# За час до полуночи

Джек Хиггинс

> Все события и персонажи этого романа – вымышленные и не имеют никакого отношения к реальным событиям и людям.

> Посвящается Кен и Джанет Свинхоу – и другим близким.

## Глава 1

Думаю, что он умер еще ночью, хотя понял это только с наступлением дневной жары. Вообще-то время для меня не имело значения, как и трупный запах. Здесь умирало все, кроме меня, самого живучего Стаси Вайета. Была пора, когда я приветствовал смерть, сотрудничал с нею, но она давно миновала. Теперь, защищаясь от любого вмешательства извне, я уходил в себя и выжидал.

Уже три дня я находился в «яме» – так и заключенные, и охранники называли местный карцер, где на страшной жаре погруженный в темноту человек постепенно сгнивал в своих собственных экскрементах и наконец умирал от недостатка воздуха.

С тех пор как меня перевели в колонию в Порт-Фуаде, я уже четвертый раз попадал сюда, и всегда это совпадало с инспекционным вояжем майора Хуссейни. Во время июньской войны он оказался в числе нескольких тысяч несчастных, загнанных в Шонай – одну из самых страшных пустынь на земле, – и еле оттуда выбрался. Его отряд таял на глазах, люди сотнями умирали от жажды, и беспощадное солнце Шоная зажгло в его голове огонь, который уже ничто не могло потушить. Его ненависть к Израилю приобрела характер паранойи.

Евреев, постоянную угрозу безопасности Египта, он видел везде. Поскольку меня объявили врагом его страны и осудили за подрывную деятельность, я тоже для него стал евреем, который как-то сумел скрыть свою национальность от суда.

В июле прошлого года я подошел к побережью Египта на сорокафутовой яхте, доставив с Крита слиток золота для одного каирского джентльмена, которому предстояло встретить меня на берегу Рас-эль-Канайс. Это была часть какой-то сложной комбинации, в результате которой кто-то где-то получал возможность здорово обогатиться. Я так и не узнал, где произошел сбой, но два сторожевых корабля ОАР оказались там совсем некстати, впрочем, как и рота солдат на берегу. Экономике страны пошли во благо лишние полтонны золота, а некто Джон Смит, американский гражданин, сел на семь лет.

После шести месяцев, проведенных в столичной тюрьме, меня перевели в Порт-Фуад, рыбацкую деревушку в девяноста милях от Александрии. Здесь собралось около тридцати человек, почти все политические приговоренные к каторжным работам на строительстве дорог. Скованные между собой кандалами, мы с утра до ночи трудились на сооружении новой пристани в Фуаде. Нас охраняла полдюжины солдат из мобилизованных крестьян во главе с гражданским надзирателем по имени Туфик – большим, тучным человеком, обильно потеющим и беспрерывно улыбающимся. Он имел двух жен и восьмерых детей. Надо признать относился к нам довольно благодушно, учитывая обстоятельства. Думаю рассчитывал получить премию в случае окончания работ к концу июля, для чего ему требовалась живая рабочая сила, а не мертвецы.

Ушедший в мир иной нынешней ночью бедуин с юга страны представлял собой особый случай. Непокорное и гордое животное, ни разу в жизни не спавшее под крышей, он не раз предпринимал попытки к бегству. Для него любое заточение означало смертный приговор, и все знали об этом, включая Туфика. Но во имя поддержания дисциплины его отправили в «яму», чтобы припугнуть остальных. Он уже находился там с неделю, когда я присоединился к нему. На шею здесь надевали что-то вроде хомута, к которому примерно на уровне плеч приковывали запястье. Хомут не давал ни лечь, ни встать, потому что при любой попытке изменить положение края его упирались в неровные стены узкой «ямы» и больно сдавливали шею. Я мог только сидеть в этом пекле, погруженный в себя, «читая» свои любимые книги страницу за страницей – отличное интеллектуальное упражнение; или, если «чтение» надоедало, переходил к следующей стадии – углубленному самоанализу. Начинал с первых детских воспоминаний: фамильные владения Вайетов на побережье в десяти милях от Кейп-Кода, семья моего отца. Как потом понял, он никогда не любил меня, хотя я не догадывался ни о чем, вплоть до его гибели в Корее в 1935 году, когда мне исполнилось уже десять. Много лет спустя мне стала ясна и причина: кровь Вайетов во мне считалась испорченной, поскольку моя мать родилась на Сицилии.

Туда мы и отправились после смерти отца, к моему деду Вито Барбаччиа, тому самому, перед которым люди снимали шляпы, полицейские вытягивались во фрунт, а политики вздрагивали от одного недовольного взгляда.

Вито Барбаччиа, капо мафии.Господин Жизнь или Смерть...

Его большая холодная вилла стояла на обрывистом морском берегу недалеко от Палермо.

Я добрался уже до лет своей юности в Гарварде, когда неожиданно началась возня у меня над головой, заскрежетала цепь, загрохотали камни, и я догадался, что их сдвигают в сторону. Как только откинули деревянную крышку, хлынувший в колодец солнечный свет на мгновение ослепил меня. Я прикрыл глаза и по золотистому цвету, проникшему сквозь закрытые веки, понял, что за полдень уже перевалило.

Над колодцем склонилось смуглое изъеденное оспой лицо майора Хуссейни, маленького и сморщенного, выжженного солнцем Шоная, когда-то расстроившим его рассудок. За ним стояли двое солдат и мялся совершенно несчастный Туфик.

–Итак, еврей, – обратился ко мне Хуссейни по-английски. Хотя мой арабский значительно улучшился за последние десять месяцев, он, видимо, считал кощунственным использовать язык своих предков для общения с врагами родины.

Майор выпрямился и презрительно рассмеялся.

– Посмотрите на него, – обратился он к остальным. – Сидит в своем вонючем дерьме, как животное. – Он взглянул на меня снова: – Ну как, еврей, тебе это нравится? Тебе нравится сидеть тут, по уши в своем собственном дерьме?

– Мне не так уж и плохо, майор, – ответил я ему по-арабски. – Один монах как-то спросил Бодидхарму: что такое Будда? И учитель ему ответил: высохшее дерьмо.

Он уставился на меня в замешательстве, настолько сбитый с толку, что вдруг перешел на арабский:

– Ты о чем?

– Понимают те, у кого в голове мозги, а не дерьмо.

Беда заключалась в том, что, когда я говорил на арабском, меня понимали и остальные. Кожа у него на скулах натянулась, и глаза превратились в щелки. Он повернулся к Туфику:

– Вытащи его оттуда. Пусть обсохнет на солнце. Я им еще займусь, когда приеду.

– Выходит, есть чего дожидаться, – бросил я и на всякий случай криво усмехнулся.

* * *

Много, о Порт-Фуаде не скажешь: с полсотни домишек с плоскими крышами вокруг широкой площади, обветшавшая мечеть, не более двух сотен жителей, прозябающих в ужасающей бедности, как, впрочем, и большинство других египетских селян. Хотя новая пристань могла многое здесь изменить.

В четырехстах ярдах отсюда лежало море, самое настоящее. Средиземное. Неплохое соседство, когда ты где-нибудь на пляже в Антибах. Я видел море мельком, пока они снимали с меня хомут и подвешивали за руки на деревянном сооружении наподобие виселицы в центре площади.

Наказание считалось весьма мучительным, но я уже испытал столько мучений за последние десять месяцев, что боль стала для меня привычной. В дневную жару эта мера доставила бы мне больше неприятностей, но сейчас день уже клонился к вечеру. К тому же я давно обнаружил, что, сосредоточившись на каком-нибудь не сильно удаленном предмете, можно впасть в самогипноз и как бы сократить двух-трехчасовое ожидание.

Рядом с постом часового на белом флагштоке поник флаг Объединенной Арабской Республики, а далеко в пустыне трое мужчин и мальчик гнали большое стадо овец. Плотное облако пыли, поднятое животными, надвигалось на деревню как дым, и флаг вздрогнул на мгновение.

Картина была библейской, почти ветхозаветной, за исключением того, что у одного из пастухов на плече висел автомат, что само по себе представляло какой-то знак, но я не мог понять какой.

Господи, да уж все высохло, пронеслось в голове. Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. Когда открыл их вновь, все осталось по-прежнему. Та же площадь, те же убогие домики, то же жутковатое отсутствие жителей. Они, видимо, знали, что лучше не выходить, пока здесь Хуссейни.

Из дверей конторы появился Туфик с флягой и, обливаясь потом, направился ко мне. Ему с трудом удалось взобраться на старый ящик от снарядов, на который вставали солдаты, когда подвешивали меня, но он все-таки влез, всунул горлышко фляги мне между зубами и дал сделать глоток. Остальное вылил на мою раскаленную голову.

– Будьте благоразумны, мистер Смит, когда он вернется. Обещайте мне. Вы сделаете только хуже себе, если станете его раздражать.

Туфик взглянул на меня с беспокойством, вытирая потное лицо просаленным платком. Я был немало удивлен. Впервые за время нашего знакомства он назвал меня мистером и к тому же как-то сильно обо мне забеспокоился. Какой смысл заключался во всем, что происходило, я так и не понял, потому что вскоре вернулся Хуссейни.

Его «лендровер» разогнал овец в ста ярдах от деревни и подкатил к сторожевой будке. Майор вылез и подошел ко мне, но остановился, не доходя ярдов десять, посмотрел с ненавистью, круто развернулся и направился к будке.

