не молчи, Чат. Ты знаешь, что тоже…

Зачем слова? Кому нужны эти пустые слова?

Лицо Росси склонилось над ним, грудные пластины сладко вдавились в грудь, и он почувствовал, как начинает биться его второе сердце.

Губы, так часто шаловливо целовавшие его, прикоснулись вновь. Но… Совершенно незнакомое, слишком необычное, чтобы оказаться правдой, ощущение. Нечто воздушное, кружащее голову, заставляющее забыть обо всем…

– Ты знаешь, что я хочу…

– Ты знаешь, что я хочу…


… Тяжелый гул накрыл их в одно мгновение, вдавил в землю, разметал хранившие тепло двух тел листья.

Росси испуганно дернулась, но Чат удержал ее у себя, прижав голову к груди.

– Не двигайся.

Сестра послушно затихла. Чат поднял глаза вверх и не увидел звезд.

Все небо заслонила огромная, переливающаяся разноцветными огнями широкая Тень. Чат просто не знал, как назвать то, что он видел. Но он почувствовал – это не живое. Огромный кусок мертвой породы, летящей по пустому небу.

Тень остановилась. Замерла. И выбросила под собой толстый серый столб.

– Быстро, уходим, – Чат подхватил сестру под руку и бросился к выходу Северного Рукава. Только заскочив в него, он смог остановить бешено мечущееся сердце.

– Что это? – тело Росси мелко подрагивало, отчего чешуйки издавали тихий дребезжащий звук, – Великое Светило?

Чат подумал то же самое. Но буквально через мгновение пришло понимание – нет. Этот кусок не дает тепла. И слишком много шумит. Что—то, что было выше его желания спрятаться поглубже в Твердь, заставило выползти на Поверхность. И то, что он увидел, наполнило все его существо страхом и волнением.

Чат увидел людей. Нигде и никогда он не слышал этого слова, даже не понимал его значения. Но твердо знал, перед ним, копошащиеся, в наступающем утреннем тумане, люди.

– Люди?

– Что ты говоришь, Чат? – верная сестра прижалась сзади и жадно всматривалась в шатающиеся силуэты.

– Это люди, —повторил Чат, – И они…

Он не знал, как сказать это. В существах, которых он видел впервые, он узнал себя. Клан… Стаю… Людей…

Росси тоже разглядела силуэты, охнула и потянула брата обратно в горло Северного Рукава.

– Чат… Чат! Давай уйдем… Спрячемся внизу. Пожалуйста…

Но она уже поняла – Чата не удержать. Не остановить. Потому, что увидела в его сверкающих глазах зов стаи. Его, Чата, стаи.

Чат бросился вперед даже ни мгновения не подумав. Не задержавшись, чтобы еще раз взглянуть на ту, которая в эту ночь стала его кровной самкой.

И единственное, что смогла, прошептать вслед Росси:

– Я уважаю тебя, муж мой…


Его заметили почти сразу. Фигурки у серого столба, поддерживающего Тень, заметались. Послышались незнакомые звуки. На него, на Чата стали показывать руками. С точно такими же кистями, как и у него. И еще у этих… людей точно такие же лица, волосы. Глаза.

Чат улыбался. Чат радовался. Чат верил.

Он слишком поздно услышал предостерегающий крик Росси. И только тогда заметил, как из—за деревьев к нему приближаются со всех сторон люди.

Чат растерялся. Он не знал, как поступить. Ждать или бежать? Но думал недолго. Это его стая и она не сделает ему ничего плохого. Он только скажет :– «здравствуйте». И еще познакомит их с Росси. С отцом, который, наверняка, где—то рядом. С мамой. Со своим кланом.

Только почему они так осторожны? Бояться его, Чата?

– Не надо меня бояться. – Чат широко улыбнулся и поднял в приветствии руку.

Но что—то непонятное случилось с людьми. Они, словно повинуясь единой команде, сорвались с места и бросились к нему. И только сейчас Чат разглядел, что у них в руках длинная кожа с крупными ячейками, словно гигантская паутина.

Люди приблизились, что—то громко крича и смешно размахивая руками.

Чат заглянул в их глаза. И содрогнулся.

Они не могут быть его стаей. Странный голод и злоба горит в зрачках этих животных.

Чат хотел сорваться с места, броситься бежать, но… Но было поздно. Со всех сторон на него полетела тяжелая паутина, опутала с ног до головы, повалила на траву. Траву, под которой находился его дом. Его семья. Его самка, вкус которой он познал этой ночью.

Его подняли. Взвалили на странно пахнущую и дрожащую площадку, которая поволокла его к ножке Тени. Он попробовал разорвать паутину, но услышал только злой смех и чужие голоса.

У самого столба Чата спихнули на землю и пинками попробовали закатить в большую округленную дверь.

Из последних сил Чат уперся ногами в скользкую траву, задрал голову и закричал:

– Росси!

Люди отпрянули от него. Страх, запах живого страха почувствовал он. Они бояться. Бояться.

– Росси!

Сестра, словно бешенная Кошка, обитающая в Старых Коридорах налетела на чужаков.

Чат улыбнулся. Мало кто видел разъяренную Росси. А кто видел, тот давно мертв.

Ее острые кисти—лопатки настигали то одного, то другого метающегося взад—вперед существа. Один удар, один взмах, одно скольжение. И каждый раз новая смерть.

– Паутина! – Чат попытался подкатиться ближе к сестре.

Она взглянула мельком, но только обнажила клыки в подобии улыбки и продолжала кровавую Охоту.

Чат невольно залюбовался ею. Росси не придется ждать два долгих планетных года. После сегодняшней ночи , когда его самка принесет стае в подтверждение отсеченные части тел чужаков, Совет признает ее совершеннолетней. И тогда Старейшины позволят им…

Голова раскололась на множество частей, рассыпалась на осколки, покрылась непроглядной темнотой.

Чат не мог видеть и не мог знать, как на помощь к обезумевшей Росси примчался отец. Как вырвавшийся из днища космического крейсера залп разорвал на куски тела его самки и тело вожака клана.

И даже не мог догадываться, что с первыми лучами восходящего Великого Светила вся планета восстала против чужаков.

Из дальних холмов, из пустынь, из болот и гор стекались на поле великого сражения все жители. И те кто ждал Дневной Охоты. И те, кто признавал только Ночь. И дрались бок о бок, чтобы так же бок о бок упасть в обожженную, обагренную кровью, траву.

И только в кошмарном сне могло присниться, как по истечении двух планетных суток, крейсер не выдержал оказанного сопротивления, поднялся на околопланетную орбиту и уже оттуда, залпами протонных орудий раскрошил на облако космической пыли непокоренную, гордую планету.

Не мог знать и не мог видеть. Только чувствовать. Но и этого права ему не предоставили.

Чат валялся в изолированном карцере, в самой глубине космической громадины, выполняющей дежурный рейд по обследованию дальних миров.

И не было вины Чата в том, что он оказался единственным представителем целой планеты, оставшийся в живых. Единственным, неродным пасынком земли, больше всего на свете любящей свободу и достоинство.

## Глава 2. Пленник

> Начало исчисления по солнечному календарю.


Я очнулся. Я пришел в себя. Я все вспомнил.

– Росси?

Тишина.

– Росси.

Ее здесь нет. Просто не может быть. Потому, что я не в пещерах. И здесь нет Дорог. Почему? Странный вопрос. Я не Ночной Охотник, но могу отличить полусырые помещения Тверди от замкнутых пространств с необычным запахом Железных Скал. Давно в детстве отец водил нас туда. И тот сладковатый запах остался со мной навсегда. Как и запах Росси. Росси…

Легкий, чуть слышный удар ладонью по основанию. Определить по слабому эху размер пещеры… Нет. Условимся так. Это не пещера. Просто помещение. Все равно какое. Зал Заседаний Совета или обыкновенная кладовая со сластрой.

Помещение небольшое. В длину мер пять, в ширину – две, три. Действительно, больше похоже на кладовку. Слабый поток воздуха исходит откуда—то сверху. Запах – незнакомый. С тем же железным привкусом. И воняет, словно от вечно потного Волкогона.

И легкая вибрация. Что—то напоминает. Ах, да! Плоскую площадку, на которой меня перевозили. Значит… Да нет! Не укладывается в голове. А что укладывается? Огромная Тень, появившаяся с неба? Или Люди? Кстати, почему не видно никого из моей стаи. Новой стаи. Как быстро я считаю ее своей. Хотя поступили со мной не лучшим образом. Не стоило причинять мне боль. Кто знает, как долго я смогу терпеть неуважение к себе?

Теперь осмотреться.

Освещение довольно слабое. Но на Дорогах случалось и похуже. Откуда свет, если не видно ни одного светящегося камня, ни одной гнилушки? Нашел о чем вспомнить. Забудь Охотник о светящихся гнилушках. Здесь что—то другое. Вот. Слабенький намек на свет. Полосатый. И абсолютно не эффективный. Папа сказал бы, что это просто дерьмо светиться. Папа. Увижу ли я снова его? Судя по всему – нет. И снова я слишком быстро на все соглашаюсь.

Мне придется привыкать к новому окружению. И не криви душой, Чат. Ты всегда знал, что мир в котором вырос, не твой. За всю жизнь ни одного похожего на тебя существа. Разве что только Росси. Да и то, не физически, а морально. А так, вечное одиночество и тоска. Конечно, можно сказать, что эти мысли пришли только сейчас. Но признайся честно – они существовали всегда. Ты только и ждал, когда с неба спустится что—то вроде летающей Тени и заберет тебя.

А теперь встанем, хорошенько разбежимся, насколько позволяют размеры кладовки, и головой об стену.

Больно? А ты думал я позволю тебе, Чат, просто так взять и забыть клан? Забыть мать, которая вскормила тебя. Отца, отдавшего тебе свои знания и опыт Ночного Охотника. Росси… А вот об этом не надо. Только дураки из Совета считали, что я смогу быть достойным самцом для сестры. Клан думал, что я ничего не знал. Знал, конечно. Слухи и секреты быстро распространяются по Тверди. Только сам не верил, что Росси рискнет выбрать меня. Заморыша, по меркам стаи.

И не стоит вспоминать те минуты на Поверхности. Да! Хорошо. Да! Необычно. Но если признаться честно – неестественно. Она всегда считала меня неполноценным. И относилась так же. Ну ничего. Теперь я далеко, и она сможет выбрать для себя более достойного.

Вот теперь с головой все в порядке. Навязчивый звон исчез, появилась ясность и спокойствие. Можно и перекусить. Интересно, чем питается моя стая? Постучимся! Надеюсь я не слишком обижу хозяев небольшим шумом?

Со стороны левой руки раздался неприятный скрежет. Привыкать к незнакомым звукам гораздо труднее, чем казалось. В Тверди все проще, все знакомо.

Мне пришлось отпрыгнуть немного в сторону. Чуть, чуть. Да, я испугался. А что еще делать, когда приглашают в гости в большую летающую тучу, предварительно поприветствовав дубинкой по голове? А удар получился хороший. Пластины Росси выдержали бы его без особого труда, а моя голова слишком слаба для этого.

Если я правильно все понимаю, то передо мной распахнулся вход в более просторную пещеру. Другой вопрос, пустят ли меня туда? Вряд ли. Войдут сами. А вот и они. Вошли. Собратья по стае.

Через распахнутый вход в кладовку, с каменными лицами, на которых не читалось ничего кроме непонятной гадливости к пленнику, ввалились, другого слова я не подобрал, трое людей. Все трое находились внутри шкур, вывернутых наизнанку и смазанных вонючим жиром птицы Кун. ( Хотя, может я и ошибаюсь.) И у каждого из людей, ( интересно, как звучит слово «людей» применительно к одному самцу?) в руке черная палка. Рука без лопаток. Почти такая же, как и у меня. А палка…

Предназначение этого вида оружия я уяснил сразу и понял, если у людей появляются ко мне претензии, то выяснять их станут с помощью данного предмета.

А вот и первые вопросы. А может и не вопросы, а личные наблюдения.

Люди что—то заговорили на совершенно непонятном мне языке. Конечно, не все сразу, а по одному. Но по смыслу выходило, что они пытаются втолковать мне одну и туже вещь. Если бы я находился на их месте, то первым делом поинтересовался, как меня зовут? Наиважнейшее дело, когда встречаешь на Дороге незнакомца. Сначала узнай, как зовут, а потом решай, насколько широка Дорога для двоих.

– Я – Чат! Чат, – ни чего не понимают, странные люди. Чему их только в стае учили?

Люди недоуменно переглянулись, подергали вверх—вниз плечевые суставы, перекинулись между собой шипящими звуками и, повертев перед моим носом палки, направились к выходу из кладовки.

Похоже, что кормить меня никто не собирался. Так отвратительно не поступают даже подлые горные псы, которые перед тем, как слопать пойманную добычу старательно пичкают ее всякой дрянью три планетных дня.

Остается одно.

Я издал звук, напоминающий журчание весеннего ручейка. Делается это так. Язык вытягивается, сгибается завядшим листом и в сочетании с любым гортанным звуком быстро перемещается от верхней губы к нижней. Когда Росси пыталась проделать подобное, отец выставлял ее за пределы пещеры на расстоянии ста мер, настолько это действовало на нервы.

Я достиг того, чего хотел. На меня вновь обратили внимание. И тогда я попросту показал пальцем в рот. Естественно, что себе. Люди! Я есть хочу!

Я всегда знал, что стая поймет меня. Мое личное обаяние и умение общаться с себе подобными…

Странно, но били меня не только черными палками, но и затянутыми в грубую, твердую кожу ногами. Должен признаться, это не слишком приятное ощущение.

До следующего посещения людей было достаточно много времени, чтобы поразмыслить над происходящими со мной событиями. Но все дурные мысли не шли ни в какое сравнение с бурлящим голодом. Я, как истинный Охотник не слишком избалован разнообразием потребляемой пищи. Но в недалеком прошлом ее всегда имелось в достаточном количестве. Дороги прямо таки кишели разными там червячками и слизняками. Не говоря уже о том, что отец регулярно приносил пищу с Поверхности. В крайнем случае всегда можно было раздобыть сладких кореньев или пещерных сморчков.

А здесь? Ничего. Голые стены, утрамбованный до глухого звука, да холодный пол. Тишина и спокойствие. Хотя, если сказать по правде, я загнал в угол кладовки местное животное. Небольшое, с длинными усами. Шустрое такое. И хотя питательных веществ в нем почти не имелось, я схрустел его с чувством глубокого удовлетворения.

Когда меня навестили в очередной раз, если не ошибаюсь, второй по счету, я находился в так называемом состоянии ожидания. Да чего угодно! Смерти, свободы, голода, жажды, предвкушения встречи с близкими людьми. Закрываешься от окружающего мира и сопишь в две дырочки. Расход энергии минимальный, потери температуры никакой и помогает подавить чувство голода. Твердь учит многому.

На этот раз принесли новую шкуру. Старую кожу голого червяка принудительно содрали, и, держа меня за все четыре рабочих конечности, напялили дурно пахнущую навозом, тонкую, но довольно прочную чешую.

После такого знака внимания следует ожидать положительного развития событий, и поэтому я стал с нарастающей надеждой смотреть в ближайшее будущее.

Предчувствия не обманули.

Люди, а точнее два самца, подхватили меня под мышки и потащили к выходу из кладовки.

Я попытался объяснить им, что могу свободно передвигаться и сам. Но как говорил папа – сытый голодного не скушает. Люди понимали меня также, как холодные камни.

Я никогда не встречал в Тверди таких скучных, выглаженных Дорог. Одни входа и выходы. В большие и маленькие кладовки и пещерки. Ни тебе тут подземных водопадов, ни тухлых болотцев. Ничего. Зато освещение ! Отец бы за такое расточительное употребление светящихся камней выгнал из клана без слов и напутствий.

С правой руки – горит. С левой – горит. Над головой – мерцает. Даже под ногами время от времени – помаргивает.

Но интересно. Даже, я бы заметил, радостно.

Иногда нам по Дороге встречались другие люди. Они смотрели на меня, как на пойманного речного паука у которого не три, а всего лишь одна голова. Я старался вежливо раскланиваться, дабы не сочли за полного невежду, но поддерживающие меня люди никак не разрешали хлопать ладонями по шее. А без этого приветствие – не приветствие.

Когда меня втолкнули в очередную пещеру, то я удивился. А смею заметить, что даже Росси говорила, что удивить меня может только смерть Большого Леса. Но в данном случае, я не сдержался.

Большая пещера с двойным, слишком неэкономным освещением. Лежанки, поднятые над полом на высоту одной меры и застланные широкими белыми листьями. ( Я сказал «листьями» только потому, что не знал, как называются эти белые, широкие образования на самом деле. ) И еще масса всяких ненужных предметов, которые я в жизни ни разу не встречал и тем более не знал для чего они предназначены.

Люди стояли, сидели, говорили, пили и еще Великое Светило знает что делали, пользуясь этими штуками.

Когда я зашел, а точнее сказать, когда меня ввели под руки в пещеру, все разом оторвались от стояния, сидения, говорения и еще Великое Светило знает что делания.

И все посмотрели на меня.

Я скромный Ночной Охотник. ( То, что осталось всего два планетных года до официального утверждения Старейшинами, я напоминать больше не собираюсь.) Я не избалован вниманием. В своей недолгой десятилетней жизни я встречался с весьма узким кругом близких мне существ и просто физически не выношу, когда меня пристально изучают несколько десятков пар тупых, пучеглазых глаз. ( Это все таки моя стая и я тоже имею право на собственное мнение о ней.) Короче, нервы мои не выдержали и я сорвался.

Папа долго учил меня драться, с самого раннего детства вбивая в мои зеленые мозги одно правило. Если хочешь стать настоящим Ночным Охотником и выжить в Тверди – махай руками и ногами одновременно.

В свое время я довольно тщательно изучил собственное тело, отмечая те части, которые следует защищать при нападении в первую очередь. Никогда не думал, что это может пригодиться.

Усмиряли меня всей стаей. Или теми членами стаи, которые присутствовали на данном Собрании.

Не все могли похвастаться, что лично поздоровались со мной, но большинство были удовлетворены полностью. Мы побили, поломали, порушили немного всякой дряни. В общем всем понравилось.

Закончилось все тем, что в пещеру вбежали люди с плюющимися какой—то гадостью длинными палками, натыкали в меня массу иголок, после чего я мирно свалился подремать в общую кучу к уже лежавшим, не без моей помощи, членам Совета.


Люблю просыпаться, когда на Поверхности наступает ночь. Горячие лучи Великого Светила за долгий день глубоко прогрели Твердь, а подземные источники, словно тугими жилами окутавшие землю, впитали это тепло и теперь старательно, крупица за крупицей выплескивают его наружу. Самое подходящее время для Охоты. Ни холодно, ни жарко. Потянешься, хрустнешь всеми, неизвестно сколько их там, суставами и вперед, только успевай за Росси по лабиринтам Дорог Тверди.

Не то что здесь. Не успел в родную стаю втиснуться, как мне сразу создают невыносимые условия существования. Руки привязаны. Ноги привязаны. Голова… Голова, вообще, в какой—то железной штуке болтается. И по всему телу белые полоски налеплены. А от них кишки разноцветные по всем сторонам.

Чувствую, что—то нехорошее хотят со мной сотворить. А ничего поделать не могу. Состояние не то. Свободы не хватает.

А вокруг суета. Люди снуют, как во время случки полевые букашки. А по стенам огоньки бегают и… Ну не знаю я, что там вообще происходит. Что я в жизни то видел?

То, что случилось со мной в следующие несколько секунд я могу сравнить только со смертельным укусом земляного Питона. Резкая боль по всему телу, начиная от головы, сознание стремительно гаснет и все вокруг покрывается непроглядной темнотой. Мозги превращаются в кашу, и мысль, безумно испугавшись нахлынувшей боли, покидает корчащее тело.


Великое Светило знает сколько времени спустя.


Обрывки робких мыслей, словно капли подземной влаги просачивались из темноты, сливались, образовывая слова и образы, чтобы через вечность мгновений обрести свое место в заново рожденном сознании.

Грустно. Грустно, когда к члену стаи относятся с такой ненужной жестокостью. Допустим, я могу понять зачем связали. Необычный пленник слишком безумен, чтобы держать его свободным. Но зачем мучить тело, зачем вырывать из чужого мозга мысли, раздирать их на мелкие куски и запихивать обратно в беспорядке и хаосе. Не по человечески это. Человек – человеку брат.

Чат?! Остановись на мгновение. Что—то странное происходит с мыслями. Словно окружающий мир заново покрашен разноцветными красками. Новое восприятие слов, образов, даже поступков. Й—о—хо! ( Боевой крик самцов Ночных Охотников.)

Что это все может значить? Очевидный ответ? Судя по тому, что я в состоянии собрать и произнести пару, другую фраз на языке новой стаи, надо мной издевались не зря. Кой чему научили. А ты ожидал чего—то другого? Именно этого ты и ожидал.

Теперь пора открыть глаза, подняться и найти кого—нибудь, с кем можно поделиться новым открытием.

Поочередное выполнение намеченного плана задержалось на второй позиции. Глаза я открыл, а вот подняться не смог. Потому как никто не побеспокоился освободить меня от веревок. В существовании Ночных Охотников никогда не было места определению плена. Ночные Охотники слишком независимы, чтобы позволить себе подобную роскошь. И то состояние, в котором я находился на данную минуту, я мог назвать только временным стеснением свободы. Что абсолютно не оправдывало действий новой стаи по отношению ко мне. Люди, люди… На этот раз вокруг не слишком много народу. («Народ» – правда красивое слово?) Два самца, точнее сказать – мужика – человека за столом курят и перебрасываются небольшими прямоугольниками.

В мозгах зазвенело, и из внутреннего ящика мозга вылетело несколько предположительных определений бумажных прямоугольников. Деньги, железнодорожные билеты, карты, туалетная бумага. Я выбрал последнее, наиболее подходящее и знакомое.

Сидят два мужика за столом, курят и перебрасываются туалетной бумагой.

– Он очнулся, – говорит один, откладывает в сторону прямоугольники, встает, подходит ко мне.

– Не приближайся к нему близко. Лейтенант предупредил, что от дикаря можно ожидать чего угодно, – говорит второй и тоже откладывает прямоугольники, встает, подходит ближе.

– Станет буянить, придется парочку раз приласкать, – первый.

– Лейтенант запретил. Говорит, что дикарь погромил столько аппаратуры, что за него придется просить двойную цену, – второй.

– Ишь ты! – первый.

– Ага, – второй.

Я решил, что достаточно находился за языковым барьером :

– Гм– гм.

Мужики сиганули от меня аж на пять мер. Вернее сказать метра на три. А я всего лишь попытался прочистить горло. Но толи люди плохо знали свой язык, толи я чего напутал, но не получилось. Один из них бросился к столу и заорал, словно на него набросились древесные клопы:

– Лейтенант Кант! Лейтенант Кант! Докладывает двенадцатый пост. Дикарь очнулся и проявляет агрессивность. Нужно ли нам ввести его в повторный транс?

Странные люди. Но более странны вещи людей. Стол хрюкнул и заговорил человеческим голосом:

– Это лейтенант Кант. Никаких повторных трансов. Сейчас прибудет конвой с нижней палубы и заберет его… Но сначала с дикарем хочет поговорить доктор Ли. Дождитесь его и обеспечьте надлежащие меры безопасности.

Это радует. То, что меня заберут из этой неприятной пещеры и то, что со мной хочет поговорить что—то там такое по имени Ли. Но более радует то, что я осмыслил, понял, разобрался, осознал все то, что только что услышал, воспринял.

Пока мужики обеспечивали меры безопасности – проверяли, хорошо ли я привязан – я терпеливо ждал. Чего—чего, а ждать Охотники умеют.

Бывало сидишь в пещере. На Поверхности ночь. Желудок от голода сводит, хоть тресни. А отец только к утру подойдет. Вот и ждешь, заглушая чувство голода безвкусными мокрицами. А потом появляется папа и приносит здорового такого, толстого и упитанного Крыля…

– Это и есть наш знаменитый дикарь?

Я и не заметил, как и откуда появился этот человек. Ли. Маленький, маленький. Пухленький, пухленький. На носу… очки. Вот.

– Так точно, господин Ли, – видать важная персона, раз мужики перед ним в пояс раскланиваются.

Господин Ли безбоязненно подошел вплотную, тыкнул пальцем в живот, от чего стало щекотно и, коверкая нормальный человеческий язык, на каком то совершенно идиотском наречии, спросил:

– Кто есть ты дикарь ?

Я решил, что поступлю правильно, сделав маленькому человеку приятное:

– Я ни есть дикарь. Я есть и быть Человек.

Господин Ли поморщился и, обернувшись к мужикам, бросил:

– Гипно обучение прошло не слишком чисто. Продукт выхода на три балла занижен, – хоть убейте, о чем это он, не знаю.

– Все по полной программе, господин Ли.

– Вы же прекрасно понимаете, что с таким дефектом цена продукта будет сильно снижена. А у нас и так, слишком большие расходы.

Господин Ли вновь обратился ко мне и, тщательно подбирая слова , прокаркал:

– Ты сейчас идти конвой нижняя палуба.

Мне стало грустно. Только – только завязался интереснейший диалог с господином Ли, как меня отправляют в непонятное место в сопровождении какого—то конвоя.

– Господин Ли! Не могли бы вы быть так любезны, чтобы объяснить мне всю сложность происходящей ситуации? Где я нахожусь? Как долго продержат меня связанным? И кормят ли у вас гостей? – немного подумал и для красоты сказанного добавил, – Блин.

Не думал, что Ли так неадекватно воспримет поставленные перед ним вопросы. Он скуксился, обернулся к мужикам и зло прочирикал:

– Какого черта?

Мужики стали объяснять, что, мол, и сами ничего не понимают. Продукт, как продукт. Буйный только.

Ли ко мне:

– Значит у вас все нормально с языком?

Я высунул язык, сдвинул глаза, внимательно рассмотрел его, не нашел никаких существенных изменений и выдал заключение:

– Да вроде того.

– Мда, – сказал Ли, еще раз ткнув пальцем в живот. Потом заглянул в рот, поковырялся в волосах, подул в ухо , – Тогда ответь, что у тебя с пальцами рук?

Если бы спросили, что у меня с головой, я с удовольствием ответил. А что с пальцами? Пальцы, как пальцы.

– Пальцы, как пальцы. Ли.

– Освободите ему руку, – приказал Ли мужикам. Те не слишком охотно выполнили просьбу доктора. Ли поднял к моему носу свою руку, растопырил ее :

– Вот сравни. А у тебя ?

Я сравнил. Ну, если говорить честно, некоторое отличие имело место. Ничего удивительно и все можно объяснить. Попробуйте десять планетных лет поковыряться в Тверди и у вас тоже ногти станут прочными, словно камень, острыми, как болотная травка. А кожа загрубеет до твердости каменного дерева Боабуба.

– Ну и что?

– Я тоже думаю, ну и что? Но данные характеристики влияют на стоимость товара.

– Не понимаю.

– И не поймешь.

Вот такая интересная у нас получилась беседа. После которой в пещеру, извините, в каюту прибыл конвой. Конвой это когда пять вооруженных человек доставляют с применением подручных средств в определенное место одного, причем с надетыми на запястья железками.

Кстати, немного интересной информации. Язык людей сложен, но достаточно красив. Не все слова имели для меня определенный смысл. Это происходило примерно так. Мне, предположим, говорят : – « Двигай вперед.» Я со своей стороны раскладываю слова по полочкам и уясняю, что в данное время мне приказывают поочередно передвигая нижние конечности направляться в ту сторону, куда направлен взгляд. Или я хочу сказать, что хочу в туалет. Первоначально, в голове данная просьба вырисовывается как – «Мне желательно как можно скорее, поочередно передвигая нижние конечности, направиться в небольшое помещение, служащее для принятия излишек, скопившейся в теле влаги, непригодной для питья.»

Но я довольно быстро уяснил, что гораздо удобнее говорить меньше. Результат быстрее наступит.

Я слегка оторвался. Так вот. Конвой из пяти человек, слегка поплутав по внутренностям корабля, я уже знал, что это такое, доставил меня на нижнюю палубу. Тоже интересное место. Освещения поменьше, но места хватает. А самое главное, что мне предоставлялась новая возможность встретиться с остальными членами своей стаи.

Огромная пещера – трюм, со множеством металлических лежанок, застеленных деревянными подстилками. На них лежали, сидели, стояли. Люди. Члены стаи. Братья.

– Это твое место, – один из членов конвоя неосторожно задел мою спину,и я уткнулся носом в круглую ножку лежанки, – Запомни номер на кровати. Отныне ты станешь отзываться только на него.

Я уперся глазами в небольшую пластмассовую пластину в изголовье. Джи—Ай—666 —косая черта—1. Могли бы просто нацарапать мое настоящее имя. Счастливчик – звучит куда благороднее.

– А—а… – я только хотел поделиться предложением с конвоем, но увидел лишь спины, скрывающиеся в выходном проеме. Дверях, если не ошибаюсь.

– Эй, урод, ты с какой планеты?

С соседней кровати на меня уставились маленькие, зеленые глазки. Неприятный тип, сообразил я, но врожденное чувство такта не позволили оставить вопрос без ответа.

– Не знаю. Просто с планеты.

– Когда тебя взяли, урод? – какие любопытные, даже милые новые братья.

– Не знаю. Недавно. Я успел только один раз проголодаться.

Я попробовал на жесткость деревянную подстилку на кровати. А ничего. Немного мягковата, но должно быть спать на ней одно наслаждение. Хотя кроватка, как лежанка, могла быть и попрочнее.

Закинув ноги на невысокую подставку с краю, я привычно улегся на подложенные руки и приготовился вздремнуть. Только человек с соседней лежанки имел на мой счет свои планы.

– Урод! Так это тебя прозвали дикарем? – говоривший неприятно рассмеялся, обнажив крепкие, белые зубы.

А я все никак не мог вспомнить значение одного слова.

Урод. Урод. Ур… Ну конечно! Определение человека, имеющего необычное строение мышц лица.

– Спасибо, – я приподнял чуть голову и кивнул мужику с соседней кровати, – Вы тоже урод. А насчет дикаря – вполне возможно. Раза два или три ко мне обращались именно так.

Мне показалось, что человек слегка обиделся за то, что я хорошо отозвался о его внешности. Право, он этого не заслуживал. Ну и морда!

Я отвернулся и постарался заснуть. Дома, скорее всего, уже наступил день. А я, мало того, что с пустым желудком, так еще и устал, словно всю ночь шлялся по Дорогам. А насчет еды, можно поинтересоваться у соседа. Надеюсь, он не попросит за это слова Обещания. Я то ответил на всё, что его интересовало.

Я перевернулся:

– А где здесь можно найти…

Харя мужика находилась на расстоянии одной двадцатой меры от моего носа. Не меняя положения головы, я скосил глаза на подрагивающую руку соседа. У него в кисти сверкала узкая острая железяка. Кстати, хороший повод, чтобы познакомиться поближе:

– Это что, урод? – я схватил железку ладонью и потянул на себя. Мужик уперся, покраснел и стал дергать рукой туда—сюда.

Я только улыбнулся. Потому, что я не идиот и прекрасно представляю, что такое нож и как он остер. Но мои ладошки выдерживали даже неосторожно схваченные лопатки Росси.

Мужик сдох слишком быстро. Даже неинтересно.

– Отпусти, – немного тише обычного, проговорил он, – Я больше не буду. Извини.

Извинения дают только ночной жертве, которую лишают жизни. А лично я не собирался делать ничего такого. Но все равно:

– Извиняю. Где здесь можно перекусить? И не смотри на меня, как на Кротогона. Это что? Слишком сложно?

Вот что значит разговаривать вежливо. Мужик быстро спрятал нож, сполз под кровать и вытащил лист, свернутый кульком. По человечески – бумажный пакет.

– Вот. Бери. Ешь. Не жалко… – да мужик, вообще, человек с большой буквы! Как и я – Охотник.

В пакете я не нашел ни земляных червяков, ни сладких слизняков, ни даже сластры. Только круглые, приплюснутые с двух сторон, металлические коробки.

– " Днев—ной Ленч Ту—рис—та", – по складам прочитал я, – Это что за « Ленч Туриста» ? И как его употреблять?

– Просто вскрываешь крышку и ешь.

Немного подумав, я обвел ногтем мизинца по большому радиусу банки, вспарывая крышку. Вполне возможно, что я сделал что—то не так потому, что человек имеющий необычное строение мышц лица как—то странно охнул и произнес несколько не совсем понятных слов, определение которых не поддается нормальному переводу на язык Ночных Охотников.

По вкусу «Турист» напоминал мясо протухшего на солнце Зукра. Но не в моем положении разбирать вкусовые качества предлагаемой пищи. Восьми банок хватило, чтобы привести изголодавшийся желудок в порядок.

Приняв горизонтальное положение на кровати, с внутренним удовлетворением слушая сытое урчание вздутого живота, я вежливо попросил человека, со слезами на глазах убирающего в пакет опустошенные жестянки:

– Рассказывай.

– О чем? – недоуменно пожал тот плечами, показывая, насколько непонятливы бывают люди.

– Хотя бы о том, для чего нас тут держат? Что собираются делать? И что означает слово – продукт?

– Так ты ничего не знаешь?

Я вздохнул. И совсем не потому, что возмущался недалекой мыслью мужика. Просто мне было слишком хорошо. Тепло и сытно.

– Я же сказал, что прибыл на корабль совсем недавно.

– Мы – рабы.

Рабы. Представители людей не имеющих права голоса, права распоряжения своей жизнью. Не имеющих права на все права.

– Для чего? – в последнее время мне и так не слишком везло, чтобы расстраиваться из—за таких мелочей, как отсутствия иллюзорных прав, в которых я ни черта не понимал.

Далее сосед поведал душещипательную историю о том, что вот уже много лет, на одной из планет засекреченной звездной системы существует невольничий рынок. Рабы в наше, точнее сказать, их время, стоят довольно дорого. Качественные рабы, замечу.

Настоящий звездный крейсер, на котором мы находились, является штатной единицей неофициального флота, работающего на боссов работоргового союза. В его задачу входит облет дальних обитаемых планет и добыча человеческого материала. Неважно какого. Преступников, отбывающих заключение, от которых правительство согласно избавиться за любые деньги. Беспробудных пьяниц, сумевших поставить отпечаток пальца на договоре. Или просто сообразительных дикарей. Таких, как я.

Далее получившие статус раба люди проходят начальную обработку, а потом выставляются на аукционе. Где их покупают за большие, и не очень, деньги различные толстосумы. Для чего?

– Купят, узнаешь, – сосед глубокомысленно задрал вверх указательный палец, но затем мгновенно сник, – Кому как повезет. Можно попасть на урановые рудники и загнуться там через два месяца. Можно прислугой в дом. Это лучше. А бывает, что и для утех покупают. Я ж говорю, кому как повезет. Впрочем я и сам все знаю через пятые уши. Но должен сказать, что раб это последнее во вселенной дело.

– А сбежать?

– Смеешься? Ты даже не представляешь, в каком созвездии находиться твоя планета.

Веселое дельце путешествовать в один конец. Но с другой стороны я в своей стае. И должен принимать ее такой, какая она есть. С всеми недостатками и непонятными пока правилами. По крайней мере, пока что ничего плохого со мной не случилось. Будем надеяться, что и дальше все пойдет хорошо. Блин.

– Предварительный заключенный Джи—Ай—шестьсот шестьдесят шесть дробь один на выход.

– Это тебя, – сосед показал глазами на открывшиеся двери, в которых нетерпеливо переминались охранники.

– Да нет, – махнул я рукой, – У меня между шестеркой и единицей косая черта.

– Джи—Ай—шестьсот шестьдесят шесть дробь один! Незамедлительно на выход. – повторил голос из потолка.

– Не стоит злить их, – посоветовал мужик, – После третьего раза они запихивают непонятливых в карцер. Иди.

А может так все и есть. Пойду, прогуляюсь. Не убудет.

Снаружи ждало сопровождение из двух человек. Уважение ко мне, как к индивидууму явно падало.

– Давай, двигай.

– Что двигать и куда ? – задал я вопрос, но, наверно, в не в той форме, так как получил по шее. Что мне нравиться в языке людей, это то, что даже если говоришь, что по шее, то получаешь по всем частям тела без разбору.

Двинули мы в небольшой зальчик с одним единственным столом и, стоящим за ним, креслом. За креслом – звездное ночное небо. В кресле крупный лысый человек.

Люди, которые меня привели, пристегнули к железкам на руках тонкие цепочки и закрепили их в приспособления в полу. Это называется – принять все меры безопасности.

– Это он? – лица я не видел. Человек сидел, уткнувшись в бумаги.

– Да. Сэр!

– Он обработан? – лысина дернулась, но не изменила положения.

– Да. Сэр!

– Сопроводительные бумаги?

– Да. Сэр! – один из стоявших рядом со мной лихо щелкнул каблуками и протянул господину Сэру красную папку. Или портфель. Или дипломат. Но что—то подал точно.

– Свободны, – лысина без изменений.

– Но… Сэр!

– Свободны! – рявкнула лысина более выразительно.

Конвой еще раз щелкнул каблуками и поспешно убрался.

Человек за столом пододвинул красную папку поближе, раскрыл и стал читать вполголоса:

– Принят на корабль тринадцатого числа на планете ХL—1864, пятьдесят четвертой системы созвездия Рыб. Я и сам знаю, где он принят. Так… Других представителей не захвачено… Оказала сопротивление… Предпринята нулевая атака… Ясно… Дальше.. Ярко выраженная гуманоидная ориентация. Интересно… Коэффициент умственного развития не определяется. Почему? Гуманоидный патанцеал не определяется. Непонятно… Физические критерии не вписываются в шкалу определения. Странно… Ориентировочная стоимость на рынке… – после этих слов человек удивленно присвистнул и впервые за всю нашу встречу поднял голову.

Я чуть не свалился. В моем новом словаре, конечно, имелось определение человеческому уродству. Чучело, пугало, страшилище, рыло, морда, мурло. Но не одно из этих слов явно не подходило к тому, что я видел. Возьмите хороший кусок свежего мяса и часа три колошматьте его камнем. Потом то, что получилось исполосуйте вкось и вкривь острым ножом. В заключении посыпьте белой пылью. И даже тогда не получиться похоже.

– Знаешь, во сколько тебя оценили мои эксперты? Не знаешь. Эта сумма составляет… – мурло на мгновение замолчало и сорвалось в бешенном крике, от чего я чуть не испугался, – Что ты уставился на меня, словно на рождественскую елку. Глаза в пол. Быстро!

Я мог, конечно, возмутиться, но мне стало интересно, во сколько же меня оценили корабельные эксперты? И стал смотреть строго на свои черные, от постоянного ползанья по Тропинкам, пальцы ног.

Мурло быстро отошел:

– Сумма оценки превышает на сегодняшний час половину стоимости всего захваченного товара. А если учесть, что на рынке к этой цифре прибавиться стоимость испорченного оборудования, то… Тебя стоит залить спиртом и выставить как самый дорогой экспонат в Геральдическом музее на матушке Андромеде.

Не всё, даже более чем не всё понял я, но загордился. А что? Значит есть чему стоить. Но следующие слова лысого слегка охладили:

– Но вот вопрос? Кто тебя такого возьмет?

Человек вышел из—за стола, приблизился к стене с ночным небом и скорее для себя добавил:

– Не представляю.

Мне надоело стоять истуканом.

– Сэр. Я могу поговорить с вами? У меня имеется вопрос.

Звук моего голоса, казалось, даже озадачил урода.

– Вопрос? Поговорить? Со мной? Действительно ценный экземпляр. Хорошо. Но только один вопрос. И не слишком заумный.

Я и не собирался.

Выставив торчком правый мизинец руки, я резанул им по металлу наручников, ( а я все вспоминал, как они называются), разогнул железо, проделал ту же самую операцию со второй цепью и блаженно растер порядком стянутые кисти. После чего, да простит меня господин Сэр, оторвал от пола глаза и взглянул в лицо лысого.

О! Человек меняется в лучшую сторону. Открытый на распашку рот делает его более привлекательным.

– Я пить хочу, – не спрашивая разрешения, должны же быть хоть маленькие привилегии новенькому в стае, я подошел к столу и опрокинул стоящий на нем прозрачный сосуд ( предположительно —графин ) с водой в горло. Красота!

Как только дело было сделано, я скомкал лежащий в красной папке листок с моими данными и вытер им губы. Прежде всего человек должен вести себя в любом обществе культурно. А раз теперь я и есть человек, то примиритесь с моим воспитанием.

– А теперь мой единственный, совершенно безобидный и не слишком сложный для вас, Сэр, вопрос. Раз я так дорого стою, не могу ли я выкупить себя сам за половину цены, а оставшаяся часть пойдет в ваш карман. Какую валюту вы предпочитаете? Если вас устроят алмазы, то я знаю место…

Папа гордился бы мной, если б слышал эту великолепное предложение.

– Охрана! – совершенно непредсказуемая реакция нормального человека. Зачем так кричать, тем более таким страшно заунывным голосом?

Ну прибежала охрана. Ну стала пуляться в меня иголками. Ну свалился я без чувств. Ладно! Но зачем это все? Странный он все же.

Перед тем, как окончательно заснуть, не хотелось, но я знал, что ребятам это будет приятно, зафиксировал в памяти слова лысого:

– В титановый карцер. Срочно. Постоянное, круглосуточное наблюдение. Никаких допусков. Отвечаете за него головой. Это мой приказ.

Карцером оказалась еще более меньшая, чем в первый раз, кладовка. Как раз только вытянуть ноги и втиснуть плечи. И первым делом, я, как только пришел в сознании и проснулся, попробовал ногтем твердость пола. Естественно, соблюдая, как принято сейчас модно выражаться, все меры предосторожности.

Впечатляет, впечатляет. Часа на два непрерывной работы. Если не слишком толстый слой. Или на три, если слой достаточно большой. Но мне здесь нравиться. Тихо, темно, никакой суеты. Напоминает родную родительскую пещеру. Глупые эти люди. Им бы врубить на полную катушку освещение. Вот тогда бы я чувствовал себя неуютно. А темнота – мое второе имя.

Послышался тихий, шипящий звук и сверху опустилась труба, удерживающая плоский металлический лист. Поднос – услужливо напомнила человеческая память. А раз ты поднос, то на тебе должна быть пища.

Я привстал на карачки и нашел то, о чем подумал.

Прямо на подносе валялся здоровенный кусок сырого мяса и лежал прозрачный пакет с жидкостью.

Как только все это оказалось в моих руках, труба вместе с листом задвинулась обратно. У меня вначале появилось желание обрезать ее под самый потолок, но где гарантии, что после этого не перестанут кормить?

Мясо, как и все на корабле, воняло железом. У людей данная особенность пищи называется экологическим загрязнением окружающей среды. Но прошло. Даже не задержалось. А вот водичка мне понравилась. Да и пакет на вкус напоминал яйца небольшой птички Ки. Безотходная технология. Это я понимал. Но вот люди, которые меня сюда засадили, этого не понимали. Я не совсем точно знаю, как называется это место, но определенно убежден, что оно должно время от времени предоставляться каждому цивилизованному человеку.

Пора напомнить о себе.

– Э—ге—гей ! Кто—нибудь. Мне нужно… – я даже не знал, как сказать об этом.

С досады я саданул кулаком по стене. И даже не удивился, когда из нее выдвинулась конструкция, всем своим видом показывая – вот она я, пользуйся. Но сначала предварительно простучать все стены. Может быть я и ошибаюсь. Но нет. Все правильно.

Пинок помог выдвижному приемнику въехать обратно. Если меня в данный могли лицезреть бдительные охранники, то могли по достоинству оценить рвение пленника стать настоящим членом общества.

Дальнейшее свободное время протекало однообразно. Я спал. Шесть раз в планетный день получал еду. Выдвигал и задвигал конструкцию в стене. И думал. Размышлял. Полагал и мыслил. О чем? Да обо всем. Например, сколько мне лет по человеческим меркам. Выходило, что прилично. Аж двадцать восемь. Старик. Или о том, что не все мне нравится в новой стае. Но судя по всему, принимать ее придется именно такой.

Когда по телу корабля пробежала дрожь, я спал. Вскочив на ноги, я попытался понять происходящее. Скорее всего, это конечная остановка. А значит и окончание не слишком веселого пребывания в карцере.

Что и подтвердила отъезжающая в сторону дверь. За толстой, в руку толщиной, титановой пластиной меня поджидал автономный контейнер. Из того же металла. Хоть и менее просторный, только стоять, но, зато, с окошечком. Как раз нос просунуть. Или подышать вволю. Одно из двух. Дыши, но не смотри. Или смотри, но не дыши. Небольшой выбор, но я справлялся.

Талчкообразное движение по коридорам корабля. Резкое падение вниз, с подступающим к горлу тошнотворным комком. И свет, пробившийся через крошечное отверстие окна, яркий и резкий.

Ах, каким блеклым, невзрачным, ничтожным вспомнилось Великое Светило.

Я оторвал от дырки нос и прижав глаз, стал постепенно привыкать к солнечному свету. Пришлось раза четыре оторваться, что бы ни задохнуться, но постепенно цель была достигнута. Мир открылся. И засветился красками. Безбрежное пространство каменной пустыни с четко выраженными квадратами. Красота! Но ненадолго.

Клетку впихнули в большой ящик на круглых подставках, дверь захлопнули, пол задрожал и меня качнуло.

В голове возникла нестандартная для нынешнего состояния фраза:

– Я сказал бы, что мы поехали.

Выгрузили меня со всеми предосторожностями. В самую обычную, даже не с платиновыми прутьями, клетку. Около нее курил здоровенную сигару лысый Сэр.

– Дикарь, – обратился он ко мне, как только я вывалился из тесного ящика на пол, – Сначала выслушай меня , и только потом что—нибудь делай. Видишь этих солдат? Им отдан строгий приказ усыплять тебя каждый раз, когда хоть одному из них покажется, что твое поведение необычно. Не делай лишних движений, веди себя тихо. Вот и все. И обещаю, ничего плохого с тобой не случиться.

А кто бы возражал?

Первым делом, как только оказался в относительном одиночестве – солдаты, глазеющие во все зенки в расчет не берутся – я осмотрелся. И увиденное меня ошеломило.

Слишком огромное, больше когда—либо виденных дома пещер, помещение сплошь забито клетками с находящимися в них людьми. И это мне не понравилось.

Новая стая слишком жестока к своим членам. Это нехорошо держать людей взаперти. И нехорошо торговать ими. Точно также как и захватывать их с применением силы. Что—то мне перестает нравиться это общество. Но сам виноват. Разлыбился, обрадовался! Люди пришли! А люди то вон какие.

Я не буянил. Не бросался на прутья рассерженным зверем. Сидел, обхватив коленки руками, в центре клетки. Разглядывал солдат. Смотрел, как одну за другой увозили клетки с находящимися в них рабами.

Какие разные люди. Кто—то, как и я, оставался равнодушным к поджидающему его будущему. Кто—то плакал, умоляя отпустить его. Какие разные, эти люди.

Не сказал бы что слишком быстро, но моя клетка вскоре осталась в гордом одиночестве. Зато прибавилось солдат. Рожи не такие добродушные, как у прежних. Да и в руках более громоздкие устройства, определенные мной как автоматы. И уж совсем приподняло настроение появление лысого. Довольного и веселого.

– Ты даже не представляешь, что твориться на рынке ! – харя лысого светилась от переполнявшего его счастья, – Я не знаю каким образом, но все говорят только о странном рабе, стоящем целое состояние. Конечно, здесь не обошлось без моих ребят. Но это даже и хорошо. Цены на остальной товар резко упали. Все только и ждут, когда выставят последний лот.

– А что во мне такого особенного? – я было попытался подвинуться поближе к лысому, но солдаты, узрев для себя нежелательное перемещение с моей стороны, моментально вскинули оружие.

– Ты не дергайся, дикарь, – нежно посоветовал лысый, – Это ни в твоих, ни в моих интересах. Любая лишняя дырка в твоей шкуре заставит меня снизить цену. А мне бы этого ой как не хотелось. А что касается твоей ценности… Единственный гуманоидный представитель целой звездной системы. Этого никто и никогда не осмыслит. К тому же у тебя весьма интересные физические особенности. Я даже подумываю, а не поднять ли мне цену еще на полтора пункта.

Единственный гуманоидный представитель. Это значит, единственный захваченный живьем. Все правильно. Ни один житель по обе стороны Поверхности не позволит себе самостоятельно залезть в ловушку. Это только я один такой. Дурак.

– Мы тут с ребятами поразмыслили и решили устроить тебя поудобнее. Тебе приятнее, да и покупателям все видно. А вот и новая клетка, – мурло обернулся на подъезжающий транспорт, на кузовной площадке которого стоял куб со стенами из почти прозрачного материала, – За одну эту штуковину я выложил цену в двадцать рабов. Чувствуешь?

Я не чувствовал. У меня на душе появилось неприятное ощущение. Словно стая смотрит на меня, как на совершенно необычного, ужасного монстра. А ведь я ничего не сделал, чтобы со мной обращались подобным образом. Подумаешь, разбил голову десятку другому, да переломал немного мебели.

– Смотреть всем в оба! – лысый отступил от клетки за спины, застывших со зверскими рожами, солдат, – Начинаем перегрузку. Стрелять только по моей команде. Кто сорвется, сгною. Он мне нужен свежий и бодренький. Открыть клетку.

Металлическая дверца поднялась вверх, освобождая проход. Если честно, мгновенно возникло желание сорваться и устроить небольшой бардачок. Но я сдержал себя. Излишняя трата сил, энергии, времени. Папа не одобрил бы такого поступка.

– Эй, дикарь! Медленно подними руки. Выше. Выше, черт побери! Сложи их на затылке. Да не на лбу, придурок. Затылок находиться сзади. Слава богу! А теперь медленно и спокойно двигайся вперед. Ты же, как и я не хочешь лишних проблем? Молодец. Забирайся наверх. Залазь в свой новый домик. Замечательно. Сержант, включай питание. Все.

Лысый отер со лба крупные горошины пота. Я был чертовски рад, что у него все получилось.

Я покрутил головой. Непонятно, на что надеются эти ребята, запихав меня сюда. На вид – обычная слюдяная порода, только более прозрачная.

– А ты попробуй ее на прочность! – словно услышав мои мысли ехидно посоветовал лысый Сэр.

– Не пристрелят? – поинтересовался я.

– Не.

Поверим на слово. И, конечно, воспользуемся умным советом.

Едва я притронулся к прозрачной стенке ладонью, как тело насквозь прошибла молния. Меня отбросило на противоположную стену, где вся история повторилась с завидной точностью. И так швыряло раз десять. Пока я не изловчился и не затормозил ногтями в центре «нового домика». Пока я старательно отдувался и приходил себя, мурло скорчило жалостливую рожу и, с извинениями в голосе, сообщило:

– Еще раз полезешь, будет гораздо хуже. Сержант, прибавь напряжение. Дикарь усвоил урок на отлично.

Интересно, а каково на вкус человеческое мясо?

Через несколько минут будка на колесах в сопровождении охраны двинулась по бетонным квадратам скалистой пустыни к большому дому с высоченной крышей.

Крик, шум, гам, и стеклянную посудину, в которой находился я, выгрузили на каменный постамент. Подскочившая машина в форме жука – рогоносца подхватила ящик и въехала внутрь дома. Покаталась по широким, пустым коридорам и бережно опустила на пол.

Теперь можно и осмотреться. Понять, куда попал и сделать важные для себя выводы.

Моя стеклянная клетка стояла на небольшом возвышении. Рядом – длинный стол, за которым сидело, не считая морды Сэра еще человек десять. Все в черных костюмах, со странными черными кусочками материала на шее. Вокруг площадки кучно раскинуты многочисленные круглые столы. За ними восседали, по всей видимости, важные персоны. Толстые и тонкие. Старые и не совсем. И еще… У меня аж дух перехватило.

Для меня всегда существовал только один вид самок. Росси и ей подобные. А то, что я видел перед собой, смахивало явно на человеческих самок. Ну что за чудо! Гладкая, белая кожа. Волосы, на вид мягкие и нежные. Тонкие пальчики на руках. И волнующие образования мышц на уровне грудной клетки. О лицах не говорю. Великолепие и красота.

–… А сейчас, уважаемые дамы и господа, мы представляем вам последний лот нашей ежегодной ярмарки, – лысый тут как тут. Стал бы я так орать!, – Это именно тот экземпляр, которого вы все так ждали.

За столиками закивали, зашептались. Сотни глаз жадно уставились на меня. Я начинал волноваться.

– Сейчас на ваших мониторах появятся предварительные результаты наших обследований, – результаты, по—видимому, появились. И неплохие, так как раздался удивленный шепот и дружные хлопки ладонями. Хотел бы я посмотреть лично, что там про меня накалякали, – Здесь нет никакой ошибки, уважаемые господа. Все именно так, как вы видите. Единственный представитель системы с ярко выраженными гуманоидными образованьями. Качественные характеристики вы видите. А сейчас психологические тесты… Физические… Тест Варкута… Сидировского…

Лысый заливался на все сто. Сыпал названиями тестов, фамилиями, цифрами. Когда только успели?

– А сейчас, – мурло Сэр сделал многозначительную паузу и разошедшаяся аудитория затихла, внимательно внимая лысому, – Стартовая цена продукта…

Над моей головой вспыхнуло белое облако, я даже вздрогнул слегка, и на нем появились цифры. Стараясь не прикасаться к стенкам камеры, я вывернул голову и увидел :

« 4 000 000»

Тяжелый гул пролетал надо мной и замер где—то в глубине зала.

– Вы не ошибаетесь, уважаемые господа. Четыре миллиона брюликов. Достойная цена для достойного продукта. Вы же не думали, что мы выставим редчайший экземпляр за стандартную цену?

– Но это только раб! – старикашка, сидевший за ближайшим к подиуму столом, нервно протирал очки.

И тогда лысый, надо отдать ему должное, перегнулся через край и, сделав пренеприятное лицо, бросил :

– Это не раб! Это произведение Природы, – вернулся на свое место, бросил взгляд на клетку и подмигнул, – Все нормально, дикарь. Они слишком богаты, чтобы не купить тебя.

И вновь обращаясь к покупателям :

– Итак… Стартовая цена – четыре миллиона брюликов. Кто больше…

Я досчитал до ста, потом обратно, но больше никто не предложил. Все сидели, уткнувшись в пол и даже не думали торговаться. Неужто я так плохо выгляжу?

А мурло тем временем становился с каждой секундой все бледнее и бледнее. Вся его затея летела к черту. Через несколько минут томительной тишины, он, окончательно побелевший, встал, подошел к клетке и вытащил из—за пояса блестящую штучку.

– Если через тридцать секунд не появится покупатель, я пристрелю сначала тебя, а затем и себя.

– А меня то за что?

В ответ только злой взгляд. Наверное, я никогда не пойму лысого. То подмигивает и улыбается, то пристрелить грозиться. А ведь может.

– Ладно, сэр. Я попробую что—нибудь придумать. Только скажи своим болванам ( люди производящие действие только по приказу вышестоящего начальника) чтоб не баловали с оружием.

В глазах мурла заиграла надежда.

– А ты сможешь?

– Делай Сэр, что говорю. А там видно будет.

Пока лысый отдавал приказы, я пораскинул мозгами и принял единственное верное решение.

Подойдя к стеклянной стене, стреляющей молниями, прикрыл глаза и со всей силы полоснул обоими руками по поверхности.

Не скажу, что слишком приятно получить целый пучок молний по башке, но эффект превзошел все ожидания.

Стенка разорвалась ослепительными искрами, бабахнуло так, что заложило уши. Клетка развалилась на глазах. Но целью моего небольшого представления являлось другое. Переступив через обломки, я перешел на край подиума, рванул на груди костюмчик, который разлетелся на мелкие лоскутки, и, оставшись в своей обычной одежде, не хватало только повязки из кожи лысого червяка, издал боевой крик самцов Ночных Охотников. Что—то среднее между ревом Большого Водопада и воплем раненого Клыкодрога. Потом спокойно вернулся на место разрушенной до основания клетки и уселся на пол, скрестив как ноги, так и руки. По моему представлению – самая величественная поза.

– Четыре с половиной миллиона, – визг от дальнего стола перекрыл поднявшийся шум.

Лысый подскочил с места, схватился за деревянный молоток и долбанул по металлической тарелке, подвешенной на цепочке к вертикальной палке.

– Четыре с половиной миллиона, раз… два…

Он слишком торопился спихнуть ценный товар. Но немного не успел. Тот самый старик, который возмущался слишком дорогой стоимостью экземпляра замахал руками и завопил:

– Четыре восемьсот…

–…, – лысый не сразу сообразил, что от него требуется, но врожденная смекалка и опыт помогли ему быстро восстановить равновесие. Как физическое, так и моральное, – Четыре восемьсот… раз…

И снова не успел.

– Пять миллионов брюликов!

Предложившая это самка мне сразу понравилась. Молодая и безумно красивая. С толстым приплюснутым, как у Росси, носом, большими, оттопыренными ушами.. И колыхающимся во все стороны телом. Во время зимних ночей с ней должно быть не замерзнешь.

На сей раз Сэр почувствовал вкус игры и не торопился объявлять результаты. Как истинный торговец, он понял, что пришел его час. Звездный час. И не ошибся.

– Пять двести…

– Пять пятьсот..

– Шесть миллионов…

Пока зал выстреливал цифрами, лысый решил немного отдохнуть и, полуобернувшись ко мне, но в тоже время внимательно контролируя события в партере, ласково улыбнулся :

– А ты счастливчик, дикарь.

– Это мое второе имя, Сэр, – я скромно потупился и подумал, не долбануть ли эту морду по шее? Но решил, что на сегодня спектаклей достаточно. Спектакль, это когда люди показывают свои недостатки и достоинства другим людям, да еще получают за это материальные блага.

А торги, между тем, приближались к логическому завершению. Спор за право обладать выставленным товаром, то есть мною, вели только два человека. Старик с переднего столика и теплая самка. Дама.

– Восемь сто двадцать пять, – предложил старик и его спутник свалился с кресла.

– Восемь сто тридцать , – осторожно прощупывая дорогу, поправила дама.

– Восемь сто пятьдесят, – зал только перебрасывал взгляды с одного столика на другой и жалобно ахал, вслушиваясь в очередные цифры. А мой лысый заметно заскучал. Он давно перестал принимать непосредственное участие в торгах, только иногда, нехотя стукал молотком по тарелке и одними губами повторял цифры.

Дама не выдержала дистанции, свалилась в обморок и ее тут же вытащили за пределы рынка. Сэр с рожей и молотком встрепенулся, ахнул по тарелке и громко возвестил:

– Восемь двести… раз! Восемь двести… два! Восемь двести…, – старик в очках стал медленно подниматься, пожирая меня глазами, отчего стало не по себе.

– Десять миллионов брюликов!

Раздался страшный грохот. Это слабая часть человечества свалилась кто в объятия спутников, кто в салат, а кто и совсем обыденно, на пол.

– Десять миллионов… – лысый Сэр хрюкнул, но довольно быстро пришел в себя и, ничего не понимающими глазами, уставился на меня, – Десять миллионов брюликов…

– Это много? – поинтересовался я.

Сэр долго не мог понять смысл вопроса, затем молча достал бумагу и начиркал на ней , – « 10 000 000 !!!»

– Это больше, чем мы все заработаем за всю жизнь.

А затем не сводя с меня глаз, наверное, чтобы я в последний момент не смылся, закричал:

– Десять миллионов, джентльмен за столиком у стены, раз! Десять миллионов, джентльмен… два! Десять… три ! Продано!

Сэр устало опустился на стул и мерно покачивая головой, принялся рассматривать поверхность стола. Неужто его расстраивает скорое расставание со мной?

О том, что произошло дальше даже не стоит и вспоминать. Меня снова затолкали, но на сей раз довольно вежливо, в титановую коробку и погрузили в машину.

Довольный лысый явился, чтобы проститься со мной и пролить горькую слезу.

– Ну что, дикарь? Тебе сегодня повезло.

– Ага, – согласился я. Хотя считал, что больше всего повезло самому мурло.

– А может и не повезло, – тут же переменил свое мнение лысый.

Мне стало интересно.

– Сэр. Ты давай не темни. За те десять миллионов брюликов, что ты поимел с меня, можешь и поподробнее рассказать, что там впереди?

Иногда я умею говорить убедительно.

– Тебя купил сам Глава Академии.

Можно подумать я такой специалист в области политологии, что разбираюсь к какому боку прицепить главу академии. О чем и сообщил лысому.

– Как! Ты даже не знаешь об Академии? Ах, да! Ну ладно. Есть немного времени, пока придет подтверждении получения всей суммы. Так и быть, расскажу вкратце.

Из рассказанного «вкратце», я понял немного и не совсем точно. Если перевести все это на язык Ночных Охотников, то выглядело бы следующим образом:

В человеческой стае, которая обитала на множествах планет, творились безобразные вещи. Наемные убийства. Беспредел. Грязные игры с Правительством. Виртуальные беспорядки. Чтобы бороться с этим безобразием, решением Совета Большой Стаи было принято решение создать Академию. Учебное заведение, институт, учреждение, которое бы и занималась решением данных вопросов.

И вот уже несколько десятков лет существовала Академия. Каждый молодой член человеческой стаи, как только достигал совершеннолетия, считал своим священным долгом явиться под стены этого заведения. И каждый год у стен Академии собирались желающие стать его воспитанниками. Принимали всех. Без разбору. Многим хотелось получить почетное звание Легионера. Самое почетное звание во всей вселенной. Но…

– В свое время мне тоже посчастливилось неделю потоптать священные камни Академии, – лысый даже прослезился, – Но я не выдержал и сбежал.

– Почему?

– Потому. Не открою особой тайны, если скажу, что за все время существования Академии звание Полного Легионера получили чуть больше трех десятков человек. А если копнуть поглубже, то никто даже и не знает, чем на самом деле занимаются Легионеры. В глаза их никто не видел, и существуют ли они вообще, неизвестно? Подумать только, тридцать человек выпускников за полвека. Это из миллионов то желающих?

– А остальные ? – не понял я.

– А остальные… – Сэр чмокнул уголками губ и показал на небо, – кто сбежал, как и я. Кого отсеяли по непригодности. А самые тупые и настойчивые нашли свою смерть.

– Как?

В кармане у лысого что—то запищало, он нырнул туда рукой, вытащил небольшую коробочку:

– Ну все, дикарь. Подтверждение получено. Благодаря тебе у меня появилась возможность безбедно провести остаток дней на теплом, песчаном берегу какой—нибудь приветливой планетки. А тебе… хорошей дороги, счастливчик.

– Это мое второе имя. Счастливчик.

Сэр, махнув на прощание рукой, удалился в сопровождении охраны пропивать полученные деньги, а меня, вернее мой ящик, погрузили на самоходную тележку и отправили на корабль Главы Академии. Боюсь сглазить, но первое знакомство с человеческой стаей прошло более чем успешно.

## Глава 3. Академия

> Со временем в человеческой стае трудно разобраться


Вот уже три недели, как я нахожусь в этой долбанной Академии. А почему долбанной? Мне очень даже нравиться.

Тихие, прохладные коридоры, которые мне приходиться драить с утра до вечера без перерывов, навевают иногда интересные мысли. Например, куда подевались все люди? За все это время мне пришлось пообщаться с грозного вида мужиком, столь же немногословным, сколь крупным. Он показал где спать, есть. Некоторые другие помещения. Провел по тем местам, где мне в дальнейшем пришлось работать. Назвал их четырнадцатым уровнем и торжественно вручил ведро и тряпку.

– И не вздумай пытаться смыться отсюда. Не удастся, поверь на слово, – сказал он на последок, – Главное работай. Чтоб все блестело. Иначе не получишь еды.

Вот и все. Я и работал. Днем спал, завернувшись в непривычно теплое и мягкое ватное одеяло. Ночью возил взад – вперед тряпкой, не понимая, зачем мыть то, что чисто. Но кушать хотелось всегда, а посему у меня даже мысли не возникало побездельничать.

Четырнадцатый сектор представлял из себя бесконечно длинный, относительно конечно, круговой коридор. Только для того, чтобы обойти его по радиусу требовалось часа два. Я не засекал, но примерно знаю. По всему коридору располагались двери, двери и ничего кроме дверей. Иногда большие, металлические. Гораздо чаще маленькие, но тоже металлические. И все закрыты. Не доверяют. А зря.

Сомнения относительно порядочности людей постепенно пропадали, но я не понимал одного. Как можно использовать меня на таком непродуктивном труде. Можно подумать, что меня купили за пару бирюликов. Но я не жаловался. Во—первых – некому. А во—вторых не в моих привычках. Если есть нормальное дело, за которое кормят и дают место переночевать – я доволен.

В начале четвертой недели за мной пришел работодатель, оглядел сверкающую, очищенную от досок, гвоздей, мягкого верхнего покрытия поверхность, пошаркал ногой по голому бетону, не похвалил, а только поманил рукой.

Я швырнул ведро вместе с тряпкой по коридору, понимая, что теперь они мне вряд ли понадобятся и последовал за спиной уходящего.

Мужчина остановился у больших дверей, приложил к ней ладонь, и она раскрылась. Как просто. Даже удивительно, что я не догадался сделать этого раньше.

– Проходи.

Я прошел.

– Держись. Да не за меня, за поручни.

Бывает. Опростоволосился. Я только думал…

Внутренности подпрыгнули к шее и мне потребовалось приложить массу усилий, чтобы они не полезли дальше. Как только я привык к новому положению желудка, случилась обратная вещь. Все, что имелось, шлепнулось вниз, к коленкам. Пришлось даже немного присесть, чтобы догнать убегающие внутренности.

– Это лифт, – пояснил мужик.

Я понимающе кивнул. Что я, лифтов не видел?

Тут меня и стошнило. Хорошо хоть мужик в сторону отпрыгнул. И почти сразу же к нам рванулись два металлических ящика на колесиках. На вид не страшных, раз дядька воспринял их появление без эмоций. Из них выползли трубочки, щеточки и через минуту от следов моих неприятностей не осталось и следа. Вот только я одного не понял. А зачем я три недели уродовался на четырнадцатом уровне?

– Идем, – немногословный дядька развернулся, и я последовал за ним, приводя недавно выданный комбинезон в порядок.

– Сюда, – дверь, ничем не отличающаяся от остальных услужливо распахнута. Почему бы не войти.

Темнота, хоть глаза выкалывай. Но все равно, не так как у нас на Дорогах.

Круглая, почти овальная комната. Небольшая и теплая. Заставлена разнообразными вариантами печатной продукции в твердых старинных переплетах. В углу большой, по всей видимости диван, на котором сидит преклонного возраста человек. И хоть на нем скрывающие половину лица очки, я сразу признал того мужика, который сдуру купил меня за десять миллионов брюликов.

– Здрасте! – поздороваться с Хозяином первое дело.

– Здравствуй, – приятный во всех отношениях голос. Как у отца, – Проходи и садись на кресло.

Всю жизнь мечтал посидеть в кресле.

– Это ничего, что нет света?

Определенно он принимает меня за дурочка. По всему четырнадцатому сектору понатыканы продолговатые глаза, беспрестанно преследовавшие каждый мой шаг в течении всего этого времени. Ясное дело – следили, как я по ночам пахал. « Пахать» – любимое время провождение среднего слоя интеллигенции этого мира.

– А вот у меня так не получается, вздохнул человек, снял очки и потянувшись к боковой спинке нажал на несколько клавиш. И комната озарилась мягким, ровным светом, – Ну что? Будем знакомиться.

Если бы я выложил за раба десять миллионов, то познакомился с покупкой не отходя от кассы. Но у богатых свои привычки. Хотят смеяться – смеются. Хотят плакать – плачут.

– Я знаю про тебя все. Или почти все. Так вернее. В сопроводительных бумагах указаны только общие данные. А мне бы хотелось узнать как можно больше. Про твою семью, близких. Про планету, на которой ты жил. И все, что ты сочтешь нужным мне рассказать. Мысли. Чувства. Все.

Меня никто никогда не просил поделиться мыслями. Только этот немного странный седой человек с твердым взглядом и хорошей улыбкой. Почему бы и нет.

И я поведал свою историю. Почти со всеми подробностями и мелочами, которые я помнил. Иногда мне казалось, что от моего нудного голоса старик засыпал. Но как только я останавливался, он открывал глаза и делал знак продолжать.

Я рассказал о Дорогах. О большом Пресном Озере. О Росси. Все, что помнил.

Длилось это довольно долго потому, что когда я выдохся, старик первым делом спросил:

– Есть хочешь? Лично я проголодался.

Кто отказывается от дармовой еды?

Пока Глава Академии заказывал еду, я вытащил из—под заднего места книгу, на которой сидел все это время, раскрыл и по слогам прочитал:

«В тридевятом царстве, в тридесятом государстве жил был король у которого было три сына. Два умных, а младший дурак…»

Я осторожно закрыл книгу и положил на полку. Я слишком умен, чтобы не лезть не в свои дела. Наверняка это секретная информация, а я тут шпионю. Еще по башке настучат.

– Ешь, – старик поставил передо мной здоровенный поднос с круглыми штуками и пластмассовую кружку с горячей, красной жидкостью.

Должен признаться, отличные штучки. С начинкой.

Мы перекусили, выпили, как из того следовало, чай. А дальше я не знал, что делать.

Старик сидит и молча смотрит на меня. А я на него. Кто кого переглядит. Мне даже понравилось. Тем более, что дядька первым не выдержал. Усмехнулся, глаза опустил.

– Ладно, счастливчик. Твоя взяла. Глазки у тебя хоть и нахальные, но твердые.

Я был рад.

– А ты хоть знаешь, куда попал?

Я пожал плечами. Говорить или нет? Лучше сказать. Когда ко мне по хорошему, то и я всей душой.

– В Академию попал, куда же еще! Рабом. А ты, значит, мой хозяин.

Вроде все правильно. Как учили. Но старик был другого мнения.

– Давай считать, что купил тебя не лично я. Объединенное Правительство. Спросишь, зачем? Отвечу. Ты мне понравился, – люблю, когда нравлюсь, – В тебе есть что—то такое, что может пригодиться для нашего дела. А вот об этом пока рановато. Придет еще время. Узнаешь. Как ты смотришь на то, что бы получить статус свободного гражданина Коалиции и поступить в Академию в качестве рекрута?

Как я смотрю на то, что бы стать свободным гражданином и поступить в Академию? Хорошо смотрю. Рабом хорошо, а гражданином, наверно, лучше. Почему бы и нет.

– Я согласен. Когда начинаем? – я подскочил с кресла и вытянулся точно так же, как лейтенант перед господином Сэром. Еще и пятками голыми прищелкнул.

Дядька растянулся в счастливой улыбке. Точно, я ему определенно нравлюсь.

– Бумаги для смены статуса подготовлены. Требовалось только твое согласие. А занятия начнутся через несколько дней. В этом году слишком большой наплыв желающих прославиться. Комиссия не успевает. А что касается тебя… Тебя отведут в первый уровень для новичков. Там уже есть новобранцы. Познакомься, осмотрись. Но не болтай слишком много. Будет гораздо лучше для всех нас, если твое появление произойдет без шума. А как знак того, что ты уже не раб, возьми вот эти часы. Не слишком дорогие, но тебе пригодятся. А теперь иди.

Я только было собрался выскочить из кабинета и рассмотреть как следует необычный подарок, но старик остановил:

– И вот еще что. Я отдам распоряжение, чтобы ты больше не занимался уборкой помещений. Слишком рьяно ты к этому относишься. И еще… Не стоит ходить босиком. У нас так не принято.

Дверь за моей спиной захлопнулась, а я так и не понял причины громкого, заразительного смеха старика.


Я очень хотел безукоризненно выполнить пожелания Главы Академии. Но не получилось. Едва я зашел в казарму, расположенную в первом секторе, как на меня обрушилось ведро, полное воды. Оно вроде бы и освежает, но по голове трахнуло прилично.

Я огляделся по сторонам. Штук пятьдесят кроватей, поставленных в два яруса. Аккуратно заправленные тумбочки, со следами свежего пластика. И пятьдесят пар внимательных глаз.

Что на моем месте сделал бы нормальный человек? Я думаю, что обиделся.

Я поднял ведро, поднес ручку к носу и осторожно втянул воздух в себя. Главное не обращать внимание на глупый смех. Потом поставил ведро на место, то есть на верхний косяк дверей, и двинулся вслед за запахом. Незнакомым, похожим на запах белых цветов на Пресном Озере.

Он единственный, кто сидел отвернувшись. Когда я приблизился, смех в казарме стих. Я бы сказал, что наступило затишье перед Северным Ветром.

– Это плохая шутка, – я дотронулся до его плеча. Он резко дернулся.

– Отвали, переросток.

Переросток, это я.

– Меня зовут Счастливчик.

– Сказано было, отвали!

Больше всего на свете Ночные Охотники не любят, когда их не замечает жертва. Ночной Охотник должен сделать все возможное, что бы жертва посмотрела в глаза. Незачем потом говорить, что нападение было неожиданным и вероломным. Таков закон Ночной Охоты. Таков закон Тверди.

Я сжал легонько его плечо, он вскрикнул и повернулся ко мне.

Рука медленно разжалась.

Передо мной сидела Росси.

Ну конечно, это была не сама Росси. Только выражение сердитых глаз. Плотно сжатые губы. Выступающие вперед скулы. Чуть курносый нос. И даже уши слегка прижаты.

Хорошо, когда в такие минуты вокруг играет музыка леса. Шумят листьями деревья. Травяной ручей позванивает колокольчиками….

– Ну что уставился? Переросток!

Самка… брр… девушка оттолкнула мою руку, встала и, свернув набок густые брови, грозно заглянула внутрь меня.

Я знаю, что она там увидела. Она увидела себя. И отшатнулась.

– Ты… Ты… чего?

– Ничего, – я отвел глаза, отвернулся и пошел к свободной койке у дверей.

Я не ожидал этого. И не знал, что сказать. Неожиданная встреча полностью выбила меня из колеи. Вспомнилась Росси. Время, проведенное с ней. Глупые детские игры всю ночь напролет. И последняя встреча на Поверхности. Я то думал, что боль воспоминаний о родном доме со временем утихнет. Но нет. Родной дом не забывается.

– Пятому отряду построиться на плацу. Форма одежды… в чем есть, – голос из прикрепленного к потолку мегафона нехотя сорвал новоявленных рекрутов с кроватей. Через несколько секунд в казарме никого не осталось. Кроме нее.

– Приказ касается всех, – готов поклясться чем угодно, что девушка следила и ждала меня.

– Я недавно здесь, – надо избегать прямого взгляда. А как хочется!

– Не хочешь ли ты сказать, что в школе не проходил начальной подготовки к вступлению?

– На моей планете нет школ, – хоть один раз сказать чистую правду.

– А! Ты с отсталой планетки, забытой Коалицией? Можешь не отвечать. И так видно. Переросток.

Как она это сказала! Пе—ре—рос—ток! Без насмешки, даже уважительно. А может мне только кажется? И действительно показалось.

– И не смей больше подходить ко мне ближе, чем на десять шагов.

– Но я подумал…

– Вам что, бездельники, особое приглашение требуется? – в дверях стоял мордоворот, каких я в жизни не видывал. Ни в прошлой, ни в нынешней жизни. И дай Великое Светило что и в будущей.

Девчонку сдуло ветром, я последовал следом. Но был схвачен за шкварник и беспомощно приподнят над полом.

– Послушай своего сержанта, растяпа! Еще раз опоздаешь в строй – отчислю в один момент, – а потом, как гаркнет в рожу, – Понял?

Я поболтал в воздухе ногами, подрыгал руками и решил, что понял все прекрасно.

– Понял.

За что был моментально отпущен. Двигаясь за все время исчезающей спиной девчонки, я скользил по коридорам, пока не вылетел вслед за ней на плац. Только топот, шагающего позади сержанта, не позволил остановиться на невысоком крыльце и не раскрыть от удивления рот.

Просто принял окружающий меня мир в двух словах. Чертовски прекрасно.

Потолкавшись среди выстроившихся ребят, я нашел укромное местечко позади всех.Поискал глазами девчонку. Но узнать ее сзади довольно тяжело. А и незачем. Десять шагов большая дистанция.

– Стоять смирно всем! – к нам пожаловал сержант – шкаф, – Смотреть перед собой, рекруты.

Он остановился перед строем, раздвинул ноги, заложил руки за спину.

– Меня зовут сержант Гриффит. Излишне напоминать, что обращаясь ко мне стоит всегда добавлять – сэр. Все вы явились сюда, чтобы стать Полными Легионерами. Но вам также известно, что это трудная задача. За последние двенадцать лет из стен Академии вышел только один Легионер. По не уточненным данным, на сегодняшний день в Академию принято более пятисот тысяч рекрутов со всех планет Коалиции. И дай бог, чтобы из всего этого дерьма получился хоть один порядочный Легионер. Далее. Для вас существует только одна привилегия, которой вы можете воспользоваться в любой момент. Независимо от того, на каком вы уровне обучения, на первом или на последнем пятнадцатом, вы всегда можете уйти. Без предварительного уведомления. Днем или ночью. Один или всей казармой. Вас никто не станет преследовать, искать. Потому, что рано или поздно все вы уйдете. А те, кто останется, станут молить всевышнего, чтобы к ним пришло желание поскорее смыться из Академии. Далее. На первом секторе вы пробудете два с половиной месяца. И так на каждом уровне. Предупреждаю особо слабонервных. Легионер это не просто должность или звание. Это постоянная игра со смертью. Начиная с пятого уровня Академия не несет никакой ответственности за ваши ничтожные жизни. Вашим родственникам никто не пошлет уведомления о смерти. Вас никто не станет закапывать в могилу и приносить по выходным цветочки. Потому, что с пятого уровня у оставшихся не будет даже холмика над трупом. Здесь в Академии начинается Смерть.

Сержант Гриффит заметил что—то в строю, одним прыжком предстал перед долговязым рекрутом и красноречиво, с применением отборных археологизмов выложил ему в лицо все, что он о нем думает. Парень обмяк и свалился на бетонное основание плаца. Тут же из строя вышло несколько человек и не на кого не глядя двинули на выход. Гриффит даже не взглянул на них и продолжал, как нив чем не бывало:

– Обучение на первых пяти уровнях преследует одну цель – выбить из вас всю имеющуюся дурь. Никаких выходных. Раз! Никаких праздников! Два. Никаких развлечений. Три ! Никаких…

На двенадцатом «никаких…» в строю образовался тоненький ручеек беглецов. На тридцать восьмом ручей превратился в речку. На сто пятьдесят пятом в бурный горный поток. Если бы сержант Гриффит не остановился на двести тридцать четвертом «никаких», то на плацу бы начался всемирный потоп. Даже мне показалось, что Гриффит слегка перегнул палку, запрещая сидя на толчке ковыряться в носу пальцем. Двести восемнадцатый пункт сводных правил Академии.

Пока сержант отдувался, я пересчитал оставшихся. Ровно тринадцать несчастных, качающихся под бременем услышанного, рекрутов.

– А ты что здесь делаешь? – сержант уперся носом в рекрута, – Я же сказал, что никаких слабаков в академии!

– Законы Коалиции не запрещают лицам женского пола вступать в Академию. Сэр, – я с удовольствием услышал голос девчонки.

Сержант задумался, оглядел с ног до головы рекрута женского пола, потом схватил ее за руку, оголил запястье и зарычал:

– Зато Законы Коалиции запрещают ношение часов на территории Академии , – на короткое мгновение часы мелькнули в воздухе и хрустнули под тяжелым сапогом сержанта.

Я почувствовал приближение неприятного удивления потому, что узнал в раздавленных часах подарок Главы Академии. Проверка дала положительный результат. Эта чертовка к тому же самым бессовестным образом сперла без личного разрешения хозяина его носильную вещь. Воровка, грабительница, мошенница, разрушительница гробниц!

– А теперь бегом в казарму, где вас ждет новая форма и такие же как и вы недотепы. Ма—арш!

Тринадцать человек сорвались с места и ломанулись, сбивая друг друга с ног, в казарму. Взглянуть на новую одежду и новых друзей.


Уровень первый


– Встать! Лечь! Встать! Лечь! Встать!…

Интересно, как там Янина? Стянуть с руки незнакомца именные часы – большого ума не надо. А вот подергаться вверх, вниз, это надо попробовать.

– Лечь! Встать!…

Гриффит совсем озверел. Третий час под палящими лучами солнца. Сам развалился в шезлонге, кофеек потягивает. Обозвать бы хорошенько, да силы беречь надо.

– Встать ! Лечь!…

Слух по Академии прошел. От первого набора осталось процентов двадцать. Ничего удивительного. Можно утром проснуться и обнаружить кровать соседа пустой. Дело ясное. Днем редко кто уходит. Преимущественно ночью. А Янина настырная девка. Даже не поморщится.

– Лечь! Встать!…

Видел вчера Главу Академии. Мимо проходил в сопровождении звезданутых, простите, звездных офицеров. Толи не заметил. Толи забыл. Да нет. Не забыл. Десять миллионов брюликов, плюс часы. Такое не забывается. А про гражданство не наврал. Сам бумажки видел. Черным по белому. В золотой каемочке. Чат Счастливчик. Полноправный гражданин Коалиции. Сектор такой то. Планета такая то. Приятно. Интересно, на что старик теперь рассчитывает? Что сбегу? Не дождется. Не на того напал. Да и некуда.

– Лечь! Встать!…

О, Великое Светило!


Второй уровень

Четыре месяца спустя


– Встать! Лечь! Встать! Лечь!…

Интересно, Гриффит знает какие—нибудь другие слова?

– Лечь! Встать!…

За это время в нашей команде поредело. От самой первой компании осталось всего пять человек. Но зато переехали в казармы второго уровня, ближе к центру. Я тут вспомнил о четырнадцатом. Если так дело пойдет, то немногие выдержат.

– Встать! Лечь!

Тут некоторые попробовали возмущаться. Так мол и так, учите выбранной нами профессии, а не занимайтесь тело издевательством. Ну и что? Перестали выдавать пайку. Единственное радостное событие в Академии. Не успеешь слопать за двадцать три секунды – испаряется, зараза, без следа. Так о чем это я?

Янина молодцом держится. Правда за все это время я даже с ней и не заговорил. Некогда. Навстаешься, наложишься. До кровати доползешь, пайку в рот запихаешь и в отключке. Часа на полтора. А потом все сначала…

– Лечь! Встать!…

Вот и я о том же. А тех, непримиримых, через неделю нашли в местном городском супермаркете. Заперлись на складе и колбасу за обе щеки лопали.

– Лечь! Встать!…


Третий уровень.

Шесть месяцев спустя.


У нас тут большие перемены. Сержант Гриффит подхватил какую—то местную форму желтухи и отсутствует уже неделю. Благодать. Как в отпуске. Хоть я и не знаю, что это такое.

– Встать! Лечь! Встать! Лечь!…

А это Гриффит аппарат интересный с госпиталя прислал. Что б его не забывали. Можно сказать, громогласная память сержанта Гриффита. И попробуй не поотжиматься! Стоит один период на бетоне поваляться, как на тебе:

– Вставай, свинья! Ложись!…

И уже по индивидуальной программе.

Янина близко не подпускает. Я тут по привычке ночью на плац забежал. Дополнительно поотжиматься. В свое личное время, заметьте. Смотрю, а она километры наяривает. Я к ней пристраиваюсь, поговорить чтоб. А она мне ногой под коленку и только след простыл. Ярко выраженная индивидуальная личность. А хороших слов я про нее и не знаю.

– Встать! Лечь!…

Народу еще меньше. Нас все время с кем—нибудь объединяют. Из других казарм. Там ситуация не лучше. И сержанты тоже на подбор. Зато кормить стали лучше. К пайку прибавили поджаренный бифштекс из говядины. Немного жестковатый, жуется плохо. Вкусный, зараза. Но время на прием пищи урезали вдвое. Так что приходиться выбирать. Или паек, набивший оскомину, но вовремя. Или говядину. Все почему—то выбрали первое. В мясо только успеешь зубы вонзить, слюной истечь, как все, времечко по мгновениям растаяло.

– Встать! Лечь!…

По секрету. Я успеваю и то и другое. Быстро поглощать пищу Твердь научила. Там же как, не успеешь вовремя Буяку, (это вроде пиявки ), в желудок запихать, все. Изжога на трое планетных суток. Так что по части пропитания вопросов у меня не возникало.

– Лечь! Встать!…

Зря я что ли по ночам всякую местную гадость собираю?


Уровень четвертый

На исходе десятый месяц


Гриффит штуку интересную придумал. На указательных пальцах отжиматься. А что б мы не шланговали в оставшиеся пальцы по гранате. Оно хоть и не сильно, но потом дня три руки мыть нельзя.

Мне то что, я пальцами покручу, в бетоне ямку пробуравлю и отжимаюсь на костяшках. Сосед мой тоже попробовал, как и я. Не справился. Домой со стертыми пальцами уехал. А жаль. Хороший парнишка, старательный. А Янина по этому поводу заявила, что я диффузор. До сих пор мучаюсь, что это такое? Да, чуть не забыл…

– Встать! Лечь!…

Привычка. Просыпаешься, завтрак в пасть, на ходу перевариваешь, в кусты выплескиваешь, на бетон плашмя шлепаешься и вперед.

Сержант появляется раз в два дня. Морально поддержать. Словом. Иногда делом. Как настроение. Сядет, бывало, сверху. Ботинки на шею поставит и в книжку уткнется. А ты его качай туда —сюда. И ведь что обидно, засыпает иногда и храпит. Вверх – хр—р. Вниз – фью. И так до ужина.

– Встать! Лечь!…

Это теперь постоянно в мозгах. Некоторые во сне сами себе командуют. Про плац и не говорю. Один тяжелый вздох. Как Янина? А никак. Не до нее сейчас. Хоть и привык.


Пятый уровень.

Уж минул год, как птица пролетел. Лечь! Встать!…


Завтра нас переводят на шестой уровень. Занятия закончились и наш родной сержант Гриффит напоследок объявил день абсолютно свободным. Впервые за все время.

В честь праздника нам выдали по дополнительной порции пайка. Но время урезали еще наполовину.

Я валялся на койке и внимательно рассматривал белый потолок. Уже третий час. От этого занимательного занятия отвлекла Янина. Я чуть не обалдел, когда она присела на край кровати и взяла меня за руку. Как током шибанула.

– Ты что это?… – сейчас начнет или по морде бить, или руки выкручивать. В команде всего одна осталась. Из женщин. К ней тут многие клеились. Без толку. На учении помешана. Как говорил сержант, хочет стать первой женщиной, затянутой в форму Легионера.

– Счастливчик…

– Ну я Счастливчик, – а сам бочком подальше от нее.

– Можно тебя спросить?

– Спросить можно, – не, по морде не станет. Уже не достанет. Но все равно, держаться подальше надо.

– Счастливчик. Когда мы встретились в первый раз… Почему у тебя были такие глаза?

Глаза ей мои не понравились. Мало ли что, кому не нравиться. Зачем помнить об этом целый год? Было б интересно, сразу спросила бы.

– Глаза, как глаза.

– А ты мне нравишься, Счастливчик.

Лучше б по морде дала. Нельзя так с человеком поступать. Свихнуться можно.

– Ну и…

– Я просто хочу что б ты знал. Гриффит сказал, что с шестого уровня начнется обучение на выживание. И иногда придется убивать. Это всем известно. Но… Если так случиться, и мне нужно будет выбирать, то знай… Ты станешь последним из тех, кого я разорву вот этими руками.

Янина наклонилась, схватилась руками за мои разом опавшие щеки и поцеловав меня в губы, испарилась.

Я не почувствовал ничего. Ни радости поцелуя. Ни счастья от того, что кому—то нравлюсь. Только одно сплошное блаженство. Эти губы… Ах эти губы. Эта кожа… Ах эта кожа…

А предупреждение обоснованно. Для того, чтобы пройти следующие пять уровней, не достаточно одних накачанных мышц. Требуется еще одно. Умение убивать. Что и как, врать не стану. В тонкости не посвящен. Как и все остальные. Знаю только, что эти пять уровней не подарок. Нас и так маловато осталось. Двести пятьдесят шесть. Всего. Штук. Потому, что мы не люди. Мы – рекруты. Мясо. И с завтрашнего дня на это мясо будет большой спрос. И никаких ограничений.

Я скосил глаза на койку Янины. Она валялась вниз лицом и мне показалось… Мне показалось. Но проверить стоит. Авось не саданет по башке.

Я опустился на корточки у изголовья. Так тихо, что не услышал бы и папа. Но эта дрянная девчонка почувствовала. Именно почувствовала.

– Ну что тебе еще? – не отрывая лица от подушки, пробурчала она.

Не знаю, что на меня нашло. Толи старое, доброе время вспомнилось, толи голос Росси в сердце услышал. Но пересилить себя не мог. Просто хотелось погладить эти волосы.

Едва рука коснулась мягких волос, Янина стремительно перевернулась и пристально посмотрела в глаза. Ладонь медленно сползла на влажную щеку.

Молчит.

Я замер. Неловко как—то получилось. Янина не двигается, замерла. Только смотрит. А рука непроизвольно ее щеку гладит. Понимаю, что нельзя, а ничего не могу поделать.

А в глазах ее небо играет. Голубое. И что—то еще. Незнакомое.

– Я….

Говорить что?

– Я….

– Да…

– Я…. Во общем… Если что, можешь на меня рассчитывать.

Янина только кивнула. Мне даже показалось, что с признательностью. Но потом тихо так, ласково говорит:

– Еще раз сделаешь нечто подобное – убью.

Тяжело ей не поверить.

И тут по селекторной связи срочный сбор. Всему личному составу. В полной экипировке. Личных вещей не брать. Можно подумать, они у кого то были.

Все на плац рванули. Построились. Чин по чину.

Сам Глава Академии явился. Как всегда в сопровождении офицеров. Прокашлялся, к нам обратился:

– Рекруты! Сегодня у вас особенный день. Вы все, только что, особым распоряжением Сената Коалиции зачислены на шестой уровень. Начальная подготовка закончилась. Все вы показали себя, как мужественные люди. Впереди вас ожидает пять средних уровней образования. Не хочу никого пугать, вы знаете на что идете. Но не всем дано остаться в живых. Опасность и смерть – вот что такое средние уровни. Сейчас каждого из вас проводят в отдельную комнату, которая станет для вас домом на ближайшие пять уровней. В дальнейшем, возможно, вы никогда не встретитесь с друг с другом. Никогда. Ни живыми, ни мертвыми. Если у вас есть друзья – попрощайтесь с ними. Если где—то остались родные и близкие – забудьте о них. Вас больше не существует. Все вы, собственность Академии. И Академия вправе распорядиться вами и вашими жизнями по своему усмотрению. Пять минут на принятие последнего решения. Кто сомневается в своих силах, кто боится смерти, кто испытывает страх, пусть уходит. Пока можно. Через пять минут Зона Академии будет закрыта силовым щитом.

И тишина. Мертвая. Последнее решение не простая штука. Тем более нас никто не предупреждал о существовании силового поля.

На четвертой минуте тишины строй покинула половина личного состава. На пятой осталось человек сто пятьдесят.

Когда последние сгорбленные фигурки исчезли за широкими воротами КПП, воздух наполнился ровным, глухим гудением, и голубое небо пропало. Силовой щит закрыл последнюю Дорогу.

Отныне ни одна живая душа не могла без особого разрешения, выдаваемого только Сенатом Коалиции выйти за пределы Академии.

Оставшиеся рекруты сгрудились в одну большую кучку и прощались друг с другом. Просто так. Только чтобы заполнить пустое пространство.

За все это время я не завел ни одного друга. Так получилось. Я всегда оставался одиночкой. Ночным Охотником. Разве что…

– Простимся? – я приблизился к одиноко стоявшей в стороне Янине.

Она даже не посмотрела.

– А зачем?

Я просто опешил. Как это зачем?

– Но может быть мы больше не увидим друг друга. Никогда.

Наконец настырная девчонка соизволила бросить взгляд на меня.

– Знаешь, что, Счастливчик. Я могу и ошибаться, но что—то подсказывает мне, что нам еще предстоит встретиться. Хотя… Если ты так этого хочешь…

Железные руки сцепились на моем горле, стиснули так, что перехватило дыхание, опрокинули назад и остановили валящееся тело в полуметре от земли.

– До встречи на твоих Дорогах, Ночной Охотник! – или я ослышался.

Губы впились с такой силой, что я почувствовал вкус крови. Ее и своей. Общей. На долгие, долгие мгновения.

А потом последовал приказ покинуть территорию плаца и всем составом переместиться на шестой уровень.

Пока я истошно метался по длинным коридорам в поисках своей фамилии на дверях, одна мысль буравила голову. Ночной Охотник! Откуда она знает? Единственный человек из человеческой стаи? Я уверен, что никогда, ни при каких обстоятельствах не произносил этих слов. Даже Главе Академии.

Мимо глаз промелькнула прикрепленная к дверям табличка – «Чат Счастливчик». Я резко затормозил, вернулся назад и долго не думая, толканув дверь плечом влетел в свою комнату.

Пола под ногами не оказалось.

Я только взмахнул руками, выругался, вспомнив последнюю, явно направленную ко мне лично, хитрую улыбку Главы Академии и рухнул вниз. Пятый уровень начинался прямо у порога.

## Глава 4. Уровни «пять – десять»

> Время – ориентировочно. Точному определению не подлежит.


… Еще десять шагов и я ложусь. Сил нет никаких. Всего десять.

Пустая и потому ненужная фляга отлетела в сторону и ее тут же засыпало песком.

Я посмотрел на солнце.

Огромное, раскаленное блюдце. Ни лучика пощады. Даже не сдвинется с места. Словно приклеенное, вот уже седьмые сутки висит над головой.

Я облизал, вернее попытался облизать потрескавшиеся губы, ничего не получилось. Со скрипом повернул шею и бросил долгий взгляд назад.

Где—то там остались остальные. Как говорил старина Гриффит – ни могилы, ни цветов по выходным. Прав оказался сержант. И прав Глава Академии. Это игра со смертью.

Как хочется пить. Как хочется пить. Как жутко хочется…

Не думать! Забыть о воде. Думать только о том, что где—то впереди, за многочисленными барханами песка дожидается спасательный транспорт. И ждать он будет еще два дня. Потом улетит.

А у меня нет никакой уверенности, что я двигаюсь точно на него. У меня вообще нет никакой уверенности в правильности того, что я делаю… Не думал, что Забросы такая жуткая штука…

… Первый Заброс я помню очень хорошо.

Нас, сводную группу из пяти человек выкинули в прекрасном, солнечном лесу, на какой—то периферийной планете.

Пение роскошных, ярких птиц в раскидистых кронах деревьев. Небо без единого облачка. Температура – сорок делений по шкале Крауза. Масса грибообразных образований и огромных зеленых ягод. Мягкая, густая трава. Не жизнь, а вечная благодать.

После года жуткого затворничества и унылого однообразия, мы, скинув одежду, голышом носились по лесу, прыгали как дети. Кувыркались до икоты в раскиданных повсюду горячих источниках. Спали там, где настигала усталость. И так целый месяц.

Иногда я даже думал, что Академия издевается над нами, устроив проверку на выживание в таком райском месте. Но Академия ничто не делает зря. Это я усвоил давно, и ждал неприятностей каждую минуту. Но проходил день за днем, ничего не менялось. Местное солнце все так же отдавало нам свое тепло. Трава оставалась такой же нежной, а вода теплой, словно парное молоко. ( Я не понимаю, откуда взялось это определение – парное молоко. Я даже не имею ни малейшего представления, что это вообще означает.) Никто не отравился, никто не утонул.

Если добавить ко всему, что через неделю самые дотошные из нас установили – если сорванным ягодам дать сутки перебродить в местной воде – получается приличной крепости напиток, то становиться ясно, скучать времени просто не было.

Когда нас снимали с планеты, мы едва могли ворочать языками. Ругались по чем зря, настаивая на продолжении праздника жизни.

Но нас быстренько запихали в гипноконтейнеры и начисто стерли память о пребывания на винной земле. Не вина техников, что мои мозги слишком окаменели от долгой жизни под землей и по неизвестным причинам отказались подчиняться.

Но так хорошо было только в первый раз…

… Песок метнулся навстречу, и тело, безвольное тело, рухнуло вниз. Вот так бы лежать всю жизнь и мечтать о воде. Но нельзя…. Надо двигаться. Надо…

Первым сломался рекрут со смешной фамилией Рабинович. Ни отпаивание личными запасами воды, ни пинки не смогли заставить его подняться с раскаленного песка. Появилась проблема. Или тащить его на себе, неизвестно сколько времени, неизвестно куда. Или… Может быть наше решение было неправильным. Кто нас осудит? Свидетелей нет. Уже нет. Рабинович остался там, где упал. Никогда не забуду его глаза, когда мы, забрав его флягу и разделив на четверых жидкость, уходили в глубь пустыни.

С узкоглазым Чан Ши было проще. Когда он свихнулся и стал бросаться на остальных, его просто убили. Руками. И за это никто не осудит нас. Потому что нет свидетелей. Уже нет. Ши, окровавленного, со сломанной шеей бросили без всякого сожаления. Четыре дня в пустыне уничтожают всякую человечность.

… Солнце… Ненавижу солнце… Кожа слазила с меня уже четыре раза. Какой, к Великому Светилу, загар. На голое мясо загар не пристает. Теперь это известно мне лично…

… Вот уже ровно сутки, если они существуют на этой раскаленной планете, я упрямо двигаюсь вперед в гордом одиночестве. Где то там, за горами песка остались чернокожий Джим—Оторви —Ухо и славный, никогда не унывающий Урзул. Как они молили меня дать хоть один глоток, хоть одну каплю воды. Но разве мог я признаться, что последний глоток, оставшийся в фляге, я оставил на самый последний шаг. Кто меня осудит? Кто? Жизнь, или смерть…

…Второй Заброс оказался чуть веселее первого. Прямо в самый центр Большого Ледника. Это название планеты, состоящей из одного громадного куска льда.

Признаться честно, нас не обидели вниманием. Каждому из пяти предоставили максимум одежды, оборудования, пищи. Мы, словно большие мохнатые животные неторопливо, сознавая собственную всесильность, двинулись к точке встречи. Офицер, давший нам последние напутствия уверял, что она находиться в трех днях пути. Слово Академии. Но Академии верить нельзя. Даже когда все слишком хорошо.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru