Дин Кунц
Шоу смерти (Вызов смерти)

Часть первая
Подмостки для революции

Глава 1

1. “Мир вращается вокруг оси, и наклон этой оси на два градуса больше, чем секунду назад...

Ее/ваши волосы окутали его/ваше лицо, погрузив его/вас в сладкий мир нежности, в головокружительный мир запахов. Ее/ваши руки обвились вокруг него/вас, массируя плечи, шею и бедра, играя нежную симфонию на инструменте его/вашего тела.

ЛИЗА ЛУЧЕЗАРНАЯ: Ее/ваши глаза синие, ее/ваши губы алые и теплые. Плоть ее вот-вот станет новым солнцем.

МАЙК МУЖЕСТВЕННЫЙ: Он/вы силен, он/вы ласков. И его плоть тоже готова стать новым солнцем...

ЛИЗА ЛОВКАЯ: Тигрица, у нее есть когти, она царапается...

МАЙ К МУСКУСНЫЙ: Ид желает воплотиться и возрасти..

Гремит гром, сверкают молнии и сыплется град.

И вот наступает передышка, во время которой они/вы держится за руки и произносят нежные слова и порой на краткий момент приподнимаются на локтях, чтобы подарить и принять поцелуй, рассмеяться, улыбнуться и вздохнуть.

Затененная спальня подобна лону: темные стены навевают покой, матрас схож с мягким животом, поглотившим их/вас. Это Время После. И хотя в нем нет такого радостного возбуждения, как во Времени, Когда Это Происходит, но и меньше тщеты, чем во Времени До. В продолжение всего Шоу все ждут Времени, Когда Это Происходит. Иногда оно наступает в середине дня, в самых неожиданных местах. Но чаще, как сейчас, – поздним вечером. И ожидание вечера – это очень долгое ожидание”.

* * *

Особенно если вы ничтожный червь, способный познать сильные чувства только благодаря Шоу. Особенно в этом случае.

– Превосходное Шоу, Майк. – сказал Лайми, цедя, поскольку сигара крепко зажата в его зубах. – Особенно некоторые твои слова, которые ты говорил Лизе во Время После. Вдохновенно! Черт побери, можно подумать, что ты в самом деле любишь ее!

Майк Джоргова потуже затянул галстук, пропустив один конец магнитной заколки под рубашку. Не было никакого смысла отвечать Лайми, потому что никто и никогда не слушает Исполнителя. Кроме того, его талант, явленный в Шоу, не стоил того, чтобы его обсуждать: он не собирался более быть звездой. Он не желал обсуждать то, что через мгновение станет минувшим временем, канувшей в прошлое частью жизни, достойным забвения. Если в следующие несколько часов все пойдет так, как следует, это Шоу будет для него последним.

– Мы хотим, чтобы завтра вы двое делали это в душевой на забитом народом пляже, – сказал Лайми. – Эго была моя идея.

Майк сумел подавить возрастающий гнев – и возрастающее отвращение.

– А вам не кажется, что это немного чересчур? Я имею в виду – для окружающих.

Лайми не уловил сарказма. Лайми вообще воспринимал слова по большей части буквально. Подтекст и интонации были выше его понимания.

– Нет, Майк, в самый раз. В этом суть. Вы будете опасаться всех этих людей, бояться, что они могут обнаружить вас. Это будет нечто особое – секс и страх.

– А может быть, я буду слишком испуган, чтобы...

– Ты же знаешь, что это невозможно, Майк. Ты все сможешь.

И Майк знал, что это так. Ведь еще существовали препараты. Приняв их, он мог бы заниматься сексом даже посреди бегущего в панике стада слонов. Да, конечно, он сделает это, и никакой испуг ему не помешает. Если он там будет. Но если его план сработает и боги улыбнутся благосклонно, завтра его с ними не будет.

Майк влез в пальто – прообраз той модели, которая в этом сезоне была так популярна среди зрителей. Он мимоходом подумал о том, что Шоу, должно быть, неплохо зарабатывает на производстве “Великолепных пальто Джорговы”.

– Фредрик! – позвал Лайми своим скрипучим голосом.

Дверь маленькой гардеробной распахнулась, и вошел телохранитель.

– Мистер Джоргова отправляется домой, – сказал Лайми. – Проследи, чтобы он прибыл в целости и сохранности.

– Да, сэр, – ответил Фредрик. Его лепные мускулы перекатывались, как волны, это было видно даже через одежду. Вибропистолет вздымался на груди, словно уродливая раковая опухоль.

– До завтра, Майк, – произнес Лайми, исчезая за вешалкой с расшитыми блестками костюмами.

Майк подавил желание заговорить с Фредриком по-дружески. Именно Фредрик должен был помочь ему бежать, и возбуждение от близящейся развязки щекотало язык. Словно укоряя Джоргову за его мысли, телохранитель ткнул пальцем во все четыре угла комнаты, где из неприметных щелок торчали “жучки” микрофонов. Майк, улыбаясь, натянул перчатки. Он мог подождать с разговором. И в самом деле, до этого он говорил с Фредриком только два раза. Первый раз – две недели назад. Они вышли из студии и как раз пересекали мощенную щебнем стоянку аэромобилей. Когда этот высокий человек заговорил шепотом, Майк подумал было, что его телохранитель – новичок и еще не знает, что служба безопасности запрещает всякие разговоры с подопечным. Затем до него дошли слова: “Я – за Революцию. Мы хотим освободить вас. Вы согласны? Подумайте. Ответите мне завтра, когда мы будем идти через стоянку. В других местах повсюду микрофоны”. Во второй раз Майк сказал только: “Помогите мне”.

Он мог бы ответить сразу в ту, первую ночь. Ему не нужно было время на раздумья. Невелика радость – делить свою интимную жизнь со всем остальным миром. У Шоу было семьсот миллионов зрителей. Семьсот миллионов человек заглядывали ему через плечо, чувствовали то, что чувствовал он, знали то, что знал он (по крайней мере, большую часть), были с ним повсюду. Эти проклятые зрители сопровождали его, куда бы он ни пошел. Не очень-то весело было размышлять о том, что Лиза этой ночью занималась любовью с тремя сотнями миллионов – или около того – мужчин, а не только с ним одним. В этом не было ничего смешного.

– Идемте, – сказал Фредрик, быстрым шагом направляясь к двери.

– Идем, – ответил он, шагая за телохранителем по переходу.

Этот телохранитель состоял при нем четыре недели – с тех пор как Революционеры освободили Тома Сторма, звезду второй смены. На место Тома нашли новичка, шестнадцатилетнего мальчика, неопытного, с трудом контролирующего эмоции.

Они проходили мимо вешалок с одеждой, мимо старых стоек, собирающих пыль, мимо карточных столов, за которыми статисты вкушали недолгий отдых и тратили большую часть недельного заработка. Возможно, сейчас они уже отправились получать первую дозу Шоу второй смены. Новый мальчик, Бен Баннер, сидел за неярко освещенным столиком в уединенном кафе вместе с Эллен Харт, которая была намного старше, и потому выглядела эта пара нелепо. Его рука тискала ее колено, вместо того чтобы ласкать. Майк не собирался ими долго любоваться. Но вот на Выпадение... Эллен вдруг сделалась туманной. Черно-серая пелена возникла над ней и вокруг нее. На краткий момент она стала призраком – была здесь и не была, была реальной и нереальной. Потом все кончилось – так же быстро, как и началось. Техники бегали туда-сюда, слушая, что говорят им циферблаты о показаниях чувствительных приборов.

Циферблаты на самом деле таковыми не были. Так только говорилось, их вообще не было видно. Но они по-прежнему назывались циферблатами. Никто не знал почему. Все пожимали плечами, и никто не мог сказать: “А я знаю!"

