Дин Кунц
Душа тьмы

Часть первая
Божественность уничтоженная...

Глава 1

Долгое время я размышлял, по-прежнему ли “Дрэгонфлай” летает в небесах и не плывут ли все так же в безвоздушном пространстве Сферы Чумы, пялясь в пустоту слепыми глазами. Я размышлял о том, глядят ли еще люди на звезды с трепетом и выносят ли еще небеса зловредную рассаду человечества. Я никоим образом не могу проверить это, ибо обитаю нынче в аду, куда о живущих доходят лишь обрывочные новости.

Я был эспером – копателем в мозгах, экскурсантом в чужих головах. Я подсматривал. Раскрывал тайны, распознавал ложь и продавал все это. На некоторые вопросы никогда не найти ответа, ибо есть области человеческого сознания, недоступные анализу. Однако существует любопытство – одновременно и наше величайшее достоинство, и наш самый тяжкий грех. И в моем мозгу коренилась сила, способная удовлетворить всякое любопытство, какое только пробуждалось во мне. Да, я подглядывал... Я обнаружил! Я узнал! И тогда в душе моей поселилась тьма, не сравнимая с тьмою космических глубин, что разделяют галактики, – кромешная тьма без единого проблеска.

Все началось с резанувшего по нервам телефонного звонка – согласитесь, вполне заурядное начало.

Я отложил книгу, которую читал, поднял трубку и, вероятно нетерпеливо, сказал:

– Алло!

– Симеон? – донесся далекий голос. Мое имя произнесли правильно – Симеон.

Это был Харри Келли, смущенный и растерянный, чего прежде с ним никогда не случалось. Я узнал его голос, а когда считал его мысли, увидел, что он стоит в незнакомой мне комнате, нервно постукивая пальцами по дубовой столешнице. Стол уставлен контрольными панелями с тремя телефонами, тремя трехмерными телеэкранами для наблюдения за межофисной деятельностью – рабочее место не самого маленького человека.

– В чем дело, Харри?

– Сим, у меня есть для тебя работа. Если хочешь, конечно. Впрочем, браться за нее вовсе не обязательно.

Келли уже давным-давно выступал моим официальным агентом и примерно раз в неделю звонил мне по подобным же поводам. Однако сейчас его голос звучал взволнованно, и это заставило меня насторожиться. Я мог бы поглубже проникнуть в его мозг, пробраться сквозь пласты мыслей и отыскать причину тревоги. Но он был единственным человеком в мире, в мозгах которого я не копался по сугубо личным причинам. Он заслужил свою неприкосновенность, и ему нечего было беспокоиться.

– К чему такая нервозность? Что за работа?

– Куча денег, – ответил он. – Слушай, Сим, я знаю, как ты ненавидишь эти помпезные правительственные контракты. Если ты возьмешься за эту работу, то очень долго не будешь нуждаться в деньгах. Тебе больше не придется копаться в сотне государственных умов в неделю.

– Не говори ничего больше, – быстро отреагировал я. Харри отлично знал мои привычки и коль скоро полагал, что гонорар вполне достаточен, чтобы я мог хорошо пожить некоторое время, то покупатель был щедр. У всех нас есть своя цена. Моя просто немного выше, чем у остальных.

– Я в комплексе Искусственного Сотворения. Мы ждем тебя через.., скажем, двадцать минут.

– Еду.

Я бросил трубку и попытался изобразить энтузиазм. Но желудок выдал мои истинные чувства, отреагировав острой изжогой. Где-то в глубине подсознания возник Страх и повис надо мною, пялясь глазищами размером с тарелку и дыша огнем из черных ноздрей. Здание ИС-комплекса – утроба, моя колыбель, первые мгновения моей жизни...

Меня так скрутило, что я едва дополз до постели, к этому времени почти готовый наплевать на все щедрые посулы. ИС-комплекс был последним местом на Земле, в которое я хотел ехать, особенно ближе к ночи, когда все кажется более зловещим, а воспоминания расцвечиваются яркими красками. И все-таки две причины удержали меня от того, чтобы улечься в постель. Во-первых, я и в самом деле получал мало удовольствия от проверок на лояльность, которые проводил на государственной службе – там, правда, платили прилично, но взамен требовали не просто выслеживать предателей, но и распознавать отклонения (как определяло это правительство) в частных делах и убеждениях тех, кого я сканировал. Во-вторых, пообещал Харри приехать, а на моей памяти не было ни единого случая, когда этот сумасшедший ирландец подвел бы меня.

Я проклял породившую меня утробу, призывая богов расплавить ее пластиковые стены и сделать так, чтобы короткое замыкание поразило все бесконечные мили его тончайших медных проводов.

Однако, почем свет ругаясь про себя, я оделся, обулся и накинул тяжелое пальто из ворсистой ткани – одну из популярных северных моделей. Дело в том, что, не вмешайся Харри Келли, был бы я сейчас кем-то вроде заключенного или превентивно охраняемого, и молодцы в федеральной форме торчали бы у моих окон и дверей. Когда команда ИС-комплекса обнаружила мои выдающиеся таланты, ФБР вынудило их взять меня под охрану, ибо “национальный ресурс” должен быть под федеральным контролем ради “процветания нашей великой страны и укрепления безопасности Америки”. Именно Харри Келли, прорвавшись через словесные хитросплетения, назвал действия спецслужб своими именами – “незаконное и аморальное заключение под стражу свободного гражданина”. Он блестяще провел законодательные баталии с девятью стариками в девяти допотопных креслах и выиграл. Я был девятилетним ребенком, когда он это сделал; с тех пор минуло двенадцать лет.

На улице шел снег. Резкие очертания ветвей кустарников и деревьев растушевал снежный покров. Мне пришлось чистить ветровое стекло ховеркара – автомобиля на воздушной подушке, и это занятие помогло мне немного успокоиться. Подумать только, в 2004 году наука еще не изобрела средства от обледенения!

На первом же перекрестке горел красный свет, а тротуар перегородил перевернутый серый полицейский “ревунок”, похожий на выброшенного на берег кита. Его тупой нос протаранил витрину небольшого магазина одежды, на крыше еще вращалась мигалка. Тонкий хвост удушливого дыма поднимался из покореженной и согнутой выхлопной трубы, серыми клубами зависая в холодном воздухе. Кругом выстроилось больше двадцати копов в форме, хотя не было заметно ни малейших признаков опасности. Снег вокруг истоптали до такой степени, точно тут произошла большая драчка. Я проехал мимо, повинуясь знаку сурового патрульного в форменной куртке с меховым воротником. Никто даже не взглянул на мою машину, и я лишился возможности отсканировать мозги полицейских и разрешить загадку происшедшего так, чтобы они ни о чем не догадались.

Я прибыл к зданию ИС-комплекса, припарковал машину и, выйдя из нее, спросил у дежурного морского пехотинца:

– Вы знаете что-нибудь насчет “ревунка” на Седьмой? Он перевернулся набок и врезался в магазин. Там куча копов.

Дежурный, здоровенный мужик с квадратной головой и плоской физиономией, которая казалась нарисованной, брезгливо сморщился, будто в нос ему ткнули включенную взбивалку для яиц.

– Все эти крикуны, которые за мир, – буркнул он.

Я не видел причины, побудившей бы его солгать мне, а потому не стал понапрасну тратить энергию на считывание его мыслей.

– Я думал, что с ними покончено, – сказал я.

– Да все так думали, – ответил пехотинец. Парень явно ненавидел “этих крикунов, которые за мир”, как, впрочем, и большинство тех, кто носит форму. – Комитет конгресса по исследованиям решил, что добровольческая армия – это хорошая идея. Мы не прогадим страну, как говорят эти шептуны. Уж поверь, браток, мы не подведем! – И он уселся в мою машину, чтобы отогнать ее на стоянку.

А я тем временем вызвал лифт, шагнул в его раскрытую пасть и поехал. От нечего делать скорчил пару рож камерам наблюдения и прочел несколько грязных лимериков.

Когда лифт остановился и двери открылись, меня поприветствовал еще один морской пехотинец, потребовав приложить указательный палец к идентификационной панели для проверки, что я и сделал. Затем он провел меня к другому лифту, мы поехали вверх.

Миновав множество этажей, оказались в коридоре со стенами кремового цвета, прошли его почти до конца и шагнули в проем шоколадно-коричневой двери, отъехавшей в сторону по команде офицера. За ней простиралась комната с алебастровыми стенами, на которых через каждые пять футов были нарисованы шестиугольные значки яркого красного и оранжевого цветов. В черном кожаном кресле сидел маленький уродливый ребенок. Позади стояли четверо взрослых. Они смотрели на меня так, будто надеялись услышать какие-то невероятно важные слова.

А я вообще ничего не сказал.

Ребенок поднял голову. Его глаза и рот почти совсем утонули в морщинах столетнего старца – складках серой мертвенной плоти. Я попытался взглянуть на него по-иному, увидеть в нем старика. Но нет, это был ребенок, о чем свидетельствовало нечто неистребимо детское, не соответствовавшее старческому виду. Он заговорил, и голос его прозвучал как треск папируса, разворачиваемого впервые за тысячелетие, а сам он вцепился в кресло и сощурил и без того узкие глаза.

– Это ты, – сказал он, и слова эти прозвучали как обвинение. – Это за тобой они посылали.

Впервые за многие годы я испугался. Понятия не имея, чего именно боюсь, испытывал глубочайшую безотчетную неловкость, куда более жуткую, чем Страх, который поднимался в моей душе, когда по ночам я размышлял о своем происхождении и о том кармашке пластиковой утробы, из которой вышел.

– Ты, – повторил ребенок.

– Кто он? – спросил я у сборища военных. Никто из них не поторопился с ответом, точно желая удостовериться, что уродец в кресле сказал все.

Не все.

– Ты мне не нравишься, – через мгновение заявил он. – И здорово пожалеешь о том, что пришел сюда. Уж я об этом позабочусь.

Глава 2

– Такова ситуация, – сказал Харри, откидываясь на спинку кресла. Он по-прежнему нервничал. Его ясные голубые глаза явно старались не встречаться с моими, а потому с преувеличенным вниманием изучали обои на стенах и царапины на мебели.

Меня же неотступно преследовали глаза этого древнего ребенка. Они злобно щурились, полыхали, словно угли под переплетением гнилых стеблей. Я чувствовал, как растет в нем ненависть – не столько ко мне (хотя и ко мне тоже), сколько ко всем, ко всему на свете. В мире, похоже, не было ничего, что не вызывало бы у этого уродца презрения и отвращения. Он был куда худшим отбросом утробы, чем я. И снова работавшие здесь врачи и конгрессмены, которые поддерживали этот проект, могли трезвонить: “Искусственное Сотворение работает на благо нации!” Оно сотворило меня. И восемнадцать лет спустя разродилось этим извращенным супергением, который в свои всего-то три года от роду выглядел древним реликтом. Второй успех за четверть столетия работы. Для правительства это была победа.

– Не знаю, смогу ли этим заниматься, – наконец сказал я.

– Почему бы нет? – спросил здоровенный облом, которого остальные называли генералом Морсфагеном. Этот человек казался высеченным из гранита: широченные плечи и грудь (должно быть, костюмы ему шьют на заказ), осиная талия и короткие ноги боксера. А ручищи – такими только подковы в цирке гнуть.

– Я не знаю, чего от него ждать. Он думает совсем иначе. Поверьте, я сканировал военных, сотрудников ИС-комплекса и ФБР, не говоря уж обо всех прочих, и безошибочно распознаю предателей и тех, кто может стать слабым звеном в системе обеспечения безопасности. Но никогда мне не попадалось ничего похожего. Я не могу разобраться...

– А вам и не нужно ни в чем разбираться, – резко бросил Морсфаген, кривя тонкие губы. – Я думал, вам это ясно дали понять. Маленький уродец может формулировать теории в разных областях – как полезных, вроде физики и химии, так и бесполезных, вроде теологии. Но каждый раз, когда мы вытягиваем из него эти чертовы теории, он пропускает самые необходимые куски. Мы и стращали его, и пробовали задобрить. Но, к несчастью, ему не ведомы ни страх, ни какие-либо притязания. – Генерал едва не сказал “пытали” вместо “стращали”, но его внутренний цензор без малейшей заминки заменил слово. – Вы просто влезьте в его голову и удостоверьтесь, что он ничего не скрывает.

– Так сколько это стоит, вы сказали? – спросил я.

– Сто тысяч кредитов в час. Ему явно стоило мучительных усилий выдавить из себя эти слова.

– Удвойте сумму, – сказал я. Для многих людей и тысяча превышала годовое жалованье, при нынешней-то инфляции.

– Что?! Это абсурд! – взорвался Морсфаген. Он тяжело дышал, но другие генералы даже не вздрогнули. Я считал их мысли и обнаружил, что, помимо всего прочего, ребенок почти полностью выдал им устройство сверхсветового двигателя, который мог сделать возможным межзвездные путешествия. Ради того только, чтобы добыть недостающую информацию, им не жалко было миллиона в час, и более никто не находил мои требования абсурдными. Я получил свои две сотни кусков, а в придачу и право потребовать больше, если работа окажется сложнее, чем я предполагал.

– Без своего крючкотвора ты вкалывал бы за комнату и кормежку да еще спасибо говорил бы! – огрызнулся Морсфаген, и физиономия у него при этом была отвратительная.

– А вы без ваших латунных медалек были бы уличным панком, – парировал я, улыбаясь знаменитой улыбкой Симеона Келли.

Генералу очень хотелось ударить меня. Он сжал кулаки так, что казалось, костяшки готовы прорвать кожу.

Я, не таясь, смеялся над ним.

Нет, он не рискнул ударить меня: слишком я был ему нужен.

Уродливое дитя тоже засмеялось, сложившись пополам в своем кресле и хлопая старчески дряблыми ручонками по коленям. Это был самый жуткий смех, какой только мне приходилось слышать. В нем звучало безумие.

Глава 3

Свет постепенно угасал. Машины были сдвинуты в сторону и теперь стояли, наблюдая и торжественно фиксируя все происходящее.

– Эти шестиугольные знаки, которые вы видите на стенах, – часть только что завершенной предгипнотической подготовки. После того как он впадет в транс, мы введем ему в яремную вену двести пятьдесят кубиков циннамида. – Одетый в белое директор медицинской команды говорил с приятной прямотой, но так равнодушно, словно обсуждал действие одного из своих приборов.

Ребенок сидел напротив меня. Глаза его помертвели – проблеск мысли исчез из них, и ничто не пришло ему на смену. Меня уже меньше ужасало его лицо. Однако я ощущал холодок в животе и жжение в груди, точно что-то рвалось из меня наружу.

– У него есть имя? – спросил я Морсфагена.

– Нет.

– Нет?!

– Нет. Ему, как обычно, присвоен кодовый номер. Этого нам вполне достаточно.

Я снова посмотрел на уродца. И в глубине души <(некоторые церкви отказывают мне в праве на нее, но ведь церкви отказывают людям во множестве вещей по множеству причин, а мир все еще вертится) понял, что во всей Галактике, во всей огромной Вселенной, в миллионах обитаемых миров, которые, возможно, плывут в ее просторах, не существует имени для этого ребенка. Просто Ребенок. С заглавной буквы.

Медики тем временем продолжали свое дело.

– Еще пять минут, – сказал Морсфаген. Он обеими руками вцепился в подлокотники своего кресла. Теперь, однако, это был не приступ гнева, а лишь ответная реакция на переполнявшее комнату напряжение.

Я кивнул, взглянув на Харри, который настоял на своем присутствии при первом сеансе. Он все еще не отошел после сражения с этими монстрами. Я чувствовал себя так же неуютно и, пытаясь избавиться от этого чувства, обернулся к Ребенку и приготовился к атаке на неприкосновенность его мозга.

Легко переступив порог, я рухнул во мрак его разума...

...и, очнувшись, увидел белые лица с черными дырами вместо глаз. Они бормотали на чужом языке и тыкали меня холодными инструментами.

Когда мое зрение прояснилось, я увидел странную троицу – Харри, Морсфагена и какого-то медика, который считал мне пульс, прищелкивая языком, как будто полагал, что именно так и должны вести себя доктора, оказавшись не в состоянии сказать чего-либо умного.

– Ты в порядке, Сим? – спросил Харри. Морсфаген оттолкнул моего стряпчего (агента, почти отца) и склонился надо мной. У него было костистое лицо, и я видел волоски в его ноздрях.

– Что случилось? В чем дело? Тебе не заплатят, если не добьешься результата.

– Я не был готов к тому, что обнаружил, – сказал я. – Все просто. И не нужно истерик.

– Но ты кричал и стонал, – запротестовал Харри, втискиваясь между мною и генералом.

– Не волнуйся.

– Так что ты нашел неожиданного? – спросил Морсфаген. Он был скептиком, и по его мнению, я мог встревожиться больше, но никак не меньше.

– У него нет никаких осознанных мыслей. Там просто огромная яма, и я упал в нее, ибо мне не на что было опереться. Очевидно, все его мысли – или же большинство их – исходят от того, что мы считаем подсознанием.

Морсфаген подался назад.

– Так ты не можешь достичь его?

– Я этого не сказал. Теперь, когда уяснил, что там есть и чего нет, все, надеюсь, будет в порядке.

Я с усилием сел: комната перестала наконец вращаться у меня перед глазами, шестиугольники на стенах и световые пятна замерли. Я взглянул на свои часы с картиной Эллиота Гоулда на крышке, высчитывая время, и сказал:

– С вас примерно сто тысяч кредитов. Положите их на мой счет или как?

Он брызгал слюной, бушевал, рычал. Он извивался. Он цитировал правительственные тарифы для служащих и Акт о правах наемных служащих 1986 года, параграф два, пункт три.

Я невозмутимо наблюдал.

Он гарцевал по комнате. Он рвал и метал. Он требовал сказать, что я такого сделал, чтобы требовать платы. Я ему не ответил. Немного передохнув, он принялся бушевать снова. Однако в конце концов выписал чек, в отчаянии шарахнул кулаком по столу и удалился из комнаты, назначив мне время следующего сеанса.

– Не испытывай судьбу, – немного погодя посоветовал мне Харри.

– Не судьбу, а важность собственной персоны, – возразил я.

– Он законченный ублюдок и не сдаст своих позиций.

– Я знаю. Потому и подкалываю его.

– Это что, мазохизм?

– Да нет, это все мой “синдром Бога”. Я просто проверял одно из своих знаменитых заключений.

Послушай, – сказал он, – ты можешь выйти из этого дела.

– Нам обоим нужны деньги. Особенно мне.

– Есть вещи поважнее денег.

Ассистент, выносивший оборудование из комнаты с гексаграммами на стенах, оттолкнул нас с дороги.

– Важнее денег?

– Так говорят...

– Только не в этом мире. Тебя неправильно информировали. Нет ничего важнее денег, когда являются кредиторы или когда приходится выбирать – жить в нищете или в богатстве.

– Иногда мне кажется, что ты слишком циничен, – сказал Харри, поглядев на меня одним из тех отеческих взглядов, право на которые я унаследовал вместе с его фамилией.

– С чего бы это? – спросил я, застегивая пальто.

– Похоже, из-за того, что они пытались сделать с тобой. Ты должен об этом забыть. Больше общаться. Встречаться с людьми.

– Я так и делал. Но, видимо, совсем их не люблю.

– Есть одна старая ирландская легенда, в которой говорится...

– Во всех старых ирландских легендах говорится об одном и том же. Послушай, Харри, все они, кроме тебя, пытаются меня использовать. Хотят, чтобы я выслеживал, не спят ли с кем-нибудь другим их жены, или обнаруживал любовниц их разлюбезных муженьков. А если приглашают меня на свои вечеринки, то единственно затем, чтобы я продемонстрировал им пару забавных трюков. Мир сделал меня циничным, Харри, и укрепляет на этих позициях. Так что давай поведем себя разумно и подзаработаем на моем цинизме. Вполне вероятно, что, если какой-нибудь психиатр сделает меня вполне счастливым и примирит со мной же самим, мой талант попросту исчезнет.

Я вышел прежде, чем он нашелся с ответом, и когда закрыл за собой дверь, мимо меня на каталке провезли Ребенка. Его пустые глаза были устремлены на светлый потолок.

Снаружи продолжал падать снег. Волшебные искорки. Кристальные слезы. Сахар с небесного пирога. Я старался выдумать побольше милых метафор – может быть, желая доказать, что не так уж циничен.

Я сел в ховеркар, кивнул морскому пехотинцу, который его пригнал, и, резко развернувшись, выехал на улицу. Белая пелена падающего снега сомкнулась позади, скрыв из виду здание ИС и все, что я стремился оставить позади...

Книга лежала рядом со мной – суперобложкой вниз, потому что там ее портрет. Я не хотел видеть янтарные волосы и капризно изогнутые губы. Эта картинка была мне отвратительна – и непонятно почему зачаровывала.

Я включил радио и прислушался к скучному голосу диктора, одинаково приятным тоном ведавшего об излечении рака и гибели сотен людей в авиакатастрофе. “Сегодня днем Пекин объявил о создании оружия, эквивалентного Сферам Чумы, оно запущено вчера Западным Альянсом...

(“Па-чанга, па-чан-га, сисе, сисе па-чанга”, – вплеталась в обзор новостей латиноамериканская музыка, передаваемая по другому каналу.)

...согласно азиатским источникам информации китайское оружие представляет собой серию платформ...

(“Са-баба, са-баба, по-по-пачан-га”.)

...за пределами атмосферы Земли, способных запускать ракеты, содержащие вирулентный мутированный возбудитель проказы, который может заразить обширные территории...

(Гайморит можно за час безболезненно вылечить в клинике на Вест-Сайд, уверяла меня другая станция.)

...Новые маоисты заявили сегодня, что они уверены..."

Я выключил радио.

Отсутствие новостей – уже хорошие новости. Или, как большинство людей могли бы сказать в гот славный год: все новости – плохие. Угроза войны так ощутимо нависла над миром, что у Атланта наверняка трещала спина. По сравнению с восьмидесятыми и девяностыми годами двадцатого века – периодом мира и доброй воли – последние четырнадцать лет были ужасны, потому-то юные борцы за мир и настроены столь воинственно. Они никогда не знали мира и жили с убеждением, что власти предержащие всегда связаны с оружием и разрушением. Возможно, будь они постарше и успей застать времена до холодной войны, их пламенный идеализм превратился бы в отчаяние, как у большинства. В последние предвоенные годы я был еще слишком мал, но едва достигнув двух лет, умел читать, а в четыре года говорил на четырех языках. И уже тогда боялся. Теперешний хаос прямо-таки сводит меня с ума.

Много чего случилось. Угроза всепланетной эпидемии чумы. Ядерный инцидент в Аризоне, унесший тридцать семь тысяч жизней, – чудовищная цифра, неспособная даже вызывать эмоции: поистине, смерть одного – трагедия, смерть тысяч – статистика. Ищейки Андерсона успели заразить половину страны, прежде чем люди из биохимических подразделений смогли усмирить продукт собственного эксперимента. И конечно же, творения лабораторий ИС-комплекса, их ошибки – несчастные создания, которых отсылали гнить в лишенные света клетки под предлогом необходимости “постоянного профессионального лечения”. Так или иначе, я выключил радио.

И стал думать о Ребенке.

Не нужно мне было браться за эту работу – я знал это.

И знал, что не отступлюсь.

Глава 4

Дома, в тепле, чувствуя себя защищенным среди любимых книг и картин, я снял суперобложку, чтобы невзначай не увидеть женского лица на ней, и начал читать “Лилию”. Это был роман, которому присуща чарующая мистика, вовсе не сродни надуманной прозе, созданной в угоду среднему читателю, стремящемуся хоть на несколько часов сбежать от действительности. В восхищении одолевая главу за главой, между строк я непрестанно видел лицо, которое вот уже несколько дней пытался забыть... Янтарные волосы, прямые и длинные.

– Видишь ту женщину? Вон там. Это Марк Аврелий. Автор полупорнографических книжек – “Лилия” и “Тела во тьме”.

Точеное лицо, молочная кожа.

Зеленые глаза – слишком большие, но в них ничего от мутанта.

Таким же точеным, манящим, влекущим было и ее тело.

Ее...

Я пропустил мимо ушей то, что этот тип говорил о ней, все эти ядовитые шпильки, и смотрел на янтарные волосы, кошачьи глаза, тонкие пальцы, поправляющие волосы, касающиеся бокала с джином...

Дочитав книгу до конца, я встал и налил себе скотча, разбавив его водой, – бармен из меня никудышный.

Я потягивал скотч и пытался вообразить, будто уже хочу спать. Безрезультатно. Вышел во внутренний дворик на склоне горы, которая принадлежала мне, и стал смотреть на падающий снег.

В конце концов продрогнув, возвратился в дом. Разделся, улегся в постель и, уютно угнездившись под одеялом, принялся думать о снегопаде, представляя себе высящиеся сугробы, чтобы заснуть.

Но сон по-прежнему не шел. Я выругался, вылез из-под одеяла, плеснул себе еще скотча и снял телефонную трубку – именно это и следовало сделать сразу после того, как перевернул последнюю страницу романа.

Логики в своих действиях я отыскать не мог, но временами физиология подавляет разум, что бы там ни говорили защитники цивилизованного общества.

Я позвонил в справочную и спросил номер Марка Аврелия. Дежурная отказалась назвать мне настоящее имя и телефон женщины, скрывающейся под этим псевдонимом, но я просканировал директорию ее компьютера: “МАРК АВРЕЛИЙ, ИЛИ МЕЛИНДА ТАУСЕР, 22-223-296787 (НЕ ВЫДАЕТСЯ)”.

Быстро извинившись, повесил трубку и набрал украденный номер.

– Алло? – Голос звучал деловито, но в нем слышался волнующий оттенок.

– Мисс Таусер?

– Да, слушаю вас.

Я представился и сказал, что она, возможно, слышала обо мне. Так оно и оказалось, и не стану отрицать, мне было приятно. Казалось, будто неведомая сила овладела мной и руководит моими действиями, говорит за меня, в то время как я сам порываюсь повесить трубку, убежать, скрыться.

– Я слежу за вашими подвигами, – призналась она. – По газетам.

– А я прочел ваши книги...

Она молчала, дожидаясь продолжения.

– ..и у меня такое чувство, будто моя биография подошла к концу, – посетовал я. – Прежде мне удавалось сопротивляться постороннему влиянию. Я боялся его, как первобытный человек, который думает, что фотограф заключает его душу в снимок. Но с вами все иначе. Меня очаровала ваша работа.

Я предложил отвести ее куда-нибудь пообедать, услышав в ответ, что в этом нет необходимости. Я настаивал, но, по ее мнению, в ресторанах было слишком шумно, чтобы говорить о делах. Пока мы строили планы, я поведал о моем поваре. Так что обедать мы условились у меня.

Мы поговорили еще немного, и в заключение я сказал:

– Прекрасно. Так я жду вас завтра к обеду в семь вечера.

Я вышел во дворик и допил свой скотч – в горле у меня пересохло, тело сотрясала дрожь.

Глупо. С чего бы мне бояться свидания с женщиной? Я часто встречался с известными и образованными дамами, женами чиновников или теми, которые сами занимали значительную должность. Да, сказал я себе, встречался, но те были другие – не так молоды и красивы. Вот где таились истоки моего страха.

В два часа ночи, так и не сумев заснуть, я выполз из постели и побрел по череде темных комнат. Мой дом – прекрасное местечко, с театром, комнатами для игр, тиром и прочей роскошью. Но я не находил утешения, обозревая свои владения. Потом вошел в рабочий кабинет, закрыл дверь и, не включая света, огляделся. Машина стояла в углу – тихая, уродливая. Вот то, в чем я нуждаюсь в первую очередь, хотя и не сразу, через несколько минут, но все-таки удалось осознать мне.

Подголовник, утыканный электродами и поводами, выглядел зловеще.

Но мои нервы требовали успокоения.

Кресло походило на язык неведомого зверя, пожирателя людей и похитителя душ. Это пока пустующее место могло высосать меня единым глотком. Я испытывал перед ним страх, но мне требовалось успокоение. Руки мои дрожали, угол рта подергивался в тике. Я напомнил себе, что раньше не знали преимуществ портер-райнеровского психоаналитика и что множество людей даже в наши дни, при современном уровне техники, не могут себе такого позволить. Я подавил в себе ужас перед пустотой, способной поглотить меня. Этого оказалось достаточно.

Я сел в кресло.

Голова коснулась подголовника.

Мир стремительно закружился, а потом снизошла темнота, а пальцы шарили там, где их не должно быть, а моя душа была расколота подобно ореху, и содержимое ее вытащено наружу для изучения.

Материя принимает тысячи обличий, но ее нельзя ухватить и удержать, чтобы заставить предсказать будущее...

Жизнь вспыхивает и замирает, как замерзшее пламя. Очень слабое сознание присутствовало даже в утробе с мягкими пластиковыми стенками, в котором хитроумные приборы поддерживали подходящий режим.

Он взглянул на источники света над головой и почувствовал человека по имени Эдисон. Он ощущал нити, волокна, – а нить, связывавшая его в утробе, в это время рвалась, словно пуповина младенца, рассекаемая ножом...

Там были металлические руки, укачивавшие его...

...и.., и.., там.., и...

СКАЖИ ЭТО БЕЗ ЗАИКАНИЯ!

Голос шел отовсюду, он рокотал, полный глубинной силы и страсти, – и в то же время успокаивал.

И там были искусственные груди, чтобы кормить его...

...и.., и...

НУ, ДАВАЙ!

Компьютерный психозонд подражал раскатам грома и звуку цимбал.

И там были обвитые проводами руки, укачивавшие и баюкавшие его, и он выглянул из своих пеленок и.., и...

ДАВАЙ!

...и увидел безносую маску с пустыми хрустальными глазами, в которых отражалось его покрасневшее лицо. Неподвижные черные губы вполголоса напевали: “Спи-и, моя радость (ти-и-тр-р), усни-и...” Все эти “ти-и-тр-р”, время от времени встревавшие в колыбельную, сопровождали, как он обнаружил, смену в голове его “матери” пленок с записями. Он искал запись собственного голоса. Ее не было.

НУ, ДАВАЙ ЖЕ, ДАВАЙ!

Он огляделся, и вместе с проникновением в суть вещей пришло понимание, и...

ЕСЛИ ТЫ БУДЕШЬ ЗАИКАТЬСЯ, ТО ПРОИГРАЕШЬ.

– Я ничего не помню после этого. ПОМНИШЬ.

– Нет!

ДАДАДА.

Машина коснулась какой-то частицы моего мозга своими синими пальцами. В голове взорвалось облако неона.

Я МОГУ СДЕЛАТЬ ВОСПОМИНАНИЕ ЕЩЕ БОЛЕЕ ЯСНЫМ.

– Нет! Я скажу.

ГОВОРИ.

Он огляделся, и вместе с проникновением в суть вещей пришло понимание, и его первые слова были.., были...

ДОГОВАРИВАЙ ДО КОНЦА!

– Его первые слова были: “О Боже мой, Боже мой, я не человек!"

ПРЕКРАСНО. А ТЕПЕРЬ РАССЛАБЬСЯ И СЛУШАЙ.

Мой электронный Давид отсеял шелуху из нашего разговора и истолковал мои сны. Однако никакой арфы слышно не было.

ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО “ОН” – НА САМОМ ДЕЛЕ ТЫ. ТЫ – СИМЕОН КЕЛЛИ. “ОН” В ТВОИХ ИЛЛЮЗИЯХ – ЭТО ТОЖЕ СИМЕОН КЕЛЛИ. ТВОЯ ПРОБЛЕМА В ТОМ, ЧТО ТЫ РОЖДЕН ИСКУССТВЕННО. ТЫ НАДЕЛЕН ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ МОРАЛЬЮ И СИСТЕМОЙ ЦЕННОСТЕЙ. НО НЕ МОЖЕШЬ ПРИНЯТЬ ОДНОВРЕМЕННО И ИСТИНУ О ТВОЕМ ПРОИСХОЖДЕНИИ, И ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ МОРАЛЬ.

ТЫ ЧЕЛОВЕК, НО ТВОЯ МОРАЛЬ ДАЕТ ПОЧУВСТВОВАТЬ, ЧТО ТЕБЕ НЕДОСТАЕТ КАКИХ-ТО ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ КАЧЕСТВ.

– Спасибо. Теперь я здоров и должен уйти. НЕТ. Прогремел гром.

ТЫ ВИДИШЬ ЭТОТ КОШМАР УЖЕ В ТРИДЦАТЬ ТРЕТИЙ РАЗ. ТЫ НЕ ИСЦЕЛЕН. И НА ЭТОТ РАЗ Я ОЩУЩАЮ МНОГО БОЛЬШЕ ПОД ПОВЕРХНОСТЬЮ ТВОЕГО СНА. МНОЖЕСТВО СТРАХОВ, КОТОРЫХ tam БЫТЬ НЕ ДОЛЖНО. РАССКАЗЫВАЙ!

– Там больше ничего нет.

РАССКАЖИ МНЕ.

Объятия кресла стали крепче, мои руки и ноги были связаны. Казалось, что подголовник высасывает содержимое моей головы. – Ничего.

ЖЕНЩИНА. В ЭТИХ СТРАХАХ ЕСТЬ ЖЕНЩИНА. КТО ОНА? СИМЕОН, КТО ОНА?

– Автор книги, которую я читал.

И С КОТОРОЙ ВСТРЕТИЛСЯ. РАССКАЗЫВАЙ ВСЕ.

– Блондинка. Зеленые глаза. Пухлые губы, как... ЕЩЕ!

– Пухлые губы.

НЕТ. ЧТО-ТО ЕЩЕ.

Это был голос короля. Владыки, который не станет рубить тебе голову, но казнит словами и позором.

– Груди. Большие груди, которые я.., я...

Я ЗНАЮ ТВОЮ ПРОБЛЕМУ. ВИЖУ ПО ТВОЕМУ СОСТОЯНИЮ: ТЫ ПОНЯЛ, ЧТО ЛЮБИШЬ ЕЕ.

– Нет! Это отвратительно!

ДА. ОТРИЦАНИЕ НИЧЕГО НЕ МЕНЯЕТ. ОТКАЗ признать РЕАЛЬНОСТЬ ВСЕГО ЛИШЬ ЗАТРУДНЯЕТ ЛЕЧЕНИЕ. ТЫ ЛЮБИШЬ ЭТУ ЖЕНЩИНУ. НО У ТЕБЯ ЕСТЬ КОМПЛЕКС, КОТОРЫЙ УСКОЛЬЗНУЛ ОТ МОЕГО ВНИМАНИЯ. СИМЕОН, ТЫ ПОМНИШЬ ИСКУССТВЕННУЮ ГРУДЬ?

– Помню.

ЭТА ИСКУССТВЕННАЯ ГРУДЬ СИМВОЛИЗИРУЕТ ДЛЯ ТЕБЯ ТВОЮ НЕЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ ПРИРОДУ. ТЫ БЫЛ ВСКОРМЛЕН НЕ КАК ДИТЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ, И ЭТА ПОТЕРЯ СЫГРАЛА С ТОБОЙ ЗЛУЮ ШУТКУ. ТЫ БОИШЬСЯ ЖЕНЩИН – ИЛИ...

– Нет. Я не боюсь женщин. Она просто отвратительна. Это надо видеть, чтобы понять. Все это было сказано разумно и спокойно. НЕТ, ТЫ НЕ ЧУВСТВУЕШЬ ОТВРАЩЕНИЯ. ТЫ ИСПУГАН. ТЫ БЕЖИШЬ ОТ ВСЕГО, ЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ В ЖИЗНИ. ЭТА ЖЕНЩИНА ВСЕГО ЛИШЬ ЧАСТЬ ЭТОГО. ТЫ БЕЖИШЬ, ПОТОМУ ЧТО НЕ МОЖЕШЬ ПОНЯТЬ, ГДЕ ТВОЕ МЕСТО, И ЦЕЛИ СТАНОВЯТСЯ ЛОЖНЫМИ. ТЫ НЕ ВИДИШЬ СМЫСЛА В ЖИЗНИ И БОИШЬСЯ ИСКАТЬ ЕГО, ЧТОБЫ НЕ ОБНАРУЖИТЬ ОДНАЖДЫ, ЧТО ЕГО НЕТ. ВОТ ПОЧЕМУ ТЫ ТАК РАСТРАЧИВАЕШЬ СЕБЯ, ЖИВЕШЬ БЫСТРЕЕ, ЧЕМ НУЖНО.

– Могу я уйти?

ДА. ИДИ. ТЫ БОЛЬШЕ НЕ УВИДИШЬ СНОВ О ТОМ, ЧТО БЫЛО С ТОБОЙ ТОГДА. ТЫ БОЛЬШЕ НЕ УВИДИШЬ ИХ. НЕ УВИДИШЬ... НЕ... УВИДИШЬ...

Небытие извергло меня. Я очнулся в комнате.

После каждого сеанса с машиной я чувствовал себя опустошенным, словно из меня выжали все жизненные соки; я трепыхался, задыхаясь, как рыба на песке, пытающаяся вернуться в привычную среду обитания, – обреченно бил плавниками и разевал рот.

Я коснулся своего лба – холодный и влажный от испарины. Кое-как доплелся до кровати и рухнул на нее, даже не подумав натянуть на себя одеяло.

Пытался погрузить в приятные мечты о Марке Аврелии.

И о Харри. И о деньгах.

Но откуда-то издалека до меня назойливо доносился голос, подобный звяканью цепей о каменный пол, потрескиванию пожелтевшей от времени бумаги в моих пальцах. И голос этот твердил: “Ты – тот, за кем они посылали. Я знаю, это ты. Я ненавижу тебя...”

Глава 5

На следующее утро стало известно, что на русско-китайской границе произошли вооруженные столкновения и подразделения Западного Альянса вступили в перестрелку с войсками восточных соседей. Американцы и русские подали совместный протест в ООН по поводу присутствия в рядах китайской армии японских технических советников.

Новое китайское смертоносное оружие, крутившееся вокруг планеты, пресса назвала “Дрэгонфлай”. Стрекоза – оригинально, ничего не скажешь. По крайней мере выразительно.

Я не обратил на это внимания. Привык: с самого моего детства – одна малая война за другой, один “инцидент” за другим, громогласные мировые лидеры, провозглашающие громовые декларации. Птица, должно быть, иногда забывает о небе, потому что оно становится слишком привычным. Так же с войнами и прочими несчастьями. Вы забываете о них до той поры, пока они не коснутся вас, и можете жить счастливо. Они остаются где-то за кадром, отнимая мало времени и сил.

На завтрак я съел пару апельсинов и выпил чаю, и голова постепенно перестала болеть.

Городские службы чистили город от снега. С улиц сугробы уже убрали, но дома и деревья тонули в белизне. Ограды превратились в причудливые кружева. Деревья и кусты походили на ледяные скульптуры, изваянные художником с ледяными пальцами. Холодный ветер взметал снег, пригоршнями швырял его в стены домов и бока ховеркаров. Он больно ухватил меня за нос.

Похоже, Природа наслала на город метель, пытаясь вернуть владения, некогда по праву ей принадлежавшие, но ныне утраченные.

Тяжелые свинцовые тучи предвещали еще более сильный снегопад. Стайки птиц беспокойно перелетали с места на место над самой землей.

Я миновал разбитую витрину магазина, где накануне вечером лежал опрокинутый набок “реву-нок”. Его убрали. Полиции вокруг видно не было.

Прошел мимо церкви, которую сожгли, после того как я вернулся из ИС-комплекса. Остов здания зловеще чернел на снегу.

В знакомой мне комнате в здании ИС-комплекса на стенах уже были начертаны шестиугольные значки, свет притушен, машины наготове. Ребенок в трансе.

– Вы опоздали, – буркнул Морсфаген. Кулаки его были крепко сжаты. Я удивился: он что, не разжимал их с того момента, как вышел из комнаты прошлой ночью?

– Вы не должны платить мне за первые пять минут, – сказал я. И улыбнулся знаменитой своей улыбкой.

Мои слова не слишком его развеселили. Я сел в кресло напротив Ребенка и посмотрел на него. Не знаю, что я ожидал увидеть, какую подметить перемену. С трудом верилось, что он мог ночью лечь в постель и проснуться утром в этом же состоянии. Похоже, лечение не давало видимых результатов. Но как бы там ни было, выглядел он еще более морщинистым и старым, чем прежде.

В комнате находился и Харри. Он решал уже третий кроссворд в “Тайме”, изрядно перепачкавшись в чернилах, как с ним это обычно бывало. Видимо, он здесь уже давно. Точен, ну прямо как старушка, спешащая рано поутру к мессе.

– Ты в себе уверен? – спросил он меня.

– Абсолютно, – ответил я, мгновенно пожалев, что так резко оборвал его.

Виной всему насквозь милитаризованная здешняя атмосфера. И еще Морсфаген. Сущий Ирод, пытающийся уничтожить Ребенка. А я был убийцей, которого он послал, и не важно, мысленным или стальным воспользуюсь ножом.

Я был на пределе еще и по другой причине – вечером у меня гостья...

На этот раз я прыгнул в пустоту сознания Ребенка с парашютом, если так можно сказать: был заранее готов к падению...

Лабиринт...

Стены, где гладкие, а где разбитые, везде одинаково серые, в паутине, пол покрыт толстым слоем грязи, усеян иссохшими костями. Далеко внизу, в сияющем, как сверхновая звезда, центре мозга располагалось его Оно,издававшее тот же, почти невыносимый вой, что и все другие Оно.И где-то наверху, в черноте и полной тишине, таилась область подсознания. Было ясно, что разум супергения – невообразимо нечеловеческий. Большинство разумов оперируют бессвязными картинками, сменяющими друг друга сценами и видениями прошлого, но разум Ребенка сотворил целый мир, реальность внутри самого себя, аналог, который я мог исследовать как некую вполне настоящую затерянную страну.

Послышался топот копыт, и из светлого пятна в конце тоннеля показался туманный силуэт, вскоре обретший облик Минотавра, с ореховой кожей, мерными волосами и блестящими глазами. Из ноздpeй его валил пар.

– Пошел вон! – заявил Минотавр.

– Я не сделаю тебе ничего плохого.

– Пошел вон, Симеон.

Над головой Минотавра мерцало облако голубых искр, из ноздрей вырывались волны спорадической психической энергии, оставлявшие после себя струйки пара.

– Оставь монстру его единственное убежище!

– Я тоже монстр.

– Посмотри на свое лицо, монстр! Оно не покрыто морщинами и не похоже на сушеную фигу; оно не принадлежит древнему старцу и не осыпано пылью непрожитых столетий. Ты допущен в мир людей. И ушел туда.

– Ребенок, послушай меня. Я... Минотавр взбрыкнул и помчался на меня. Я сотворил меч из собственного мысленного поля и ударил его плашмя по голове.

Эхо прокатилось по тоннелям лабиринта. Моя рука заныла – так силен был удар. Минотавр исчез, растворился в темноте, словно призрак.

Мой меч сиял зеленым светом, и, держа его в руке, я медленно двинулся по разрушенным залам в глубь разума Ребенка, туда, где рождались его теории, где лавовыми потоками текли его мысли. Наконец я вышел на утес, нависающий над зияющим провалом. Далеко внизу ворочалась какая-то масса, и ее жар опалял мне лицо.

Отсюда пришел Минотавр. Отсюда исходит все. Я потянулся туда и принялся хватать первое попавшееся – искаженный образ, оболочку сна... И поймал Реку Ненависти. НЕНАВИСТЬ, НЕНАВИСТЬ, НЕНАВИСТЬ. НЕНАВИСТЬНЕНАВИСТЬНЕ НАВИСТЬНЕНАВИСТЬ... Где-то в середине ее плавало некое двухголовое создание, рассекая ядовитые воды изогнутой шеей. Я ухватил Т в НЕНАВИСТИ и проследил его течение. Т вело к жадно сосущему рту и к материнской груди.., оно разрасталось.., и я позволил поТоку неоТвраТимо не-сТи меня Туда, где Таилась Теорема...

Теория, Текущая в Тени веТвей.., поТоком Тысяч сТолетий, уТомиТельно и Тоскливо... Трижды Трижды сТо квадраТный корень сквозь сТочные Трубы Теперь для...

Поток несся слишком стремительно. Я видел теорию и не мог достаточно быстро отклонить ее в сторону океана, туда, где крутился водоворот, извлекающий из подсознания мысли, – те самые мысли, что теперь пыльным шепотом произносились в далекой комнате, мысли, что записывали серьезные люди с серьезными лицами. Люди, которые, вне всякого сомнения, и слушали серьезно.

Должно быть, в конце концов наркотики подействовали на Ребенка, иначе я был наверняка бы заживо проглочен мысленным конструктором и уничтожен в котле его безумия. Двухголовая бестия уже не раз проплывала мимо, не привлекая моего внимания; теперь, я краем глаза заметил это, она поспешно устремилась ко мне, разверзнув пасть – гигантскую пещеру, которая сочилась...

Я поднял свой меч, когда голова твари нависла надо мной, замахнулся, чтобы ударить... Но тут картинка внезапно слегка сдвинулась, как будто старую киноленту заело, а затем проектор пустили с замедленной скоростью. Получилось нечто вроде подводного балета. Чтобы дотянуться до меня, двигаясь в таком темпе, чудовищу понадобился бы час, и я без труда убил монстра. В последний миг красные глаза блеснули, и из его – или ее? – глотки донеслось тихое бормотание:

ТИ-И-ТР-Р... ТИ-И...

Вновь обратившись к реке, я мысленно устремился к медленно крутящемуся водовороту. Путешествие заняло столько времени, что невольна подумалось: лучше бы мне попасть туда прежде, чем я утрачу индивидуальность.

И я повернул прочь от пропасти, в которой стенало Оно.

Возвратился в серый тоннель.

По моему лицу мазнула паутина.

Но на этот раз там оказалась лестница, ведущая наверх...

Глава 6

В ее зеленых глазах отражалось пламя стоявших на столе свечей. И тот же мерцающий свет играл в волосах, заставлял тепло золотиться гладкую кожу обнаженных плеч. Платье – безукоризненно сшитое, осыпанное блестками в восточном стиле – шло ей изумительно.

– Не хочу, чтобы ты что-нибудь скрывал, – сказала она над останками двух корнуэлльских цыплят. Обглоданные кости и соус разительно контрастировали с ее обликом.

– Я ничего и не скрываю, – в сотый раз прозвучало мое уверение.

Мы потягивали вино, но у меня и без того кружилась голова.

– Все, что ты думаешь по поводу комплекса Искусственного Сотворения, твое отношение к ЦРУ и всем тем, кто использует тебя...

– Эта книга может быть только честной.

– Отказываешься?

– Просто нужно подумать.

– Вспомни простую истину: земля, подмытая водой, может провалиться. Поверь, сенсации способствуют продаже книги.

Я вспомнил некоторые пассажи из “Тел во тьме”, улыбнулся, глотнул вина и почувствовал, что краснею.

Музыка смолкла. Плясавшие на стенах красочные огни угасли. Но вот сменилась пластинка, зазвучала мелодия “Шехерезады”, и стены вновь стали цветными – с желто-оранжевыми и малиновыми искрами.

Она поставила свой бокал перед экраном, который что-то бормотал, вышла на балкон и стояла там, паря над поросшим соснами склоном. Моя гора сбегала к острым скалам, а внизу простиралось море. Волны вспенивались, разбиваясь о камни внизу, и шум прибоя смутным эхом доносился до нас.

Я подошел и встал рядом, заставляя себя сохранять спокойствие.

Полная луна уже поднялась высоко. В ее бледном свете моя гостья была прекрасна, но казалась призрачной, нереальной, словно сошедшей со страниц книг Эдгара По, – а может, старалась казаться таковой.

– Я все думаю о “Дрэгонфлай”, – сказала она, глядя в небо.

Тучи, серые на фоне чистого неба, летели от горизонта к горизонту. Буря, похоже, миновала.

– Почему людям так нравится уродство? – спросила она. Это, пожалуй, уже слишком'. Я глотнул еще вина и попытался подумать об этом. Она продолжила:

– Есть ведь вот эта дивная красота, а они пытаются изуродовать ее. Обожают уродливые фильмы, гадкие книги, жуткие новости.

Тут я вставил слово:

– Наверное, читая о самом худшем, что только можно себе вообразить, легче смириться с ужасом повседневной жизни, который по контрасту не кажется столь кошмарным.

Ее губы изогнулись в полуулыбке.

– Скажи, – спросила она, – а что ты думаешь о моих книгах? Ты ведь читал их, как я поняла из твоих слов.

Я утратил равновесие. Среди моих знакомых была пара других писателей, однако мне никак не удавалось обозначить грань, за которой критика должна переходить в восхваление. Менее же всего я хотел оскорбить или разгневать эту женщину.

– Ну...

– Только правду, – сказала она, демонстрируя тем самым, что куда сильнее духом, чем прочие известные мне писатели.

– Вы имеете в виду.., отвратительное в них?

– Да. Именно это. – Она перевела взгляд на океан. – Я пыталась писать красивые книги о сексе. И бросила это занятие. Продается именно отвратительное. – Она пожала плечами; взметнулись янтарные локоны. – Нужно ведь что-то есть, верно?

Она снова пожала плечами, побеспокоив золотисто-янтарную волну. Я всем телом ощущал близость этой женщины. Лунный свет нежно серебрил ее лицо; величие темного океана и сумрачная красота сосен казались обрамлением, созданным именно для ее красоты. Нестерпимо захотелось привлечь ее к себе, обнять, поцеловать. Я ощутил желание – и в то же время совершенно противоположные эмоции: отвращение и страх. Страх брал начало от искусственной пластиковой утробы, от первых мгновений моей сознательной жизни, когда я узнал, что я есть и чем не являюсь.

Я коснулся ее обнаженного плеча, ощутил упругое и теплое тело, трепещущее под моими пальцами, и тут же убрал руку, почти не дыша, в крайнем смущении. Отвернувшись от нее, принялся мерить шагами комнату, так крепко сжимая бокал с вином, что сам удивился, как он до сих пор не треснул. Я рассматривал картины на стенах, будто что-то искал, вот только что именно – не знал. Картины висели здесь очень давно, и я изучил их до мельчайших деталей. В них не было ничего нового, по крайней мере для меня.

Чего я боюсь? Что в этой женщине так меня пугает, почему не могу довести до конца то, что начал, – скользнуть рукой по ее плечу вниз и коснуться едва прикрытой тонкой тканью груди? В самом ли деле причина в том, о чем говорил мне компьютерный психиатр в кабинете? Или я не напрасно боялся слишком широких контактов с миром и обнаружил, что просто не способен на это? Вопросы мои по-прежнему остались без ответа.

Она отвернулась от окна и удивленно взглянула на меня, как полагаю, выглядевшего словно посаженное в клетку и не находящее успокоения животное.

Я попытался возобновить беседу, но не нашел подходящего повода. И тут мне подумалось, что, возможно, каким-то непостижимым для меня образом она проникла в суть моих проблем куда глубже, чем я сам.

Моя гостья пересекла комнату – прекрасная в своем полупрозрачном платье – и коснулась нежной рукой моих губ.

– Уже поздно, – сказала она и убрала руку.

– Когда мы начнем? – спросил я.

– Завтра. И запишем все интервью.

– Тогда до завтра.

– До завтра.

Она ушла, а я остался стоять с бокалом в руке и Замершим на губах прощанием. Затем отправился в постель помечтать.., и проснулся, почувствовав, что мне необходимо утешение, странное утешение, которое я мог найти только в одном месте.

СЕЙЧАС ЧЕТЫРЕ УТРА, – произнес металлический мозгоклюй, запустив свои эфирные щупальца в мои мозги.

– Я знаю.

РАССЛАБЬСЯ И РАССКАЗЫВАЙ.

– О чем рассказывать? Объясни, что я могу – что должен сказать тебе.

НАЧНИ СО СНА, ЕСЛИ ТЫ ВИДЕЛ СОН.

– Я всегда вижу сны. ТОГДА НАЧИНАЙ.

– В небе грозовые тучи – темные, тяжелые, зловещие. Солнце не в силах пробиться сквозь них. Под чернотой громоздящихся одна на другую туч, полных дождя, – холм, высокий округлый холм, которому Природа придала форму гротескного шишковатого нароста, уродующего лик Земли. Там люди.., люди...

ДАВАЙ.

– Всегда то же самое – “давай, давай, давай”... Там люди.., и еще крест.., деревянный крест...

СОСРЕДОТОЧЬСЯ НА КРЕСТЕ. ЧТО ТЫ ВИДИШЬ ТАМ?

– Себя. ДА?

– Пригвожденного к кресту. Кровь. Много крови. Раны – небольшие рваные раны, дырочки, которые остаются, если вырвать пуговичные глаза старой тряпичной куклы... Там кровь...

КТО ТАМ В ТОЛПЕ?

– Харри. Я вижу там Харри. Он плачет. ПОЧЕМУ ОН ПЛАЧЕТ?

– Из-за меня.

КТО ЕЩЕ?

– Я жажду. КТО ЕЩЕ?

– Жажда. Сильная жажда.

СКОРО ОНИ ДАДУТ ТЕБЕ ВОДЫ. ОНИ УТОЛЯТ ТВОЮ ЖАЖДУ. А ТЕПЕРЬ СКАЖИ: КТО ЕЩЕ ТАМ В ТОЛПЕ?

– Морсфаген играет в кости на мою одежду. А за ним... Там стоит беременная женщина, которая... ДАЛЬШЕ, ПОЖАЛУЙСТА.

– О, на этот раз – “пожалуйста”?.. ДАВАЙ.

– Я смотрю на ее живот.., а.., там.., там Ребенок. Он тоже плачет, но совсем по другой причине, чем Харри. Он плачет не по мне. Просто хочет оказаться на моем месте. Хочет выйти из чрева женщины и оказаться на кресте, быть пригвожденным, истекать кровью, мучиться от жажды и умирать. Он так сильно хочет этого, что корчится в ее чреве от ярости, желая выйти...

ТЫ ЗНАЕШЬ, ПОЧЕМУ ОН ХОЧЕТ ВЫЙТИ?

– Потому что я счастлив быть там, где я есть. ТЫ РАД ТОМУ, ЧТО ТЕБЯ РАСПЯЛИ?

– Да.

ПОЧЕМУ?.. ПОЧЕМУ?

– Я не знаю.

КОГО ЕЩЕ ТЫ ВИДИШЬ В ТОЛПЕ?

– Нет! О нет! О Боже мой, Боже мой. Боже мой!

КТО ТАМ? В ЧЕМ ДЕЛО?

– Нет! Ты запятнаешь меня! Я не могу! Разве ты не видишь моего положения, не знаешь моей цели, моего происхождения? Это должна быть моя цель! У меня нет другой цели, только эта! Уйти от меня! Нет!

В ЧЕМ ДЕЛО? КОГО ТЫ ВИДИШЬ?

– Мелинда. Обнаженная. Плывет к кресту. Нет! Отойди! Ты запятнаешь мою цель! ОСТАНОВИСЬ!

– Помогите! Помогите мне! Не дайте ей коснуться меня! Бога ради, она шагает.., нагая.., на-гаянагаянагая!

ХВАТИТ! ПРОСНИСЬ! СЛУШАЙ МЕНЯ. СОБЕРИСЬ И СЛУШАЙ. Я... СПОКОЙНО! СОБЕРИСЬ! Я РАСТОЛКУЮ ТВОЙ СОН. ХОТЯ НАДО СКАЗАТЬ, ЧТО ОН ПРОЛИВАЕТ НОВЫЙ СВЕТ НА ТВОЮ ПСИХИКУ. ПОНИМАЕШЬ, ПОЧЕМУ ТЫ НА КРЕСТЕ? НЕ НУЖНО ОТВЕЧАТЬ, ВОПРОС РИТОРИЧЕСКИЙ... ТЫ ВИДИШЬ СЕБЯ ХРИСТОМ – ЧТО ЗА НОВЫЙ ПОВОРОТ! – ХРИСТОМ ВО ВТОРОМ ПРИШЕСТВИИ. КОНЕЧНО, ЕСТЬ ПАРАЛЛЕЛИ МЕЖДУ ТВОЕЙ БИОГРАФИЕЙ И ИСТОРИЕЙ ХРИСТА. ТЫ МОЖЕШЬ СКАЗАТЬ, ЧТО ТВОЕ РОЖДЕНИЕ БЫЛО НЕПОРОЧНЫМ, ИБО ТЫ ЗАЧАТ НЕ ПЛОТЬЮ И ИЗЛИЯНИЕМ СЕМЕНИ, А ГЕНОИН-ЖЕНЕРНЫМ СПОСОБОМ В КОМПЛЕКСНОЙ КИБЕРНЕТИЧЕСКОЙ ИСКУССТВЕННОЙ УТРОБЕ. И ЕЩЕ ТВОИ СВЕРХЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ СПОСОБНОСТИ. ВОЗМОЖНО, ОНИ НЕ СТОЛЬ СИЛЬНЫ, КАК ТЕ, ЧТО ОПИСАНЫ В ХРИСТИАНСКОМ МИФЕ, НО ДОСТАТОЧНО РАЗВИТЫ, ЧТОБЫ УКРЕПИТЬ ТЕБЯ В ТВОЕМ ЗАБЛУЖДЕНИИ. ТЫ НЕ БЫЛ СПОСОБЕН НАЙТИ СЕБЕ ЦЕЛЬ ЖИЗНИ И ВЫБРАЛ РОЛЬ СПАСИТЕЛЯ, ЭТО СЛУЖИТ ДВОЙНОЙ ЦЕЛИ: ВО-ПЕРВЫХ, УСИЛИВАЕТ ТВОЮ ХРИСТИАНСКУЮ МОРАЛЬ, ВСЕ ТО, ВО ЧТО, КАК СЧИТАЕТСЯ, ДОЛЖЕН ВЕРИТЬ (ХОТЯ ТВОИ СОЗДАТЕЛИ БЫЛИ ЗАИНТЕРЕСОВАНЫ В ТОМ, ЧТОБЫ ПРИВИТЬ ТЕБЕ МОРАЛЬ, КОТОРАЯ УДЕРЖИВАЛА БЫ ТЕБЯ В РАМКАХ СТОЛЬ ЖЕ СИЛЬНО, СКОЛЬ И ТВОЕ ХРИСТИАНСКОЕ ВОСПИТАНИЕ);

ВО-ВТОРЫХ, ЭТО ПРИДАЕТ ЗНАЧЕНИЕ НЕ ТОЛЬКО ТВОЕЙ ЖИЗНИ, НО И ВСЕЙ ВСЕЛЕННОЙ, КОТОРАЯ ИНОЙ РАЗ КАЖЕТСЯ ТЕБЕ НЕОБЪЯСНИМО ХАОТИЧНОЙ – ЛИШЬ ВОЙНЫ И СТРАДАНИЯ.

– Я жажду.

ЕЩЕ МИНУТУ. Я ДОЛЖЕН ЗАКОНЧИТЬ С ЭТИМ. ТЫ ВИДИШЬ МОРСФАГЕНА, ИГРАЮЩЕГО В КОСТИ, ПОТОМУ ЧТО ОН ПРЕЗИРАЕТ ТЕБЯ И ТОЛЬКО ИСПОЛЬЗУЕТ В СВОИХ ЦЕЛЯХ. ТВОЙ ПЛАЩ СИМВОЛИЗИРУЕТ ТВОЮ ЖИЗНЬ, ТВОЮ ЦЕЛЬ, ТВОЮ ЛИЧНОСТЬ, САМОСОЗНАНИЕ.

В ТВОЕМ СНЕ, КАЖЕТСЯ, ЕСТЬ НАМЕК НА БУДУЩЕЕ, МОМЕНТ ИСТИНЫ. ТАК ЧТО ОСТЕРЕГАЙСЯ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА.

– Продолжай.

ТЫ ВИДИШЬ В РЕБЕНКЕ УГРОЗУ СВОЕЙ ТЩАТЕЛЬНО ВЫСТРОЕННОЙ ТЕОРИИ. ОН ТОЖЕ РОЖДЕН НЕПОРОЧНО, ОН ТОГО ЖЕ ПРОИСХОЖДЕНИЯ, ЧТО И ТЫ. ОН СОЗДАЛ СЕБЕ ТУ ЖЕ САМУЮ ТЕОРИЮ ВТОРОГО ПРИШЕСТВИЯ, ЧТОБЫ ОБЪЯСНИТЬ ЦЕЛЬ СВОЕГО ПРЕБЫВАНИЯ В МИРЕ. ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ПОСЛЕ ВСТРЕЧИ С ТОБОЙ ОРИЕНТИРЫ ЕГО ПОШАТНУЛИСЬ, И ОН ИЩЕТ ДРУГОЙ ОТВЕТ. ТЫ ЖЕ НЕ ХОЧЕШЬ САМ СДЕЛАТЬ ЭТО. ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ ИСКАТЬ ОТВЕТ. ЭТА ЖЕНЩИНА, МЕЛИНДА, ТОЖЕ УГРОЖАЕТ ТВОЕЙ ЦЕЛИ (ИЛИ, СКОРЕЕ, ВЫМЫШЛЕННОЙ ЦЕЛИ, КОТОРУЮ ТЫ СОЗДАЛ ДЛЯ СЕБЯ). ХРИСТОС НЕ МОГ ИМЕТЬ ФИЗИЧЕСКОЙ БЛИЗОСТИ С ЖЕНЩИНОЙ. НО ТЫ МОЖЕШЬ. ПРИМИ ЭТО. ТВОЯ ЦЕЛЬ В ЖИЗНИ, ПОЙМИ, – ЛЮБИТЬ И БЫТЬ ЛЮБИМЫМ. ИНАЧЕ ТЫ СТАНЕШЬ ШИЗОФРЕНИКОМ.

– Так любовь может быть целью? ЭТО ДРЕВНЕЙШАЯ ИЗ ВСЕХ ЦЕЛЕЙ. ОСВОБОДИСЬ ОТ ЛОЖНЫХ УСТРЕМЛЕНИЙ. ПОЗВОЛЬ МНЕ СДЕЛАТЬ СЕРИЮ ЛИЧНЫХ ЗАПИСЕЙ, ЧТОБЫ УСИЛИТЬ ТВОЕ ПОШАТНУВШЕЕСЯ ОЩУЩЕНИЕ РЕАЛЬНОСТИ И УБРАТЬ СВЯЗАННЫЙ С ЭТИМ “СИНДРОМ ХРИСТА”. ТО, РАДИ ЧЕГО ТЫ ЖИВЕШЬ, – ЛЮБОВЬ. С БОЛЬШИНСТВОМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ СУЩЕСТВ ДЕЛО ОБСТОИТ ИМЕННО ТАК. НЕ ИЩИ ВЕЛИКУЮ ЦЕЛЬ ВРОДЕ ОТВЕТА НА ВОПРОС: “ЗАЧЕМ СУЩЕСТВУЕТ МИР?” ИЛИ ПРИЧИН НЕНАВИСТИ И ВОЙНЫ. ДОВОЛЬСТВУЙСЯ ТЕМ, ЧТО ЗНАЕШЬ САМ. МУДРЫЙ ПОЗНАЕТ СЕБЯ. А ТЕПЕРЬ МЫ ПРОДОЛЖИМ ЛЕЧЕНИЕ...

Глава 7

На следующее утро, когда я вышел из лифта на верхнем этаже здания ИС-комплекса, Харри перехватил меня, не дав сделать и пары шагов к комнате, где Ребенок ожидал следующего сеанса. Круглое лицо моего агента было таким бледным и озабоченным, какого я не видел у него никогда прежде. Он выглядел так, точно не спал всю ночь. Одного взгляда на помятую одежду и несвежий воротничок рубашки хватило, чтобы подтвердить это предположение. Харри что есть сил вцепился в мою руку, протащил меня через весь коридор к незанятому кабинету, втолкнул внутрь и, ввалившись следом, закрыл дверь.

– Плащ и кинжал? – спросил я. Подобное мелодраматическое поведение, совершенно не свойственное Харри Келли, пугало. Если уж он счел необходимым предостеречь меня, значит, опасность более чем реальна.

– Послушай, Сим, перестань вести себя с Морсфагеном так самоуверенно. Говори “да, сэр”, “нет, сэр” и “будет исполнено, сэр” и помоги мне унять его бурный темперамент. Никаких подначек и противостояния. Я не прошу тебя о многом – только об этой малости. Послушай, сынок. Держи себя в руках, иначе это может кончиться крушением всего, ради чего мы работаем.

– Я его не переношу.

– Я тоже.

– Так в чем дело?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.