Стадо уже плотной волной вливалось в деревню. Овцы тонкими ручейками просачивались между домами и растекались по площади, стремясь поскорее добраться до пруда на другом конце деревни. Мальчик, которого я заметил раньше, маленький, темнокожий, энергично хлопал в ладоши и бегал взад и вперед, погоняя стадо. Трое его спутников в потрепанных накидках, с лицами, закутанными в бурнусы для защиты от пыли, которую поднимали овцы, выглядели типичными бедуинами.

Они прошли мимо, опустив головы и думая о чем-то своем, под мерное позвякивание колокольчиков. Стало совсем тихо, солнце стояло уже почти над горизонтом. Каких-нибудь тридцать минут – и партия каторжников вернется с пристани, еще один рабочий день кончится.

Овцы подошли к пруду, отталкивая друг друга от воды, а пастухи присели на корточки, наблюдая за ними. Дверь будки отворилась – появился Хуссейни в сопровождении двух солдат, следовавших за ним по пятам.

Когда они обрезали веревки, я как куль повалился на землю. Хуссейни что-то произнес, охранники подняли меня и поволокли под руки через площадь к конторе Туфика.

Толстяк жил один, только пожилая женщина приходила к нему убирать и готовить. Его дом использовался в основном как контора. Письменный стол с крышкой на роликах, два деревянных стула, кровать и обеденный стол – вот и все обстановка. Хуссейни гаркнул на солдат, и они усадили меня на стул, связав руки сзади.

Только тут я заметил у него хлыст, по виду настоящий носорожий, такой обычно выдирает из человека мясо кусками. Майор снял китель и начал аккуратно закатывать рукава. Туфик выглядел перепуганным насмерть и потел больше обычного. Солдаты отошли к стене, и Хуссейни поднял хлыст.

– Ну что, еврей, – сказал он, изгибая хлыст дугой, как лук. – Начнем с дюжины. Потом посмотрим.

– Майор Хуссейни, – неожиданно раздался вкрадчивый голос.

Хуссейни резко обернулся, а я попытался приподнять голову. В дверях позади него стоял один из пастухов. Его правая рука разматывала бурнус, постепенно обнажая загорелое, с резкими чертами лицо. Казалось, что его губы вот-вот сложатся в улыбку, но серые глаза оставались холодными, как капли воды на камне.

– Шон? – прохрипел я. – Шон Бёрк? Неужели ты?

– Как всегда я, Стаси.

Его левая рука с браунингом выскользнула из-под накидки. Первый выстрел поразил Хуссейни в плечо, развернув на месте так, что он оказался лицом ко мне. Второй снес ему затылок и отбросил к стене.

Двое солдат так и остались стоять с винтовками на плечах, по-дурацки тараща округлившиеся от ужаса глаза.

Наступившую тишину первым нарушил Туфик, слова посыпались из него словно сами собой:

– Я волновался, очень волновался. Уже думал, вы не придете, уже думал, с вами что-то произошло.

Бёрк не обратил на него внимания. Он подошел и наклонился надо мной.

– Стаси? – произнес он, слегка коснувшись левой рукой моей щеки. – Что с тобой, Стаси?

Выражение боли, которого я никогда не видел раньше на его лице, резко сменилось выражением бешеной ярости, так хорошо мне знакомым.

Он повернулся к Туфику.

– Что ты с ним сделал?

Глаза Туфика округлились.

– Что сделал, эфенди? Я сделал все, как договаривались. Старался, как мог.

– Твои цены нас больше не устраивают.

Из-под накидки показался ствол браунинга. Туфик, взвизгнув, в ужасе забился в угол.

Я приподнял голову и чуть слышно выговорил:

– Оставь его, Шон, он мог быть и хуже. Лучше вытащи меня отсюда.

Секунда колебаний – и браунинг исчез в складках накидки. Туфик упал на колени и тихо заплакал.

Я мог бы и сразу догадаться, кто двое других. Первый – Пьет Джейгер, белый южноафриканец, один из нашей группы, уцелевший со времен операций в Катаете; второй – француз Жюль Легран, бывший оасовец, которого Бёрк завербовал в Стенливилле во время переформирования части. Джейгер сел за руль «лендровера» Хуссейни, а Легран с Бёрком втащили меня на заднее сиденье. Никто не произнес ни единого лишнего слова, чувствовалось, что операция тщательно планировалась.

Порт-Фуад оставался нем как могила, когда мы покидали его по так называемому береговому шоссе. Навстречу нам попала колонна каторжников, плетущихся с работы по обочине.

– Быстро управились, – прошептал я.

Бёрк кивнул:

– У нас совсем нет времени. Лежи, не беспокойся.

Примерно через милю Джейгер свернул с шоссе и, миновав песчаные дюны, вывез нас на край широкого пустынного пляжа. Как только он заглушил двигатель, послышался шум другого мотора – с моря приближался небольшой самолет, скользя примерно в двухстах – трехстах футах над водой. Легран выстрелил из сигнальной ракетницы, и он, круто развернувшись, стал заходить на подходящую для посадки площадку невдалеке.

Как я понял, когда самолет катился к нам, это была «Сессна». Но времени для размышлений уже не осталось. Парни подтолкнули меня к кабине, как только дверца распахнулась, втолкнули внутрь и влезли следом. Пока Легран захлопывал дверцу, «Сессна» уже зашла на вираж, набирая обороты двигателя.

Бёрк поднес флягу к моим губам, и я задохнулся от глотка бренди, обжегшего мне желудок. Когда кашель утих, я слабо улыбнулся.

– Куда теперь, полковник?

– Первая остановка – Крит, – ответил он. – Мы будем там через час. Ты там сможешь помыться.

Я взял у него флягу и, откинувшись на сиденье, глотнул еще, чувствуя, как тепло медленно разливается по всему телу. Жизнь началась вновь – вот и все, о чем я мог думать. Когда «Сессна» поднялась в воздух и повернула к морю, солнце скатилось за горизонт, и на побережье упала ночь.

## Глава 2

Впервые я встретил Шона Бёрка в начале 1962 года в Лоренсу-Маркише, тогда португальском Мозамбике, в прибрежном кафе под названием «Огни Лиссабона», я зарабатывал деньги игрой на рояле, найдя наконец достойное применение столь бесполезному плоду своего элитарного образования.

В силу сложившихся обстоятельств я представлял собой тогда бесцельного скитальца девятнадцати лет от роду, находившегося на пути из Каира в Кейптаун. В Лоренсу-Маркише задержался только потому, что не мог дальше продолжать путь на прибрежном пароходе из Момбасы из-за отсутствия денег, что вовсе меня не опечалило. Я был молод, здоров, стремился уйти от своего прошлого как можно дальше и поэтому искренне радовался тем открытиям, которые приносил каждый новый день.

Мне нравился Лоренсу-Маркиш, городок с налетом барокко и полным отсутствием расовой нетерпимости, которая в те времена чувствовалась во всей Африке.

Управляющий «Огнями Лиссабона» Коймбра, худой, мертвенно-бледный португалец, имел единственный интерес в жизни – деньги. По-моему, он получал навар от всех сделок на свете и при этом вовсе не испытывал стеснения. Что бы вы ни пожелали, Коймбра мог достать за ту или иную сумму. Заведение гордилось лучшими девочками на всем побережье.

Я заметил Бёрка сразу, как только он вошел в зал, хотя своим могучим телосложением он выделялся бы везде. Думаю, именно сила поражала в нем больше всего. Физическая мощь и спокойная уверенность заставляли людей уступать ему дорогу даже в толчее ресторана. Одевался он по-походному – фетровая шляпа, охотничья куртка, брюки цвета хаки и высокие армейские ботинки. Одна из наших девушек, мулатка с кожей медового цвета, сложенная так, что не устоял бы и епископ, подошла к нему. Бёрк посмотрел на нее так, будто ее и не было вовсе, и заказал выпивку.

Девушку звали Лола, и, поскольку я знал ее ближе, чем коллегу по работе, мне захотелось сообщить ему, что он упускает чертовский шанс, хотя, вероятно, на мне просто сказывалось действие виски. В те времена я еще не привык к крепким напиткам, кроме того, они там стоили опасно дешево. Когда я поднял голову, он стоял с кружкой пива в руке, глядя на меня сверху вниз.

– Тебе надо выбираться отсюда, – заметил он, когда я налил себе виски. – Такому, как ты, здесь ничего не светит, да и климат тут поганый.

– Точно – смерть.

Я считал, что дал ему достойный ответ для того несгибаемого вечного странника, каким воображал себя, и поднял стакан в знак приветствия. Он спокойно посмотрел на меня, безо всякого выражения на лице, но когда я поднес стакан к губам, то почувствовал, что выпить не могу. Вкус виски вдруг показался мне отвратительным. Поперхнувшись, я быстро поставил стакан на стол и зажал рот рукой.

Лицо его осталось безучастным.

– Бармен сказал, что ты англичанин.

Тогда я считал, что англичанин он, поскольку его ирландское происхождение распознавалось только по специфическим оборотам речи, а не по акценту.

Я покачал годовой:

– Американец.

– По выговору не скажешь.

– Я провел, что называется, юные годы в Европе.

Он кивнул.