Фредрик сжал его плечо, напоминая, что, если они хотят совершить побег, им надо придерживаться графика. Продолжая свой путь, они свернули в главный коридор, который вел к большой двери из псевдодерева в конце тоннеля, выложенного синей плиткой. Выпадение было сравнительно новым явлением, думал на ходу Майк. Это началось два месяца назад, когда старые девяностопроцентные реле были заменены на новые, дающие эффект полного слияния. Теперь случалось как минимум полдюжины Выпадений в неделю. Каждый раз Исполнитель становился похожим на неясное изображение, размытое по краям, – некий туманный образ. Только что на сцене был настоящий актер, а в следующий момент – фантом, похожий (по слухам) на изображение на экране древнего телевизора во время электрической бури. Исполнитель вообще Выпадения не помнил. В его памяти не оставалось ничего, кроме каких-то обрывков разговоров, которых не было ни на сцене, ни где-либо в студии. Кроме этого невнятного бормотания голосов, не было вообще ничего. Жуткая пустота. Он-то знал. Он Выпадал дважды.

Дверь автоматически открылась, и они вышли. Холодный ветер швырял в них горсти льда и снега, жалящие лицо. Высоко в небе между тучами мелькнула желтая луна и пропала во мраке. Джоргова устроился на заднем сиденье лимузина, подвинулся, давая место Фредрику, и напомнил себе, что машина прослушивается так же, как гардеробная. Так же, как спальня, гостиная, кухня и ванная.

Водитель, анемичная человеческая личинка в сине-желтой форме Шоу, вырулил со стоянки на широкое супершоссе, настроился на поток лучей, управляющий движением транспорта по восточному региону, и переключил управление на автоводитель. Они неслись вперед в молчании, хлопья снега ударяли в стекло, словно мягкие пули – одни громче, другие тише. Температура колебалась около нуля. Дождь со снегом. Столбики ограждения, увенчанные оранжевыми огоньками, улетали назад, крошечные часовые, каждый со своей светящейся чашей, были настороже.

У первого выезда с территории шофер отключил автоводитель, вырулил из потока ведущих лучей и опустил вращающийся пандус. Следуя примеру Фредрика, Майк тщательно пристегнулся. Через минуту он понял, зачем они это сделали. Легкий пикап протаранил нос их машины, и удар швырнул оба аэромобиля в открытый кювет, полный грязи и талого снега, который заляпал окна. Вода стекала по кузову, хлюпая возле дверец.

Фредрик перегнулся через спинку переднего сиденья и с силой обрушил рукоять своего вибропистолета на затылок водителя. Тот сполз на сиденье, не издав даже стона.

– Идем, – сказал Фредрик.

Третий аэромобиль, ничем не примечательный “чемпион” тускло-серого цвета, остановился перед ними. Дверцы были распахнуты; беглецы нырнули внутрь.

– Добро пожаловать на свободу, – бросил через плечо водитель. Это был краснолицый мужчина со множеством веснушек и крупными белыми зубами.

Свобода. Но они не проехали и сотни ярдов, как из-за деревьев поднялся вертолет. Лопасти винта свирепо рассекали воздух, подобно драконьим крыльям. Вертолет-дракон нащупал их своими светящимися глазами, заливая местность потоком жидких бриллиантов.

Фредрик распахнул со своей стороны дверцу, положил пистолет на ее верхнюю кромку и выстрелил прямо в вертолет. Тонкий зеленый луч, почти невидимый, поднял облачко бело-голубого дыма, ослепив дракона на один глаз. Ответный выстрел выбил стекло задней дверцы. Фредрик выстрелил и попал снова. Однако второй выстрел из вертолета попал Фредрику прямо в висок и расколол его череп, словно дыню.

– Закройте дверь! – крикнул водитель. Но Майк был словно парализован. Он не мог заставить двигаться даже свои пальцы, не то что руки. Его тело было стиснуто ужасным захватом, ногти этой незримой руки вонзались в его плоть, терзали ее. Он не мог пошевелиться – только сидел и смотрел. Тело без головы лежало поперек сиденья, из разорванных вен струилась кровь. Фредрик был мертв. А ведь Фредрик был единственным из этих людей, с кем он был знаком хотя бы немного. И даже с Фредриком он говорил только два раза в жизни! Внезапно все происходящее показалось ему каким-то диким, даже невероятным. Он покидал хорошо знакомый мир ради чего-то иного, которое не мог даже себе представить. Он никогда не был свободным. Его растили и воспитывали для Шоу. Его учили, как оттачивать свои чувства для того, чтобы передавать их. Его учили в совершенстве контролировать свои ощущения. Короче говоря, его всю жизнь кормили с ложечки. Смерть была только звуком. Здесь она оказалась реальностью; и оттого, что водителя она вовсе не потрясла, выглядела как реальность обыденная. Майк хотел выпрыгнуть из машины, но ноги его не слушались.

Водитель выругался, столкнул тело с сиденья и снова повернулся к рулю. Он нажал на акселератор, сворачивая на боковую дорогу, уводившую от ярких огней в ночной мрак. Вертолет последовал за ними, невзирая на отсутствие прожекторов. От рокота его винтов вибрировала крыша, и аэромобиль раскачивался вверх-вниз на своей воздушной подушке. Водитель выключил фары и вывернул на другую боковую дорогу, ведущую к густому лесу. Вертолет по-прежнему преследовал их.

Впереди вспыхнул огненный фонтан. Пурпурный и кииоварно-красный. “Красиво”, – подумал Джоргова и тут же ужаснулся тому, что может думать о чем-то прекрасном после того, как кровь из шейных артерий выплеснулась на него.

...На его лицо...

Он вытер влажные капли со щек и уставился на свою руку, которая теперь двигалась свободно. Он не замечал сырости, пока не ощутил, как что-то течет по его подбородку. На его лице была кровь Фредрика. Она образовала лужу на полу. Серо-белое вещество мозга и кусочки кости с кожей и волосами прилипли к его пальто и брюкам. Майка вырвало прямо на пол.

Когда он снова смог посмотреть вокруг, то увидел, что фонтаны взрывов вздымаются все ближе и ближе к машине. Лесной туннель маячил впереди. Когда пилот сообразит, куда они несутся, он начнет стрелять по машине. При этой мысли Майк не испытал ни малейшего страха. Он боялся не столько Смерти, сколько Неопределенности. Умереть было бы лучше, чем пройти через все это и столкнуться с кем-то и с чем-то, к чему он не был готов. ЭТО было страшно. Это было ужасно!

Пламя ударило в капот, скользнуло по переднему стеклу, пронеслось над крышей.

Машина свернула с проезжей части дороги, перевалила через кювет и миновала несколько валунов, едва ли не врезавшись в них, затем опять выкатилась на дорогу, успешно уходя от огня. На этот раз, когда взрыв во второй раз настиг их, аэромобиль перевернулся. Взрыв был так силен, что внутренняя обшивка машины воспламенилась от соприкосновения с металлом крыши. Майк начал сбивать огонь, обжигая руки.

– Ваше пальто! – закричал конопатый водитель. Он скинул пальто из плотной ткани, обернул его вокруг руки и стал бить по потолку. Поднялись клубы удушливого дыма. Однако огонь, кажется, погас. Для полной уверенности он продолжал работу.

Лес был близко. Деревья казались ему благими богами. Над дорогой звучали выстрелы. Огненный разрыв ударил совсем рядом, замкнул провода контрольной системы воздушной подушки и швырнул машину в неласковые объятия деревьев, росших по краям дороги. Они летели не так, как летят листья на октябрьском ветру – кружась, падая и взмывая вновь. Был звон деталей, отделившихся от механизма и катящихся через дорогу во тьму. Был визг и лязг металла, сплющивающегося под собственным весом.

Майк сжался за спинкой переднего сиденья, вспоминая, что надо бы расслабить тело, чтобы взрывы причинили ему как можно меньше вреда. Когда машина наконец замерла, лежа крышей вниз под покровом сосновых ветвей, он оказался невредим. Отделался лишь несколькими синяками. Самой большой проблемой были пятна крови и рвоты на одежде. Он скинул свою спортивную куртку, пытаясь отделаться от омерзительного зловония.

Кто-то стоял у дверцы. Он приготовился увидеть лицо Лайми, сигару Лайми, раскалившуюся в холодном темном воздухе. Но это был не он. На стоявшем даже не было униформы Шоу.

– Эй, вы, трое, с вами все в порядке? С переднего сиденья послышалось невнятное мычание. Показалось веснушчатое лицо, искаженное то ли от боли, то ли от страха, то ли от того и другого разом.

– Фредрик был убит почти сразу. Мне кажется, у меня сломана рука.

– А вы? – спросил незнакомец, поворачиваясь к Майку.

– В порядке. Я так думаю.

– Тогда уходим отсюда. Сейчас приземлится эта чертова вертушка.

Майк вылез наружу и помог незнакомцу открыть искореженную переднюю дверцу и извлечь из машины водителя. Рука того была, вне всяких сомнений, сломана. В одном месте обломок кости торчал наружу – острый, белый, вымазанный кровью.

Они побежали к большому лимузину, ожидающему их с включенными фарами в нескольких сотнях футах по узкой дороге. Едва они забрались внутрь, как в землю перед машиной вонзился пучок лучей, подняв облако пара. К удивлению Майка, водитель, вместо того чтобы ехать прочь, развернул машину навстречу стражам Шоу. Лучи разбивались о переднее стекло, отражались от капота и крыльев, не причиняя вреда.

– Виброзащита, – с улыбкой сказал незнакомец.

– И весьма эффективная, – добавил Майк.

Вращающиеся лопасти аэросистемы на миг остановились, машину подбросило, когда один из стражей попал под ее днище. Другой отпрыгнул, продолжая стрелять. Шофер развернул аэромобиль, направив его прямо на человека. Водителем он был великолепным. Движения его рук, лежащих на рулевом колесе, были плавными, как у скрипача. Лимузин ударил стража передним бампером, послав его в короткий смертельный полет, завершившийся в сотне футов, на остром обломке скалы.

– Мы отстаем от графика, – сказал незнакомец. – Двигаем.

Шофер прибавил скорость. По сторонам мелькали деревья – серые тени на фоне ночного сумрака.

Когда непосредственная опасность осталась позади, Майк вновь стал размышлять о той ситуации, в которой он оказался, и о своей чужеродности. Он повернулся к человеку, который казался ему главным.

– Что от меня потребуется?

– Что? – переспросил тот, посмотрев на него, и в его темных глазах мелькнуло что-то большее, нежели просто любопытство.

– Чем я заслужил эту свободу?

– Ничем, – сказал тот человек. – Мы освободили вас, потому что... Майк заговорил более уверенно:

– Не надо меня агитировать. Вы в некотором роде производите Революцию. Против Шоу. Предполагается, что на это наложен запрет, но кое-какие слухи просачивались и в студию, мимолетные и неясные. Чего вы хотите от меня?

Незнакомец помолчал несколько мгновений, потом вздохнул:

– Нет никакого смысла вводить вас в курс дела постепенно. И я не порицаю ваше желание сразу определить свое место. Вы будете заняты тихой работой на всем протяжении Революции – когда она наконец свершится. Вы никогда больше не вернетесь в Шоу. Это сделают другие люди.

Майк почувствовал себя так, словно его подталкивали, заставляли покорно двигаться с приливом, вместо того чтобы оседлать волну.

– Я хочу быть в первых рядах, – сказал он. Он вовсе не хотел быть в первых рядах, но он должен был хоть как-то влиять на свою жизнь, иначе он стал бы тем же самым, чем был в Шоу, – марионеткой, послушным инструментом.

– Это невозможно! Вы слишком нужны нам, и рисковать...

– Я буду в первых рядах, или же я выхожу здесь, – сказал он, взявшись за ручку дверцы.

Они смотрели друг на друга, и каждый старался заставить другого первым отвести взгляд. Ни единого звука, кроме журчания аэросистемы и шипения воздуха, вырывающегося из-под машины. Шофер и человек со сломанной рукой слушали и ждали.

– Вы на самом деле готовы взяться за это? – сказал наконец собеседник Майка.

– Да, черт Возьми, я готов. Снова воцарилось молчание. Потом незнакомец сказал:

– Хорошо. Вы меня убедили. – Он повернулся к шоферу:

– Блейк, отвези нас к доктору Мак-Гиви.

– Так я буду в первых рядах?

– Именно.

Вовсе не героизм и не отдаленно-возвышенные идеи заставляли его добиваться участия в действиях. Он не хотел снова барахтаться в болоте, где течение тащило его, не обращая внимания на то, куда хотел двигаться он. Если бы они требовали от него участия в борьбе, он добивался бы кабинетной работы. Он чувствовал себя так, словно теперь он сам определяет свою судьбу. И от этого ему было все-таки лучше.

– Что я буду делать, какова моя задача? Незнакомец протянул ему руку и пожал протянутую в ответ ладонь Майка.

– Прежде всего – меня зовут Эндрю Флексен. Я являюсь кем-то вроде офицера, дать более конкретное определение я, пожалуй, не смогу. – Он прервал рукопожатие. – Вашей задачей, раз уж вы добиваетесь действия, будет освобождение из Шоу Лизы Монваза.

Ночь отлетала назад, словно угольная пыль.

Глава 2

Она разделась, не зажигая света. Она подозревала, что с некоторых пор они установили здесь камеры.

Она затеяла игру сама с собой, пытаясь угадать, на что похожи тени: вот голова собаки, уши злобно прижаты, зубы оскалены; вот осанистая женщина, нарезающая на ломти каравай домашнего хлеба и втыкающая – что? – зубочистки в мякоть; вот паук...

Что-то еще...

Но она не могла увидеть себя.

Она забралась на мурлыкающую Колыбельную Перину и погрузилась в мелодию, которую испускали миллионы тончайших волосков, уговаривая ее подвергнуться массажу...

Она была утомлена.

Она думала о Майке и о Шоу. И где-то в глубине ее души, где-то очень-очень глубоко, таилось понимание, что это – две разные вещи.

Она уснула.

Глава 3

Анаксемандр Кокли был отнюдь не из тех людей, над которыми можно посмеяться. Он контролировал – в прямом и переносном смысле – семьсот миллионов человек. Он владел Шоу. Шоу принадлежало ему с самого начала – его изобретение, его борьба, его успех. Первые замыслы появились у него, когда ему было чуть больше двадцати. Но никто не поддержал его тогда: финансовые тузы так зациклились на идее традиционного телевидения, что не видели ничего дальше своих красных носов. Везде, куда бы он ни приходил, его ждали одни лишь нотации. Никто не желал вкладывать деньги в “безумные проекты”.

Это было двести лет назад. Но он не только добился успеха своего Шоу и жил, чтобы наслаждаться торжеством, – нет, кроме всего прочего, грандиозные доходы позволили ему смонтировать у себя самую совершенную, самую лучшую в мире установку компьютерной хирургии. Он мог покупать в банке органов ООН новые части тела взамен изношенных. Затем он создал собственный банк органов и покинул банк ООН; он жил на полном самообеспечении.

Он жил, чтобы торжествовать, – и торжествовал две сотни лет.

Ранние годы определили его дальнейший успех. В молодости он посвятил свою жизнь тому, чтобы делать деньги. У него были некоторые черты характера, помогавшие ему в течение всей жизни: воображение, безжалостность, жадность и стальная воля. Когда его отец умер, повесив ему на шею маленькую фирму, выпускавшую устаревшее оборудование для устаревших производств, Анаксемандр превратил свой завод в лабораторию. Он рискнул всем: доходами и имуществом, – и наконец “Кокли электронике” выпустила первого робота – робота-уборщика, который мог прибрать в помещении с любым видом покрытий, протискивая свое компактное тельце под самую низкую мебель, где домохозяйка могла бы убрать только ползком, натирая нежные руки и колени. Претворение в жизнь этой великой идеи открыло перед ним огромный простор – неразработанную жилу: выпуск машин для домашнего хозяйства и ремонта. Потом Кокли выпустил робокосилку, которая быстро передвигалась по траве (предварительное программирование по индивидуальным заказам в расширенном варианте или просто управление по радио в дешевом исполнении) и скашивала ее без посторонней помощи. За три года компания прошла путь от захудалой шестиразрядной фирмы до фирмы, входящей в первую сотню преуспевающих. Через пять лет ее доход составлял тридцать девять миллионов долларов в квартал – благодаря робомаляру и робогладильщику.

Робомаляр был, возможно, самой совершенной машиной, произведенной “Кокли электронике”. Это был паукообразный механизм, снабженный четырьмя валиками для внутренних работ, валиком и тремя кистями для внешних. Каждая нога была снабжена присоской, которая помогала робомаляру легко удерживаться на любой плоскости. Фактически изначальному успеху новинки способствовало ее умение двигаться по гладкой поверхности пика Ракатаха – его отвесный и лишенный малейших уступов обрыв был признан самым высоким на Луне.

Успех принес деньги. В конечном итоге он был поставщиком всей робопродукции для “Форд”, “Дженерал моторе” и “Дженерал электрик”. Затем наступил подъем серийного производства. Ежемесячно он получал сотни тысяч дохода. С этими деньгами он занялся строительством “Лабораторий Кокли по изучению мышления”. Именно эта организация и сотни ее работников воплотили Шоу в реальность.

От рождения идеи до ее осуществления прошло одиннадцать лет.

Он никогда не забудет ту ночь в 1991 году, когда пятьдесят специально приглашенных репортеров осторожно сели в кресла со-ощущения и погрузились – опять-таки осторожно – в ауры со-ощущения и испытали то же самое, что испытывал Элджернон Фоулер, кладя голову в пасть льва. Они познали его страх, его самонадеянность, его сексуальное напряжение. Они также разделили чувства и мысли акробатов, которые отталкиваются от своих шестов и трапеций и летят в воздухе в надежде встретить руки товарищей; и наиболее эффектно (“И наиболее удачно”, – думал Кокли) они сопережили смерть той очаровательной девушки (как же ее звали? Елена Петровоч? Петрович?), которая промахнулась и упала на арену с высоты в сто два фута. В эту ночь – в возрасте сорока лет – он изменил мир во второй раз. Роботы открыли новый виток в эволюции общества. Но Шоу было РЕВОЛЮЦИЕЙ.

Старые формы искусства умерли. Шоу было искусством, доведенным до логического завершения: можно было по-настоящему разделить с другим человеком его ощущения. Больше не было книг и кинолент: они не запрещались, просто стали блеклыми и скучными в свете новейших успехов индустрии развлечений. Телевидение вскоре вышло из употребления, хотя и продержалось еще несколько лет. Теперь, когда существовали сопереживаемая любовь и сопереживаемый секс, настоящие становились нужны все меньше и меньше. Численность населения падала, унося с собой все эти страхи о перенаселенности мира, – кроме некоторых отсталых стран, куда Шоу еще не дотянуло свои щупальца. Это была не такая уж бескровная революция – революция средств массовой информации и развлечений.

Теперь, сто девяносто лет спустя, больше полубиллиона абонентов Шоу сидели у себя дома по всему миру, подключив мозг к Исполнителю. Этот бизнес (три сотни в год с абонента) давал около двухсот двадцати пяти биллионов ежегодно, считая доходы от продажи их собственных продуктов, которые непрерывно рекламировались на подсознательном уровне, так что зритель даже не успевал понять, что что-то увидел. Это больше не было бизнесом; это было мировое могущество. И Кокли никогда не выпускал контроля из своих рук. И теперь он делал это не ради денег.

Ради власти. А кое-кто пытался подорвать основу его мощной пирамиды.

Передавать можно было любые основные эмоции, но аудитория могла рассчитывать на высокую степень удовольствия только в том случае, если Исполнитель был не случайным актером, а актером экстра-класса. Исполнители отбирались почти с рождения – если обладали чувствительной натурой и высокой эмоциональностью. Их родителям хорошо платили, и дальнейшая жизнь будущих Исполнителей целиком превращалась в учебу. Оттачивались их способности к передаче ощущений, эмоции развивались до такой степени, что случайные всплески становились чистым, качественным материалом чувства. По природе своей очень немногие люди могли стать Исполнителями, и только единицы прошли подготовку, сделавшую их таковыми. Когда Революционеры похищали Исполнителей, они подрывали самый фундамент Шоу.

Без Джорговы он не мог использовать Лизу. Самый старший из оставшихся Исполнителей был пятнадцатилетним мальчиком и, несомненно, ей не пара. Придется выпускать юнца вместе с той тринадцатилетней девочкой, а Лизу использовать только в крайних случаях. А ведь Лиза была чертовски хороша!

Анаксемандр Кокли побарабанил пальцами по крышке стола из натурального дерева и мысленно перелистал список подозреваемых. Он знал, что у него много врагов. И главным из них был Президент Соединенных Штатов. Многие годы правительство скрыто и открыто боролось с Шоу, пока не сообразило, что не сумеет победить. В течение десятилетий вице-президенты Шоу входили в правительство, проникая в Конгресс при поддержке Анаксемандра.

Множество людей в этой стране (и во всем мире) воспринимали огромный пласт жизни через Майка, Лизу и Шоу. Конечно, звезды в Шоу были во все времена, но эти двое оказались самой лучшей командой. Кривая рождаемости шла вниз, потому что было очень немного мужей, чьи жены были так же привлекательны, как женщины-Исполнители, с таким же пышным бюстом и нежным телом, и еще меньше тех, чьи жены были столь же желанны и так же шли навстречу всем своим желаниям. Рождалось все меньше и меньше детей. Правительство лишилось той части населения, которую всегда можно было легко подвергнуть пропаганде, убедить с помощью телевидения. Люди старшего поколения приобрели благодушие, получили что-то похожее на счастье. Но Президент оставался убежденным, лелея мечты о возвращении славных деньков своего могущества.

Вторым в списке был Генеральный секретарь ООН, который боролся против международной экспансии Шоу, призывая остановить Кокли, рвущегося к власти. Но поскольку Шоу было частным предприятием, Секретарь не мог сделать ничего, кроме, возможно, похищения Исполнителей.

Кокли решил, что вскоре пост Секретаря окажется в его руках. И Президента тоже. Было бы глупостью оставлять даже такие, почти лишенные власти места в руках штатских. История прошлого показывает, что заговор может созреть не замеченным среди бюрократического моря вокруг Шоу. “Свидетель убийства Кеннеди, – подумал он. – Человек, который может быть избран на следующих выборах. Нет”. Нет, он должен быть избран раньше...

На его столе вспыхнула лампочка – сигнал о получении послания. Из приемной щели выскочила желтая карточка, похожая на слегка поджаренный кусочек тоста. Он сунул ее в проигрыватель и откинулся, слушая сообщение.

"Данные медицинского обследования:

А. Найми, – произнес скрипучий машинный голос. – Хорошее общее состояние. Зафиксированы изменения в легких. Поджелудочная железа в превосходном состоянии, почки в хорошем состоянии, мочевой пузырь между средним и хорошим состоянием, гениталии между хорошим и превосходным состоянием”.

Кокли бросил карточку в утилизатор как раз в тот момент, когда от двери раздался звонок.

– Входите.

Дверь открылась, и вошел Лайми. Его притворная улыбка выглядела весьма бледно – он боялся. Кокли заметил это и порадовался. Страх. Он хотел держать их всех в страхе – в страхе, способном убить. Страх указывал каждому сверчку свой шесток.

– Вы хотели меня видеть? – спросил Лайми.

– Закройте дверь. Лайми закрыл дверь.

– Сядьте.

Лайми покорно выполнил и этот приказ.

– Вам не стоит курить эти отвратительные сигары, – сказал Кокли, заметив тлеющий окурок, судорожно зажатый в пожелтевших пальцах Лайми. – В медицинском рапорте сказано, что в ваших легких полно рубцовой ткани.

Лайми положил окурок в пепельницу, поставленную для немногочисленных посетителей, приглашавшихся в этот кабинет для разноса.

– Я полагаю, это из-за Джорговы?

– Как это могло случиться, Лайми? Вы уверяли меня, что охрана безупречна. Вы уверяли меня, что побегов больше не будет.

– Ну...

– Я надеюсь, вы понимаете, что подготовка Исполнителей, способных дать зрителям ожидаемые ощущения, – задача не из легких. И обходится это недешево.

– Я думаю, что понимаю, какие неприятности и убытки повлекло за собой похищение, мистер Кокли, – сказал человечек, пытаясь отвести от себя грозу.

Кокли встал и начал мерить шагами синий ковер, лежащий на полу.

– Я сомневаюсь в том, что вы полностью осознаете это. Поначалу зрители довольствовались разными штучками: восхождением на гору, борьбой с крокодилом, автогонками. Но потом все это приелось. Затем Шоу поставило девяностопроцентные реле взамен восьмидесятипроцентных. Но требовалось что-то большее. Мы решили обучать своих актеров. Правительство приняло Указ о наборе в Шоу. Поскольку правительство большей частью состоит из людей Шоу, этот указ почти не встретил сопротивления во всех палатах. И народ не выступил против, поскольку большинство его живет главным образом посредством Шоу. Президент ВЫНУЖДЕН БЫЛ подписать его. Итак, мы отбираем (и платим родителям изрядные деньги) по пять тысяч детей в год и обучаем их. Мы отбирали и бы больше, если бы могли найти. Но только двое или трое из годового набора могут пройти финальную стадию отбора по обучению и дисциплине. И еще меньше могут выдержать соприкосновение с семьюстами миллионами разумов во время исполнения. Недавно поставленные стопроцентные реле еще усложнили это. Джоргова был редчайшей находкой, прирожденным Исполнителем. Я не думаю, чтобы вы хоть чуточку осознавали все это, мистер Лайми.

Глаза Лайми расширились до размеров блюдец, когда Кокли повернулся к нему. Пальцы Кокли не были уже просто пальцами. Они были оружием. Из-под аккуратно подрезанных ногтей высунулись на полтора дюйма острые лезвия. Они поблескивали на свету. Они сияли.

– Вы не...

– Мы не должны держать на службе людей, которые не понимают. Мы не можем позволить себе держать на службе человека, который позволяет оппозиции проникнуть в нашу среду, который позволяет Революционеру стать телохранителем нашего ведущего актера.

Лайми вскочил и рванул на себя кресло, как бы отгородившись им. Дверь казалась бесконечно далекой, А Кокли был так близко, как следующий вздох.., если он будет.

– Дверь заперта, – сказал Кокли. – А стены комнаты звуконепроницаемы. Лайми схватился за кресло и поднял его. Кокли увернулся неожиданно быстро для такого старика.

Его прыжок был еще быстрее. Серебряная вспышка, алые брызги. Затем – удар тела о ковер и короткий булькающий хрип.

Кокли вернулся к столу и вызвал слуг. Дверь открылась, вошли два человека с лицами, начисто лишенными выражения.

– Отнесите его к доктору Одегарду, – сказал Кокли. – Он знает, какие органы надо поместить в питательные баки.

Когда они удалились вместе со своей безмолвной ношей, Анаксемандр сел за стол и продолжил просмотр мысленного списка врагов. Его разум перебирал одну возможность за другой. Он мыслил слишком четко и быстро для двухсотлетнего старика. Но он вовсе не был стариком. И никогда им не будет. Никогда...

Глава 4

Майк не знал, где он находится. Ему завязали глаза, посадили в другую машину и повезли куда-то в неизвестном направлении. Единственным впечатлением от поездки была качка и тяжесть, как будто машина погружалась в воду. Урчание аэросистемы вроде бы прекратилось, потом зазвучало вновь, но уже по-другому – глуше и ниже. Затем появилось еще одно ощущение – словно машина вынырнула из воды. Когда с его глаз сняли повязку, он оказался в комнате с белыми стенами, абсолютно пустой. Затем его провели в холл, гостиную, аудиторию, или что это там было еще, и оставили одного. Они велели ждать доктора Мак-Гиви. Он ждал.

Комната была прекрасна. Кем бы ни был доктор Мак-Гиви, у него имелся вкус – да еще и приличная сумма денег. Посреди комнаты журчал фонтан, омывавший глыбу вулканического камня, вздымавшуюся почти до потолка. Из расщелин свешивались зеленые веточки растений, и местами пламенели оранжевые цветы. Пол был тоже из вулканического камня, и каждый второй блок его был отполирован так, что гладкие и шершавые квадраты создавали некое подобие шахматной доски. Мебель по большей части состояла из низких удобных кушеток и кресел, расставленных тут и там таким образом, что мягкие тени укрывали их, оставляя на свету картины и статуи.

– Мистер Джоргова, – уверенно произнес глубокий голос.

Он повернулся и увидел стоящего возле раздвижных дверей джентльмена в белом рабочем халате. Майк встал.

– Доктор Мак-Гиви?

– Да. Артур Мак-Гиви. Зовите меня, пожалуйста, по имени.

Артур Мак-Гиви был широкоплечим человеком ростом около шести футов. Волосы его были почти седыми, а взгляд серых глаз – пристальным, холодным, почти лишенным эмоций. Майк подумал, что этот человек, должно быть, рационален до мозга костей. Но походка доктора была легкой и быстрой, а в глазах мелькнуло что-то вроде улыбки. Они пожали друг другу руки.

– Что я должен делать? – спросил Майк. Он все еще страшился своей дальнейшей жизни. Неизвестный мир вокруг него мог оказаться значительно более мрачным, нежели тот, привычно рабский, который он покинул. Но он должен вернуться туда за Лизой. Эта мысль придавала ему бодрости. Он вспомнил, как Лайми сказал: “Можно подумать, что вы и в самом деле любите ее!"

– Идите за мной, – сказал Мак-Гиви. – Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Вслед за доктором Майк прошел через зал и вошел в лифт. Они сорвались вниз камнем, но опустились легко, как перышко.

– Это здание находится под землей, не так ли?

– Да, – ответил Мак-Гиви, когда двери раздвинулись. – Как вы догадались?

– Ваша работа направлена против Шоу, что равносильно действиям против правительства. Навряд ли при таком положении дел вы размещаете свои офисы в небоскребах, и тем не менее мы проехали много этажей. Остается только одна возможность.

– Очень хорошо. Эндрю говорил мне, что вы очень способный и восприимчивый человек.

Майк посмотрел в лицо собеседнику, но не увидел в нем и тени насмешки. Реплика была искренней.

Из лифта они сразу вышли в комнату, заполненную механизмами.

Механизмы из холодной голубой стали...

Механизмы, сверкающие латунью...

Механизмы, сидящие на потолке, словно мухи...

Механизмы, припавшие к полу и стенам, словно тараканы, готовые удрать...

– Мы проведем много времени в этой комнате, мистер Джоргова.

– Майк, – поправил он, вспомнив, как несколько минут тому назад Мак-Гиви проявил такую же любезность.

– Прекрасно, Майк. Итак, мы проведем много времени в этой комнате – нужно изменить вашу личность.

Что-то в этой фразе Майку не понравилось. Он напрягся.

– О, – поспешил успокоить его доктор, – мы не посягаем на ваш внутренний мир и на ваши представления о себе.

Они не будут затронуты. Но есть другие вещи. Узор сетчатки, определенный состав крови. Другие вещи. Когда вы выйдете отсюда, все имеющиеся у полиции данные будут устаревшими. Вы сможете пройти через сотню рободетекторов, не потревожив ни один из них.

Майк позволил своим мускулам расслабиться. Это был залог того, что он ДОЛЖЕН вернуться в реальный мир. Они ДОЛЖНЫ послать его за Лизой. Они не стали бы тратить на него столько времени и средств, если бы ему предстояло просто сидеть где-нибудь в кабинете за столом. Его жизнь была в его собственных руках; его жизнь в первый раз принадлежала ему. Изменить кое-что, сгладить прежний и нанести новый узор на его тело – и он станет полновластным господином самого себя и своих действий. Он понял, и это страшило его.

"Лезвие топора пробило дверь, потом еще раз. Снаружи шумели: пожарник, другой пожарник чином повыше, полицейский, разгонявший любопытную толпу, и мужчина в состоянии истерики.

Дверь поддалась и рухнула внутрь.

Они прошли через неосвещенную прихожую в затененную гостиную, где, казалось, задержались ночные тени.

Тахта скрывалась во мраке.

Новомодное полосатое кресло было похоже на спящую зебру.

Они нашли ее в спальне, сидящей под аурой. Ее глаза были двумя серыми недвижными кругами, вырезанными из штормового неба и приклеенными на поблекшее лицо.

– О Боже мой! – воскликнул мужчина, схватив ее руки и тут же с отвращением выпустив их.

– Как долго? – спросил один пожарник.

– Я уезжал из города по делам Шоу на восемь дней. И только прошлой ночью я заметил, что она отвечает на мои вопросы по телефону как-то очень кратко и невыразительно...

– Значит, это был автоответчик, – заключил пожарник.

Они выключили ауру. Ее глаза по-прежнему не двигались. Однако губы дрожали. Серые, пустые глаза... Они положили ее на носилки, прикрыли одеялом и вынесли наружу, сквозь толпу и снег, к ожидающей их машине “Скорой помощи”. Он шел сбоку. Она выглядела шестидесятилетней, а ведь ей было тридцать. Латентный Эмпатист. Эмпатист!

Если в Шоу узнают, что его жена – Эмпатист, его уволят, хотя именно Шоу сделало ее тем, чем она стала. Пожалуй, лучше было бы, если бы она умерла.

Она была Эмпатистом. Она оказалась настолько вовлеченной во всеохватывающее слияние с Шоу, что потеряла последние точки соприкосновения с реальностью, стала – почти – Исполнителем. Растением. Зомби.

Взвыла сирена.

Снег бил в лобовое стекло, таял и стекал каплями вниз.

Она умерла до того, как ей успели сделать внутривенное вливание..."

В комнате с белыми стенами толпилось великое множество темнокожих мексиканцев. Это нервировало Фармера. От близкого соседства с темнокожими он весь покрывался пупырышками. Ему хотелось пойти в зрительный зал и погрузиться в ауру, но его четыре абонентских часа в день уже были использованы. Для служащих Шоу существовало ограничение на использование ауры. Фармер полагал, что это ужасно. В конце концов, он работает на Шоу! Правда, тут он получал хорошие привилегии, должность и деньги. А тот, кто не работал на Шоу, не работал вообще, поскольку Шоу владело или управляло всеми отраслями производства и бизнеса. Очень многие сидели по домам, жили на Пособие (теперь это была довольно приличная сумма) и выполняли в обществе функции покупателей товаров, рекламируемых на уровне подсознания. Такая жизнь была не для него. Несмотря на то, что гражданских в пользовании аурой никто не ограничивал.

Из металлического ящика позади него выскочил шарик с магнитной аудиозаписью и по гладкому алюминиевому желобу скатился в проигрыватель. Машина начала читать сообщение. Темные глаза мексиканцев устремились к ее решетчатым динамикам.

"Из предоставленных к отбору приемлемыми сочтены следующие: Гонсалес Педро, Хебива Алонзо и Гонсалес Мария”.

Металлический голос смолк.

– Родители прошедших отбор, выйдите вперед и получите деньги, – вяло произнес Фармер.

Вперед вышли три темнокожие пары. Остальные, – жалуясь и вздыхая, медленно, устало потянулись к выходу. Они были бедны и не могли подписаться на Шоу. Все, что Шоу предлагало им, – это деньги в обмен на нежеланного ребенка. Но они проиграли; их дети оказались недостаточно хороши. Большинство из них выместят это на детях, на детях, которые принесли им одни только убытки.

Леонард Фармер выдвинул центральный ящик своего бюро и извлек оттуда кредитные карточки, по очереди сунув каждую в автосчитыватель, который выкрикивал денежную сумму: “Пять!”, “Тысяча!”, “Сто!”. Он смотрел в темные лица. Время покупать детей...

Глава 5

Следующий день был вторником. Майк проснулся от музыки, лившейся из невидимых динамиков, вмонтированных в стену. Сначала шла мягкая нежная партия из “Шехерезады”. Затем зазвучала бурная музыка – из той же пьесы. Когда он уже совсем проснулся, позевывая напоследок, комнату наполнили звуки “Болеро”, обрушивая на него все новые и новые водопады энергии. И уже в самом конце прелестным завершением музыкальной побудки зазвенели струнные аккорды – он не знал, какое это было произведение.

Комната была рассчитана на то, чтобы удовлетворять любые запросы – механический джинн, чья сокровищница была неисчерпаема. Здесь можно было получить напитки – алкогольные и безалкогольные, блюда по любому описанию и рецепту, а также и некоторые из тех, что невозможно было описать, музыкальные записи, обучающие записи, аудиогазеты всех семи главных агентств новостей, даже книги, хотя он и не смог бы прочесть их. Чтение было забытым искусством. Здесь было все, что может понадобиться современному человеку. И все это было искусно спрятано от взора. Он набрал на пульте заказ: апельсиновый сок, сырое яйцо и тарелку тостов. Когда завтрак появился, он вылил яйцо в сок и обмакнул в эту смесь кусочек хрустящего поджаристого хлеба.

В динамике переговорного устройства послышался звонок. Он нажал кнопку:

– Да?

– Это Арт. – Голос Мак-Гиви был далеким и нереальным. – Мы начнем работу над составом вашей крови через час.

– Я буду.

– Послушайте утреннюю аудиогазету, – добавил доктор. – Эндрю Флексен занят повсеместным распространением слухов.

Когда аудиогазета была доставлена, Джоргова прекратил жевать ровно на тот промежуток времени, который потребовался, чтобы вставить ее в проигрыватель. “Потеряна звезда Шоу?” – драматически вопросила аудиогазета. В статье говорилось о том, что, по слухам, из Шоу похищен уже второй Исполнитель. Анаксемандр Кокли хранит все это в глубокой тайне. Было также отмечено, что на место Майка уже подготовлен другой Исполнитель. Юный, полуобученный мальчик. Примечание гласило, что Лиза Монваза не будет с ним выступать, вместо нее назначается еще более юная девочка. Очевидно, вещала газета, замена необходима из-за серьезной разницы в возрасте между Лизой и новым актером.

Он выключил газету, слегка поежившись. Он мог себе представить, что сделал бы Кокли, если бы поймал его. И он страшно боялся того, что Кокли может сделать с Лизой, если заподозрит, что она знала о побеге Майка.

Тревога за Лизу стала его второй натурой. Он тревожился за нее с детских лет, тревожился в юности, тревожился в годы работы в Шоу. Теперь он понял, что всегда любил ее. Он прослушал следующую статью в газете, его тревога только усилилась. А. Лайми, один из главных должностных лиц Шоу, был погребен минувшим вечером после краткой траурной церемонии...

– Что нам надо сделать, – сказал Мак-Гиви, – так это изменить несколько химических составляющих вашей крови, провести изменения в генах и в костном мозге, чтобы в вашем организме вырабатывалась кровь несколько иного состава и для уверенности, что этот новый состав будет неизменным.

Майк примирился со всеми этими вещами. Хотя механизмы внушали ему страх, а слова доктора нервировали, он принял как должное необходимость подчиняться всему, что ему говорят. Его мысли сейчас были заняты другими вопросами.

– Почему Флексен поднял шум вокруг моего побега?

– Он борется против Шоу так долго, что не может не торжествовать по поводу успеха.

– Но разве не Кокли – владелец аудио-газет? Я думал, Шоу держит в кулаке всю страну.

– Кокли как-то попытался захватить все газеты, но в результате появилось множество маленьких подпольных изданий, которые досаждали ему сильнее, нежели гиганты. Он понял, что легче субсидировать семь главных агентств и позволить им понемногу срывать на нем зло, чем бороться с ними и давать тем самым повод для увеличения недовольных. Вы сами можете заметить, что в выпусках новостей Шоу представляется как пострадавшая сторона, обиженная неведомыми хулиганами. В том же духе выдержаны статьи и в газетах других стран.

– Но почему Флексен хочет причинить вред Шоу? Я по-прежнему остаюсь в неведении относительно причин этой Революции.

Мак-Гиви улыбнулся:

– Эндрю – эстет. Мы, Революционеры, все такие. Романтики. Шоу оскорбляет его чувства, мир, созданный Шоу, является для него оскорблением. Он протестует против него так же, как когда-то давно люди протестовали против телевидения.

– Но он не может победить. Никто не отказался от телевидения.

– Теперь у нас нет телевидения, – кратко изрек Мак-Гиви. Он ввел с помощью шприца в руку Майка какую-то розовую жидкость. Укол длился только секунду.

– Но телевидение сменилось Шоу – и Шоу оказалось еще хуже!

– Шоу может смениться чем-то другим, и это что-то, возможно, будет лучше.

Майк попытался поразмыслить над этим, но лекарство уже действовало, и он погрузился во мрак...

* * *

Было утро вторника.

Лизе пришло в голову, что если Майк смог убежать, то она тоже сможет. Если Майк сумел обвести вокруг пальца Кокли и его ищеек, то и она сумеет. Она сложила в маленькую сумку всю необходимую одежду, несколько сандвичей с синтебеконом, заказанные еще утром, и нож, который она стащила с обеденного стола. Он был из твердого пластика, но достаточно острым, им можно было убить.

Единственное большое окно ее комнаты выходило на живописный газон, окружавший “Башни Кокли”. Сейчас оно было открыто, поскольку Лиза заявила, что ей нравится дышать свежим воздухом, а не тем искусственно охлажденным, искусственно ароматизированным и искусственно освеженным, который струился из забранного металлической решеткой отверстия в потолке. В апартаментах, расположенных под ее комнатой, был балкон; балконы предоставлялись не всем, и конечно же не тем, кто мог бы сбежать. Лиза решила, что вполне может спрыгнуть из окна на балкон. Оттуда она спустится по ветвям большой плакучей ивы – по крепким и толстым ветвям. А потом она затеряется в большом городе. И может быть, найдет там Майка...

Она была уверена, что все будет просто.

На ней были трикотажные брюки, плотный и удобный черный свитер и темно-коричневая замшевая куртка. Повесив на плечо сумку со всем необходимым, она перекинула через подоконник открытого окна портьеру, по которой собиралась спуститься...

Клац!

Восемь толстых стальных прутьев выскочили из верхнего косяка оконной рамы и впечатались в подоконник, раскрошив цемент и подняв небольшие облачка пыли. Где-то снаружи, в коридоре, раздалось приглушенное “донг-донг-донг”. Послышались шаги бегущих людей.

Неожиданно она подумала: что же ей теперь делать с сандвичами?

И заплакала.

Был полдень вторника.

– Все сообщения сделаны из общественных телефонов, – сказал маленький смуглый человек. Это был Говард Конни, детектив Шоу. Он нервно пощипывал бородку, украшавшую его подбородок, посматривая то на босса, то на свои сплетенные пальцы.

– Это мне абсолютно ни о чем не говорит, – хмыкнул Кокли. – А что там с убитыми охранниками в вертолете?

– Мы еще работаем над этим. Фары вертолета были разбиты выстрелами из вибропистолета стандартной модели, номер не установлен. Тело Фредрика не дало ключей к разгадке. Его “дело” было тщательно состряпано – достаточно ловко, чтобы провести компьютер. Когда машина была загружена поиском изъянов в его досье, она отключилась на целых четыре минуты. Возможно, нам следует в дальнейшем рассматривать за один раз только одного претендента на место, а не тысячи, проводя при этом максимальную проверку вместо минимальной. Охранники были сбиты насмерть аэромобилем. Он, должно быть, был с виброзащитой.

– Это сужает круг поисков, – сказал Кокли, наклоняясь вперед.

– Да, это его сужает. Тридцать шесть тысяч триста двенадцать. Именно столько виброзащищенных машин имеется в этой стране.

Кокли встал, перегнувшись через стол:

– Я хочу уменьшить этот список. Узнайте имена владельцев машин; используйте компьютер. Мне нужно, чтобы имена тех, кто был в отъезде, были удалены из этого списка. Вычеркните имена тех, чьи машины стояли в гаражах и ремонтировались или же находились на охраняемых стоянках.

– Хорошо, мистер Кокли. – Конни поднялся и пошел к двери. – Да, еще. Этот аэромобиль был черного цвета. На одном из тел мы нашли частицы черной краски.

– Значит, прежде чем вы начнете, вычеркните все машины другого цвета, – бросил Кокли, предвкушая близкое завершение расследования. – Я хочу, чтобы этот аэромобиль был найден в двадцать четыре часа!

* * *

Был вечер вторника.

Президент Роджер Нимрон просматривал стеллажи с информационными записями. Наконец он нашел, что искал, и уже собрался было вернуться в свое кресло, к проигрывателю, как взгляд его притянул медленный полет снежных хлопьев. Он подошел к окну. Газон Белого дома был покрыт известково-белым одеялом. Деревья склонили ветки под тяжестью снега – деревья разных пород со всего мира, прекраснейшие творения кисти величайшего художника – Природы. Зима много значила для него. Именно зимой жена родила ему дочь. Именно зимой умер предыдущий Президент, оставив ему этот кабинет.

Бесполезный кабинет; слишком древний кабинет.

Нимрон стоял, размышляя об истории президентства, сравнивая ее с настоящим положением дел, и дошел уже до Эйзенхауэра, когда что-то ударило в окно. Он отметил это и чуть-чуть удивился – эта штука летела над газоном, пробиваясь сквозь снежные хлопья, и была она размером с футбольный мяч. Но он не обратил на нее особого внимания – он был занят мыслями о прошлом и созерцанием белых узоров снега на черном фоне вечерней мглы. Штука ударила в окно – очень мягко, с шипящим звуком. Присоски на его ногах прилипли к стеклу. Она была похожа на огромного уродливого паука с раздутым брюшком. Из этого брюшка выдвинулся небольшой отросток, и паук стал прожигать отверстие в стекле.

Нимрон отскочил от окна. Сдавило горло, голос застрял где-то в глубине гортани, воздух не мог пройти через напряженные связки.

Механический паук проделал дыру в стекле и просунул внутрь одну ногу.

Вторую...

Он оказался внутри. Его голова сделала поворот и замерла, обнаружив Нимрона. Изо рта паука вылетела стрела. Она жужжала, устремляясь к цели. Президент вовремя вскинул кресло, прикрывшись им как щитом.

Паук выстрелил опять.

Стрела вновь вонзилась в кресло.

И наконец он смог закричать.

Дверь сорвалась с петель и упала внутрь, пропуская двух охранников из Секретной Службы.

Паук исчез в облаке дыма. Но за мгновение до их выстрелов он взорвался сам, уничтожив часть стены и убив одного из охранников, подбежавшего слишком близко.

Снег летел в комнату через пролом в обугленном бетоне...

Была ночь вторника.

Майк получил внутривенное вливание и лежал в постели, уже с новой кровью.

Лиза разделась в темноте и стояла у оконной решетки, глядя на снег, на город...

Роджер Нимрон был теперь в безопасности. Он и его семья находились на глубине трех миль под Аппалачами, в убежище, о котором Анаксемандр Кокли никогда не слышал.

Тут и там, в разных городах и поселках, были обнаружены тридцать девять Эмпатистов, они были отправлены в больницы, где выжили или умерли. По большей части умерли. Уже пятьдесят тысяч Эмпатистов в год. Но что такое пятьдесят тысяч из семисот миллионов?

А снег все падал. Этой зимой покров будет глубоким...

Глава 6

– Ну? – спросил Кокли. Говард Конни вертел в пальцах магнитную карточку с именами, фактами и выводами – вся информация была получена, просчитана и сведена воедино машиной.

– Виброзащитой оборудованы только девять тысяч двести два черных аэромобиля. Известно, что сто двенадцать из них находились в своих гаражах. Девяносто четыре оставлены на хранение владельцами, отбывшими в отпуск. Семь тысяч триста сорок один были слишком далеко, чтобы быть использованными в похищении. Тысяча двести сорок четыре находились на стоянках или были выставлены на продажу. Значит, остается выбрать нужный черный аэромобиль с виброзащитой из четырехсот одного.

– Я хочу, чтобы каждый из них был проверен, – сказал Кокли. – Ищите царапины на краске, зазубрины на лопастях аэросистемы там, где в них попали кости, засохшую кровь. Вы можете даже украсть некоторые из них, чтобы осмотреть достаточно тщательно.

– Мы располагаем агентурной сетью со спецполномочиями, охватывающей всю страну.

– Не используйте ее. Все должно совершаться в полной секретности, я не хочу, чтобы крыса удрала прежде, чем мы захлопнем ловушку.

– Хорошо, мистер Кокли. – Конни вышел, и Кокли остался один.

Он повернулся к настольному проигрывателю, включил его и взялся за изучение неразрешимых проблем. Слова машины гудели в его ушах. Президент исчез. И паук не убил его. Похоже, Нимрон забился в какую-то жалкую дыру, где даже детективы Шоу не могли его разыскать. Это приводило Кокли в ярость. Он пытался убить человека, но только заставил его спрятаться в укрытие.

Он выключил проигрыватель и нажал кнопку прямого контакта с главным компьютером.

– Последняя информация об исчезновении Нимрона? – сказал Кокли.

– Отсутствует, – ответил компьютер. Кокли отключил связь и ударил кулаком по столу. ПРОКЛЯТИЕ! Роджер Нимрон был опасен. Он был романтиком, он собирал старые книги, которые не мог прочитать, и старые фильмы, которые не мог посмотреть из-за отсутствия проектора. Было ясно, что такой человек не годится в Президенты.

Но теперь Кокли усвоил урок. Больше не будет свободных выборов. Теперь в президентском кабинете будет сидеть человек Шоу. Человек, которого выберет он, Кокли. Может быть, это будет Говард Конни.

Конни боится его. Кокли именно за это и ценил его – за покорность.

Он посмотрел на часы, встал и вышел, заперев за собой дверь. Его ожидали в хирургическом кабинете. Гениталии Лайми, сказали ему, выглядели прекрасно. Он надеялся, что это так. Он искренне надеялся, что это так...

* * *

В обиталище Эндрю Флексена был гараж.

В гараже, подставляя бока потокам горячего воздуха из потолочного вентилятора, высыхал покрытый свежей быстросохнущей краской аэромобиль. Старая краска была смыта в канализацию вместе с кровью, костями и волосами. Старая аэросистема представляла собой блестящий образец искусства ремонтников. Машина стала лощеной, черной и невинной.

– Хорошо, – сказал Флексен.

– Я тоже так думаю, – гордо ответил главный механик. – Нипочем не узнать, что она была убийцей.

– Ликвидатором, – поправил Флексен, оскалив зубы. – Истребителем.

– Точно, – сказал механик, усмехнувшись.

– Сегодня ночью поставьте ее там, откуда мы сможем легко забрать ее в случае необходимости.

Оба они улыбались.

Машина блестела.

Глава 7

Теперь у него был новый узор сетчатки и новый состав крови. Мак-Гиви изменил даже запах его пота. Сам Майк до этого бы не додумался. После того как Мак-Гиви вкратце рассказал ему о Серебряных Псах, способных засечь человека в городской канализации по запаху. Майку стало ясно, что изменение запаха его тела было в высшей степени предусмотрительным.

На самом деле дни, проведенные в обществе Мак-Гиви, были для Майка днями перемен. Менялась не только его психика, менялось его мышление, его позиции и взгляды, мнения ломались, плавились, преобразовывались. Он впервые в жизни видел реальный мир. Не мир Шоу, не тот мир, в котором жили Исполнители Кокли, – мир охранников, полиции, мониторов и всеслышащих, вездесущих микрофонов. Нет, Настоящий Мир. Этот мир до дрожи страшил его. А Кокли медленно, но верно прибирал все это к рукам. И это не нравилось Майку.

Весь мир – Шоу, все люди в нем – Актеры...

Майк только однажды встречал Анаксемандра Кокли. Когда он только-только стал Исполнителем, он отказался участвовать в одной интимной сцене с Лизой, думая обо всех этих любопытных глазах и телах, разделяющих его ощущения. Его привели в кабинет босса. Он готовил большую речь, полную драматизма и достоинства. Но разговор был очень коротким. По большей части говорил Кокли. Едва Майк осмелился произнести несколько слов протеста, как Кокли выпрыгнул из-за стола, сбил его с ног и принялся избивать. Майк убежал. Но он знал, что Кокли позволил ему убежать. Этот человек был ужасно силен. Майк больше никогда не пытался повидать босса. Его не так испугала боль, как понимание: Кокли, избивая его, пиная, наслаждался. Наслаждался!

И Майку не нравилось, что такой человек стремится захватить власть надо всем миром. Ничто из того, что Флексен и его группа могли потребовать за освобождение Майка, не было бы чрезмерной платой.

– Ничто? – спросил Мак-Гиви.

– Ничто.

В поле зрения суетились механизмы, снабженные манипуляторами, захватами, мозгами и глазами.

– Ну что ж, это здравый подход к сотрудничеству, – сказал доктор, присаживаясь на край стола, уставленного лабораторными чашками под прозрачными пластиковыми колпаками. В чашках плавали образцы тканей. – Особенно потому, что я хотел бы уговорить вас согласиться на важную операцию.

Майк подался вперед, сжимая подлокотники кресла, насыщая воздух своим новым запахом. Его новые глаза сузились, новая кровь пульсировала в жилах.

– Какую операцию?

– Мы должны изменить ваше лицо. Майк почувствовал, как сердце подпрыгнуло в груди. Его бросило в холод, потом в жар и снова в холод.

– Возьмите себя в руки. Я понимаю, что вы сейчас испытываете. Никто не хочет потерять свое лицо. Это сильнейший удар по личности человека. А ваше желание сохранить свое лицо велико еще и потому, что вы были Исполнителем.

– Что нужно сделать с моим лицом? – отрывисто спросил Майк. Его переполнял неподвластный разуму страх – страх, что потом придет очередь и для души, что они удалят все, что когда-то было Джорговой, и превратят его во что-то чужое.., в покрытый сладким кремом отравленный торт. Из глубины его существа поднимался протест против изменения. Он и сам не знал почему.

– С самого рождения вас учили – и во сне, и наяву – беречь лицо от травмы. Зритель не желает отождествлять себя с искалеченным Исполнителем. Вас учили, как вызывать эмоции у других Исполнителей, чтобы эти эмоции можно было передать людям, сидящим под аурой. Вас учили изображать отвращение, ненависть, любовь, жалость и многие, многие вещи при помощи лицевых мускулов. Все эти уроки впечатаны в ваш мозг, их не так-то легко вырвать.

– Но почему его нужно изменять? – Он подавлял в себе желание убежать.

– Иррациональность этого вопроса выдает ваш страх при вступлении на зыбкую почву. Ваше лицо необходимо изменить, если вы снова хотите выйти в мир. В мир семисот миллионов человек, ОБЛАДАВШИХ этим лицом.

Майк посмотрел на механизмы.

Множество пальцев, оканчивающихся ножами.., они вонзятся в его лицо...

– Выйдите отсюда с вашим настоящим лицом – и вы тотчас вновь окажетесь в цирке Кокли. И не думаю, чтобы с вами там обошлись хорошо.

Лишенные выражения глаза механизмов смотрели на него, выжидая.

– И Кокли может счесть, что зрителям понравится небольшое садомазохистское развлечение. Как, например, выдергивание ногтей из пальцев ног. Вот только ногти будут ВАШИ.

– Не надо меня пугать, – сказал Майк, проглотив комок в горле. – Я могу выбрать свое новое лицо?

Мак-Гиви улыбнулся:

– О да, конечно. Я сделаю вам любое лицо, какое вы пожелаете. Красивое, обычное или уродливое.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.