– Как думаешь, тут кто-нибудь может сыграть «Жаворонка в чистом небе»?

– Как всегда, ваш покорный слуга, – ответил я и стал довольно точно воспроизводить эту красивую ирландскую народную песню.

В игре не хватало почерка Джона Мак-Кормака, хотя получилось совсем неплохо, так я решил про себя. Он ободряюще кивнул, когда я опустил руки.

– Неплохо. Даже слишком здорово для такой дыры.

– Спасибо, – ответил я. – Ничего, если закурю?

– Закажу бармену пива для тебя, – ответил он важно.

Бёрк пошел к бару, и через мгновение я увидел, как один из подручных Коймбры дружески его приветствует. Между ними состоялся короткий разговор, и они вместе поднялись на второй этаж.

Лола проплывала мимо, зевая от скуки.

– Где твои чары? – спросил я тихонько.

– Ты об англичанине? – Она передернула плечами. – Я уже встречала таких. Он неполноценный. Гигант во всем, кроме самого главного.

Она продефилировала дальше, а я остался сидеть, обдумывая ее слова и наигрывая медленный блюз. Тогда решил, что в ней говорит задетое самолюбие. Мужчина не может реагировать иначе, пока он не увлечен по-настоящему, хотя процесс увлечения женщины тоже приносит удовольствие, пожалуй самое большое в жизни человека, и упустить такую возможность считал грехом. Сицилийская часть моего происхождения пробудила во мне ранний интерес к женщинам.

Я доиграл композицию до конца и закурил сигарету. Меня неожиданно охватило оцепенение, которое может случится с каждым посреди шумной толпы. Казалось, что все звуки разом умолкли, действительность стала какой-то призрачной, а я снаружи смотрю в окна комнаты, где происходит беззвучное замедленное движение.

Что меня держит тут, на краю погруженного во тьму Африканского континента? Сквозь облака дыма проступают чужие лица – черные, белые, коричневые и всевозможных переходных оттенков; подонки общества, не объединенные никакими чувствами, бегущие каждый от своего.

Неожиданно до меня дошло: пора кончать. Я взглянул на себя как бы со стороны и увидел того, кем могу стать, если не остановиться. Пот заливал мне глаза, липкие струи текли по спине, под мышками, на рубашке расплылись огромные пятна, и я решил сходить сменить ее. Как теперь понимаю, просто нашел подходящий предлог, чтобы подняться наверх.

Моя комната находилась на третьем этаже, апартаменты Коймбры – на втором, девушки жили внизу. Обычно на втором этаже царила тишина, потому что так любил управляющий, и теперь, поднявшись туда, я застыл в конце коридора, вновь почувствовав вдруг нахлынувшее оцепенение, подобное тому, что ощутил несколько минут назад.

Из неприятного состояния меня вывели голоса, доносившиеся откуда-то издалека, и я пошел на них. Кто-то говорил громко и гневно. Отворив первую дверь, я попал в темную приемную и осторожно пробрался через нее туда, где сотни иголок света пронзали сетчатую ширму.

Коймбра сидел за столом, а один из его подручных, Жильберто, застыл у него за спиной, сжимая в руках ружье. Херрара, слуга, который привел Бёрка из ресторана, прислонился к двери, скрестив руки на груди.

Бёрк стоял в паре ярдов от стола, слегка расставив ноги и засунув руки в карманы своей охотничьей куртки. Я видел его профиль, и мне казалось, что лицо гиганта высечено из камня.

– Вы, видимо, не понимаете, – вкрадчиво говорил Коймбра. – Никого не заинтересовало ваше предложение. Вот и все.

– А как же мои пять тысяч долларов?

Коймбра, видно, уже терял терпение.

– Я сам понес убытки в этом деле – значительные потери.

– Возможно, что и так.

– Ну тогда будьте благоразумны, майор. В бизнесе такое случается. Риск не всегда приносит ожидаемый результат. Поймите меня правильно. Мои люди проводят вас. Здесь неспокойный район. Я буду в отчаянии, если с вами что-нибудь случится.

– Вероятно, будешь, – сказал Бёрк сухо.

Жильберто впервые улыбнулся, поигрывая «люгером», а Бёрк снял свою охотничью шляпу и вытер утомленное лицо тыльной стороной правой руки, неожиданно представ каким-то побитым.

Но я увидел то, чего не видели другие. Внутри его охотничьей шляпы на ремешках был прикреплен старый короткоствольный «бенкер», видимо изготовленный на заказ. Он выстрелил в Жильберто через шляпу, выстрел отбросил того к стене, Бёрк резко повернулся и поймал за шиворот Херрару, который собрался бежать.

– Погоди, приятель, – прикрикнул Бёрк, и я почти физически ощутил исходившую от него силу.

Он повернул Херрару лицом к стене и стал быстро обыскивать. В этот момент Коймбра, мастер неожиданностей, открыл серебряную коробку с сигарами и выхватил небольшой автоматический пистолет.

Когда-то давно мой близкий друг, решивший начать заниматься гольфом, неожиданно через три месяца стал инструктором. У него оказались врожденные способности к этой игре. Известны же люди с особой восприимчивостью к языкам или с феноменальным даром производить фантастические манипуляции с цифрами.

Однажды воскресным утром, когда я только поступил в Гарвард, мы с приятелем зашли в местный тир. До этого я в жизни не держал в руках оружия, но когда мне дали охотничий кольт и объяснили, как с ним обращаться, со мной случилось что-то странное. Револьвер как бы стал частью меня, и то, что я выделывал с ним в течение часа в тире привело всех присутствовавших в изумление.

Так что я, видимо, родился стрелком, можно сказать, гением стрелкового оружия – но я никогда не целился в человека. То, что случилось затем, произошло столь естественно, что сейчас мне представляется предопределенным. Ударом ноги я открыл дверь, припав на колено, поднял «люгер» Жильберто, лежавший возле двери, и тут же выстрелил Коймбре в руку.

Бёрк немедленно повернулся, сгруппировавшись, как тигр перед броском, с «бенкером» в одной руке и Херрарой в другой. Надо отдать должное его самообладанию, он не выстрелил в меня с ходу, хотя и мог. Но я даже не подумал об этом.

Он быстро взглянул на меня, опять показалось, что он вот-вот улыбнется. Но ничего подобного не произошло. Бёрк бросился к наружной двери, приоткрыл ее, прислушался и закрыл снова.

– Здесь каждый думает только о себе, – успокоил я его.

Он не спеша вернулся к столу. Жильберто скрючился у стены, прикрыв руками грудь, из угла его губ сочилась кровь. Его широко открытые глаза свидетельствовали о том, что он в глубоком шоке. Коймбра побледнел больше обычного и судорожно сжимал левой рукой правую, видимо стараясь остановить кровь. Бёрк ткнул дулом револьвера ему в переносицу.

– Пять тысяч долларов.

Даже сейчас Коймбра продолжал колебаться, и я решил помочь ему.

– В ореховом кабинете за дверью есть сейф.

С отчетливым клацанием Бёрк оттянул собачку своего револьвера, и Коймбра поспешно ответил:

– Ключ в ящике с сигарами, под подносом.

– Возьми его, – приказал мне Бёрк. – Принеси все, что там найдешь.

Конечно в кассе, которую я принес, оказалось больше пяти тысяч долларов, хотя я так никогда и не узнал, сколько же там лежало точно. Бёрк взял наугад большую часть, и аккуратные стопки банкнотов исчезли во вместительных карманах его куртки.

– Вы всегда должны быть готовы к риску, не так ли, Коймбра?

Но Коймбра не отвечал, распластавшись на столе без сознания.

Херрара все еще вжимался в стенку, свесив руки, как плети. Бёрк повернулся и небрежно ударил его кулаком в основание головы. Тот со стоном повалился на пол.

Заказной «бенкер» вернулся на свое место в охотничьей шляпе; майор водрузил ее на голову, поправив поля перед зеркалом, и обернулся ко мне.

– Запомни первое правило, – предупредил он. – Никогда не беги. Иди спокойно. Не забудь его, когда мы пойдем.

Мы вышли через боковой вход. Его обычно оставляли открытым для тех клиентов, которые приходили к девушкам, не желая встретить лишних свидетелей. За углом кафе припарковался фордовский грузовик, и его водитель-африканец дремал за «баранкой». Бёрк послал меня переговорить с водителем и чуть позже присоединился ко мне.

Когда грузовик тронулся и мы сидели в кузове, я спросил:

– Куда теперь?

– На старый полевой аэродром в Карубе. Слыхал о таком?

– Я здесь всего пару недель. В «Огнях Лиссабона» хотел только заработать на билет до Кейптауна.

– Есть какая-то цель туда ехать?

– Человек сам выбирает цель в жизни.

Он согласился, взглянул на меня серьезно и кивнул.

– Ты хорошо стрелял. Где научился?

Когда я объяснил, он очень удивился. Я еще не понимал тогда, что инстинктивно действовал совершенно правильно, как настоящий профессионал, который всегда сначала стреляет в руку, ибо знает, что и смертельно раненный может убить его, если владеет руками.

Скоро машина выехала на окраину города; здесь уже не было фонарей, и мы пробирались во тьме. Некоторое время спустя он спросил, есть ли у меня с собой паспорт.

Я потянулся к бумажнику.

– Кажется, все мое при мне.

Тут, будто только что вспомнив, он представился:

– Меня зовут Бёрк, полностью – Шон Бёрк.

– Стаси Вайет. – Я засомневался. – Мне показалось, Коймбра назвал тебя майором?

– Все правильно. Я двадцать лет прослужил в британской армии – десантником. В отставке с прошлого года. Сейчас уполномоченный представитель правительства Катанги.

– В Конго? – спросил я.

– Готовлю спецподразделение по наведению порядка. Коймбра обещал подобрать мне людей. Этот ублюдок даже не попытался. Сейчас у меня стоит старенький «DC-3» на полевом аэродроме, и нет никого, кто собирался бы на нем лететь.

– Кроме меня.

Эти слова вырвались у меня нечаянно, но я тут же понял, что их невозможно взять назад. С одной стороны, я сказал так из благородных побуждений, однако имелись и другие причины, по которым меня потянуло к нему. Психолог в них легко бы разобрался. Слишком рано я потерял отца, а вместе с ним – часть семьи с его стороны, и мне всегда не хватало отцовской заботы. Теперь же бежал от недавнего прошлого, стараясь стереть из памяти события последних месяцев, когда лишился и матери, у меня остался только один родной человек на свете – дед Единственный, кого я боялся полюбить.

Слова Бёрка оборвали мои мысли.

– Ты серьезно? – спросил он мягко.

– Должен признаться, Коймбра – первый человек в моей жизни в которого я стрелял, – ответил я.

– Четыреста тысяч франков в месяц, – предложил он, – и полное содержание.

– Включая и саван? Слышал, они тут довольно грубые.

Он мгновенно изменился, тут же став другим человеком. Рассмеявшись, потянулся ко мне и сжал мою руку.

– Я научу тебя, Стаси, научу всему. Мы пройдем Конго из конца в конец и вернемся смеясь, с карманами, набитыми золотом.

Раскаты грома прогрохотали вдали, как эхо барабанного боя, и следом хлынул тяжелый, теплый дождь, глухо стуча в брезентовую крышу. Воздух вокруг был наэлектризован. Меня охватило возбуждение – наверное, оттого, что я страстно хотел стать таким, как он. Жестким, бесстрашным, невозмутимо смотрящим жизни в лицо и управляющим ею.

Мы тряслись в кузове грузовика, пробиравшегося сквозь ночь, наполняя свои легкие пылью Африки. Господи, как же я был счастлив тогда, счастлив впервые за много лет.

## Глава 3

Головорезы Бёрка – так стала писать о нас пресса после первой вылазки в Катанге. Тогда мы понесли большие потери, но у противника они оказались еще больше. На какое-то время газеты сделали, из Бёрка легенду, а потом забыли о нем, но слава элитного подразделения прочно закрепилась за нами. Вербовка новобранцев перестала быть проблемой, так что Берк мог даже выбирать.

Наступили замечательные времена – самые лучшие в моей памяти. Тяжелая походная жизнь, изматывающая подготовка. Тогда я впервые оценил физическую силу и понял, что такое сила духа, обнаружил, как, наверное, и многие мужчины, что могу преодолеть страх. А радость преодоления и есть, наверное, самое стоящее в жизни.

Бёрк никогда не был удовлетворен. Во время одного из коротких периодов затишья он даже заставил нас пройти парашютную подготовку, мы прыгали над аэропортом в Лумбо. Нам очень пригодились тренировки, когда, опередив силы Симба, мы месяц спустя десантировались в Касаи, одном из ключевых пунктов операции. Нам удалось пройти пару сотен миль сквозь занятые неприятелем джунгли, освободить блокированных там девятерых монахинь – миссионерок.

Увеселительная прогулка прибавила еще одну звезду на погоны Бёрка, он стал полковником, а я дослужился до капитана, а будь все иначе, я учился бы только на третьем курсе Гарварда. Однако моя нынешняя жизнь была увлекательна, полна энергии и романтики, и деньги текли к нам рекой, как он и обещал. Спустя два года те из нас, кто уцелел, мечтали выбраться оттуда, хоть в чем мать родила.

* * *

Вопреки распространенному мнению, большинство наемников шли воевать в Конго по тем же причинам, по каким юноши вступают в Иностранный легион. Это происходит, когда понимаешь, что можешь примириться с действительностью. Я имел возможность видеть, что осталось от противников режима, распиленных местными карателями циркулярной пилой на лесопилке. Мои знакомые наемники, которые разделывались с пленными, сбрасывая их в озеро Киву, упаковав в старые ящики от боеприпасов, правда, поступали так, если уж им очень надоедала стрельба по живым мишеням.

Положение между двумя крайностями сильно повлияло на мой характер, но Пьет Джейгер, один из немногих, оставшихся в живых из нашего самого первого состава, не изменился нисколько. Как ни странно, он не был расистом, хотя происходил из маленького городка в Северном Трансваале, где, например, кафров не считали людьми.

Пьет присоединился к нам потому, что дух приключений и наличие денег в кармане выгодно отличались в сравнении с нудной работой на семейной ферме, где вдобавок ко всему хозяйничал его отец, а он принадлежал к типу суровых воспитателей с хлыстом в одной руке и Библией в другой. Хлыст гулял по спине Пьета столь же часто, как и по спинам кафров, которые имели несчастье работать на ферме. Пьет боготворил Бёрка и без сомнений последовал бы за ним хоть в самый ад.

Теперь я наблюдал в зеркало, как этот молодой светловолосый бог с бронзовой кожей, идеал режиссера на роль образцового офицера СС, раздираемого угрызениями совести и в финале жертвующего собой ради девушки, с бесконечным терпением сбривал мне бороду.

Легран стоял в дверях, упершись плечом в притолоку, его добродушное крестьянское лицо не выражало никаких эмоций, из-под густых усов торчала галльская сигара. Как я уже говорил, большинство из нас искали приключений. Один из них – Легран – убийца без снисхождения и жалости. Бывший боевик ОАСа, он скрывался в Конго. Несмотря на мою молодость, Легран почему-то всегда выказывал ко мне недоброжелательное отношение. Подозреваю, что причиной тому послужило мое умение стрелять, как, впрочем, и все остальные преимущества.

Пьет осторожно отнял горячее полотенце и отступил назад: из зеркала на меня смотрел изможденный незнакомец с почерневшим от солнца лицом и неподвижным взглядом, устремленным куда-то вдаль, будто в ожидании неприятностей.

– Нарастить немного мяса на костях, вот и все, что тебе надо, – улыбнулся Пьет. – Хорошая пища и побольше красного вина.

– И еще женщину, – добавил Легран совершенно серьезно. – Хорошую бабу, чтобы выходила тебя. Здесь нужна женская ласка.

– Говорят, всего этого полно на Сицилии, – заметил Пьет.

Я пристально взглянул на него, но, прежде чем успел спросить, что он имел в виду, на террасу вошла женщина. По виду гречанка лет тридцати – тридцати пяти, трудно сказать точно, сколько лет привлекательной женщине в таком возрасте. Она остановилась, нерешительно глядя на нас добрыми, спокойными глазами. У нее были слегка округлые формы тела, кожа оливкового цвета, а по плечам струились волны черных как ночь кудрей.

Лагрен и Пьет расхохотались, и Пьет стал подталкивать француза к выходу.

– Мы оставим вас наедине, Стаси.

Их смех еще доносился из-за закрытой двери, когда женщина подошла ближе и положила на постель два чистых полотенца и белую рубашку. Она улыбнулась мне и произнесла что-то по-гречески. Языка я не знал и поэтому попытался объясниться по-итальянски, вспомнив, что итальянцы стояли на острове во время войны. Но ничего не помогло; не понимала она и по-немецки.

Я безнадежно развел руками, она вновь улыбнулась в ответ и почему-то взъерошила мне волосы, как мальчишке. Я все еще сидел перед туалетным столиком, за которым Пьет сбривал мне бороду, и она подошла так близко, что ее грудь оказалась совсем рядом, на уровне моего лица. Она не пользовалась духами, но ее дешевое хлопчатобумажное платье выглядело, словно только что из прачечной, и пахло чистотой и свежестью. И во мне вновь проснулось уже давно забытое желание.

Проводив ее взглядом, пока она пересекала комнату и шла через террасу, я сделал несколько глубоких вздохов, чтобы успокоиться. Сколько времени пролетело, утекло безвозвратно, и вот Легран вновь точно нашел болевую точку. Я снял свою арабскую накидку и начал одеваться.

* * *

Вилла стояла на холме, возвышаясь над белым песчаным пляжем на пару сотен футов. В ней явно угадывались черты бывшего фермерского дома, который кто-то с любовью перестроил.

Я сел за стол в углу террасы, и женщина поставила передо мной поднос с грейпфрутом, яичницей с беконом и чисто английским чаем. Мой любимый завтрак. Конечно, это Бёрк – он успевает подумать обо всем. Уверен, мне никогда не приходилось есть ничего вкуснее этого завтрака на краю террасы с видом на Эгейское море и острова Киклады, теряющиеся в дымке на севере.

Над всей красотой и вокруг меня витала сюрреальная атмосфера; вещи имели резкие очертания, как на фотографии. Где же я на самом деле? Здесь, в раю, или там, в «яме»?

Я быстро закрыл глаза, а когда открыл их, обнаружил, что за мной внимательно наблюдал Бёрк. Он стоял в выцветшей полевой рубашке, широких брюках цвета хаки, в старой фетровой шляпе и в руках держал карабин «мартини» двадцать второго калибра.

– Стараешься держать форму? – спросил я.

Он кивнул:

– Стрелял во все, что движется. Утренняя разминка. Как ты себя чувствуешь?

– Значительно лучше. Твой доктор накачивает меня одним лекарством за другим. Между прочим, спасибо за завтрак. Ты все помнишь.

– Просто я давно тебя знаю. – Он улыбнулся той редкой для него улыбкой, когда кажется, вот-вот растает что-то замерзшее у него внутри, но ничего так и не происходило.

Его фетровая шляпа и охотничья рубашка вновь напомнили мне нашу первую встречу в Мозамбике. Он оставался прежним: прекрасная физическая подготовка, как у борца тяжелого веса, энергичность человека, вдвое моложе его лет, – но все же в нем появились какие-то едва заметные изменения. Мешки под глазами, небольшой жирок на теле – раньше их не было. Если бы речь шла о ком-нибудь другом, я решил бы, что он пьет или сильно увлекается женщинами, но Бёрк никогда не проявлял интереса ни к тому, ни к другому и выказывал мало терпимости к моим потребностям на этот счет.

Когда же он сел и снял солнечные очки, меня сразило окончательно. Его глаза – замечательные серые глаза – были пусты, подернуты пеленой безразличия. Только на короткое мгновение, когда гнев при воспоминании о лагере в Порт-Фуаде озарил их, я увидел прежнего Шона Бёрка. Теперь же передо мной сидел человек, незнакомый самому себе.

Он налил чашку чая, достал пачку сигарет и закурил, чего раньше я не мог себе даже представить, его рука, державшая сигарету, слегка дрожала.

– У меня прибавилась пара недостатков, пока мы не виделись, Стаси, мальчик мой, – грустно улыбнулся он.

– Кое-что я уже заметил.

– Там тебе досталось?

– Сначала нет. Тюрьма в Каире не хуже, чем где-нибудь еще. Вот в каторжном лагере действительно чуть не загнулся. Хуссейни, наверное, свихнулся после Шоная. Ему чудились евреи под каждой кроватью.

Он удивленно посмотрел на меня, и я стал ему рассказывать. Когда кончил, Бёрк утвердительно кивнул.

– Я уже как-то видел человека, с которым произошло то же самое.

На некоторое время за столом воцарилась тишина, будто он не знал, что сказать. Я налил себе еще чаю и взял сигарету из его пачки. Дым перехватил мне горло, словно вдохнув кислоту, я на минуту задохнулся.

Он поднялся с весьма озабоченным видом.

– Что с тобой? Что случилось?

С трудом переведя дыхание, я указал на сигарету.

– Есть кое-какая польза от пребывания в местах не столь отдаленных. Ощущение такое, словно закурил впервые в жизни. Не волнуйся, привыкну.

– Но зачем тебе привыкать?

Я затянулся еще раз. Мне стало гораздо лучше, и я улыбнулся.

– Согласен с Вольтером. Есть удовольствия, ради которых стоит укорачивать жизнь.

Он нахмурился и бросил окурок через балюстраду, как бы не в силах примирить то, что я только что сказал, со своими собственными убеждениями. Для него мужчина – настоящий мужчина – был полностью независимым, волевым субъектом, контролирующим свой внутренний и внешний мир, не имеющим страстей и пороков.

Теперь, когда он сидел неподвижно на стуле, слегка нахмурясь и устремив отсутствующий взгляд в пространство, мне удалось рассмотреть его лучше. Это был он, Шон Бёрк, лучший, совершеннейший из людей войны, какого я когда-либо знал, прирожденный солдат. Ахиллес с неуязвимой пятой. Но все же что-то с ним происходило. А что? Как я уже говорил, он никогда не улыбался, как будто нечто страшное случилось с ним в прошлом, оставив в его душе глубокий след. Уверен, армия, только армия настоящая – его истинное призвание. По всем меркам, его ждала головокружительная армейская карьера.

Во время короткого периода славы в Конго газетчики раскопали все подробности его прошлого. Ирландец по происхождению, Бёрк был сыном министра англо-ирландского протестантского правительства, в свое время страстного борца за республику. В семнадцать лет, во время Второй мировой войны, он пошел в ирландскую гвардию. Вскоре его перевели в воздушно-десантный полк. Позже, в Арнеме, он стал заместителем командира батальона в чине лейтенанта, затем командиром бригады в чине капитана во время малайских событий, после чего получил майора. Почему, будучи на подъеме, он вышел в отставку? Никаких официальных объяснений на сей счет не приводилось. Сам же Бёрк высказывался в том смысле, что армейская служба стала слишком пресной для него. Но еще одна статейка, в другой газете, осторожно намекала на другие обстоятельства. Над ним якобы висела угроза трибунала, который мог его разжаловать и уволить из армии с позором, если бы Шон не ушел в отставку добровольно. Я вспомнил нашу первую встречу в кафе «Огни Лиссабона». Что тогда Лола сказала о нем? Неполноценный. Гигант во всем, кроме самого главного. Возможно. Все что угодно возможно в этом испорченном мире.

Но все выглядело не так, я не мог поверить в иное тем теплым солнечным утром. Меня окружал умопомрачительно-прекрасный мир без «ямы», мир тепла, воздуха, света, чистых звуков, ярких красок и солнечных бликов.

Бёрк встал и оперся на балюстраду, устремив взгляд на море.

– Неплохое местечко, как считаешь?

Я кивнул.

– Чья это вилла?

– Одного человека по имени Хоффер – Карл Хоффер.

– Кто он такой?

– Финансист из Австрии.

– Ничего не слышал о нем.

– И не должен. Его не прельщает газетная шумиха.

– Он богат?

– По моим меркам, а не по вашим, американским, – миллионер. Между прочим, той ночью, когда тебя египтяне сцапали, ты переправлял его золото.

Информация становилась довольно интересной. Крупный финансист, занимающийся контрабандой золота в качестве хобби, казался столь же редким явлением, как смесь ежа и ужа. Герр Хоффер представлялся человеком неограниченных возможностей.

– Где же он сейчас?

– В Палермо, – сказал Бёрк с некоторой горячностью. Будто ответив на мой вопрос, почувствовал сильное облегчение.

Так вот что значило замечание Пьета о женщинах на Сицилии!

–В самолете я тебя спрашивал, куда мы летим, – напомнил я. – Ты ответил тогда, что первая остановка – Крит. Подозреваю, что вторая – Сицилия?

– Сто тысяч долларов на четверых плюс все расходы, Стаси. – Он опять сел и наклонился ко мне через стол, сцепив руки с такой силой, что костяшки пальцев у него побелели. – Как тебе это нравится?

– За контракт? – спросил я. – За работу на Сицилии?

Он кивнул:

– Работа на неделю. Мы с тобой легко с ней справимся.

Все наконец встало на свои места.

– Ты что имеешь в виду? Тебе нужен Стаси с Сицилии?

– Конечно, парень. – Когда он бывал возбужден, его ирландское происхождение проступало, как масло на молоке. – С твоим сицилийским воспитанием мы не сделаем ошибок. Честно говоря, я думаю, что без тебя у нас вообще ничего не получится.

– Весьма польщен, – ухмыльнулся я. – Но ответь мне на один вопрос, Шон. Где бы я сейчас сидел, если бы тебе не подвернулось это сицилийское дело? Если бы я тебе не понадобился?

Он замер, как бабочка, наколотая на иглу коллекционера, беспомощно уставившись на меня, как бы пытаясь что-то сказать, но не находил слов.

– Ну ты и ублюдок, – сказал я. – Можешь засунуть свои сто тысяч долларов себе в задницу. – (Его пальцы расцепились, кулаки сжались, лицо приобрело цвет молочной белизны, и что-то зашевелилось в глубине его серых глаз.) – Много воды утекло со времен «Огней Лиссабона», не так ли, полковник? – Я встал, не дожидаясь ответа, и вышел, оставив его одного.

В прохладной темноте спальни на меня, как некое живое существо, навалился гнев, руки задрожали, на лице выступил пот. В поисках носового платка я открыл верхний ящик туалетного столика. Вместо него я нашел там револьвер – легкое оружие, какое обычно носил, точная копия того, который египтяне изъяли у меня однажды темной ночью тысячу лет назад, – заказной «смит-и-вессон» тридцать восьмого калибра с двухдюймовым барабаном, в открывающейся сбоку кобуре на ремешках.

Я повесил кобуру себе на пояс чуть впереди правого бедра, натянул куртку кремового цвета, которую нашел возле двери, и опустил коробочку патронов в карман.

На столе в гостиной лежала колода карт – знак того, что Легран и Пьет где-то поблизости, я вышел на дорожку, спускавшуюся с холма, и отправился на белоснежный пляж. По дороге всегда есть время успокоиться, во всяком случае вспомнить, не пропустил ли ты чего-нибудь важное.

## Глава 4

В условиях прямой видимости солдат непременно предпочитает иметь в руках ружье, а не револьвер. В жизни все не так, как показывают в вестернах, и ручной пистолет не эффективен при дальности более пятидесяти футов, а большинство людей не попадет в мишень даже с десяти шагов.

Утверждая это, следует иметь в виду, что в условиях городского боя настоящий профессионал не променяет револьвер ни на что другое.

Раньше моим любимым оружием был автоматический «Браунинг Р-35», бывший тогда на вооружении британской армии. Он позволял делать тринадцать выстрелов без перезарядки, хотя автоматическому оружию в принципе присущи некоторые недостатки. В его механизмах слишком много частей, которые могут выйти из строя, так что ни один из настоящих профессионалов, которых я встречал, не стал бы им пользоваться.

Как-то во время засады в Кинкала один из симба пер на меня, как курьерский поезд, сжимая в руках трехфутовую «пангу». Я попал в него один раз, но следующий патрон дал осечку. Это случается не так уж часто, и в револьвере барабан просто бы провернулся дальше. Но мой браунинг заклинило насмерть, а тем временем противник, видимо нанюхавшись по брови, продолжал на меня переть.

Мы повалились с ним на землю – память вернулась ко мне лишь несколько минут спустя. С того дня я стал большим поклонником револьверов. Всего пять попыток, если оставить одно гнездо пустым для контроля, но зато вполне надежно.

Я спустился на берег. В безветрии и тишине море мерцало зеленовато-голубым зеркалом, раскаленные камни обжигали. Отражаясь от белого песка, свет слепил глаза, так что объекты имели размытые контуры.

Я снял куртку и аккуратно зарядил «смит-и-вессон» пятью патронами, взвесив его сначала в левой, а затем в правой руке. Похоже, что прежняя магия возвращалась. Жар проходил сквозь тонкие подошвы моих ботинок и, разливаясь по спине, полностью заполнял меня изнутри, в то время как оружие накрепко сливалось с моей рукой, превращая меня в сложный аппарат для прицельной стрельбы. Ничем особенным револьвер не отличался: ни специальной рукояткой, ни сточенным бойком. Просто оружие первоклассного заводского изготовления, такое же смертельное, как сам Стаси Вайет.

Достав колоду, я вставил пять карт в щель базальтовой скалы и отмерил пятнадцать шагов. Когда-то успевал изготовиться и пять раз попасть в игральную карту с такого расстояния за полсекунды. Но с тех пор много воды утекло. Я нагнулся, стремительно выпрямился и выстрелил с прямой руки, вытянутой на уровне груди. Эхо замерло в морских просторах. Я перезарядил барабан и подошел к мишени.

Два попадания из пяти.Даже если остальные три прошли недалеко от карты, результат определенно неудовлетворительный. Я вернулся на линию огня. Отмерил то же расстояние до цели и, держа револьвер на уровне глаз, поразил каждую карту по очереди, следя за временем.

Выбил все пять карт, как и ожидал. Укрепил в щели новые и сделал вторую попытку. Хотя стрелял с того же расстояния, но разрядил револьвер гораздо быстрее.

Опять все попадания. Я решил еще раз вернуться на исходную позицию. Вставил в щель новые карты, повернулся и увидел Бёрка на выходе с тропинки. Он спокойно смотрел на меня, непроницаемый за своими темными очками. А я встал на линию огня, взял револьвер на изготовку и выпустил все пять пуль одну за другой с такой скоростью, что звуки выстрелов слились в один долгий грохот. Пока я перезаряжал, он подошел и вынул карту. Четыре попадания: три рядом друг с другом и одно у верхнего края карты. На волосок повыше, и пуля ушла бы в небо.

– Немного времени, Стаси, – ободрил он. – Вот и все, что тебе нужно.

Шон протянул руку, я дал ему свой «смит-и-вессон». Он нашел удобный упор, изготовился и выстрелил со своей довольно странной позиции – выставив правую ногу так далеко вперед, что его левое колено почти касалось земли, и вытянув руку с револьвером вперед.

Он сделал пять попаданий: три – в яблочко, а два других уклонились в левый угол карты. Я показал ему карту без комментариев.

Он мрачно кивнул.

– Неплохо. Совсем неплохо. Немного уводит вправо. Наверное, тебе стоит слегка облегчить боек.

– Ну молодец, спасибо за урок. – Я стал перезаряжать револьвер. – Только почему ты не привел сюда весь штурмовой отряд?

– Пьета и Леграна? – переспросил он. – Дело касается только тебя и меня, Стаси, – и больше никого.

– А-а, особые отношения, это ты хочешь сказать? Как между Америкой и Англией.

Он еще не был готов взорваться, но гнев уже запульсировал в нем, как кровь в жилах.

– Да, верно, я пришел немного позже, чем хотелось бы. Но неужели ты не понимаешь, сколько времени нужно, чтобы все организовать? Сколько это стоило?

Бёрк остановился, видимо ожидая моей реакции, и, не дождавшись, круто повернулся и пошел вдоль берега. Он поднял камушек, подбросил его и швырнул в море, потом тяжело опустился на обломок скалы и уставился в пространство. Он выглядел страшно угнетенным; впервые с тех пор, как я его знал, ему на вид можно было дать больше сорока лет.

Вложив револьвер в кобуру, я присел рядом с ним и без слов протянул ему сигареты. Он отказался, сделав характерный жест рукой – как бы откладывая что-то от себя.

– Что случилось, Шон? – спросил я. – Ты изменился.

Он снял солнечные очки, провел рукой по лицу и растерянно улыбнулся, устремив взгляд на море.

– Когда мне было столько лет, сколько тебе, Стаси, каждый день таил в себе новые обещания. Сейчас мне сорок восемь, и все уже позади.

Тирада прозвучала как напоминание о его прошлых заслугах – ирландское самовосхваление, черта, возникшая задолго до Оскара Уайльда.

– Понятно, – откликнулся я. – У нас утро утраченных иллюзий.

Он продолжал, как бы не замечая моих слов:

– Рано или поздно все встанет на свое место. Однажды утром ты просыпаешься и задумываешься, зачем ты живешь на свете. Когда же большая часть жизни прошла, как у меня, оказывается, что задумываться уже поздно.

– Задумываться об этом всегда поздно, – возразил я. – С самого момента рождения.

Я сознавал возможность мистификации с его стороны. Никогда не любил такие разговоры, но вот участвовал в одном из них. С тех пор как Бёрк принял свой утомленный вид, у меня возникло некоторое подозрение, что меня пытаются обвести вокруг пальца, что я попался на удочку ирландского притворства в исполнении таланта, не посрамившего бы и знаменитый Монастырский театр.

Шон взглянул на меня и с беспокойством спросил:

– Ну а как ты, Стаси? Во что веришь? Что важнее всего для тебя?

С тех пор как я вылез из «ямы», у меня не было времени для медитаций.

– В Каире я сидел в одной камере о стариком по имени Малик.

– За что он сидел?

– Какое-то политическое дело. Точно не знаю, потом его перевели в другую тюрьму. Он буддист – дзэн-буддист. Наизусть знал каждое слово, сказанное Бодидхармой. Это помогало нам целых три месяца, пока его не перевели.

– Ты что, хочешь сказать, что он обратил тебя? – В его голосе слышалось неодобрение. Наверное, он ожидал, что я объявлю ему принципы ненасилия.

Я покачал головой.

– Точнее говоря, он помог мне определиться в мировоззрении. Я скептик. Ни во что и ни в кого не верю. Если ты во что-нибудь веришь, то порождаешь несогласие и тут же попадаешь в беду.

Наверное, он не расслышал ни слова или, может быть, просто ничего не понял.

– Возможно, что и так.

– Но это сейчас не имеет значения. – Я бросил свой догоревший окурок в море. – Скажи, наши дела плохи?

– Не лучше, чем ты думаешь.

Видимо, герру Хофферу принадлежала не только вилла, но и «Сессна». Он же оплатил расходы на операцию по моему освобождению из Порт-Фуада.

– У тебя есть что-нибудь кроме того, что на тебе? – спросил я.

– Все, с чем ты вернулся из Конго, – парировал он. – Или тебе напомнить?

– Я думаю, с тех пор ты провел несколько удачных операций.

Он вздохнул и ответил с явной неохотой:

– Кажется, я уже говорил тебе. Мы вложили все в то золото, с которым тебя взяли на Рас-эль-Канайс. Рассчитывали на проценты.

– Сколько вложили?

– Все, что у нас было. Мы могли бы получить впятеро больше той ночью. Предложение выглядело заманчиво.

– Спасибо за откровенность.

Я даже не разозлился. Сейчас это уже не имело никакого значения. Меня больше интересовали последующие события.

– Конец войны, Шон? – спросил я. – А как же те и другие африканцы? Им уже не нужны профессионалы?

– Им уже нечем платить за услуги. В любом случае, я сыт по горло их компанией. Мы все сыты.

– Так что Сицилия – последний шанс?

Он давно ждал этих слов – ему предоставлялась необходимая лазейка.

– Последний шанс, Стаси, – последний и решающий. Целых сто тысяч долларов плюс расходы...

Я сжал его руку.

– Не надо о деньгах. Расскажи мне о деле.

Господи, как же все изменилось за шесть лет со времени нашей встречи в Мозамбике. Какой-то Стаси Вайет поучает самого Шона Бёрка, а тот слушал его, вот что самое удивительное.

– Все довольно просто, – начал он. – Хоффер – вдовец, но у него после смерти жены осталась приемная дочь. Ее зовут Джоанна, Джоанна Траскот.

– Она американка?

– Нет, англичанка, и притом из среды аристократии, как я слышал. Ее отец – баронет или что-то подобное. Во всяком случае, она весьма благородного происхождения, хотя сейчас какое это имеет значение. У Хоффера всегда были с ней проблемы. Одно затруднение за другим. Просто наваждение какое-то.

– Сколько ей лет?

– Двадцать.

Благородная девица Джоанна Траскот – звучит многообещающе.

–Ничего себе, должно быть, девушка.

– Я ее никогда не видел. У Хоффера есть какие-то интересы на Сицилии. Что-то связанное с нефтяными месторождениями в местечке Джела. Ты что-нибудь знаешь об этом?

– Бывшая греческая колония. Там умер Эсхил. Легенда говорит, что пролетавший орел выронил панцирь черепахи и размозжил ему голову. – Бёрк растерянно уставился на меня, и я усмехнулся: – У меня же элитарное образование, Шон, разве не помнишь? Ну да не важно. Так что случилось с девушкой?

– Она исчезла около месяца назад. Хоффер в полицию не обратился, думал, что она развлекается в какой-нибудь компании. Потом получил письмо с требованием от какого-то бандита по имени Серафино Лентини.

– Для Сицилии обычное дело. Сколько он потребовал?

– Не так уж много. Двадцать пять тысяч долларов.

– Хоффер обращался в полицию?

Бёрк покачал головой:

– Он провел на Сицилии достаточно времени и знает, что это бесполезно.

– Молодец. И он заплатил?

– Почти всю сумму. К несчастью, этот Серафино взял деньги, а потом вдруг объявил, что решил оставить девушку для личного пользования. И что если у него возникнут неприятности со стороны полиции или еще откуда-то, то он вернет ее по частям.

– Настоящий сицилиец, – сказал я. – Знает ли Хоффер, где его искать?

– В горах Каммарата. Ты представляешь, где это?

Я засмеялся:

– Последнее из творений Господних. Дикое нагромождение бесплодных плато, скал и хребтов. Там есть пещеры, в которых прятались еще рабы Рима две тысячи лет назад. Поверь мне, если Серафино – свой человек в горах, полиция может выслеживать его хоть целый год и ни разу его даже не увидит. Не помогут и вертолеты. Воздух и камни прогреваются неодинаково: слишком много воздушных ям.

– Неужели так безнадежно?

– Хуже, чем ты можешь вообразить. Их самый знаменитый бандит, Джулиано, прятался в горах, и его не могли взять, даже бросив в дело две армейские дивизии.

Он медленно кивнул.

– А мы, Стаси, сможем? Ты, я и штурмовой отряд?

Я попытался представить себе ситуацию. Горы Каммарата, жар вулканических скал, Серафино, девушка, которая, возможно, уже пошла по рукам его людей. Но я согласился не потому, что мысль о судьбе несчастной причиняла мне боль или вызывала мой гнев. Не исключено, что Благородная. Джоанна совсем не так уж плохо проводила время. Я согласился и не потому, что нуждался в деньгах. Причина лежала глубже – что-то личное связывало меня с Бёрком, а что – я тогда не мог себе объяснить.

– Да, считаю, шансы есть. Со мной у вас может получиться.

– Так ты согласен?

Он энергично подался вперед, положив руку мне на плечо, но я не собирался сдаваться так быстро.

– Я подумаю.

Шон не улыбнулся и не выказал каких-либо других эмоций, но напряжение стало явно выходить из него, как воздух из проколотого шара, так что уже через секунду он превратился в того уверенного человека, которым я его всегда знал.

– Идет, парень. Увидимся позже, когда вернешься на виллу.

Я смотрел, как он взобрался по тропинке и исчез за поворотом. Желание стрелять еще у меня пропало. Море манило прохладой, я прошел чуть дальше по берегу, разделся и поплыл.

Выбравшись у подножия скалы, местами покрытой травой со множеством полевых цветов, я вскарабкался на нее до половины и лег на спину, подставив солнцу свое обнаженное избитое тело и разглядывая облака сквозь полуприкрытые веки. Мне удалось расслабиться, и в голове стало совершенно пусто – один из приемов отдыха, который я усвоил в тюрьме.

Мир казался голубой чашей, в которую я погружен. Задремав в душистой траве, я вскоре заснул.

Проснулся в неподвижной тишине полдня. Сквозь цветы и траву, встававшие перед глазами, как джунгли, в нескольких ярдах от себя увидел женщину, ту самую гречанку. Была ли это случайность или ее прислал Бёрк? Притворившись спящим и наблюдая за ней сквозь полусомкнутые ресницы, я начал спокойно просчитывать возможные варианты. Она постояла две или три минуты, разглядывая меня без всяких эмоций на лице, затем повернулась и тихо ушла.

Когда она исчезла, я встал, оделся и снова спустился на пляж, чувствуя себя возбужденным. Все происходящее показалось мне игрой, в которой Бёрк делал следующий ход, а я все еще обдумывал предыдущий.

Карты и коробочка патронов оставались на своем месте, и, выходя на линию огня, я почувствовал в себе прилив энергии и какую-то особую сосредоточенность. Встал наизготовку, выстрелил и за секунду перезарядил револьвер. Прежняя сила вернулась ко мне, восстал прежний Стаси, каким он был до «ямы», – прежний, но не тот же самый.

В следующий раз я стрелял с левой руки, примерно с середины пояса, и уже знал результат прежде, чем проверил его.

Пять попаданий... пять попаданий в каждую карту плотной кучкой.

Разорвав карты на мелкие кусочки, я выбросил их в море, потом повернулся и начал подниматься к вилле.

* * *

Я проспал всю вторую половину дня и, проснувшись только с наступлением сумерек, все еще лежал без движения, когда Бёрк зашел в комнату, как бы проверяя, сплю ли я, и бесшумно удалился.

Как только стемнело, я натянул брюки и выскользнул на террасу. Где-то рядом разговаривали, я пошел на голоса и остановился у окна комнаты, которая, по всей видимости, была спальней Бёрка. Он сидел за столом в углу, а Пьет стоял рядом с ним, его светлые волосы золотились в свете лампы.

Бёрк посмотрел на него и улыбнулся – новой для меня, загадочной улыбкой, потрепал его по руке и сказал что-то. Пьет тут же пошел к выходу, как верная собака бежит по приказу хозяина.

Шон выдвинул ящик стола и достал нечто, подозрительно напоминающее бутылку виски, вынул пробку и глотнул прямо из горлышка, что для непьющего человека можно считать почти подвигом. Потом заткнул пробку и убрал бутылку в тот же ящик. Открылась дверь, и в комнату вошла гречанка.

Я собрался было уйти, потому что влезать в чужую личную жизнь да еще подглядывать в общем-то не в моих правилах, но он продолжал сидеть за столом и выглядел как настоящий полковник, давая ей какие-то указания, видимо на греческом, которым, как я знал, он владел достаточно хорошо после двух лет службы на Кипре во время кризиса.

Когда она вышла, я отступил в тень и пробрался обратно к себе в комнату. Все события представлялись мне теперь переплетением человеческих страстей. Я зажег сигарету и улегся на кровать, чтобы хорошенько все обдумать.

Дело – вот что вызывало у меня беспокойство. Легенда о Благородной Джоанне и Свирепом Серафино имела какую-то слабину. Да, конечно, она выглядела правдоподобной, но как-то неполно, как фуга Баха, в которой пропущена пара-тройка страниц.

Где-то вдали угрожающе прогрохотал гром. Боги сердятся? «О Зевс всемогущий, прости нас». Старая греческая цитата выплыла откуда-то из школьной программы, увлекая меня в мир винно-красных морей, бесстрашного Ахиллеса и лукавого Одиссея.

Я не слышал, как она вошла, но когда молния разорвала завесу мрака, увидел ее стоящей напротив сводчатого окна. И не издал ни звука. При следующей вспышке молнии заметил, как она уже приближается ко мне. Ее одежда лежала позади нее на полу, контуры ее налитого тела таинственно высвечивались в темноте, черные волосы прикрывали полные груди.

В следующее мгновение ее руки прикоснулись ко мне, губы мягко погрузились в мои, и я почувствовал на себе тяжесть ее тела. Одним жестоким движением я схватил ее за волосы и круто повернул, зажав, как в капкане.

– Что он приказал тебе делать? – яростно прошептал я. – Все, что захочу, все, чтобы я был доволен?

Она выгнулась дугой от боли, но не пыталась сопротивляться, и когда молния сверкнула вновь, обрисовав ее полную грудь, я увидел, что ее глаза обращены ко мне и в них нет ни тени страха.

Я отпустил ее волосы, и она легла рядом со мной. Я нежно провел рукой по ее лицу, и она припала губами к моей ладони. Итак, вот что он обо мне думает. «Стаси – сатир, заполни половину его кровати, и больше ему ничего не нужно. Дальше делай с ним, что хочешь». Как и мой английский завтрак – Бёрк предусмотрел все. Упущен только рояль – не сомневаюсь, он очень старался его заполучить.

Я подошел к сводчатому окну и остановился, глядя в мерцающее небо. Неожиданно, без видимой причины вся ситуация показалась мне очень забавной: нелепая детская игра с мотивами до смешного примитивными.

Бёрк жаждал меня – я был ему необходим. Взамен мне предлагали двадцать пять тысяч долларов и удовлетворение всех плотских запросов. Чего еще может желать настоящий сатир?

Я медленно кивнул окну. Согласен. Сыграю в твою игру, как не раз играл в прошлом, только теперь включу в нее пару моих собственных правил.

Позади себя я ощутил легчайшее движение и почувствовал ее рядом в темноте, повернулся и притянул ее вплотную к себе. Совершенно нагая, она слегка дрожала. До меня донесся запах мимозы, тяжелый и липкий во влажном воздухе. Весь мир был наэлектризован и ожидал лишь знака, чтобы произошла разрядка. Наконец небеса разверзлись, и дождь мощно пролился на землю.

Воздух наполнился свежестью, заглушая нежный аромат ее тела. Я оставил ее в комнате и, выйдя на террасу, подставил лицо дождю. Приоткрыв рог, ловил капли и смеялся – смеялся так беззаботно, как не мог уже много лет. Я вновь чувствовал себя готовым бросить вызов миру и побить его в той игре, которую он со мной затеял.

## Глава 5

Мы прибыли в Палермо на Страстной неделе – обстоятельство, которое я совершенно упустил из виду. Встретивший нас черный «мерседес»-седан, на котором мы проехали тридцать пять километров от аэропорта в Пунта-Райси, сразу застрял на запруженных людьми улицах города. Затем мы и вовсе встали перед какой-то религиозной процессией, проносившей через толпу богато украшенную статую Мадонны, возвышавшуюся высоко над нашими головами.

Во время всего перелета с Крита Бёрк пребывал в дурном расположении духа, раздражался по мелочам и теперь, опустив окно, выглядывал с еле сдерживаемым нетерпением.

– Что все это значит?

– Крестный ход, – ответил я ему. – На Страстной неделе они проходят по всей Сицилии. Все их пропускают и крестятся. Народ здесь очень религиозный.

– Похоже, у тебя крепкие нервы, – кисло прокомментировал он.

Пьет Джейгер тревожно взглянул на меня. Что он думал о моих с Берком трениях и переговорах, я не знал, но перемена в наших отношениях стала явной за последние три дня.

– Ну, я бы так не сказал, – ответил я. – Ты не заметил, что в сердце у Девы торчал нож? Таков характер сицилийца – культ смерти присутствует во всем. Я думаю, он нам соответствует.

Шон неохотно улыбнулся:

– Возможно, ты и прав.

Я повернулся к Пьету:

– Тебе здесь понравится. Сюда упали осколки ада. На День всех святых детям дарят подарки от имени умерших. Могилы содержат в идеальном порядке.

Пьет ухмыльнулся с явным облегчением, но Легран, который сидел рядом с шофером, выглядел утомленным. Его лицо пылало, как при температуре, а глаза приобрели желтоватый оттенок, что само по себе служило плохим признаком. Вероятно, сказывались последствия одной из лихорадок, которыми он переболел во вьетнамском концентрационном лагере, куда попал после того, как затея Диен Биен Фу провалилась.

– Что это еще за спектакль? – обратился он ко мне.

Не став отвечать, я высунулся в окно, пока «мерседес» проталкивался сквозь толпу, заметил, что с тех пор, как я был тут в последний раз, девушки стали одеваться свободнее, да и юноши тоже, но по-прежнему в воздухе разливался знакомый запах ладана и свечного сала и слышались забытые звуки псалмов, распеваемые где-то за площадью. Толпа раздалась, пропуская процессию кающихся. В своих остроконечных колпаках и длинных белых сутанах они с виду сильно напоминали местное отделение Ку-клукс-клана.

Нет, ни что не изменилось, даже там, в темных глубинах, где воздается по делам нашим.

* * *

Примерно в семи милях от Палермо по шоссе, идущему вдоль побережья на Мессину, есть поселок Романьоло – излюбленное место воскресного отдыха жителей города. Вилла Хоффера располагалась в двух милях дальше по магистрали. Ее построили не больше года или двух назад, причем спроектировали специально под холмистый ландшафт, так что здание поднимается по склону в трех уровнях. Самую верхнюю крышу венчало нечто подобное мавританскому садику.

Территорию обнесли высокой стеной, и мы довольно долго ждали у ворот, пока нас проверял охранник с автоматической винтовкой на плече.

– Зачем ему вооруженная охрана? – спросил я Бёрка.

– Хоффер – богатый человек. После событий с девушкой он забеспокоился. Возможно, боится, что они доберутся до него самого.

Это выглядело вполне реально. Похищение детей на Сицилии – один из старейших промыслов; кроме того, еще во время учебы в Гарварде я бывал на вечеринках в домах в Бэл-Эре, где в дверях стоял вооруженный охранник. Сицилия – не единственное место на земле, где богатство приносит с собой постоянные опасения, что кто-то захочет отнять его.

Но Хоффер казался более чем предусмотрителен. Даже наш шофер, крупный рыжеволосый сицилиец с норманнской кровью, носил кобуру под мышкой, что особенно подчеркивала облегавшая его шоферская униформа.

В воздухе стоял запах глициний, пурпурные цветки которых украшали клумбы внутри двора. Все выглядело очень пышно. Заботливо ухоженные пальмы создавали тень в каждой видовой точке, откуда открывался великолепный вид на средиземноморские пейзажи. И все же в гармонии сада присутствовал какой-то неясный изъян. Все было слишком красиво, идеально перенесено с чертежа, чтобы создать цветущий сад в кратчайшие сроки. Искусственный сад – творение специалиста.

«Мерседес» остановился на гравийной дорожке перед входом в дом, и двое слуг поспешили навстречу, чтобы взять наши сумки. Когда они поднимались по ступенькам, на крыльцо вышла невысокая темноволосая женщина в черных кожаных брюках для верховой езды, белой шелковой блузке, собранной у талии, в испанской шляпке и безразлично посмотрела на нас.

Она отличалась тем типом телосложения, которое нельзя назвать иначе, как пышное, и, будучи истинной сицилийкой, выглядела старше своих двадцати двух – двадцати трех лет, что обычно свойственно женщинам южного типа.

– Кто она? – спросил Пьет.

– Подружка Хоффера. Пойду узнаю у нее, что происходит.

Бёрк поднялся по ступенькам. Между ними состоялся короткий тихий разговор, который прервался, как только я подошел к ним.

– Хоффера сейчас нет, – сообщил мне Бёрк. – Вчера вечером он уехал в Джелу по делам и обещал вернуться сегодня после полудня. Рад познакомить тебя с синьорой Розой Солаццио. Роза, мой друг – Стаси Вайет.

– Очень приятно, мистер Вайет. Много о вас слышала.

По-английски она говорила безупречно. Коротко пожала мне руку, солнечные очки не сняла.

Ее слова могли быть правдой, а могли оказаться простой данью вежливости. Хоффер, видимо, не нуждался в утешении. И внешний вид Розы говорил о том, что она здесь, скорее, для другого – помочь ему скоротать часы бессонницы.

Она повернулась к Бёрку.

– Комнаты для вас готовы. Слуги проводят. Думаю, вы захотите принять душ и переодеться, так что я закажу обед через час.

Роза ушла, а мы последовали за слугами через большой холодный холл, где все казалось погруженным в зелень с золотом, и, миновав короткий лестничный марш, оказались во втором ярусе здания.

Пьета и Леграна поселили вместе, но Бёрка и меня удостоили отдельных комнат. Моя, узкая и длинная, с раздвижными стеклянными дверями во всю стену, отделявшими балкон, выходила в сад. Мебель в английском стиле подобрана со вкусом. На полу ковер такой толщины, что поглощал все звуки. Толкнув одну из дверей, я обнаружил за ней персональную ванную комнату.

Слуга поставил мою сумку на кровать и вышел, а я пошел в ванную и проверил душ. Когда вернулся в комнату, Бёрк ждал меня, стоя у окна.

Он выдавил улыбку.

– Хорошо быть богатым и здоровым, а?

– Неплохо. Не знаю, как ты, а я собираюсь принять душ.

Он с готовностью повернулся к двери.

– Неплохая идея. Я жду тебя внизу через час.

Но у меня были другие планы.Простояв минуты полторы под ледяными струями, я вышел, надел чистую рубашку и легкий полотняный костюм светло-голубого цвета. Солнечные очки в золотой оправе дополняли экипировку.

Постояв в раздумье над «смит-и-вессоном», решил, что я все-таки в Сицилии, и навесил кобуру справа под пиджак. Быстро выйдя из комнаты, я спустился вниз.

Никого не встретив в холле, я остановился на ступеньках возле парадного входа. «Мерседес» все еще стоял на дорожке, водитель мыл ветровое стекло щеткой.

За моей спиной раздались шаги, и Роза Солаццио обратилась ко мне:

– Вы куда-то собираетесь, мистер Вайет?

Я повернулся и весело отозвался:

– Да, хочу съездить в Палермо, если вы не возражаете.

– Отчего же, я скажу, чтобы Чиккио отвез вас, куда пожелаете.

Ответ был искренним и притом без тени колебания. Местный диалект представляет собой итальянский, на котором говорят повсюду в Италии, за исключением одного или двух гласных звуков и акцента, который не удалить даже хирургическим путем. Она перешла на него, когда мы спускались по ступенькам.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru