Лавейл Спенсер
Сила любви

Памяти наших любимых дочерей Сары и Бет

Не стой у могилы моей, не грусти,

Меня ведь здесь нет, я не сплю, ты прости.

Отныне я ветер, сорвавшийся с неба,

Ночное мерцание первого снега,

Луч солнца, резвящийся в спелом зерне,

Я – теплые капли дождя на стекле.

Откроешь глаза в предрассветной тиши –

Я – в ворохе птиц, их спугнуть не спеши.

Вспорхну вместе с ними – меня не ищи,

Я – грустные звезды, что светят в ночи.

Не стой у могилы моей поутру,

Не плачь надо мной, я не умер: живу.

Глава 1

Для Кристофера Лаллека все складывалось как нельзя лучше. Был день зарплаты, к тому же его выходной, и сегодня ему предстояло наконец распрощаться со своей старой колымагой «чеви-нова» и пересесть за руль новенького «форда-эксплорера». Это была последняя модель Эдди Бауэра – четырехприводная, с четырехлитровым двигателем, кондиционером, встроенным проигрывателем компакт-дисков и кожаными сиденьями. Автомобиль цвета лесной земляники был просто неотразим. Итак, через час все необходимые документы будут оформлены, и Кристофер станет счастливым обладателем первого в своей жизни нового автомобиля. Дело оставалось за малым – заскочить в управление за жалованьем.

Он влетел на автостоянку возле полицейского управления Аноки и, взвизгнув тормозами, припарковал свой «чеви-нова» у обочины, рядом с патрульными машинами.

Кристофер легко выпрыгнул из автомобиля, насвистывая веселую мелодию «Я завел знакомства в злачных местах», и взглянул на небо сквозь зеркальные солнцезащитные очки. День выдался солнечный. Лишь на востоке зависли белые пушистые облака. Утро, а жара уже под тридцать; к тому времени как все соберутся на озере, дойдет и до тридцати пяти, так что водичка будет – что надо. Грег прикатит огромные шины, Том принесет водные лыжи, а Джейсон наверняка одолжит у родителей моторную лодку. Кто-нибудь из ребят захватит пиво; за Крисом – содовая, салями и сыр и еще та селедка в сметанном соусе, которую они с Грегом просто обожают. И со всей этой снедью он выкатит на берег в своем сверкающем новом грузовичке под оглушительный рев компакт-диска – черт возьми, вот это будет номер!

Он открыл зеркальную дверь и вошел в комнату дежурного полицейского, все еще насвистывая. Ноукс и Острински, оба в форме, стояли возле компьютера и, хмурые, о чем-то беседовали.

– Эй, что нового, ребятки?

Увидев Кристофера, они примолкли, наблюдая за тем, как он, просунув руку в свою ячейку, вытащил конверт и вскрыл его.

– Наконец-то зарплата! Ну и жарища сегодня. – Он внимательно рассмотрел вложенный в конверт чек и прихлопнул его ладонью. – Ну, лопнете от зависти, ребята, меня наконец-то ждет новый «эксплорер»! Если хотите попрощаться с моей старушкой, можете выйти на улицу…

Он вдруг осекся: ни Ноукс, ни Острински не шелохнулись. Даже не улыбнулись. И вообще не проронили ни слова, с тех пор как он, вошел. Из патрульной подошли еще двое полицейских в форме – такие же мрачные.

– Мерф, Андерсон… – приветствовал их Кристофер, начиная беспокоиться. Вот уже девять лет, как он служил в полиции; это молчание – мрачное, зловещее – было ему хорошо знакомо и не предвещало ничего хорошего.

– Что случилось? – Он растерянно переводил взгляд с одного на другого.

Капитан Тони Андерсон первым нарушил молчание:

– Плохие новости, Крис.

У Кристофера похолодело в животе.

– Пострадал кто-то из наших?

– Боюсь, что да.

– Кто?

Молчание.

– Кто? – закричал Крис, уже охваченный гнетущим предчувствием.

– Грег, – хриплым голосом произнес Андерсон.

На лице Кристофера застыло крайнее изумление и недоверие.

– Грег?! – Этого не может быть. Наверняка что-нибудь перепутали.

Андерсон лишь печально покачал головой. Он не отводил взгляд от Кристофера, в то время как остальные уставились на свои ботинки.

– Ты ошибаешься. Он же сегодня не дежурит. Час назад он ушел из дома сюда за жалованьем, потом собирался зайти в банк, оттуда – к матери, а потом хотел подождать, пока я получу свой «эксплорер». И вместе со мной отправиться на озеро.

– Он не заходил в управление, Крис. Это случилось по дороге сюда…

Кристофер почувствовал, как голова его поплыла.

– О, черт, – прошептал он.

Андерсон вновь заговорил.

– Пикап промчался на красный свет и ударил его сбоку…

Кристофера охватил ужас. Лицо его свело судорогой боли. Он ежедневно сталкивался с трагедиями, но сегодня она коснулась не просто кого-то из его коллег, а лучшего друга. Горе бунтовало в нем против профессиональной привычки опытного полицейского к трезвой рассудительности. Когда он в конце концов заговорил, голос его прозвучал резко и отрывисто:

– Он ведь был на мотоцикле?..

– Да… на мотоцикле.

Пауза, сделанная Андерсоном, его хриплый голос были достаточно красноречивы – разъяснений не требовалось. Кристофер почувствовал, как сдавило грудь, ноги затряслись мелкой дрожью, но он сумел взять себя в руки и продолжал расспрашивать, словно речь шла не о Греге, а о постороннем человеке.

– Кто принял сообщение?

– Острински.

Кристофер перевел взгляд на молодого полицейского – тот был бледен, его тоже била дрожь.

– Острински?..

Острински молчал. Казалось, он вот-вот заплачет.

– Ну же… давай, рассказывай, – настаивал Кристофер.

– Я сожалею, Крис, но к тому времени, как я добрался к месту происшествия, он был уже мертв.

Внезапный порыв ярости захлестнул Кристофера. Он резко дернулся, отшвырнув стоявший рядом стул.

– Проклятье! – закричал он. – Ну почему Грег? Почему он не поехал со мной! Я же говорил ему, что вполне могу заехать за ним к матери! Зачем ему понадобилось брать мотоцикл?

Андерсон и Острински попытались успокоить его, но он лишь отмахнулся.

– Не надо! Оставьте меня… мне нужно… дайте мне побыть одному… – Сделав пару шагов, он вдруг резко остановился и вновь воскликнул:

– Проклятье!

Страх сковал его, нервы были напряжены до предела. За годы службы в полиции Крис десятки раз сталкивался с подобной реакцией людей на трагедии, но никогда не понимал, почему вдруг известие о смерти вызывает вспышку гнева и злости. И вот это случилось с ним, и, вместо того чтобы оплакивать кончину друга, он зажегся безотчетной яростью, рассвирепев, словно воин, жаждущий отмщения.

Но злость вскоре прошла, уступив место слабости. К глазам подступили слезы – обжигающе-горячие; горло сдавило.

– О, Грег, – произнес он чужим надтреснутым голосом. – Грег…

Полицейские подошли к нему. На этот раз он не противился их дружеским объятиям. Обернувшись, он встретился взглядом с капитаном Андерсоном, тот крепко прижал его к себе, и оба какое-то время молчали, сдерживая рыдания.

– Ну почему Грег? – наконец выдавил из себя Крис. – Это же чертовски несправедливо. Почему не какой-нибудь… какой-нибудь торговец наркотиками, сбывающий кокаин школьникам, или нерадивый отец, который лупит своих… своих детей дважды в неделю? Черт возьми, ведь таких уродов – сотни в наших картотеках!

– Я знаю, знаю… это действительно несправедливо.

Из глаз Кристофера хлынули слезы. Он так и стоял, прижавшись к Андерсону, уткнувшись в накрахмаленный воротничок его рубашки, безотчетно прислушиваясь к тому, как тяжело сглатывает слюну этот великан, и ощущая, как неприятно давит на живот кобура его пистолета.

– Он был хорошим человеком… хорошим полицейским, – сказал Андерсон.

– Двадцать пять лет! Черт возьми, он ведь только начал жить.

Андерсон похлопал его по спине и высвободил из объятий. Кристофер осел на стоявший радом стул и согнулся, закрыв лицо руками. В глазах стоял Грег: еще сегодня утром он, как всегда взъерошенный, выскочил из своей комнаты в квартире, которую они делили с Крисом, и, почесывая грудь, приветствовал приятеля: «Писать хочу, как скаковая лошадь. А ну-ка, с дороги!» Из ванной тяжелой походкой поплелся на кухню; распахнув дверцу, постоял над холодильником, задумчиво разглядывая его содержимое, потом спросил: «Ну, и во сколько же ты рассчитываешь получить свой «эксплорер»?» Достав пакет с апельсиновым соком, отпил половину, шумно рыгнул и наконец закрыл холодильник.

Не мог он умереть! Это невозможно!

Всего лишь час назад стоял он у кухонного шкафа с тостом в руке, в плавках и мятой майке с надписью: «Ветеранам – проезд бесплатный!».

– Я заеду к матери, – сказал он. – У нее что-то барахлит садовый шланг, надо взглянуть.

Грег так добр был всегда к матери!..

Мать Грега… О Боже, бедная женщина. Мысль о ней вызвала новый прилив щемящей тоски. Бедняжка и без того настрадалась в жизни. А тут еще незнакомый полицейский капеллан явится к ней с таким жутким известием.

Кристофер шумно вздохнул и выпрямился, утерев нос ладонью. Кто-то протянул ему несколько жестких салфеток из буфета. Он высморкался и спросил охрипшим голосом:

– Капеллан уже сообщил его семье?

– Нет, – ответил капитан Андерсон.

– Я бы хотел сделать это сам, если вы не возражаете.

– Ты уверен, что у тебя хватит сил?

– Я знаю его семью. Возможно, им будет легче, если они узнают об этом от меня, а не от чужого человека.

– Хорошо, если ты уверен, что хочешь этого, я не возражаю.

Крис поднялся на ноги, ощутив при этом странную слабость. Его колотило; дрожали колени, живот, руки, а зубы стучали так, словно он внезапно оказался на лютом морозе.

Андерсон спросил:

– С тобой все в порядке, Лаллек? Ты выглядишь неважно. Может, тебе стоит еще немного посидеть?

Крис послушался и рухнул на стул. Закрыв глаза, он сделал несколько глубоких вздохов – к горлу опять подступали рыдания.

– И все равно так трудно в это поверить, – пробормотал он, обхватив руками голову. – Всего лишь час назад он стоял на кухне и жевал тост.

– А вчера, уходя с дежурства, говорил, что вы с ребятами собирались махнуть на озеро, – сказал Острински.

Крис открыл глаза и сквозь густую пелену слез посмотрел на Пита Острински, двадцатипятилетнего великана, в лицо которого словно врезалась печать глубокого потрясения.

– Эй, Пит, извини, старина. Я тут раскудахтался, а ведь ты первым узнал о случившемся и выехал на место аварии. Так что тебе выпала самая тяжелая миссия.

Острински согласно кивнул.

– Да, – с трудом выдавил он и отвернулся, чтобы скрыть слезы.

Настала очередь Криса утешать приятеля, и он, поднявшись, обнял Пита за плечи и потрепал его по толстой шее.

– Он уже в морге?

Острински едва мог говорить.

– Да, но ты не ходи, Крис. И что хочешь делай, но не пускай туда его мать. Его разворотило прилично.

Крис похлопал его по плечу и понуро покачал головой.

– Это известие убьет его мать.

– Да-а… с матерями сложно.

В дверях, прислонившись к косяку, застыла в нерешительности Рут Рэнделл, их делопроизводитель. Хлопнула входная дверь, и в дежурную часть вошел еще один полицейский в форме.

– Я только что узнал… – сказал Рой Марчек, и в комнате вновь воцарилось тяжелое молчание. Каждый из присутствовавших ежедневно сталкивался со смертью и поневоле свыкся с нею. Но эта смерть, унесшая одного из них, лично задела каждого, и на ее фоне все остальные происшествия меркли.

Вновь хлопнула дверь – прибыл полицейский капеллан Вернон Уэндер. Ему было за сорок; статный, подтянутый, с редеющими темными волосами, на носу – очки в серебристой оправе. Капитан Андерсон приветствовал Уэндера молчаливым кивком головы.

– Мы потеряли хорошего человека, – приглушенным голосом произнес капеллан. – Ужасная трагедия.

Все молчали.

– В последний раз, когда я разговаривал с Грегом, он сказал мне: «Вернон, ты задумывался когда-нибудь о том, что многие ненавидят свою работу? Но это не про меня, – добавил он. – Мне нравится быть полицейским. Приятно сознавать, что ты нужен людям, и помогать им». Может быть, вам всем станет легче, если вы всегда будете помнить эти его слова. Грег Рестон был счастливым человеком.

Уэндер сделал небольшую паузу и добавил:

– Я пробуду у вас целый день, так что если кому-то из вас захочется поговорить со мной… или помолиться… исповедаться… я к вашим услугам. Думаю, что и сейчас всем нам станет легче, если мы помолимся.

Кристофер вполуха слушал проповедь капеллана. Он думал о семье Грега, о его матери, представляя, каким ударом будет для нее весть о сыне. Она была вдовой, и на ее попечении было еще двое детей – двадцатитрехлетняя Дженис и четырнадцатилетний Джои. Грег был старшим в семье и девять лет назад после смерти отца стал для матери единственной опорой. «Сильная женщина моя мать, – всегда говорил о ней Грег, – самая сильная из всех, кого я знаю… и самая хорошая». Кристофер Лаллек никогда еще не встречал более нежного отношения сына к матери. Это было удивительное сочетание взаимного уважения, восхищения и любви, что всегда вызывало у него легкую зависть. Грег мог говорить с матерью о чем угодно – о спорте и деньгах, сексе и философии; запретных тем для них не существовало. Грег охотно делился с другом всем, что обсуждал до этого с матерью, так что Крис знал о миссис Рестон больше, чем многие знают о собственных матерях, и со временем проникся к ней истинным уважением и любовью. Подобных чувств он никогда не испытывал к своим родителям.

Капеллан закончил проповедь. Послышалось шарканье ног. Кто-то шумно высморкался. Крис глубоко вздохнул и сказал, обращаясь к Уэндеру:

– Мы с Грегом… мы жили с ним в одной квартире. Я бы хотел сам сообщить о случившемся его семье.

Капеллан взял его за руку.

– Хорошо, но вы уверены, что владеете собой?

– Я справлюсь.

Уэндер отпустил его руку и печально кивнул.

А на улице нещадно палило солнце. Оно слепило воспаленные от слез глаза. Крис надел темные очки и сел в машину, даже не почувствовав, как обожгло голые ноги раскаленное кожаное сиденье. Он завел мотор, но так и не двинулся с места.

Он не умер. Вот сейчас он подъедет, подойдет к моей машине и, уперевшись руками в дверцу, скажет: «Увидимся на озере».

Но этого не произойдет.

Уже никогда.

Кристофер сидел в машине, утратив чувство времени, весь во власти обрушившегося на него горя. Наконец он все же включил передачу и выехал на улицу. По дороге он попытался вызвать в памяти лицо Грега, вспомнить его таким, каким видел в последний раз. Тогда Грег как раз выходил из квартиры, одетый по-пляжному, в красной кепке, в одной руке – яблоко, в другой – ключи. Открывая дверь, он зажал яблоко зубами и, надкусив его, сказал с набитым ртом: «Увидимся через час, да?»

На голове кепка вместо шлема.

Плавки вместо джинсов.

Майка вместо кожаной куртки.

И даже без носков, на голых ногах – грязные белые кроссовки.

Крис слишком хорошо знал, как выглядят жертвы мотоциклетных катастроф.

Разможженные черепа…

Кости, разбросанные в черном месиве крови и сажи…

Обгоревшая кожа…

Иногда даже обувь отыскать невозможно.

Пронзительный гудок автомобиля вернул Кристофера к реальности. Забывшись, он, оказывается, проехал указатель «стоп», даже не притормозив. Черт возьми, в таком состоянии нельзя вести машину. Иначе не избежать еше одной катастрофы.

Он вытер глаза рукавом рубахи и сосредоточился на дороге, пытаясь отвлечься от назойливых кошмарных видений. Надо во что бы то ни стало дотянуть до дома миссис Рестон.

Но мысль о ней вновь повергла его в ужас. Мать… Господи всемогущий, да как же сказать матери о случившемся? К тому же матери, уже потерявшей однажды ребенка?

Она пережила смерть своего второго ребенка. Грег тогда был еще совсем маленьким, так что почти не помнил этого. Но, когда он подрос, мать часто напоминала ему о случившейся когда-то трагедии. Она всегда говорила, что для нее нет ничего важнее семьи и что никогда нельзя забывать о ребенке, даже если его уже нет в живых. Она оставалась преданной женой и матерью и, повинуясь великому чувству ответственности, не оставляла попыток забеременеть вновь. Так на свет появилась Дженис, младшая сестра Грега. А через девять лет родился и Джои.

В возрасте тридцати шести лет мать Грега овдовела, потеряв горячо любимого мужа. Он умер от мозговой аневризмы, трое суток промучившись на госпитальной койке. Но миссис Рестон вновь выстояла, проявив завидное мужество. Оставшись с тремя детьми на руках, без профессии, с мизерным капиталом в двадцать пять тысяч долларов, выплаченных в качестве страховки за смерть мужа, она тем не менее не утонула в своем горе. После консультации в местном центре профессиональной подготовки она окончила курсы по основам бизнеса, прослушала годичный курс лекций в школе торговли и выкупила цветочный магазин, обеспечив этим себе и детям достойное существование.

Это ли не сила? Пожалуй, уместно было бы даже сравнение со скалами Гибралтара. Но и скала может дать трещину, если давление на нее окажется избыточным.

Подъезжая к дому миссис Рестон в тот трагический июньский день, Кристофер Лаллек никак не мог сообразить, как же все-таки сообщить ей страшную весть о том, что она потеряла еще одного ребенка. Ничего утешительного он так и не придумал.

Дом Рестонов находился недалеко от станции – всего в двух милях. Почти всю дорогу Кристофер проехал словно в забытьи, но сейчас, свернув на Бентон-стрит, разволновался и, словно очнувшись, стал настороженно разглядывать окрестности. Путь его лежал по тенистой улице, что шла вдоль излучины Миссисипи; по обе ее стороны тянулись старинные, ухоженные дома. Миссис Рестон жила в нескольких кварталах от Ферри-стрит, дом ее выходил окнами на юго-запад. Это был чудесный старинный домишко, с черными ставнями и украшавшим парадный вход цветником, выложенным из желтого кирпича и засаженным красной геранью. Во дворе росли мощные клены, кроны их были подстрижены так идеально, что издалека деревья напоминали леденцы на палочке. Вокруг стволов, в выложенных кирпичом цветничках, белели петунии. Газон возле дома был аккуратно подстрижен, но возле обочины явно засыхал, и сейчас там как раз вовсю старался вибрационный разбрызгиватель, который не пощадил ни ветрового стекла автомобиля, ни локтя Кристофера, выставленного в окно.

Кристофер притормозил возле гаража, стоявшего особняком от дома. Дверь в гараж была открыта. Рядом с пятилетней давности голубым «понтиак-седаном» миссис Рестон, на бампере которого рыжей краской было выведено: «Цветы делают нашу жизнь прекраснее», нашлось место и для автомобиля Кристофера.

Крис заглушил мотор и некоторое время сидел молча, уставившись в полумрак гаража, разглядывая нехитрую утварь: лейки и шланги, садовую тележку, мешок с углем, верстак покойного мужа с инструментами, старый желтый велосипед – вероятно, Грега.

Крис почувствовал, как вновь подступает к горлу ком, словно он только что проглотил пинг-понговский шарик. Стало трудно дышать, впечатление было такое, что грудь стянули невидимым тросом.

Черт возьми, Грег, ну почему ты не надел шлем?

Какое-то время он еще сидел в машине, машинально думая о том, что миссис Рестон не следовало бы держать гараж открытым – с улицы сюда мог зайти кто угодно и поживиться хранившимся здесь скарбом. Он вспомнил, что Грег частенько журил мать за это, но она лишь отшучивалась: «Вот уже двадцать лет я живу в этом квартале, и никто у нас не запирает гаражи. Да и что у меня можно украсть? Кому нужен этот хлам? Если кому что и приглянется, пусть забирает».

Но Кристофер, будучи полицейским, хорошо знал, какую опасность таят в себе открытые двери. Знал это и Грег.

Кто теперь будет предупреждать ее об этом? Кто напомнит, что пора менять масло в машине? Кто заменит фильтр в печи? Починит шланг?

Кристофер вытер глаза, вновь надел темные очки и, тяжело вздохнув, открыл дверцу автомобиля.

Раскаленный асфальт жег подошвы его голубых резиновых шлепанцев. Крису вдруг стало неловко: его пляжный наряд был сейчас совершенно не к месту. Он застегнул рубашку на все пуговицы, вышел из гаража, и тут ему под ноги попался садовый шланг, который должен был починить Грег.

Улегшиеся было чувства вспыхнули с новой силой.

О Боже, неужели любое напоминание о Греге будет таким болезненным? Но ведь отныне вся жизнь будет пронизана ими, и каждое будет рождать жгучую тоску и слезы.

Он переступил через шланг и направился к дому.

Дверь была открыта.

Он постоял на пороге, собираясь с духом. Из глубины дома доносилась негромкая мелодия Нейла Даймонда. Сквозь сетку двери он разглядел стоявший вдали кухонный стол, из кухни дверь вела в тенистый сад, где они с Грегом собирались устроить пикник на Четвертое июля. На столе в кухне лежал букет цветов, на спинку стула был брошен свитер, стояла баночка кока-колы, а поверх кипы книг лежал кошелек – миссис Рестон явно собиралась уходить.

Где-то в доме зашумел водопроводный кран. Донесся женский голос, подпевавший Нейлу Даймонду, потом он умолк за дверью спальни.

Крис все стоял на крыльце, вдыхая сладкий аромат герани, высаженной в цветнике у двери.

Перед глазами упорно маячила черная кнопка звонка.

Никогда в жизни Кристофер Лаллек не испытывал большего страха, чем сейчас, перед этой зловещей кнопкой.

Так и не отважившись нажать на нее, он постучал – так ему показалось уместнее – и стал ждать, а в горле по-прежнему стоял ком.

Ли Рестон выключила воду, протерла кран, повесила полотенце и слегка тряхнула головой, наблюдая в зеркале, как ложатся на свои привычные места прямые темные пряди волос. Иногда она подумывала о том, чтобы отпустить их подлиннее, изменить прическу, сделать завивку, но знала, что С кудрями вряд ли уживется. Волосы ее всегда ложились по-своему, и короткая простая стрижка а-ля Джули Эндрюс шла ей как нельзя лучше, особенно в сочетании с детскими веснушками, которые высыпали на ее лице каждое лето. Она развязала узел, которым была стянута на талии ситцевая юбка, поправила простую белую блузку и подвигала в ушах крохотные золотые сережки – так, как учили еще тогда, когда она только проколола уши, много лет назад.

Напевая, она погасила свет в ванной и прошла в спальню; она смачивала руки лосьоном, когда вдруг услышала стук в дверь.

– Иду! – крикнула она и посмотрела на часы. Уже без пяти двенадцать, а в полдень ей надо быть в магазине. Хотя ничего страшного и не произойдет – ее сестра Сильвия уже там и пока управится одна. Сестры не придирались друг к другу по пустякам.

Ли поспешила к двери, обдумывая на ходу, не придется ли все-таки покупать новый шланг. Этот паршивец Грег уже три раза обещал приехать посмотреть, в чем там дело, но так до сих пор и не объявился.

Выйдя в прихожую, она очень удивилась, разглядев за дверью приятеля сына.

– Кристофер! – улыбнулась она, открывая решетчатую дверь. – Что ты здесь делаешь? Я думала, вы с Грегом отправились на озеро. Заходи же.

– Здравствуйте, миссис Рестон.

– Его здесь нет, если ты за ним. Он обещал сегодня приехать, поменять насадку на шланге, но пока так и не появился. Впрочем, может, и заглянет. Ты подожди его, если хочешь.

Крис вошел в дом – в плавках и дикой расцветки рубашке, в нелепых резиновых шлепанцах на голых волосатых ногах. В его зеркальных очках Ли увидела свое искаженное отражение.

Она стояла перед ним, все еще втирая в руки лосьон, благоухающий цветочным ароматом, и озабоченно думая о том, что пора уже все-таки отправляться на работу.

– Я так поняла, что у тебя выйдет присоединиться к нам четвертого. Это было бы здорово. Мы хотим попробовать зажарить на гриле индейку с чесночной начинкой. А потом, если не потеряем сознание от запаха, сможем поиграть в волейбол. Как тебе?

Крис не ответил. Очень медленно он снял очки. Ли тотчас же обратила внимание на его заплаканные глаза.

– Кристофер, что случилось? – Она подошла к нему.

Он с трудом проглотил слюну; кадык его дернулся так, будто кубик льда плюхнулся в стакан с водой.

– Миссис Рестон…

Она знала об этом молодом человеке гораздо больше, чем он думал: знала о его безрадостном детстве, о родителях, которые относились к нему как к непростительной ошибке своей молодости.

– Кристофер… – Она тронула его за руку, мысленно позволив себе задержаться: пусть Сильвия поработает одна еще немного. – Тебе нужно со мной поговорить?

Он прокашлялся, взял ее руки в свои и крепко сжал их. Они еще были скользкими от лосьона и пахли жимолостью.

– Миссис Рестон, боюсь, у меня плохие новости. – Он решил, что не стоит тянуть и лучше выложить все сразу. – Произошла страшная авария. Грег погиб.

В ее лице не дрогнула ни черточка. Даже взгляд не изменился.

– Грег? – переспросила она твердым голосом, словно ей сообщили нечто ее не касающееся.

– Мне очень жаль, – прошептал он.

Она долго стояла не шелохнувшись, пока до нее не дошел жуткий смысл сказанного. Зажав рот обеими руками, она молча уставилась на Кристофера, ее рыжеватые глаза наполнились слезами и засверкали, словно отполированная медь.

– Грег… – пробормотала она надтреснутым голосом.

– Он ехал к вам. Автомобиль промчался на красный свет и врезался в него сбоку. К тому времени, когда подъехала наша дежурная машина, он был уже мертв.

– О Боже, – прошептала она, и руки ее безжизненно повисли вдоль тела. – Только не Грег… о нет, не может быть.

Ее учащенное дыхание оборвалось судорогой, в горле заклокотало. Она открыла рот, но не произнесла ни звука, и губы так и замерли в немом крике. Наконец она попыталась что-то сказать, но вместо слов вырвался лишь протяжный стон. Кристофер взял ее за плечи и прижал к себе так крепко, как только мог. Ее плач был подобен детскому писку, набирающему высоту. «Нет… нет… не-е-е-ееет…» – нарастал жалобный звук. И наконец, когда ее легкие, казалось, готовы были лопнуть от нехватки воздуха, она разразилась безудержными рыданиями, сотрясающими все ее тело. Кристофер не выпускал ее из рук, чувствуя, как она слабеет; колени ее подкосились, и она совсем повисла на нем.

– Нет, нельзя, чтобы еще один… – молила она. – Нет, только не это…

Сердце его разрывалось. Он чувствовал, как от боли и жалости ломит кости, сводит живот, сдавливает легкие.

– О… он… д… дол-жен… б… был… при… приехать… п… починить… м… мой… ш… шл… – Она так и не сумела закончить фразу.

– Да… – с трудом прошептал он. – Он собирался ехать чинить вам шланг.

Она забилась в конвульсиях, и он бережно опустил ее на пол. Его голые колени уперлись в прохладный деревянный пол. Она прижималась лбом к его шее, рыдала, уткнувшись в его нелепую гаитянскую рубашку, вздрагивая так сильно, что он поневоле раскачивался вместе с ней, чтобы не упасть.

– Он… п… пытался… од… однажды… п… починить… но… к… ку… пил… не ту… на… садку…

– Я знаю… я знаю… – пытался утешить он, поглаживая ее по спине, моля Бога о том, чтобы тот избавил ее от таких страданий, вернул бы Грега и того умершего ребенка, или же мужа, с которым ей было бы легче пережить эту страшную муку. А вместо этого сейчас рядом с ней он – не совсем посторонний, но и не друг, так – молодой человек, которого она мельком встречала несколько раз и с которым была приветлива, поскольку он работал и жил в одной квартире с ее сыном.

Они долго стояли на коленях; его рубашка намокла от ее слез, ноги затекли и ныли. А она все рыдала, выла, стонала. Он усадил ее на пол, прислонив спиной к стене, а сам сел рядом, обняв ее за плечи.

Вот уже и юбка ее стала влажной, а слезам, казалось, не будет конца.

– Я сейчас. – Он оставил ее на мгновение, выскочив на кухню за носовыми платками, и тут же вернулся. Сев рядом, он положил ей на колени голубую коробку с платками «Клинекс», достал сразу три для себя и три для нее и всунул ей в руку, безвольно лежавшую на коленях. Да и вся она как-то обмякла и была очень слаба. Он обнял ее, прижался щекой к ее волосам и гладил ее руку, время от времени вытирая лицо и себе и ей и разбрасывая влажные голубые платки по полу.

За окном шумела поливальная машина. Вот она развернулась и двинулась в обратный путь… Крис почувствовал, как горит плечо, онемела рука.

Наконец она судорожно вздохнула и подняла голову. Крис осторожно высвободил руку и теперь мучительно размышлял, что же делать дальше. Она шумно высморкалась.

– О Боже, – прошептала она, явно не уверенная в том, что найдет силы подняться. Прикрыв глаза, она еще какое-то время сидела, прижавшись к стене, тихонько всхлипывая.

– А где Дженис? – спросил он.

Сквозь ресницы вновь просочились слезы, и она закусила губу, пытаясь сдержать подступившие рыдания.

Крис положил руку ей на плечо.

– Где она? – прошептал он.

– В С… Сан-Фр… Франциско.

– В Сан-Франциско?

– Да, со своей подругой К… Ким.

В самом деле, Грег ведь говорил, что сестра уезжает на каникулы на Запад.

– А Джои?

– Джои на Г… Галл-лейк с Уит… Уитманами.

– Надо послать кого-нибудь за ними.

Плечи ее затряслись от рыданий. Крис не знал, что ему делать – то ли утешать ее, то ли оставить одну, чтобы она выплакала свое горе.

– А ваша сестра, она в магазине? – спросил он.

Она молча кивнула.

Он опустился перед ней на колени, задержав взгляд на ее коротких спутанных волосах – темных, с медным отливом.

– Хотите, я схожу за ней и попрошу побыть с вами?

– Н… нет. – Она наконец подняла голову и вытерла глаза руками. – Не надо, я позвоню ей. – Она опять всхлипнула и потянулась к коробке с носовыми платками, потом начала неуверенно подниматься. Он поддержал ее под руки, подождал, пока она вытрет слезы.

Несколько справившись с собой, она вымученно улыбнулась ему. Он обнял ее за плечи и повел в кухню. Там, на полке, стоял телефон, но Крис подумал, что надо бы переставить его на стол – так будет удобнее. Отодвинув стул, он усадил миссис Рестон, сам сел рядом. Кошелек, баночка кока-колы, книги все еще лежали на столе – напоминание о счастливых буднях, в которые ворвался он со страшным известием.

– Не нужно сейчас никому звонить. Вам надо прийти в себя.

Она подперла рукой подбородок и уставилась на дверь. Легкий ветерок колыхал прозрачную занавеску.

Он молча выжидал. Его переживания словно растворились в ее безутешном горе.

– Я должна поехать опознать его? – спросила она, обратив к нему опухшее лицо.

– Нет, его опознали по водительскому удостоверению.

Она прикрыла глаза и вздохнула даже с некоторым облегчением, потом вновь подняла на него взгляд.

– Ты видел его?

– Нет.

– Хочешь?

– Не знаю.

– Ты не узнавал – он сильно пострадал?

– Я не спрашивал. – По сути, это было правдой. Он ведь действительно не спрашивал.

– Он был на своей машине?

Он поднялся и принялся искать в шкафчиках стаканы. Взял один, заполнил его льдом из морозильника, вернулся к столу, долил кока-колой и передал миссис Рестон.

– Он был в своей машине? – настойчиво переспросила она, явно собираясь задать следующий мучительный вопрос.

Кристофер отошел к двери и встал спиной к миссис Рестон, широко расставив ноги, впиваясь голыми пальцами в мягкую резину подошв.

– Нет, на мотоцикле.

Повисло молчание, пока она осмысливала сказанное, потом ее высокий жалобный голос взвился отрывистым стаккато. Крис обернулся – вода была не тронута, а миссис Рестон, уперевшись локтями в крышку стола, сидела, закрыв лицо руками. Он подошел к ней и нежно обнял ее за плечи – просто чтобы она чувствовала, что он рядом и разделяет ее горе.

– Вам совсем ни к чему видеть его. Зачем вам это нужно?

– Я не знаю… я должна… я его мать… о Боже, Боже, Боже…

– Нужно, чтобы сейчас с вами была ваша семья. Кому мне позвонить? Вашей сестре… или матери?

– Я позвоню… сама. – Она промокнула лицо платком и, тяжело оперевшись о стол, усилием воли заставила себя подняться.

Затем прошла к телефону. Сняв трубку, она так и не смогла набрать номер, выронила ее и пошатнулась.

Крис тут же подскочил к ней и предложил:

– Я позвоню. Кому?

Она, казалось, никак не могла собраться.

– Не знаю, – жалобно произнесла она, и слезы покатились по ее щекам. – Я н… не знаю. Не хочу п… подвергать их такому удару.

– Идите-ка сюда. – Он подвел ее к столу. – Сядьте, я сам позабочусь обо всем. Где у вас телефонная книжка?

– В ящ… ящике… там.

Он нашел домашний телефонный справочник во втором ящике кухонного шкафа и стал набирать номер цветочного магазина. Она молча наблюдала за ним, прижав к губам скомканный платок. Глаза ее были красными, воспаленными.

– Цветочный магазин, – ответил в трубке женский голос.

– Это миссис Эйд? – спросил Крис.

– Да.

– Миссис Эйд, вы одна или с вами кто-то есть?

– А кто говорит? – Голос прозвучал настороженно.

– Прошу прощения, меня зовут Кристофер Лаллек. Я – друг вашего племянника, Грега Рестона. Я нахожусь в доме вашей сестры. Боюсь, у меня очень плохие новости. Грег погиб в автокатастрофе.

В трубке воцарилось молчание. Крис представил себе миссис Эйд, онемевшую от ужаса.

– Боже мой, – раздался наконец ее шепот.

– Извините, что я так резко обрушил на вас это печальное известие. С вами кто-то есть рядом?

Она расплакалась. Крис все это время не спускал глаз с миссис Рестон. Она поднялась и подошла к телефону, взяв у Криса трубку.

– Сильвия?.. О, Сильвия… я знаю… о Боже… да… нет, нет… никто из них… да… о да, пожалуйста… спасибо тебе.

Ей вновь понадобилась поддержка Криса, когда она повесила трубку.

– Она сейчас едет, – прошептала она и прижалась к нему.

Аромат лосьона для рук так и остался в его памяти, как, впрочем, и другое: луч послеполуденного солнца, прорвавшийся сквозь листву деревьев в саду; шорох занавески на кухонной двери; отдаленное жужжание газонокосилки; запах свежескошенной травы; букет садовых цветов на столе, с трудом различимый сквозь пелену слез, застилавшую глаза; фотография Грега в рамке на голубой стене; запотевшее стекло стакана с кока-колой; мягкая ткань юбки миссис Рестон, касающаяся его голых ног; ее пылающее лицо, уткнувшееся ему в шею, и прилипшая к телу, влажная от слез рубашка; записка на дверце холодильника: «Не забыть дать Грегу лазанью» и другая: «Дженис, рейс 75, час тридцать пять»; печальная мелодия по радио «Когда я зову тебя» в исполнении Винса Джилла.

Шепот матери Грега: «О, он так любил эту песню».

И его – в ответ: «Да, я знаю. Он постоянно заводил ее».

Они оба любили эту песню, у обоих были компакт-диски с этой записью. И оба они с ужасом сознавали, сколь многое будет напоминать им теперь о страшной утрате…

Во дворе затормозила машина, по дорожке зашуршали шаги. Открылась дверь, и Ли бросилась навстречу сестре. Крис молча наблюдал печальную сцену.

– О, Ли…

Услышав ее имя, он подумал: «Пожалуй, это слишком для одной женщины – ребенок, муж и вот теперь взрослый сын…»

– Почему, Сильвия, почему? – причитала Ли.

Сильвия лишь повторяла:

– Не знаю, милая, не знаю.

Сестры прильнули друг к другу и горько плакали.

– О, Грег, Грег… – с мольбой взывала Ли к горячо любимому сыну, увидеть которого ей уж больше было не суждено.

Кристофер Лаллек, глядя на бедную женщину, чувствовал, как опять закипает в нем тихая ярость. За свои тридцать лет он впервые столкнулся с настоящим горем. И ощущал себя потерянным, беспомощным. Все прошлые неурядицы и перипетии его жизни казались ничтожными и нелепыми в сравнении со страшной реальностью смерти. Она сковывала волю, разум, подавляла чувства, губила мечты.

И если ему, Крису, сейчас так тяжело, то каково матери, потерявшей сына?

Сестры разомкнули объятия, и Сильвия Эйд увидела Кристофера. Сквозь слезы она вымолвила:

– Вы – Кристофер…

Крис крепко обнял незнакомую женщину. Он, не отличавшийся до сих пор общительным нравом, суховатый и сдержанный, тем более с незнакомыми людьми, сейчас прижимал к себе женщину, с которой до этого едва перекинулся словом.

Выразив таким образом сочувствие друг другу, они вновь обратились к той, кто более всех нуждался сейчас в заботе и утешении, Поддерживая Ли под руки, они увлекли ее в гостиную и усадили на диван. Ли Рестон прижалась к сестре, вновь и вновь повторяя все те же слова:

– Он… он ехал сюда, ко мне… должен был починить мне шланг…

Почему от этих простых слов в его глазах опять закипают слезы? Может, они напомнили о том, как беспечно он относился к жизни всего лишь час назад? Или о том, как нежно любил Грег свою мать?

Сестры несколько успокоились, и Сильвия спросила:

– Как ты узнала?

– От Кристофера. Он приехал сразу, как только узнал о случившемся.

Сильвия подняла на него покрасневшие глаза.

– А как узнали вы?

– Я… – Кристофер прокашлялся. – Я заехал в управление за жалованьем, там мне и сказали.

Ли Рестон посмотрела на него сквозь слезы. И крепко сжала его руку.

– Представляю, каким ударом это было для тебя. И потом… эта тяжелая миссия… встреча со мной.

Он ощутил ее пожатие и словно заново пережил недавний шок, но тем не менее нашел в себе силы твердо встретить ее взгляд. И произнес хриплым шепотом:.

– Он безумно любил вас.

Она закрыла глаза, пытаясь хотя бы так сдержать слезы. И тоже прошептала, все еще сжимая его руку:

– Спасибо тебе.

В этот скорбный миг между ними возникло какое-то единение, общее горе сблизило их, связало незримыми узами.

Он сделал все, что было в его силах, чтобы поддержать ее в самый трудный час.

Она была признательна ему за то, что он отважился первым сообщить ей о смерти сына.

– Я всегда буду рядом с вами… что бы ни случилось, – пообещал он, и обещание это было таким же искренним, как и любовь к ее сыну.

– Спасибо, Кристофер, – сказала она и еще крепче сжала его руку, впервые по-настоящему оценив его как человека, как мужчину, в чьем участии она так нуждалась сейчас. Да и не только сейчас, но и в тревожном будущем.

Глава 2

Для Ли Рестон жизнь продолжалась, но была подобна кошмарному сну. Временами боль утраты становилась невыносимой, и тогда, обессилев, Ли вновь заливалась слезами. Потом, словно повинуясь чужой воле, возвращалась к своим горестным обязанностям.

Нужно позвонить Дженис.

– Дженис… – Мысль о дочери вызвала новый поток слез. Ли все пыталась оттянуть разговор с Дженис, ей так не хотелось вторгаться в мир дочери с таким ужасным известием.

– Давай я позвоню Дженис, – предложила Сильвия.

– Спасибо, Сильвия, но она должна услышать это от меня.

– О, Ли, зачем подвергать себя такой пытке?

– Я ее мать. И это мой долг.

Ли Рестон бывала временами упряма и сама признавала это. Она не любила уходить от проблем, расписываясь в собственной беспомощности. Так было всегда и так будет. Тем более что сейчас рядом с ней Сильвия и этот молодой человек, Кристофер. Они помогут, если станет совсем невмоготу.

Она позволила Сильвии только набрать номер телефона Дженис. Потом дрожащей рукой сама взяла трубку. Ноги стали ватными. Рядом оказался стул – словно милость свыше, и она с облегчением присела.

Дженис была несказанно рада звонку.

– Мам, привет! Какой сюрприз! Еще пять минут – и ты бы нас не застала. Мы собираемся на рыбацкий причал!

О, Дженис, моя любимая девочка, с каким тяжелым сердцем вторгаюсь я в твою жизнь.

– Дорогая моя, боюсь, что мне придется попросить тебя вернуться домой. У меня очень печальная весть. Дженис, милая, я так сожалею… но произошла страшная авария. – Она впервые произносила эти слова, и впечатление было такое, словно сама впервые услышала их: шок и ужас смешались с ощущением ирреальности происходящего. – Наш милый Грег погиб.

– О, нет… нет… не-е-е-т. Мама… Боже мой… нет…

Ли сжала трубку обеими руками. Ей так хотелось быть сейчас рядом с Дженис, обнять ее, приласкать, утешить. Но их разделяли две тысячи миль, и ей оставалось лишь слушать, как рыдает в трубку дочь.

– Нет, нет, это неправда!

– О, Дженис, дорогая моя, как мне хочется быть сейчас рядом с тобой. Дженис, тебе придется… вылететь первым же… первым же рей… рей… – Она отчаянно пыталась побороть подступавшие рыдания. Сильвия, все это время стоявшая рядом, обняла ее, а Крис взял из ее рук трубку.

– Дженис, говорит Кристофер Лаллек. Я здесь, с твоей мамой, так же как и твоя тетя Сильвия. Я очень сожалею… да, мы все в шоке.

Голос Дженис, утопавший в слезах, звучал глухо и невнятно. Она задавала какие-то вопросы, Крис отвечал. Убитая горем мать не выдержала бы этого разговора. Наконец он сказал:

– Дженис, передай трубку Ким.

Чувствуя, что Дженис вряд ли сможет сейчас рассуждать здраво, он переговорил с ее подругой о том, как переделать заказ на авиабилеты, попросил ее перезвонить и передал, что сам приедет в аэропорт встретить Дженис в любое время. Оговорив все детали, он передал трубку миссис Рестон, чтобы та могла попрощаться с дочерью.

– Дж… Дженис? Да… я тоже… Пожалуйста, поторопись.

К концу разговора Ли почувствовала себя измотанной до предела. Но все равно сказала:

– Я могу сейчас же позвонить и Джои. Я справлюсь.

– Позволь мне, – умоляющим шепотом произнесла Сильвия. – Пожалуйста.

– Нет, Сильвия. И это я должна сделать сама. И мне останется еще сходить в морг. Все остальное я оставляю вам с Кристофером.

Как они и предполагали, Уитманам было не дозвониться. Был жаркий летний день – вероятно, они отправились на озеро.

– Все равно будем пытаться, – сказала Ли, уставившись на телефон, который сейчас был для нее и другом, и врагом. Она уже проходила все это раньше. Хорошо помня, что положено делать в таких случаях, она с ужасом подумала о том, что предстоит еще раз поднять эту зловещую трубку и договориться с работником похоронного агентства, чтобы тот занялся телом ее сына. Боже милостивый… он был на мотоцикле. Перед глазами возникло ужасное видение, но она заставила себя представить Грега веселым и улыбающимся, уносящимся на своем мотоцикле с бодрым прощальным возгласом: «Спасибо за вкусную жратву, ма! Ты чертовски хороший повар».

В памяти ожило и другое: день, когда умер Билл, а еще раньше – их трехмесячный малыш Грант. Она содрогнулась от воспоминаний и подумала о двух оставшихся детях. «Мне повезло, мне повезло, у меня есть еще они. Я должна быть сильной ради них».

С этими мыслями она набрала номер телефона похоронного агентства. Она держалась, пока, видимо, не услышала вопрос:

– Где он?

И снова сознание случившегося потрясло ее.

– Почему… где? – бормотала она, растерянным взглядом обводя стены, словно именно они могли объяснить ей суть происходящего. – Я… я не… о Господи…

Кристофер тут же подошел и взял трубку из ее рук. Голос его звучал четко и убедительно.

– Это офицер Кристофер Лаллек из полицейского управления Аноки, друг покойного. Я мог бы ответить на ваши вопросы.

Говорил он напряженно и отрывисто:

– Морг госпиталя Мерси… Сегодня в десять тридцать… Авария на мотоцикле… Да… Да, думаю, что да… 910-8510… Лютеранин… Да, если у нее нет своего священника, мы можем пригласить нашего капеллана… Думаю, ей потребуется время, чтобы принять такое решение. Еще не все члены семьи знают о случившемся… Да, завтра было бы лучше… Думаю, в девять было бы хорошо. Спасибо, мистер Деуэй.

Повесив трубку, он записал на клочке бумаги имя и номер телефона Уолтера Деуэя и обратился к Ли:

– Вам, конечно, необходимо будет встретиться с ним, но это можно сделать и завтра. Он предложил девять утра, и я согласился. Сейчас не стоит беспокоиться о формальностях. Он позаботится обо всем.

– Грег уже в морге?

– Да, в госпитале Мерси. В случаях гибели в автокатастрофах жертвы перевозят туда. Мистер Деуэй займется всем.

Ли испытала что-то похожее на облегчение – как хорошо, что рядом с ней Кристофер. Конечно, ему тоже нелегко, но он берет на себя те обязанности, которые в этом случае легли бы на плечи мужа, будь он жив, или… взрослого сына. Одно его присутствие успокаивало ее, и временами ей казалось, что это Грег ходит по кухне, хлопочет и всеми способами пытается помочь ей справиться с обрушившимся на их жизнь несчастьем.

Покинув Сильвию, Ли подошла к нему.

– Кристофер, – сказала она, коснувшись короткого рукава его пестрой рубахи. – Спасибо тебе. Извини, что я не выдержала этого и взвалила все на тебя.

– Вы имеете на это право, миссис Рестон. Сегодняшний день – один из самых черных в вашей жизни.

– Но и в твоей тоже, – ответила она.

– Да… это так. Но… – Взгляд его упал на записки, прилепленные к дверце холодильника. – Думаю, что Грег хотел бы, чтобы я хоть чем-нибудь помог вам, так что, если вы не возражаете, я еще побуду здесь.

Она прильнула к нему, и они какое-то время молча стояли, глотая слезы. Она погладила его по спине, и на какое-то мгновение у нее опять возникло ощущение, будто рядом Грег.

Раздался телефонный звонок.

Трубку взяла Сильвия. Ли и Крис молча наблюдали.

– Да, Ким. Рейс «Нордвест-356»… Семь пятьдесят девять… Я поняла. – Она аккуратно записала все на листке бумаги и слушала дальше. – Я очень сожалею, что ты вынуждена прервать каникулы, но это так любезно с твоей стороны, что возвращаешься вместе с Дженис. Ей очень нужна твоя поддержка.

И после некоторой паузы добавила:

– Семь пятьдесят девять, да. Я еще не знаю, кто из нас приедет за вами в аэропорт, но кто-нибудь обязательно будет. Пожалуйста, передай Дженис, что с мамой все в порядке. Мы рядом и не оставим ее ни на минуту. Да. Да. Хорошо, тогда до встречи.

Повесив трубку, Сильвия сказала:

– Ким возвращается вместе с Дженис, так что не волнуйся за нее, Ли.

Это был первый телефонный звонок из множества последовавших вскоре. Известие о гибели Грега потрясло всех, кто его знал. Сильвия с Кристофером по очереди обзванивали близких и знакомых; дозвонились Барри, мужу Сильвии, который тут же примчался; родителям Ли, которых известие повергло в шок, и их пришлось долго утешать; соседке и близкому другу семьи Тине Сандерс, которая тоже немедленно прибежала к Ли. Сообщили и в цветочный магазин. Все время звонили Уитманам, но, к сожалению, безрезультатно.

Дом постепенно наполнялся людьми. Приходили соседи, предлагая свою помощь. Сильвия составляла списки тех, кого еще нужно было известить о случившемся, и раздавала их соседям. С Ли вдруг произошло нечто странное. Она обернулась и уже было открыла рот, собираясь задать вопрос: «А Грегу уже позвонил кто-нибудь?» Она вовремя спохватилась. Страшная реальность вновь заставила ее содрогнуться. Она смотрела на женщин, склонившихся над ее телефонной книжкой, и никак не могла осмыслить того, что уже никогда не позвонит Грегу, не услышит его смеха, не увидит на кухне перед раскрытым холодильником в поисках какого-нибудь лакомства, никогда не побывает на его свадьбе, не дождется внуков. Неужели этот гвалт в доме вызван его смертью?

Кто-то из соседей принес с собой кофеварку на тридцать шесть чашек, и вскоре дом наполнился ароматом свежесваренного кофе. Еще кто-то принес блюдо с фруктами, затем на столе появился кофейный пирог. Родители Ли, приехавшие вскоре, явно нуждались в большем утешении, чем сами предполагали, так что Ли пришлось поддерживать стариков, превозмогая боль и усталость.

В сознании вдруг пронеслось: «Я должна выбраться отсюда! Я не выдержу здесь больше ни минуты!» Но в открытую дверь уже входили новые люди. И им тоже нужно было пролить слезы на ее груди, высказать свою печаль. Кристофер отыскал Ли в толпе соболезнующих и тихонько шепнул:

– Миссис Рестон, я дозвонился Джои, он у телефона.

Сердце учащенно забилось. Ли послушно направилась к телефону. Крис последовал за ней и встал сзади, словно отгораживая ее от собравшихся в комнате, чтобы никто не мог помешать ей выполнить свой тяжкий долг.

– Джои?

– Привет, мам, что-то случилось? Почему вдруг звонит Крис?

– Джои, милый, я должна сообщить тебе страшную вещь… Дело в том, что…

Она запнулась, и Джои взволнованно прокричал в трубку:

– С кем-то беда, мама? Дженис?..

– Это не Дженис, Джои… Грег.

– Грег? – Голос его сорвался на высокий фальцет. – Что случилось?

– Грег на мотоцикле попал в аварию.

– О… – тяжело выдохнул он.

– Грег погиб.

Джои очень долго молчал. Когда он наконец заговорил, голос его звучал, как год назад, когда ломался.

– Погиб? Но… но как же это возможно?

– Знаю, в это трудно поверить, но это правда. Это случилось сегодня утром.

– Но… но он же собирался взять нас с ребятами на ярмарку на будущей неделе.

– Я знаю, милый, знаю.

– О Боже, мам… – Он пытался сдержать слезы, но резкий фальцет и долгая пауза выдавали его состояние. – Это ведь несправедливо!

Она прошептала:

– Я знаю, Джои.

– Как же мы будем жить без него?

– Сумеем… ты увидишь. Это будет тяжело, но нас ведь трое, мы вместе. И с нами остаются те, кто по-настоящему любит нас. Здесь со мной тетя Сильвия, бабушка с дедом, соседи, Кристофер, а сегодня вечером прилетает Дженис. Но мне нужно, чтобы и ты был сейчас рядом, хорошо?

– Хорошо, – едва слышно произнес он.

– Я люблю тебя. И мы справимся, Джои. Вот увидишь.

– О'кей. Миссис Уитман хочет поговорить с тобой.

В голосе миссис Уитман звучал неподдельный ужас.

– Боже праведный, – сказала она. – Мы немедленно выезжаем. Мы сейчас же привезем Джои. О, Ли, я так сожалею.

Ли положила трубку и вытерла слезы. Крис все еще стоял за ее спиной.

– Нелегко вам пришлось, – тихо произнес он.

– Да.

– Может, нужно съездить за ним?

– Нет, его сейчас привезут.

– Вы уверены? Я ведь могу поехать. Буду только рад помочь.

Ли вдруг ощутила прилив глубокой благодарности к молодому человеку. Она положила руку ему на плечо.

– Я знаю, что ты непременно съездил бы, но не надо. Они уже выезжают. Но, Крис, если ты действительно мог бы встретить в аэропорту Дженис и Ким, я бы была тебе очень признательна.

Он сжал ее руку.

– Конечно, я смогу.

– Потому что если я поеду за Дженис, то могу разминуться с Джои, а я… – горе вновь захлестнуло ее, и Крис почувствовал это.

– Не говорите больше ни слова. Я буду в аэропорту точно в назначенное время. А теперь давайте займемся вами. Как вы себя чувствуете? Хотите кофе или что-нибудь еще?

– Нет, спасибо, Кристофер. А вот тебе хорошо бы что-нибудь съесть.

– Нет, я не могу и думать о еде. Меня мутит от одного ее вида.

День клонился к вечеру. Соседи уходили и вновь возвращались – с горячей закуской, сандвичами, салатами. Дверь уже и не закрывали, и в доме не утихал приглушенный гул голосов.

На кухню вошла Сильвия.

– Пришел Ллойд, Ли.

– Ллойд. О, Ллойд. – Она поспешила к двери навстречу свекру. Среднего роста, стройный, с серебристыми, как и оправа его очков, волосами, интеллигентным лицом, которое даже и в скорби было удивительно приветливым и добрым. Более мягкого человека Ли не встречала.

– Ли, – сказал он. И больше ничего. Лишь нежно обнял ее и долго держал в своих объятиях, и оба они словно заново переживали день, когда вот так же скорбели по Биллу, сыну Ллойда. Странно, с какой любовью и уважением относилась она к этому человеку. Даже к собственному отцу не питала она подобных чувств. С Ллойдом она была раскованна, откровенна, не стеснялась излить душу. Конечно, это был не Билл – он никогда бы и не сумел заменить ей его, но рядом с Ллойдом Ревтоном она острее вспоминала присутствие Билла в ее жизни. И сейчас ей казалось, что это Билл обнял ее, утешает, подбирая единственно верные слова: «В жизни так много горя, и нам уже пришлось испить из его чаши, не так ли, малышка? Но мы выстоим и на этот раз, нам хватит сил».

В глазах его стояли слезы, но он не терял присутствия духа, как родители Ли, и ее это успокаивало.

– Дети знают?

– Да. Они уже возвращаются домой.

– Хорошо. – Он обнял ее за плечи. – С ними тебе будет легче. Не много ли нас здесь собралось? Тебе, видимо, это трудно?

– Да нет. Все эти люди пришли, потому что для них это тоже удар. Хотя это случилось и не с их сыновьями, все понимают, что никто от этого не застрахован. Так что пусть будет как есть.

Пришел пастор, преподобный Альдеккер, и, выслушивая его наставления, она краем глаза наблюдала за Кристофером, который, выйдя во двор, выключил спринклер на лужайке, собрал шланг и засунул его под порог крыльца. Движения его были размеренными. По лицу текли слезы.

Его печальное одиночество глубоко тронуло ее. На улице он дал наконец волю слезам, которые так мужественно сдерживал в доме, утешая ее. Тогда он чувствовал, что именно она особенно нуждается в его поддержке, а теперь, решила Ли, пора и ей помочь ему.

– Извините меня, преподобный Альдеккер, я сейчас вернусь.

Она вышла во двор, тихонько прикрыв за собой дверь. Подойдя к Крису сзади, она обняла его, коснулась щекой его плеча. Рубашка его нагрелась от яркого послеполуденного солнца. Сердце билось ровно, но дышал он тяжело, время от времени глотая подступавшие спазмы. Почувствовав ее прикосновение, он опустил руки. Они долго стояли так, не замечая, как их ноги заливает вода, вытекшая из спринклера.

Опускался вечер, и их серые тени вырисовывались на мокром асфальте. Где-то рядом грустно заворковал голубь. Вскоре ему ответил еще один, и долго длилось их тихое воркованье, словно и они сопереживали людскому горю.

Наконец Кристофер, глубоко вздохнув, прервал молчание.

– Я любил его, вы понимаете? И никогда не говорил ему об этом.

– Он это знал. И тоже любил тебя.

– Но я должен был сказать ему.

– Об этом не обязательно говорить. На прошлой неделе он рассказывал мне, как ты принес ему пирог с корицей из кондитерской Ханса. И я помню, как часто ты мыл его машину заодно со своей и мчался выручать его, когда у него в дороге глох мотор, возвращал его взятые напрокат видеокассеты, чтобы ему не пришлось платить за просрочку. Все эти мелочи лучше любых слов говорят о любви. И он это знал. Так что никогда не думай о том, что он умер, так и не оценив твоего к нему отношения.

– Но мне все-таки следовало самому сказать ему об этом.

– Не будь таким суровым к себе, Кристофер. Я уверена, что Грег все понимал.

– Дело в том, что никто никогда не учил меня говорить о таких вещах. Я ни разу…

Он запнулся, и сердце у нее защемило от несказанной нежности и любви к нему – чувств, которых он никогда не знал в родной семье.

– А он говорил тебе когда-нибудь об этом?

Кристофер опустил глаза на зеленый резиновый шланг, который все еще держал в руке и во время разговора с Ли машинально поскребывал ногтем.

– Нет.

– И ты сомневаешься в том, что он знал?

Он пожал плечами.

– Я хочу сказать тебе кое-что, Кристофер. С тех пор как вы стали жить с Грегом в одной квартире, он ни разу не взял у меня что-нибудь из еды, не подумав, хватит ли этого и для тебя. «Он не очень-то избалован домашней стряпней, мам, – говорил он, – так что подкинь что-нибудь и на его долю». И я с удовольствием это делала, и он нес тебе что-то из дома. Это было одно из проявлений его любви к тебе. Не было ни одного праздника, когда бы он не подумал о тебе. Он не мог допустить, чтобы в такие дни ты оставался один. Вот почему он всегда приглашал тебя к нам. И не он ли ремонтировал твою старую колымагу пару недель назад? Какую-то трубку в кондиционере или что-то еще? Я знаю, что он любил тебя, так что не теряй ни минуты своей драгоценной жизни на сожаления о том, что не успел сказать Грегу о своей любви. Потому что он знал об этом.

Кристофер шмыгнул носом и вытер его рукой. Ли достала из кармана юбки клочок материи и протянула Крису.

– Если тебе так будет спокойнее, дай себе зарок отныне говорить людям о том, что они значат в твоей жизни. Если любишь кого-то, не стесняйся признаться в этом.

Крис высморкался и кивнул головой.

– Обязательно.

– Ну вот и хорошо, – сказала она. – Теперь тебе легче?

Он шумно вздохнул.

– Да, спасибо.

– Ты ведь знаешь, я уже пережила смерть двоих близких мне людей. Я научилась бороться с горем. Знаю я и то, что первый год самый мучительный. Тебе будет нелегко в свободные часы после дежурства, в выходные, когда ты останешься наедине со своей печалью. Горе ведь не спрашивает разрешения, вторгаясь в нашу жизнь. И настигает часто в тот момент, когда меньше всего ожидаешь его. Но, что бы ни случилось, помни одно, Кристофер, – я всегда рядом, и ты можешь прийти сюда в любое время дня и ночи. И вместе мы одолеем любые невзгоды. О'кей?

Он вновь кивнул головой и пробормотал:

– Спасибо, миссис Рестон.

– А сейчас тебе пора в аэропорт, а я еще должна поговорить с преподобным Альдеккером.

Она вымученно улыбнулась. На лице ее не осталось и следа макияжа. Кожа была красной и шершавой от слез. Разглядывая ее лицо, Кристофер отметил сходство с Грегом – та же форма бровей и губ.

– Теперь я понимаю, почему он так любил вас и восхищался вами. Вы – мудрая и очень сильная женщина.

Ли мягко указала ему на автомобиль и сказала:

– А теперь иди, если не хочешь, чтобы я опять разрыдалась.

Рейс «Нордвест-356» прибыл в международный аэропорт Туин-Сити. Дженис Рестон с дорожной сумкой в руках терпеливо ожидала, пока подадут трап и откроют дверь.

«Кто же будет встречать нас, – думала она, – мама или тетушка Сильвия с дядей Барри? А может, приедут бабушка с дедом». Почти весь полет она проплакала, отвернувшись в окошко иллюминатора. Ким тоже частенько подносила к глазам платок, так и не перевернув ни одной страницы книги, лежавшей у нее на коленях.

Войдя в здание аэровокзала, Дженис очень удивилась, когда увидела в толпе встречавших Кристофера Лаллека.

– Крис! – воскликнула она и выронила сумку, когда он подошел ближе и протянул к ней руки.

– Дженис…

– О, Крис, как же могло такое случиться?

Она прильнула к нему, обвив руками его шею, и слезы снова хлынули из ее глаз. Он крепко подхватил ее, так что ноги ее почти оторвались от пола. А вокруг сновали пассажиры, и Ким, глотая слезы, молча стояла рядом. Дженис не раз представляла себя в объятиях Криса, но никогда не думала, что мечтам ее суждено будет осуществиться в такой горький момент. Крису было тридцать, ей – только двадцать три. Он всегда относился к ней, как к младшей сестренке Грега и, хотя она уже училась в колледже и жила отдельно от семьи, считал ее слишком маленькой, чтобы ему могло прийти в голову ухаживать за ней. Но страшное горе, обрушившееся на них столь внезапно, смело все возрастные различия.

Наконец Крис выпустил Дженис и протянул руку Ким.

– Привет, Ким. Я – Кристофер Лаллек. Мне очень жаль, что вам пришлось прервать каникулы.

Лицо Ким покраснело и опухло от слез.

– И речи быть не могло о том, чтобы я оставалась там одна, без Дженис.

Крис подхватил сумку Дженис, и они втроем направились к выходу.

В машине Ким устроилась на заднем сиденье, Дженис – впереди. Отвечая на ее вопросы, Крис пытался, как мог, утешать ее, видя, как она то и дело лезет в сумку за очередным носовым платком.

– Как мама, держится?

– Как Гибралтарские скалы. Еще находит силы подбадривать остальных. Грег всегда говорил, что она женщина сильная, и сегодня я сам в этом убедился. Но думаю, ей все-таки будет легче, когда ты вернешься. Самое трудное для нее было позвонить тебе и твоему брату.

– Он уже дома?

– Когда я уезжал, его еще не было. Но Уитманы уже выехали, везут его домой.

Какое-то время они ехали молча, каждый был погружен в свои мысли о случившемся. Каково сейчас Ли? Что переживает четырнадцатилетний Джои, оставшийся единственным мужчиной в семье?

Машина Криса так дребезжала, что от этого становилось еще муторнее. Сквозь приоткрытые окна в салон врывался горячий ветер. Трубка в кондиционере, которую заменил Грег, все равно полетела, но Кристофер решил, что нет смысла еще раз ремонтировать, ведь в ближайшие дни у него будет новый «эксплорер». Новый «эксплорер»… черт возьми, он с полудня так ни разу и не вспомнил о нем! Дилер наверняка уже трезвонит ему домой, не понимая, что случилось. Удивительно, как вдруг новый автомобиль стал ему совершенно безразличен.

Солнце садилось. В предвечерней дымке вырисовывались контуры пригорода Миннеаполиса. На повороте их резко обогнал новенький «форд», но Крис не обратил на это внимания. Он смотрел прямо перед собой и мчался вперед, не сбавляя скорости. Девушки уставились в окна, и Дженис думала о том, как все изменилось в ее судьбе со вчерашнего дня. Теперь ее ожидает совсем иная жизнь. Не с кем уже будет поговорить о детстве, когда они были так неразлучны с Грегом. Джои намного моложе, у него совсем другие воспоминания. А Дженис росла с Грегом, они вместе ходили в школу, бегали стометровки, обсуждали свои детские влюбленности… Их будущие дети были бы двоюродными братьями и сестрами и тоже росли бы вместе, вместе отмечали праздники. Она бы иногда брала к себе детей Грега, отпуская его с женой повеселиться. Дети ходили бы друг к другу на дни рождения, вместе праздновали бы окончание школы, справляли свадьбы. Дженис почувствовала, как закипает в ней злоба. Она так надеялась на своего брата, так беззаветно любила его, и вот он ушел и унес с собой часть ее будущего!

Ей вдруг стало стыдно. Как я могу злиться? И на кого? На Грега? Маму? Отца? На того младенца, который умер и не испытал такой душевной боли, что испытываю сейчас я, и не может быть сейчас рядом? На себя – за то, что уехала в Сан-Франциско и не провела с Грегом его последние дни?

Она откинула голову на спинку сиденья и спросила:

– Ты не чувствуешь злости, Крис?

Он взглянул на нее.

– Да, пожалуй.

– А на кого ты злишься?

– На Грега. За то, что не надел шлем. На судьбу. Черт возьми, не знаю на кого.

Дженис стало легче от того, что Крис испытывает те же чувства – как ей казалось, эгоистичные.

– Я все время думаю о том, что он так и не женился… не оставил детей.

– Да, я понимаю.

– Думаю и о маме, обо всех нас. Черт возьми, думаю о днях рождения! О Рождестве!

Она опять заплакала.

– Эти дни отныне будут уж… ужасными!

Она была права. Крису нечего было возразить, он лишь сочувственно пожал ей руку.

Пожалуй, еще не доводилось ему быть свидетелем более горестной сцены, чем встреча Ли Рестон с детьми. Он стоял рядом, наблюдая, как прижались они друг к другу в скорбном молчании. В эту минуту он готов был пожертвовать частью своей жизни, лишь бы вернуть им Грега.

Он слышал их рыдания, видел, как руки матери гладят головы детей, прижавшиеся к ее груди. Решив не мешать, Крис вышел на задний двор и присел на ступеньках лестницы, что вела к лужайке. Лужайка была прелестна – довольно большая, футов двести, она упиралась в живую изгородь, отделявшую ее от соседнего двора. С одной стороны, ближе к дому, росли тенистые деревья. Вдали же пестрели в три яруса цветочные клумбы, окаймлявшие площадку для игры в волейбол и семейных пикников. Крис пару раз был на этих праздниках. В его памяти они навсегда остались самыми счастливыми днями. Хот-доги, веселье, семейное тепло и уют – всего этого так недоставало в его жизни. И Грег подарил ему это. Рестоны всегда встречали Криса как члена своей семьи. «Пиво там. У нас самообслуживание, кому лень, останется голодным. И нет ему сочувствия!»

Четвертое июля в этом году вряд ли станет для них праздничным днем. Пикника не будет. Ведь Крис еще в апреле упросил капитана дать ему выходной в этот день. Теперь, наверное, лучше будет попроситься на дежурство – пусть уж кто-нибудь из женатых ребят проведет этот день с семьей. Черт возьми, так, пожалуй, и надо сделать. Крису было не впервой добровольно дежурить в праздники. Все лучше, чем слоняться без дела, чувствуя себя одиноким и никому не нужным.

Он вспомнил один из праздников Четвертого июля, когда ему было лет двенадцать. В школе он записался в оркестр, попросив, чтобы ему дали тубу, – дома денег на инструменты не было, а в школе тубы и барабаны давали бесплатно. Крис до сих пор помнил, как приятно оттягивала туба плечо, как впивались губы в огромный мундштук, с каким вдохновением он впервые маршировал по улице с оркестром, и над его головой возвышалась медная тарелка тубы. Играли тогда его любимый марш «Клаксон» – да, именно его, – и, черт возьми, до чего же здорово они его исполняли, прямо кровь стыла в жилах. Пум-пум-пум-пум… Они с барабанщиком на пару задавали ритм всему оркестру. Дирижер, мистер Затнер, объявил, что их юношеский оркестр пригласили на парад в маленький городок Принстон, и всем музыкантам выдали атласные накидки – с одной стороны черные, с другой – бордовые, и просили надеть черные брюки и белые рубашки. У Криса по дороге домой от волнения даже живот скрутило: придется просить родителей купить ему черные брюки…

Лаллеки жили в вонючей квартирке над магазином электробытовых приборов. В квартиру вела видавшая виды открытая лестница со стороны аллеи. В теплые месяцы здесь стоял тяжелый запах гнилых овощей из мусорных баков, что стояли неподалеку от магазина «Красный филин». Иногда, когда в доме нечего было поесть, Крис слонялся на заднем дворе овощного магазина в часы, когда хозяин выбрасывал разную гниль.

– Эй, не нужно ли помочь? – предлагал он свои услуги, а детина в засаленном белом фартуке отвечал:

– Ого! Это что-то новенькое! Такой сопляк предлагает помощь? Что ж, почему бы и нет?

Рабочий вытаскивал тухлую цветную капусту, почерневший и скользкий салат, пучки брокколи, которые Крису казались с виду вполне съедобными. Но беда была в том, что он терпеть не мог брокколи. Однажды очередь дошла и до апельсинов – они были местами мягкими, но совсем без плесени.

– Послушайте, они выглядят вполне сносно, – сказал Крис.

– Но не для продажи.

– Ничего, если я съем один?

– Да ничего, конечно. Вот, на тебе два. Даже три возьми.

Крис на лету поймал три апельсина, брошенные ему рабочим. В тот день он принес домой апельсины, немного увядшей моркови и что-то под названием «каша из макарон», напоминавшее по вкусу корм для скота. Младшая сестренка Джинни захныкала:

– Но мне это не нравится!

– Ешь! – приказал он. – Тебе это полезно, а наш старик получит пособие только через девять дней.

Но оба они знали, что, даже и получив деньги, отец с матерью в первую очередь купят себе что-нибудь выпить в местной забегаловке, которую дети называли не иначе как «дыра». Находилась она недалеко от дома, в сыром вонючем погребке, куда отец направлялся каждое утро, едва продрав глаза. Мать присоединялась к нему тотчас же, как заканчивала работу. Она была кухаркой в шоферской закусочной на Десятом шоссе, она уходила из дома рано утром, когда дети еще спали, и часто приползала обратно уже далеко за полночь.

В тот злополучный день старики, как всегда, проводили время в «дыре». Крис, придя домой, сварил Джинни немного макарон, смешал их с томатным соусом некогда девочка, поев, ушла спать, стал дожидаться родителей.

Они вернулись около полуночи, как обычно, разругавшись по дороге. Когда они ввалились в квартиру, грязные и вонючие, отец, мусоля во рту дымящуюся сигарету, спросил:

– Какого черта ты не спишь?

– Мне надо поговорить с тобой.

– В полночь? Боже упаси. Такой сопляк, как ты, в это время должен уже быть в постели.

– Я бы там и был, если б вы пришли домой вовремя!

– Каков засранец! Не смей указывать мне, когда возвращаться! Я еще пока в портках! Мужик!

Насчет портков он был прав. Они действительно на нем были – такие же грязные и вонючие, как и он сам, свисавшие, словно гамак, с его накачанного пивом брюха.

– Мне нужно немного денег, чтобы купить брюки.

– У тебя есть джинсы.

– Мне нужны черные брюки.

– Черные! – взорвался отец. – Какого черта тебе понадобились именно черные?

– Это форма для нашего оркестра. Мы будем выступать на параде, и всем нужно быть в белых рубашках и черных брюках.

– На параде! Господи Иисусе, они думают, у меня есть деньги, чтобы тратиться на их парады! Скажи своему дирижеру, пусть сам придет и посмеет сказать мне, что я должен раскошеливаться на эту чертову форму! Уж я ему скажу пару ласковых!

Вмешалась мать:

– Тихо, Эд, заткнись, Бога ради! Ты разбудишь Джинни!

– Не затыкай мне рот, Мэйвис! Это мой дом, черт побери! И я могу орать здесь во всю глотку!

– Папа, мне нужны деньги.

– У меня их нет!

– Но на выпивку у тебя они нашлись. И для тебя, и для мамы.

– Прикуси язык, сын!

– Но это правда.

– Ничего страшного, если человек немного и выпьет. И не тебе, сопляку, учить меня!

– Эд, не заводись.

– Ты всегда заступаешься за него, черт бы тебя побрал! У этих говнюков нет никакого уважения к старшим, вот что я скажу. Когда такой засранец начинает учить своего отца… – Он вдруг громко рыгнул, нижняя губа у него отвисла.

– Я буду единственным, у кого не будет черных брюк.

– Ну и что в этом плохого? Это чертово правительство и так высасывает из нас налоги на строительство школ, а теперь вот выпрашивают и еще! Ты вполне можешь надеть джинсы, а если их это не устраивает, пошли их ко всем чертям.

– Папа, пожалуйста… все же будут в бордовых с черным накидках, и мои голубые джинсы будут смотреться…

– Ах, еще накидки! – Эд выпучил глаза. – Накидки! Боже ты мой, что они еще навыдумали, стервецы! Накидки! – Он разразился диким хохотом. Презрительно уставившись на сына, он вытащил изо рта сигарету и бросил ее в пепельницу.

– У меня нет денег на всякие там глупости, так и передай своему дирижеру.

Кристофер с Джинни ютились в крошечной спаленке, где места едва хватало на две узкие кровати и грубо сколоченный шкаф. Хотя Крис и забрался в постель, не включая света, он знал, что сестренка не спит. Иногда, когда родители затевали драку, она притворялась спящей, но не сегодня.

– Я их ненавижу, – бросила она.

– Ты не должна так говорить.

– Почему? Разве ты не думаешь так же?

Он испытывал те же чувства, но не хотел, чтобы их испытывала сестра. Ведь она девочка, а девочки совсем другие. Им гораздо больше, чем мальчишкам, нужны матери.

Джинни удивила его, заявив:

– Как только я подрасту, сразу же выберусь отсюда.

Господи, а ведь ей было всего-то девять лет. И, вместо того чтобы радоваться беззаботному детству, она уже строила планы своего бегства из родного дома.

– Джинни, не говори так.

– Но это правда. Я собираюсь убежать.

– О, Джинни…

– И уже никогда не вернусь сюда. Может, зайду раз-другой, чтобы повидать тебя. Я только тебя здесь люблю.

Он промолчал, не смея переубеждать ее, поскольку и сам помышлял о том же.

На следующей неделе Мэйвис сунула ему двадцать пять долларов.

– Это тебе на черные брюки, – сказала она.

– Спасибо, – безучастно произнес он, не испытывая особой благодарности к матери. Он заслуживал приличной одежды, еды на столе, достойных родителей. По крайней мере, трезвых. Такой малости заслуживал любой ребенок. Если бы не Крис, Джинни ходила бы в школу еще большей неряхой. Это он причесывал ее, кормил тостами по утрам, надевал пальто, пока отец храпел в похмельном сне, а мать жарила яичницы в закусочной, зарабатывая деньги на их с отцом беспробудное пьянство. И эти двадцать пять долларов, которые вдруг перепали от матери, никак не могли восполнить недостаток родительского тепла и любви.

– Не держи зла на отца. Ему и так пришлось несладко, ты же знаешь, – после того как он расшибся, упав с грузовой платформы. До этого он был совсем другим человеком…

Крис часто слышал эту историю, но разжалобить его было трудно. У других людей тоже случались жизненные катастрофы, но они не сдавались, с честью выходили из сложных ситуаций. Другие матери сознавали, что девятилетняя девочка еще нуждается в уходе и присмотре и нужно постирать и погладить ее одежду, вовремя приготовить ей ужин, а перед сном пожелать спокойной ночи. Эд и Мэйвис превратились в алкоголиков, самых что ни на есть заурядных, и Мэйвис была ничуть не лучше мужа. Правда, они не били своих детей, но родительское невнимание было хуже побоев.

На параде в день Четвертого июля Кристофер Лаллек маршировал в новых черных джинсах. Однако в толпе родителей, наблюдавших праздничное шествие, он не увидел родных глаз, и радость, которую он предвкушал, меркла, стоило ему вспомнить грубые выкрики отца. На следующий год он бросил оркестр и перешел в класс домоводства. Он подумал, что коль уж ему придется в ближайшие пять лет готовить самому и для себя, и для сестры, то стоит хотя бы научиться это делать. К тому же в классе домоводства иногда кормили бесплатно.

Кристофер сидел на ступеньках крыльца, погрузившись в прошлое. Сгустились сумерки, и в небе засияли первые звезды. В саду заливались сверчки. За его спиной сквозь решетчатую дверь из кухни струился свет. Живот подвело: Крис вспомнил, что не ел целый день. Впрочем, и аппетита не было. Надо бы пойти домой, оставить миссис Рестон наедине с детьми, но он совершенно не представлял, как это он вдруг войдет в квартиру, где все напоминает о Греге. В ванной – его халат на вешалке, на кухне – его почта, в душе – шампунь, в холодильнике – его любимый сок.

Крис все бы сейчас отдал за то, чтобы оказаться в уютном тепле родительского дома, ощутить внимание, заботу и любовь – как это было в семье Рестонов. Чтобы ему постелили в свободной комнате, а когда бы он лег, неслышно подошла бы мать, провела пальцами по волосам и тихонько шепнула: «Все образуется, сынок. Ты потерял друга, но у тебя остались мы. И мы любим тебя».

Но он не услышит этого. Никогда. Он и сам никогда и никому не говорил таких слов – ни Джинни, когда она уезжала, ни Грегу, которого уже нет в живых. Он сказал правду миссис Рестон: его не учили говорить такие слова.

Они все еще жили в городе, Эд и Мэйвис, в грязной трущобе, куда Крис часто выезжал по вызовам на драку или хулиганство. В последний раз он видел родителей года три назад. Старик был с облезлой бородой и все так же гнусно вонял, он сидел в кресле-качалке, посасывая дешевое виски прямо из литровой бутылки. Мать пила пиво и смотрела «мыльную оперу» по телевизору. Хибара их была такой же мерзкой. Крис приехал разнимать драку у соседей и неожиданно для себя почему-то постучал в их дверь. Лучше бы он этого не делал. Ничего не изменилось. Ничего и не могло измениться.

…За его спиной раздался голос Ли Рестон:

– Кристофер? Что ты здесь делаешь – один, в темноте?

Он вздохнул и поднялся с твердого деревянного порога, разминая затекшую спину.

– Так, вспоминаю.

Она открыла дверь и вышла к нему на крыльцо. Сложив руки на груди, она, так же как и он, подняла взгляд на небо.

– Да, – сказала Ли, и они оба какое-то время помолчали, думая о бессонной ночи, что ждет их впереди, о днях и месяцах, наполненных печалью. Сверчки все продолжали свой концерт. Сад благоухал цветочными ароматами. В небе взошла луна, и в ее свете стали видны капельки росы, уже выступившие на траве.

Жизнь продолжалась.

И им тоже нужно было как-то жить.

– Мне пора идти, – сказал он.

– Куда?

– Домой.

– О, Кристофер… я… может, попросить кого-нибудь…

– Все в порядке, миссис Рестон. Рано или поздно все равно придется пройти через это. А вы побудьте с детьми. Капитан освободил меня от работы до окончания похорон, так что завтра я буду дома. Вам понадобятся вещи, почта, ключи от машины… в общем, возьмете все, что захотите. Если вам нужно мое присутствие, когда приедете за ними, скажите. Если же мне лучше уйти – о'кей, я так и сделаю. А теперь отдохните. У вас был тяжелый день.

Она прошла по крыльцу – разутая, в одних чулках, туфли остались где-то в доме – и встала рядом с Крисом. Руки ее все еще были сложены на груди, в волосах затерялся луч света, проникший с кухни.

– Не нужно тебе сейчас возвращаться туда. Оставайся, поспишь на диване в гостиной, а завтра мы поедем вместе.

Какое-то мгновение он колебался. В сознании ожила только что нарисованная его воображением картина: вот она гладит его по волосам и тихо говорит: «Все в порядке, Кристофер, я здесь, и я люблю тебя. У тебя все будет прекрасно». Но ведь у нее есть своя семья и свое собственное горе, с которым ей нужно справиться. И вовсе ни к чему, чтобы он слонялся тут весь вечер, – ей было о ком заботиться и кого утешать.

– Спасибо, миссис Рестон, но за меня не волнуйтесь. Возвращайтесь в дом к детям. Увидимся завтра.

Она молча наблюдала за ним, пока он шел к машине. Когда он заворачивал за угол дома, она позвала:

– Кристофер?

Он обернулся. Луна уже стояла высоко, и в ее свете Ли разглядела его короткую стрижку, пестрый рисунок рубашки, голые ноги и ступни в резиновых шлепанцах, которые он надел утром, собираясь на озеро в надежде отдохнуть и повеселиться.

– Спасибо тебе за все. Без тебя я бы не выдержала.

– И вам тоже спасибо, – сказал он, – что позволили побыть с вами. Я бы свихнулся, если бы переживал все это в одиночестве.

Он уже собрался идти дальше, как вдруг Ли крикнула: «Подожди минутку!» – и исчезла в кухне. Вскоре она вышла, держа в руке завернутый в фольгу сверток. Мягко ступая босыми ногами, она подошла к Крису и протянула ему сверток.

– Ты целый день ничего не ел. Подогрей это в печке… обещаешь?

– Обещаю. Спасибо.

Сверток был холодный – видимо, только что из холодильника. Крису не надо было разворачивать его, чтобы убедиться в том, что это лазанья.

Глава 3

В машине Кристофер положил сверток на сиденье, завел мотор и с величайшей неохотой поехал домой.

Квартира, которую они уже два года делили с Грегом, находилась в жилом комплексе под названием «Лесная просека». В свое время Криса привлекло то, что дом был новый, и он стал одним из первых его жильцов. Крис не скрывал, что помешан на чистоте. Его квартира должна была в первую очередь отвечать этому требованию, и тот, кому предстояло стать его соседом, должен был непременно соблюдать образцовый порядок!

Когда Крис узнал, что новенький ищет квартиру, он подошел к нему и честно признался:

– Я рос в помойке. Мои родители алкоголики, и им было наплевать, есть ли в доме какая-нибудь еда, я уж не говорю о том, что их совершенно не интересовало, отдраен ли сортир. Так что если ты не намерен следить за домом, скажи лучше сразу. Это избавит нас в дальнейшем от ненужных трений.

Грег ответил:

– Моя мать овдовела в тридцать шесть лет. С этого времени я вынужден был трудиться. Нас трое детей. Каждый четверг мать будила нас в шесть утра и до семи заставляла убираться. Вечером, после ужина, мы заканчивали уборку, так что к уик-энду дом блестел чистотой. Если же кто-то отлынивал от работы по дому, он лишался всех привилегий. А это и карманные деньги, и право пользоваться автомобилем. Как тебе это нравится, Лаллек?

Улыбнувшись, они пожали друг другу руки. Так началась их дружба.

Когда Кристофер открыл дверь своей квартиры и включил свет, он убедился, что кругом царит привычный порядок. Справа по коридору располагалась кухня, где все было вычищено до блеска. Прямо напротив входной двери была гостиная, выдержанная в теплых тонах: от светло-кремового до шоколадного. Еще когда друзья только устраивались на новой квартире, они сразу же договорились, что негоже двум холостякам сидеть на пивных бочонках вместо стульев, положив ноги на деревянные бобины, прежде служившие для намотки телефонных кабелей. Так что вскоре квартира приобрела вид уютный и явно не лишенный оригинальности. Здесь, в гостиной, стоял огромный кремового цвета диван с безразмерными подушками, пара мягких клубных стульев, коричневое кожаное кресло и в тон ему оттоманка. Целую стену занимал огромных размеров развлекательный центр. Особую домашность придавали всякие мелочи – фиговое дерево возле стеклянных дверей на балкон, подаренное матерью Грега на новоселье, пара окантованных плакатов на стене, несколько латунных настольных ламп, чайный столик из тикового дерева, развешанная на другой стене коллекция кепок. Они любили носить кепки и решили разместить коллекцию так, чтобы экспонаты были вполне досягаемы.

Кристофер заметил, что среди кепок нет красной с надписью «Миннесота Туинз». Он содрогнулся, подумав, где она сейчас и на что похожа. Любимая же кепка Грега – зеленая – была на месте. Ее подарил ему дедушка на последний день рождения. Грег утверждал, что у нее идеальная форма. Крис медленно подошел к стене, снял зеленую кепку и долго держал в руках. Потом тяжело опустился в кожаное кресло, положил сверток с едой на оттоманку и нацепил на голову кепку. Закрыв глаза, он откинулся в кресле и погрузился в воспоминания о Греге: вот они играют в бейсбол… катаются на водных лыжах… едят хот-доги – Грег сходил по ним с ума; вот он едет в патрульной машине… сидит в дежурке, задрав ноги на стол, треплется с ребятами… слоняется по квартире… усиливает звук радиоприемника, услышав любимую песню, особенно если в исполнении Винса Джилла…

Воспоминания… Проклятье, как они терзают душу!

Кристофер поднялся, отнес лазанью в холодильник и прошел по коридору в дальний конец квартиры. Он долго стоял возле спальни Грега, собираясь с духом, чтобы войти туда, зажечь свет и оказаться один на один с тоскливой пустотой. Наконец он вошел… и замер, прислонившись к косяку двери, пронзенный страшной реальностью. Этого пистолета и кобуры, лежавших на комоде, уже никогда не коснутся пальцы Грега. Никогда уже не наденет он свою форму, не пришпилит к ней эмблему их полицейского управления, не возьмет в руки рацию. Он уже никогда не будет спать в этой комнате, переодеваться в гардеробной, рассматривать семейные фотографии, что стоят в рамках на комоде, никогда не дочитает книгу Роберта Паркера, не заплатит по счетам, что лежат в ящике шкафа, не включит радио, не наденет наушников, не крикнет из своей комнаты: «Я умираю от голода! Пойдем съедим где-нибудь хот-догов!»

Он частенько предлагал это, а Крис кричал ему в ответ: «Опять ты со своими хот-догами! Передохни-ка, слышишь, Рестон?»

Шуткам по поводу хот-догов не было конца.

В прошлом году на Рождество Грег получил праздничный сертификат закусочной «Джимбоз догз» на Майн-стрит, которая стала уже городской достопримечательностью. Достаточно было съесть там один хот-дог, чтобы в течение двух дней ощущать во рту его привкус, а уж ароматный шлейф от него тянулся за тобой и все трое суток. Очень часто, проезжая в патрульной машине мимо этого заведения, Грег просил:

– Притормози-ка.

– О нет, – отвечал Крис. – Боже, только не сегодня!

– А ты посмотри на это по-другому: мы же сэкономим на ужине…

Так сказал ему Грег и в последний раз, когда они ехали мимо «Джимбоз».

Крис прошел в спальню Грега, все еще не сняв зеленую кепку. Он чувствовал, как подступает боль – сдавило горло, грудь напряглась, защипало в глазах. И он сдался. Повалившись на пол, он прислонился спиной к кровати Грега, уткнулся головой в колени и зарыдал в голос. Комната наполнилась ужасающими воплями, которые, казалось, проникали во все щели и даже сквозь потолок в квартиру этажом выше. Криса это не волновало. Он дал волю своим чувствам – так было легче смириться со смертью.

Боль была ужасной.

Жестокой.

Но и необходимой.

– Проклятье! – орал он и рыдал, пока не иссякли слезы и не покинули силы.

Он еще долго сидел потом в той же позе на полу, недоумевая, почему Господь забирает лучших, а всякая шваль продолжает грабить, насиловать, бросать своих детей на произвол судьбы.

Был уже час ночи, а он все не мог встать. Он комкал в руках кепку Грега, и время от времени новые приступы рыданий душили его. Он не сопротивлялся им, чувствуя себя беспомощным и растерянным. Наконец он глубоко вздохнул и распрямился. Как странно: слезы все-таки приносят облегчение.

Но чувствовал он себя погано.

Ему казалось, что голова раскалывается, а глаза вот-вот лопнут, как кукурузные хлопья.

И он вдруг признался самому себе, что этими горькими слезами оплакивал сейчас не только Грега, но и себя, свое одиночество, несчастное детство, о котором столько вспоминал сегодня.

Дом Рестонов опустел, и Ли осталась с детьми одна. Они уже переоделись ко сну, ложиться поодиночке не хотели. Как отголосок тех дней, когда хоронили Билла, к ним вернулась боязнь одиночества.

– Идите в мою постель, – предложила Ли, и дети, довольные, кинулись к ней.

Они легли обнявшись, Ли – в середине, но сон не шел к ним.

Прошло довольно много времени, прежде чем Джои, не без колебаний, решил сделать признание.

– Послушай, мам…

– Что, милый?

– Когда ты позвонила… я сказал совсем не то, что думал. То есть я хочу сказать, что сморозил глупость.

– А что ты сказал?

– Ну, что Грег собирался взять нас с ребятами на ярмарку. Как будто только это для меня и важно. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Она крепче прижала к себе сына.

– О, Джои, неужели ты все время мучился из-за этого?

– Но это же прозвучало так эгоистично.

– Нет-нет, Джои, милый, не переживай. Это нормальная человеческая реакция, вот и все. В то, что случилось, верится с трудом. Вполне естественно, человек теряется и говорит первое, что приходит в голову. День за днем тянется размеренная жизнь, и мы воспринимаем ее привычный ход как нечто само собой разумеющееся. И вдруг в эту повседневность вторгается страшное, а мы по инерции продолжаем думать о самых обыденных вещах: «Боже, как же такое возможно, что человека нет? Он же обещал сделать то-то и то-то»… Я помню, когда умер твой отец, я все твердила: «Но мы же собирались поехать путешествовать во Флориду». А сегодня, когда Кристофер сообщил о гибели Грега, я все причитала, как же так – он ведь обещал починить мне шланг. Так что, видишь, я вела себя так же, как и ты. Когда такое на тебя сваливается, мы не думаем, мы лишь реагируем, поэтому не казни себя.

Дженис спросила:

– Мама, знаешь, какие мысли вертелись у меня всю дорогу домой?

– Какие?

– О том, как обездолил меня Грег своей смертью. Он уже никогда не женится, у него не будет детей и жены, которые стали бы моими родственниками. Как ужасны будут теперь рождественские вечера, и мои дни рождения уже не будут такими веселыми, как раньше.

– Я полагаю, каждый из нас думал сегодня о том же.

Они замолчали.

Слабый лунный свет проникал в комнату сквозь прозрачные шторы, выхватывая из темноты отдельные предметы, отражаясь в зеркале, висевшем над комодом.

У Ли затекли руки. Она слегка высвободила их, но детей не отпустила.

– А теперь я расскажу вам, о чем сегодня думала я, и не раз. От этих мыслей мне стало так страшно… что… ну нет, лучше уж все по порядку. В разгаре всей этой суматохи, когда беспрерывно звонил телефон, приходили и уходили люди, я вдруг поймала себя на том, что хочу спросить: «А Грегу позвонил кто-нибудь?» И меня как будто обожгло – ведь Грега нет! Он уже никогда не придет. И я испытала чувство страшной вины – будто забыла о том, что Грег умер и что вся суета вокруг именно поэтому…

Дженис призналась:

– То же самое было и со мной.

– И со мной тоже, – сказал Джои.

Но слова Ли о том, что их поведение было совершенно естественным, успокоили обоих. Потом Дже-нис робко шепнула:

– Теперь никогда не будет так, как было.

И Ли ответила:

– Да, это точно. Но мы сами должны позаботиться, чтобы без Грега наша жизнь – насколько это возможно – была полной и радостной. Именно это я тысячу раз повторяла себе после смерти вашего отца. Мне это помогало жить. Если станет невмоготу, думайте так же. Вы обязательно должны быть счастливы, хотя это и потребует некоторых усилий.

Наконец сон сморил их. Но был он беспокойным, тревожным. И не удивительно – ведь это была их первая ночь без Грега.

С утра не смолкал телефон. Уловив момент затишья, Ли набрала номер телефона Ллойда.

– Привет, дорогой, – сказала она. – Это Ли.

– Детка! Как приятно слышать твой голос, хотя он и дрожит слегка.

– Я хотела попросить тебя об одной услуге, Ллойд.

– Конечно, о чем речь?

– Ты не смог бы сходить со мной к похоронному агенту сегодня утром?

– Конечно.

– Я не хочу подвергать детей такому испытанию. Сильвия хотела поехать со мной и мои родители тоже, но я предпочла бы, чтобы со мной был ты.

– Это самое приятное, что ты могла сказать старику в столь ранний час. Во сколько за тобой заехать?

Рядом с Ллойдом она вновь обрела некоторое спокойствие, как если бы с ней был Билл. Добрый, милый Ллойд, лучик света в непроглядной тьме, – как она была благодарна ему за то, что он был в ее жизни.

Ли уже доводилось встречаться с Уолтером Деуэем, и она знала, что ее ожидает: этот человек, безусловно, участлив, но он прежде всего делает свое дело и потому вынужден будет задавать вопросы, которых оно требует.

В первую очередь занялись оформлением свидетельства о смерти: дата и место рождения покойного, полное имя, номер страхового полиса. Отвечать на эти вопросы было еще можно. Гораздо труднее было потом: на какой день хотели бы назначить похороны, время траурной панихиды, приглашать ли органиста, есть ли уже место на кладбище, какие подобрать цветы, как организовать поминальный обед, напечатать ли уведомление о траурной церемонии? Какой заказать гроб – открытый или закрытый? Есть ли с собой недавние фотографии Грега? Кто будет нести гроб?

На этом вопросе Ли дрогнула, и за нее продолжил Ллойд.

– Вчера со мной об этом говорил Кристофер Лаллек. Судя по всему, на похороны Грега соберутся полицейские со всего штата. Так у них принято хоронить своих. Ты не против, если кто-то из них понесет гроб, Ли? Для ребят это будет большая честь. Конечно, если ты позволишь.

– Да… о, да. И Грег бы это одобрил. Он так любил свою работу.

Ллойд взял ее руку в свою и мягко улыбнулся:

– И, если ты позволишь любящему деду, – а я думал об этом всю сегодняшнюю бессонную ночь, – я бы хотел сказать надгробное слово.

Ли всегда восхищалась душевной красотой этого человека – его милосердием, добротой, основанной на любви, его спокойной уверенностью в себе и силой духа. Так многому научилась она в жизни у Ллойда. В ответ на его просьбу она горько улыбнулась и нежно пожала ему руку.

– Я знаю, что твой внук одобрил бы это. Спасибо тебе, дорогой.

Они прошли в соседнюю комнату, уставленную гробами, и попытались взять себя в руки, не давая воли чувствам. Ллойд, внимательно осмотревшись, указал Ли на серебристый.

– По-моему, вот этот. Он почти такого же цвета, как и первый автомобиль Грега, который я подарил ему в день окончания школы.

Они покидали похоронное бюро, пообещав сообщить по телефону, кто будет нести гроб, и занести попозже одежду для Грега.

Теперь предстояло еще одно испытание – прийти в дом, где он жил, строил счастливые планы на будущее, прийти туда, где каждая вещь напоминала о своем хозяине.

– Ну что ж, па, – сказала Ли, когда они оказались в машине Ллойда. – Пришло время съездить на квартиру Грега.

Ллойд взял ее за руку.

– Никто еще не брался утверждать, что быть родителем просто. Всегда нужно помнить, что это не только великое счастье, но и великий труд. Сейчас как раз такой случай. Но ты постарайся думать о той радости, которую принес в твою жизнь сын. Помнишь, как они с Дженис, когда были маленькими, решили испечь для вас с Биллом праздничный торт? Торт получился замечательный, но, насколько я помню, они были не слишком сильны в кондитерском ремесле и вместо глазури посыпали его обыкновенным сахаром.

– И мы тем не менее его с удовольствием ели… – Ли улыбнулась воспоминаниям.

– А еще тот День матери, когда Грег построил тебе скворечник…

– У меня он до сих пор хранится.

– Я тогда предсказывал, что ребенок определенно вырастет плотником. Уж очень ловко он управлялся с молотком.

– А помнишь, как он участвовал в соревнованиях в школе? Боже, как я любила болеть за него!

Они так углубились в воспоминания, что не заметили, как подъехали к дому Грега. Несколько минут они сидели в машине, не решаясь выйти.

Ллойд спросил:

– Хочешь, чтобы я пошел с тобой?

– Да, – прошептала она. – Пожалуйста.

На их осторожный стук дверь открыл Кристофер. Он был свежевыбрит, аккуратно причесан, в джинсах и майке. Ли достаточно было одного взгляда на его припухшие веки, чтобы понять, какую ночь он провел.

– Привет, – просто сказала она и обняла его. Они постояли так, прижавшись друг к другу, вспоминая вчерашний день и первый шок от страшного известия.

Наконец Крис сказал:

– Привет, Ллойд, как ты?

– Бывало и получше, – ответил Ллойд. – Догадываюсь, что ночью тебе тоже пришлось несладко.

– Да, хуже не придумаешь.

– Тебе надо было остаться у нас, – сказала Ли.

– Может быть, – ответил он. – Может быть. Но рано или поздно все равно пришлось бы возвращаться сюда. И впереди еще так много трудных дней и ночей. Ли знала, что Крису сейчас по-своему тяжелее других – ведь он был ближе врех к Грегу. Да, она мать, но они с сыном жили порознь вот уже больше двух лет. А здесь, в этой квартире, его отсутствие ощущается каждоминутно, и справиться с этим Крису будет очень нелегко.

– Ты съел мою лазанью? – спросила она.

– Да, сегодня утром. – Он приложил руку к своему плоскому животу и слегка улыбнулся. – Она пришлась очень кстати.

Ли оглядела кухню. Она все пыталась найти предлог, чтобы задержаться здесь подольше, оттягивая момент, когда нужно будет пройти в комнату, где жил Грег.

– Можно, я позвоню, Кристофер? Мне нужно позвонить в магазин.

– Конечно.

Они с Ллойдом прошли в гостиную, и она набрала номер «Эбсолутли флорал».

Ответила Сильвия.

– Сильвия, ты уже пришла?

Сестры наняли четырех дизайнеров, которые работали в магазине посменно.

– Я подумала, что мне стоит проверить, как идут дела.

– Все в порядке?

– Да. Девочки справляются. Ни о чем не волнуйся. Ты хоть поспала?

– Немного. Мы с Ллойдом уже были в агентстве, похороны в понедельник, в два часа дня.

– Дорогая, я бы могла съездить с тобой.

– Я знаю, и мать с отцом предлагали. Но поехал Ллойд. Мы со всем нормально справились… честное слово. А ты лучше помоги мне вот в чем, Сильвия…

– Ради Бога. Все, что угодно, только скажи.

– Позвони, пожалуйста, в «Келер энд Драмм» и закажи три десятка калл, немного фрезий, гардений и папоротника. Все растения – белые и зеленые. Позаботься также, чтобы был высокий мирт… – Она сделала паузу и добавила: – К понедельнику.

– Ли, не собираешься же ты сама делать венки?

– Да, именно это я и собираюсь делать.

– Но, Ли…

– Он был моим сыном. Я хочу сделать это сама, Сильвия.

– Ли, это же глупо. Почему не поручить это кому-нибудь из девочек? Или мне? Я с удовольствием помогу тебе.

– Сильвия, пожалуйста, пойми, это должна сделать только я. Ллойд произнесет надгробную речь, а я займусь венками.

Сильвия согласилась не сразу.

– Ну, хорошо, Ли, я сейчас все закажу.

– Спасибо, Сильвия.

– Да, Ли… Вот еще что. Поступает много заказов на цветы для Грега. Думаю, мне стоит остаться и помочь девочкам. Если я тебе понадоблюсь, позвони, и я сразу же приеду, о'кей?

– Я справлюсь сама. Сейчас я в квартире Грега, со мной Ллойд и Кристофер. Дети дома.

– О'кей, но позвони, если я тебе буду нужна, обещаешь?

– Хорошо. Спасибо, Сильвия.

Ли знала, что Ллойд с Крисом слышали ее разговор, хотя все это время тихонько переговаривались между собой. Она была благодарна им за то, что они ни словом не попытались переубедить ее. Вместо этого они сочувственно обняли ее за плечи, и все вместе они стали рассматривать коллекцию кепок на стене.

– Вчера на нем была красная кепка, но его любимая здесь. Та, что ты подарил ему в прошлом году, Ллойд, – сказал Кристофер.

Ллойд молча кивнул. Все трое понимали, нельзя поддаваться гнетущему настроению. Ли высвободилась из их рук и подошла к фиговому дереву.

– А хорошо прижился этот фикус, – сказала она и ткнула пальцем в землю. – И виноградный плющ тоже…

Глядя на эти молчаливые растения, ей отчаянно захотелось разрыдаться, просто потому, что Грег уже никогда не будет поливать их. Нет, и не только из-за этого: эти растения были своеобразным символом его независимости – ведь Ли подарила их сыну, когда он покидал родительский дом, начиная свою взрослую жизнь. Всего лишь два года длилась она… всего два.

– Какие же это глупости! – воскликнула она, начиная злиться на себя за непрошенные слезы. – Ведь это всего-навсего растения! Безмозглые растения!

– Это не глупости, – возразил Кристофер. – Я чувствую то же самое… Всякий раз, глядя на них… и на эти кепки… компакт-диски… на все, что попадается на глаза. Это не глупости.

– Я знаю, – уже спокойнее ответила она. – Но я уже так устала от слез.

– Понимаю, – мягко сказал он, – все мы устали.

– Мне можно пройти в его спальню?

Крис молча кивнул и двинулся по коридору. В дверях комнаты Грега он остановился, пропуская Ли вперед. Ллойд остался в гостиной.

Ли огляделась и спросила:

– Здесь всегда был такой порядок?

– Грег говорил, что это вы приучили его к аккуратности. Рассказывал о ваших генеральных уборках по четвергам.

– Господи, как он их ненавидел!

– Но они не прошли для него впустую.

Крис подошел к комоду.

– Вчера ему пришли вот эти письма. – И он протянул ей конверты. – А сегодня утром я проверил его счета. Теми, что за квартиру, я займусь сам. А эти – за все остальное.

Ли взглянула на пачку счетов.

– Этот – за мотоцикл… – сказала она, и слезы хлынули из ее глаз.

Крис держал ее в своих объятиях, пока она плакала, держал крепко, не смея шелохнуться. Глаза его оставались сухими.

– О Боже, – шептала она сквозь слезы. – О Боже…

Его вдруг поразило, как часто за последние двадцать четыре часа он держал в своих руках эту женщину. Чувствуя, как нуждается она в его поддержке, он словно становился увереннее в себе, и его собственная боль затихала. За девять лет службы в полиции он насмотрелся людского горя. Он даже прослушал курс лекций по психологии, где речь как раз шла о жертвах катастроф и трагедиях в семьях погибших. Но впервые настоящее горе коснулось лично его. Ему не доводилось хоронить близких, и не было в его жизни ни любящих родителей, ни дружной семьи, ни любимых друзей. Он даже сомневался, будет ли так убиваться по родителям.

Но смерть Грега… Она потрясла его.

К двери подошел Ллойд, сжимая в руках зеленую кепку. Он молча досмотрел на Кристофера, на Ли. Терпеливо ожидая, пока Ли успокоится. Но не дождавшись, тихо прошел в комнату и сел на кровать.

– Я вот тут подумал, – сказал он, разговаривая как бы сам с собой. – Гроб будет закрытым. А Грег так любил эту кепку. И при жизни редко носил костюмы. Что вы скажете, – обратился он к Ли и Крису, – если мы похороним его в джинсах, одной из его любимых маек и в этой кепке? Ли, дорогая, что ты думаешь об этом?

Она отстранилась от Кристофера и порылась в кармане в поисках платка. Вытерла глаза.

– В голубых джинсах и этой кепке? О, Ллойд, ты хорошо придумал.

– Так как ты смотришь на это?

– Я же сказала.

– Тогда давайте подберем майку. Крис, какую он чаще всего надевал?

Когда они занялись конкретным делом, им стало намного легче рыться в вещах Грега. Они втроем действовали как единая команда, поддерживая друг друга, когда сдавали нервы, и, закончив, могли бы сказать, что выдержали еще одно испытание..

Ли повернулась к Крису:

– Ты поедешь с нами. Не надо оставаться здесь одному.

– Спасибо, но мне надо ехать к дилеру «Форда» забрать свой новый «эксплорер». Я должен был сделать это еще вчера, но… – Он содрогнулся, вспомнив вчерашний день. Справившись с собой, продолжил: – Я позвонил дилеру и обещал, что буду сегодня.

– Тогда, может, приедешь к нам попозже? Крис заколебался, опасаясь показаться чересчур навязчивым.

– Знаете, мне кажется…

– Кристофер, я настаиваю. Что тебе делать здесь? И, кроме всего прочего, соседи нанесли нам столько еды, что одним нам не справиться. Заезжай.

– Хорошо. Я приеду.

– Да, чуть не забыла. Можешь ты оказать мне услугу?

– Все, что угодно.

– Передай, пожалуйста, капитану мою благодарность за то, что он выразил желание выделить своих офицеров нести гроб. Попроси, пусть он отберет человек шесть – на его усмотрение. Грег, я знаю, симпатизировал Острински и еще… Ноуксу, кажется…

– Острински и Ноукс, конечно же.

– И тебя, Кристофер… – Она коснулась его руки. – Если… если ты не возражаешь, я бы хотела видеть там и тебя. Но только если ты сам этого хочешь.

– Я бы обиделся, если бы вы не попросили меня об этом. Да и Грег ожидал бы этого от меня, так же как и я от него, случись несчастье со мной.

Она крепко пожала ему руку.

– Мне нужны как можно скорее имена остальных, чтобы сообщить их в похоронное агентство.

– Я обо всем позабочусь, миссис Рестон. Переговорю с капитаном и сам позвоню Уолтеру Деуэю – вы не против?

– Ты бы мне очень помог, спасибо. Мне кажется… Мне кажется, я очень обременяю тебя, Кристофер. Прости меня. Но ты действительно мне здорово помогаешь, и я хочу, чтобы ты знал об этом. Когда ты рядом, мне как-то легче на душе.

Она улыбнулась, и от ее улыбки Кристофер почувствовал себя гораздо лучше, чем проснувшись поутру.

– И мне тоже.

Ли уехала. Крис отправился в управление, переговорил с капитаном, дозвонился Уолтеру Деуэю, а затем занялся еще одним малоприятным делом, в которое он не хотел посвящать Ли Рестон. Он направился в камеру хранения вещей погибших, чтобы забрать ключи Грега. Тоби, тамошний служитель, знал Криса, знал он и то, что они с Грегом вместе снимали квартиру.

– Мне действительно очень жаль, – сказал он, вручая ключи.

– Да, – Крис откашлялся. – Он был хорошим человеком и хорошим другом.

Тоби положил свою тяжелую руку на его плечо. Они помолчали.

– Я так понимаю, что мотоцикл разбился вдребезги.

– Да, – кивнул Крис, мрачно уставившись на темный асфальт. – Что ж, это даже лучше. Иначе матери Грега пришлось бы отдавать его в ремонт, потом продавать. А так ей не нужно будет заниматься столь муторным делом.

Тоби сжал его плечо и опустил руку.

– Представляю, каково сейчас его семье.

Крис опять кивнул. Говорить об этом ему не хотелось.

– Ну, держитесь. О'кей? – сказал Тоби на прощание.

– Да, спасибо.

День выдался сырым и теплым. На востоке небо сверкало голубизной, как пасхальное яйцо. На западе же собирались облака – грязные, словно старая пеструшка, искупавшаяся в пыли. Слышны были отдаленные раскаты грома. В воздухе пахло так, как обычно пахнет летом перед дождем.

Было уже около четырех часов пополудни, когда Кристофер выехал на своем мощном новеньком «форде-эксплорере» со стоянки «Фарендорфф-Форд». Запах влажной пыли рвался в открытые окна, смешиваясь с запахом новой виниловой кожи и парами фабричных масел, выбрасываемых двигателем.

Эти минуты должны были стать самыми счастливыми в жизни Кристофера. Они с Грегом ждали их два месяца – с того самого дня, когда Крис заказал новый автомобиль. На осень они планировали первое свое путешествие. Может быть, в Денвер – покататься по горным дорогам в поисках старых заброшенных городишек – свидетелей «золотой лихорадки». Подумывали и о том, чтобы рвануть в Новую Шотландию, посмотреть суровое океанское побережье, и даже хотели, дождавшись зимы, прокатиться во Флориду. Куда бы они ни собирались, главным участником их путешествия неизменно был новый «эксплорер».

Крис вдруг почувствовал страшную усталость от всех этих бесконечных воспоминаний. Он как раз спускался по бульвару Кун-Рэпидз, как вдруг, сам того не ожидая, крикнул:

– Эй, Грег, смотри! Я получил его!

И улыбнулся, позволив себе глотнуть хоть немного радости.

– Ты меня видишь, Рестон? Эй, взгляни-ка сюда. Я наконец-то получил его, и черт бы тебя побрал за то, что бросил меня в такой момент! Я еще накажу тебя за это, ты, маленький обжора! Я все равно поеду в Денвер, вот увидишь! И ты будешь локти кусать, что не присоединился ко мне!

Панель левой дверцы слегка задрожала. «Надо будет сказать дилеру», – подумал Крис.

– Ну, и как там наверху, Рестон? Есть там хот-доги? Ну, отлично!

Он мчался вперед, испытывая необъяснимую радость. Крис вдруг понял нечто важное. До сих пор он не мог примириться с мыслью о смерти Грега. Приняв же реальность, он обрел некоторое спокойствие. К нему возвращались силы и желание жить. Он не сомневался в том, что впереди еще много тяжелых минут, дней и ночей, может, и лет, отравленных тоской по Грегу. Но он уже познал жестокую науку скорби и сумеет противостоять отчаянию. Прими суровую неизбежность, но и не лишай себя права радоваться жизни.

Он подкатил к полицейскому управлению. Следуя привычке, он в первую очередь просмотрел сводки происшествий за последнее дежурство – подозрительные лица, бытовые ссоры, хулиганство, жалобы на собак – так, обычный хлам. Крис выпил чашку кофе, ответил на сочувственные вопросы сослуживцев о семье Грега, о предстоящих похоронах и вышел на улицу к своему «эксплореру».

По дороге к Рестонам начался дождь. Новенькие щетки бесшумно порхали по стеклу, не то что в его старой колымаге. Он поставил компакт-диск Винса Джилла и ехал медленно, тихонько подпевая, прислушиваясь к мягкому шороху дождя по металлической крыше, к изредка доносившимся раскатам грома, чувствуя, как разливается в душе покой.

У дома миссис Рестон уже выстроились несколько машин. Он припарковал свой «эксплорер» и побежал под дождем к дому.

Дверь открыла Дженис.

– Входи. Привет. Как ты сегодня?

– Лучше. А ты?

– Усталая, грустная, все вздыхаю.

– Да, это трудно пережить. – Он бросил взгляд в сторону кухни, где горел свет, а за столом сидели какие-то люди. – Похоже, у вас много народу. Наверное, мне не стоило приходить.

Дженис подтолкнула его вперед.

– Не говори глупостей. Сейчас не время быть одному. Пойдем… присоединяйся к нам.

За столом собрались близкие Грега. Они с интересом разглядывали разложенные перед ними фотографии бабушек и дедушек, братьев и сестер, других родственников Грега, его друзей. Кухня была уставлена блюдами с горячим, салатами, сандвичами, булочками и печеньем. В алюминиевых формах красовались четыре разных торта.

– Привет, Кристофер, – обрадовалась ему Ли. – Хорошо, что приехал. Думаю, ты всех здесь знаешь, кроме школьных приятелей Грега. Знакомься: это Нолан Стиг, Сэнди Адольфсон и Джейн Реттинг.

Крис поклонился всем троим, а Дженис добавила:

– Джейн встречалась с Грегом. Она очень часто бывала у нас.

И Дженис обняла девушку. Похоже, Джейн плакала.

Все опять уткнулись в фотографии. Кто-то воскликнул:

– О, опять эта ужасная кепка, с которой он не расставался! Помнишь, как ты порой силой заставляла ее снимать перед сном, а, Ли?

– Он всегда любил кепки.

– И хот-доги.

– И сырое тесто для пирогов.

– О, взгляните, вот он на соревнованиях по бегу.

– С таким ростом, как у него, только и бегать.

– Нолан, взгляни на этот снимок – где это?

– В Тэйлорс Фоллс. Мы с ребятами часто ездили туда, снимали рубашки и играли в разбойников – охотились за девчонками.

– Мой сын… Охотился за девчонками? – с притворным ужасом воскликнула Ли.

– Мой возлюбленный… охотился за девчонками? – подыграла ей Джейн.

– У него это плохо получалось, знаете ли.

– Мы так и думали, не правда ли, Джейн? – сказала Ли, и они обменялись грустными взглядами.

Ли вышла из-за стола и, подойдя к Кристоферу, спросила:

– Ты голоден? Здесь полно еды. Давай-ка я принесу тебе тарелку, а ты уж сам возьмешь, что захочется.

Он съел гуляш, немного риса с цыпленком, итальянский салат, два сандвича с индейкой и три куска торта, – все это стоя, заглядывая через плечи склонившихся над столом, чтобы получше рассмотреть фотографии Грега, которые он. раньше никогда не видел. Несколько раз ему предлагали присесть к столу, но он упорно отказывался. Дженис подала ему стакан молока. Крис неотрывно смотрел в раскрытые альбомы. Вот Грег еще совсем малыш; двухлетний карапуз дует в день своего рождения на свечи праздничного торта; вот он держит на коленях свою новорожденную сестричку; первый день в детском саду; возраст – около семи, потеря первого зуба; Грег с Дженис и Джои; вся семья возле рыбацкой лодки, с удочками; Грег с бейсбольным мячом в руках, готов к броску; с бабушками и дедушками у входа в лютеранскую церковь – возможно, в день его конфирмации; Грег, распластавшись на траве, на животе, рядом какой-то приятель, оба смеются, оба в каких-то немыслимых темных очках; Грег везет на четвереньках маму, она подняла руку, изображая удар хлыстом; вот он в компании подростков, один из них – Нолан, опираются на капот чьей-то машины; вот Грег в смокинге, с ним рядом Джейн в вечернем платье; Грег с Ли в день окончания школы; Грег возле патрульной машины в новой полицейской форме и с повязкой на рукаве; волейбольный матч Четвертого июля прошлого года – Грег одной рукой держит мяч, другой обнял Кристофера за плечи, а Кристофер в свою очередь обнимает Джои.

Кристофера кольнула легкая зависть. Как много радостного и светлого было в жизни Грега Рестона! Любовь и тепло семьи, друзья, и все эти счастливые мгновения запечатлены на снимках, которые бережно хранятся в семейном альбоме. И вот сейчас, в этот горестный момент, его мать щедро делится со всеми памятью о сыне, принимает в доме его друзей, потчует их, утешает.

Крис восхищенно смотрел на Ли. Какая женщина! Она поймала его взгляд и улыбнулась. Крис тут же отвернулся, сделав вид, что рассматривает фотографию, на которой были сняты они с Грегом.

У самого Криса было всего лишь четыре детские фотографии. Он даже не знал, кто их делал, поскольку в доме – к счастью, наверное, – фотоаппарата и в помине не было. Школьных фотографий не было ни одной. Крис был одним из немногих учеников, никогда не приносивших деньги за отпечатанные снимки, которые предлагала учительница. И, невостребованные, снимки возвращались к фотографу.

Фотографию, сделанную в день окончания школы, он все-таки оплатил, поскольку к тому времени уже работал в овощном магазине сортировщиком.

Крис отнес к раковине тарелку и сполоснул ее.

Подошла Ли Рестон и сказала:

– Давай, я.

– Я уже вымыл. Или нужно было положить ее в посудомойку?

– Да, если можно.

Крис послушно выполнил ее просьбу. Обернувшись, он увидел, что Ли все еще стоит за его спиной.

– Спасибо, что передал мою просьбу капитану.

– Не надо благодарить. Я был рад помочь.

– Теперь что касается вещей Грега, оставшихся в квартире…

Крис покачал головой.

– В вашем распоряжении сколько угодно времени. Не торопитесь.

– Но ты, наверное, захочешь подыскать нового компаньона?

– Я еще не решил. Сейчас не время думать об этом.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Но мне надо забрать из гаража его машину?

– Я привез вам ключи… вот они. – Он вытащил ключи из кармана. – Но не стоит спешить. Ничего не случится, если она постоит там еще несколько дней. Грег оплатил стоянку до первого числа.

Ли задумчиво разглядывала ключи на ладони, и по лицу ее вновь пробежала тень.

– В самом деле, миссис Рестон, – повторил он, – нет нужды торопиться. Занимайтесь пока самыми неотложными делами.

До Дженис донеслись обрывки их разговора, и она подошла к матери.

– Мам… вы говорите о машине Грега?

Ли откашлялась и сказала:

– Да. Я говорила Крису, что нам надо забрать ее из гаража. Он принес ключи.

– Я подумала, что, может, могу пока ею попользоваться. Она все-таки более надежная, чем моя.

– Конечно, можешь.

– Моя только бензин жрет, и хорошо еще, если тормоза прослужат хотя бы месяц.

– О чем речь, милая моя, бери машину Грега, Может, даже переписать ее на тебя, а продать лучше твою?

– Я тоже думала об этом, но не хотела… – Дженис вздрогнула и помрачнела. – Ну, в общем, ты сама знаешь.

Ли взяла ее за руку:

– Я знаю. Но в любом случае надо что-то делать с его вещами…

– Спасибо, мама.

Кристофер предложил:

– Если хотите, я пригоню ее вам сюда в любое время. Кто-нибудь из наших ребят приедет со мной на своей машине, а потом отвезет меня обратно. Или я могу сам приехать к вам и отвезти тебя в гараж, Дженис, когда тебе будет удобно.

– Можно сегодня вечером.

– Отлично. Правда, сегодня дождь.

– Я уже ездила в дождь. Мам, ты продержишься без меня?

– Конечно. Вот видишь, мы только что уладили еще одно дело. Так что езжай спокойно.

– Ты не против, если мы поедем прямо сейчас? – спросила Дженис Криса.

– Пожалуйста, когда угодно.

– Тогда подожди, я только возьму сумочку.

Когда Дженис вышла, Крис спросил:

– Что-нибудь еще нужно сделать?

– О, Кристофер, ты уже и так помог нам. Нет, иди. – Она проводила его до двери, где их уже ждала Дженис. – Буду молить Бога, чтобы всем нам удалось хоть немного поспать сегодня. Дженис, будь осторожна, когда поедешь обратно под дождем. Ну, Крис…

Она обняла его крепко, но в то же время нежно и по-матерински коснулась его щеки, пожелав спокойной ночи и еще раз поблагодарив за все:

– Ты так добр, так внимателен. Спасибо тебе, что не оставил нас.

«Интересно, догадывается ли она, насколько приятно мне прикосновение ее руки?» – подумал Крис, открывая дверь и пропуская Дженис вперед.

– О, одну минутку! – вскрикнула Ли и бросилась на кухню, откуда донесся скрип открываемой дверцы шкафчика и шуршание фольги. Она вернулась с блестящим свертком в руках.

– Это шоколадный торт. На утро.

– Спасибо, миссис Рестон.

Пока они с Дженис добежали до «эксплорера», оба изрядно вымокли.

– Удивительная у вас мать, – сказал Крис, когда они наконец устроились в машине.

– Все о ней так говорят. Мои школьные друзья всегда мечтали иметь такую мать.

– Она когда-нибудь падает духом?

– Очень редко. Она убеждена в том, что несчастья закаляют. Но мне кажется, она еще не осознала по-настоящему смерть Грега.

– До нее это дойдет, когда уже не нужно будет поддерживать других и она останется одна. Я испытал это сам прошлой ночью, когда вернулся домой.

Дженис положила руку ему на плечо, и какое-то время они молчали, вслушиваясь в шум дождя за окном.

Она вдруг резко отдернула руку, словно ее осенило.

– Кристофер! У тебя же новый автомобиль!

– Я только сегодня днем получил его.

– И молчишь!

Он пожал плечами.

– И пахнет так, будто только что сошел с конвейера. Вот и прокладки картонные на полу…

– Ты – первый пассажир.

Дженис вгляделась в его профиль. На какое-то мгновение в ней вновь проснулся интерес к жизни, который заглушил боль утраты. Дженис всегда нравился Крис, его лицо – красивое, всегда свежевыбритое, с гладкой, чуть тронутой загаром кожей. Современные мужчины изощрялись изо всех сил, затейливо выбривая себе затылки, но Крис оставался верен спортивной короткой стрижке. Она придавала ему очень американский вид и к тому же усиливала впечатление чистоты и подтянутости, которое он производил.

– Я иногда представляла себе, как мы едем куда-нибудь вместе на автомобиле… Жаль вот только, что повод для такой поездки оказался столь печальным.

Крис почувствовал на себе ее взгляд, но сделал вид, что не понял скрытого признания.

– Мы с Грегом собирались осенью в Денвер или в Новую Шотландию.

– Странно, о чем бы мы теперь ни говорили, мы неизменно возвращаемся к Грегу.

– Это нормально. Когда человек умирает, а тем более внезапно, бстается много незавершенных дел.

– Мы говорили об этом прошлой ночью – я, мама и Джои. Мы спали все вместе, в маминой постели.

Крис представил, как Ли прижимает к себе детей, убаюкивает их, нежно поглаживая по волосам.

– Готов спорить, что она ни разу в жизни не кричала на вас, не ругалась и уж тем более не била.

– Чтобы ругала – нет, конечно. Но покрикивала, когда мы этого заслуживали. И однажды меня отшлепала, мне было тогда лет пять-шесть. Я обозвала своего дядю Барри говнюком.

Крис расхохотался.

Дженис продолжала:

– Я, должно быть, слышала это слово от кого-то, не знаю. И сейчас даже не могу вспомнить, чем мне так не угодил дядя Барри. Но что-то мне явно не понравилось, и я обозвала его. Мама влепила мне пощечину и заставила просить прощения. Потом она обнимала меня, плакала вместе со мной, каялась. Но при этом повторяла, что больше я не должна позволять себе такое.

Крис хорошо помнил домашние скандалы и родительские попреки. Но извинения, слезы!

– Тебе повезло. У тебя фантастическая мать. – Он резко свернул влево и въехал в подземный гараж своего дома.

– Вот мы и приехали.

Притормозив у белой «тойоты» Грега, он заглушил мотор.

– Справишься?

– Я же говорила, что часто ездила в дождь.

– Я имею в виду не дождь.

– Я справлюсь, – прошептала она. – Я же дочь своей матери. – Поддавшись внезапному порыву, она наклонилась к нему и поцеловала. – Спасибо за все, Кристофер. Мама говорит, что даже не представляет, что бы она без тебя делала. И я тоже.

В следующее мгновение, выпорхнув из машины, она уже открывала дверцу «тойоты» Грега.

Глава 4

К утру дождь прекратился. Выглянувшее из-за туч яркое солнце обещало жаркий день.

Кристофер проснулся в шесть тридцать пять утра и прислушался к тишине в квартире. Чем же ему заняться? Траурная панихида будет во второй половине дня, часы до нее грозили растянуться в вечность, исполненную трагического ожидания.

Он перекатился на другой бок и включил радио.

Лорри Морган пел про понедельник – как всегда, неудачный. Затем его прервал голос диктора, который зачитал сводку новостей. В связи с ремонтными работами шоссе Ай-694 до конца лета предполагалось сузить до одной полосы. Прогноз погоды обещал жару, безоблачное небо и предельную влажность. Внезапно диктор объявил: «В такой день, как сегодня, отмечается интенсивный рост трав».

Крис подумал о газоне во дворе Ли Рестон. Когда его последний раз подстригали? Сейчас всем явно не до этого – дом полон народу, все снуют туда-сюда, все в отчаянии. Видимо, стрижка газона – обязанность Джои, но мальчишке тоже сейчас приходится туго.

Крис встал с постели и направился под душ.

Без десяти восемь Ли Рестон, подойдя к двери, услышала странный шум, доносившийся из гаража. Затягивая на ходу пояс короткого кимоно, она вышла во двор и, ступая босиком по холодному асфальту, завернула за угол дома. Возле распахнутой двери гаража Кристофер Лаллек накачивал газом газонокосилку. Он был в шортах, голубой майке без рукавов и ядовито-розовой кепке. Того же цвета был и шнурок, на котором болтались солнцезащитные очки.

– Кристофер? Что ты здесь делаешь? – удивилась она.

– Подстригаю газон.

– О, Кристофер, зачем тебе это нужно?

– Я знаю, как вы гордитесь своей лужайкой, миссис Рестон, а в ближайшие дни у вас будет много гостей…

– Джои может подстричь ее.

– Джои и без того есть чем заняться.

– Ну… хорошо. Ты хоть позавтракал?

Он улыбнулся.

– Я съел кусок шоколадного торта.

– Зайди хотя бы в дом, выпей кофе.

Она направилась к дому, а Крис, идя за ней, разглядывал ее голые ноги. Для женщины ее возраста у нее были удивительно пропорциональные икры и очень маленькие ступни.

– Дети еще спят. – Она открыла дверь, и Крис прошел на кухню.

– Как вы? – спросил он. – Вам удалось поспать?

– Немного. А тебе?

– Да, я поспал. Проснулся, правда, рано. По радио объявили, что днем будет страшная жара. Вот я и решил приехать подстричь газон, пока еще прохладно.

Она налила кофе в массивные голубые кружки, и они сели за стол.

– Вам предстоит пережить еще завтрашний день, потом станет легче, – сказал он.

– Да, мне уже хочется вернуться на работу.

– Вы, должно быть, очень устаете от того, что в доме постоянно люди.

– Иногда, да.

– Знаете, я ведь не собирался заходить, я всего лишь хотел… – Он попытался встать из-за стола, но она усадила его обратно.

– Нет. Если я и устаю, то только не от тебя. Мне с тобой хорошо. Даже горе отступает. Так чудесно – мы с тобой сидим здесь сейчас тихонечко, вдвоем…

В эти утренние часы на кухне было еще сумрачно и прохладно. Она не стала включать свет. Кругом был страшный беспорядок – столы заставлены сковородами, тарелками с едой, лежали батоны хлеба, тут же была свалена почта. Рядом с мойкой стояла наполненная водой гусятница, в которой отмокали остатки чьего-то подношения. Альбомы с фотографиями были сложены горкой на столе, тут же выстроились кофейные чашки. Дверь в сад была приоткрыта, и в кухню проникала свежая утренняя прохлада. На лужайке завтракала парочка дроздов.

– Я чувствую то же самое, – сказал он. – Когда я здесь, у вас, я словно ближе к Грегу. Но я вовсе не собираюсь надоедать вам.

– Послушай: если ты мне надоешь, я непременно скажу тебе об этом.

Он глотнул кофе и улыбнулся ей одними глазами.

– Вчера в управлении все спрашивали о вас.

– Это понятно. Знаешь, я не хочу казаться неблагодарной – люди искренни в своем желании помочь мне, поддержать, – но вчера в какой-то момент, когда в очередной раз зазвонил телефон и я опять услышала: «Как ты?» – я готова была завопить, выбежать из дома, скрыться ото всех. Мне хотелось бросить трубку и заорать: «Оставьте меня в покое! Как думаете – каково мне?»

– Привыкайте. Насколько я понимаю, звонить еще будут очень и очень долго. И всякий разговор будет начинаться с этого.

– Конечно, я не права. Что бы я делала без этих замечательных людей, что приходят ко мне в эти дни, утешают, кормят?

– Да ладно, не казните себя. Даже когда тебе хорошо, и то трудно ответить на вопрос: «Как ты?»

Крис сделал еще глоток кофе и прислушался к пению птиц.

– Ну, так как же вы? – с улыбкой спросил он.

И они дружно рассмеялись. Им обоим стало легче, они почувствовали какое-то новое, особое доверие друг к другу.

– Господи, до чего же хорошо смеяться. – Она тряхнула волосами. – Давно я не смеялась…

– Я тоже. У меня в эти дни то провалы в памяти, то голова не работает. А у вас?

– О чем ты говоришь! Сижу, тупо уставившись в никуда.

Он задумчиво поскреб ногтем по чашке.

– Вчера я преодолел очень важный барьер. И горжусь этим.

– Ты о чем?

– Я вслух беседовал с Грегом.

– Правда? – Она подперла подбородок рукой. – И что ты ему сказал?

– Сказал: «Эй, Грег, я наконец-то получил свой новый «эксплорер»! А потом еще: «Черт бы тебя побрал, что ты бросил меня в такой момент!»

Она тихонько засмеялась, но в глазах ее заблестели слезы.

– Мы с ним собирались отправиться путешествовать этой осенью – или в Денвер, или в Новую Шотландию.

– Я не знала. Послушай… – Она поездила чашкой по столу и вопросительно взглянула на него: – …Почему мне так хорошо с тобой? Будто я говорю с Грегом. Узнаю подробности его жизни… Его всегда манила Новая Шотландия.

– Да, я знаю, – ответил Крис, изучая содержимое своей чашки. – Вчера, когда я, разозлившись, упрекал его, я еше поинтересовался, есть ли там, на небесах, хот-доги… – Крис хмыкнул. Но, посерьезнев, посмотрел ей в глаза. – Знаете, после этого разговора мне полегчало. Попробуйте тоже.

Она взяла чашку обеими руками и, опершись локтями о стол, устремила взгляд во двор. Крис молча наблюдал за ней. Ее цветастое кимоно чуть распахнулось на груди. В ложбинке на тонкой золотой цепочке покоилась крошечная жемчужинка в золотом лепестке с двумя маленькими бриллиантиками. Шея у Ли была длинная и тонкая. Грудь вся усыпана еле заметными веснушками.

Он отвел взгляд, допил кофе и встал из-за стола.

– Мне, пожалуй, пора.

– Извини, – сказала она, тоже поднимаясь. – Я навеяла тоску. Поверь, я не хотела.

– Не надо извиняться, миссис Рестон. Во всяком случае, передо мной.

Они молча смотрели друг на друга. Щелкнула кофеварка с очередной порцией кофе. Во дворе все щебетали птицы. Где-то в доме зашумела вода, спущенная в унитазе.

– Хорошо, – тихо сказала она.

– Да, вот еще что: следите, чтобы гараж всегда был заперт. Иначе любой сможет воспользоваться вашей косилкой.

Губы ее чуть дрогнули в улыбке.

– Ты говоришь в точности как Грег.

– Я знаю. Ведь мы, полицейские, все страшные зануды.

Он направился к двери, она проводила его.

– Спасибо за кофе.

– Спасибо за газон.

– Лучший способ забыться – это заняться делом.

– Да, я уже убедилась в этом.

Он вышел, а она проводила его взглядом, рассеянно сжимая дверную ручку. Спустившись с крыльца, он обернулся.

– Я хотел вам сказать, миссис Рестон… – Он нацепил темные очки. – Я еще никогда не терял никого из близких. И никогда не был на похоронах. Это ужасно тяжело, черт возьми.

И направился к гаражу, прежде чем она сумела вымолвить хоть слово в ответ.

Через полчаса, когда он уже заканчивал стричь газон на заднем дворе, на террасе показалась Дженис – в руках у нее был стакан с водой, в которой плавали кусочки льда. Он поднял на нее взгляд и вспомнил: сегодня ведь воскресенье. На Дженис было персикового цвета платье и белые, на высоких каблуках босоножки. Крис продолжал выстригать траву у цветочных клумб. Когда Дженис подошла ближе, он заглушил мотор, сдвинул на затылок кепку и взял из ее рук стакан с водой.

– Спасибо.

Она смотрела, как он пьет, запрокинув голову. Ручейки пота стекали по его обожженным солнцем вискам.

– У-ух, – прорычал он, допил воду, вытер рот рукой и вернул ей стакан. – Спасибо, – еще раз поблагодарил он.

– Не стоит. Очень мило с твоей стороны, что занялся нашим газоном.

– Это меня отвлекает.

– Ты все ерничаешь. Но мама действительно очень признательна тебе за все, что ты для нас делаешь.

– Ну, тогда это взаимно. Ваша семья дорога мне.

Дженис улыбнулась.

– Я разбудил тебя? – спросил он.

– Нет. Мне все равно надо было вставать и собираться в церковь. Хочешь еще воды?

– Нет, спасибо… она была очень кстати. – Он кивнул на клумбы. – Это все она?

– Да. В свободное время. Мы ей все твердим: «Мама, как ты можешь торчать в саду, отработав целый день в цветочном магазине?» Но она любит заниматься цветами.

Крис разглядывал высокие голубые цветы, а Дженис – его. Она спрашивала себя, замечал ли он когда-нибудь ее. Нет, во всяком случае, за два года, что они знакомы, особого внимания с его стороны не было. А теперь, когда нет Грега, она реже будет видеть Кристофера, и ей уж тем более не удастся завязать с ним легкий флирт. Впрочем, момент сейчас был совсем не подходящим для подобных мыслей, и она устыдилась.

– Ты пойдешь в церковь, Крис? – спросила Дженис.

– Нет.

– Мама сказала, что, если захочешь, можешь пойти с нами. Мы подождем тебя и успеем на следующую службу.

– Нет, спасибо, я сейчас… – он жестом указал на косилку, – …закончу.

– Хорошо. – Она вышвырнула кубики льда из стакана на траву и направилась к дому. На полпути она обернулась и крикнула:

– Приглашение остается в силе.

– Спасибо.

Он смотрел ей вслед, пока она шла к дому в своем персиковом платье. В лучах солнца проступали контуры ее трусиков, ног – крепких и стройных. Наблюдая за ней, Крис испытывал неловкость и огорчение, сознавая, что девушка явно находит его привлекательным, но, к сожалению, ответных чувств с его стороны никаких нет.

Отогнав непрошенные мысли, он вновь окунулся в работу.

Вскоре он увидел, как из дома вышла миссис Рестон, в белом с бордовым костюме с короткими рукавами, в туфлях на высоких каблуках и с маленькой сумочкой в руке. Она помахала ему; он махнул в ответ. Спустя мгновение от дома уже отъезжал автомобиль: Рестоны направлялись в церковь.

Когда он вернулся домой, на автоответчике мигала лампочка. Он нажал кнопку и услышал голос Ли Рестон.

– Кристофер, это Ли. Я хотела сказать тебе: не надо бояться похорон. Если вдуматься, они нужны нам, тем, кто остается на этой земле.

Он все время вспоминал эти слова, когда собирался на траурную панихиду. Но стоило ему сесть за руль своего «эксплорера», чтобы отправиться на церемонию, как ладони тут же предательски взмокли.

Ритуальный зал находился в одном из красивейших домов города. Белые колонны, огромные окна придавали зданию величественный вид, и оно более походило на загородную резиденцию вельможной особы, нежели на обитель, из которой провожают в последний путь усопших. Подойдя к зданию, Кристофер ощутил противную пустоту в желудке. В вестибюле было мрачно и тихо, окна были занавешены тяжелыми шторами, которые почти не пропускали солнечного света. Ожидая услышать орган, Кристофер с удивлением обнаружил, что откуда-то из глубины зала доносится негромкая мелодия Винса Джилла из альбома «Я все еще верю в тебя».

Он невольно улыбнулся и, ослабив узел галстука, прошел к аналою, где хранилась поминальная книга. Там уже были родители Ли, которые, перешептываясь, делали запись в книге, время от времени мрачно поглядывая на потолок, словно выискивали там подслушивающие устройства.

Крис уловил обрывки их разговора: «… и о чем она только думала! Представляю, что теперь скажет тетя Долорес».

Он вздохнул и проследовал за ними в зал, где уже собрались приглашенные на панихиду. Ли вышла навстречу родителям.

– Здравствуй, мама. Привет, отец. Я знаю, что вы хотите сказать, но, пожалуйста… давайте лучше вспомним его живым, а не мертвым.

– Ли, что скажут люди?

– Кто? – переспросила она, глядя в упор на мать. – Я все обсудила с детьми, и так мы решили. Мы хотим, чтобы память о Греге была светлой.

– Хорошо, делай как знаешь, – сказала Пег. – Оррин, пойдем поздороваемся с Клэрис и Бобом.

Когда они отошли, место их занял Крис. Он нежно обнял Ли.

– Когда я вошел и услышал эту музыку, ко мне вернулись силы. Спасибо.

Она улыбнулась и прикоснулась к его руке кончиками пальцев.

– Ты получил мое послание по телефону?

– Да.

– Тогда почему у тебя мокрые ладони и так дрожат руки?

Он ничего не ответил, считая неуместным сейчас обсуждать свое состояние.

– Не стоит так нервничать, Крис.

– Я не знаю, что делать.

– Пройди в зал и скажи ему: «Привет!» – точно так же, как ты это сделал в «эксплорере». Вот и все.

Он бросил взгляд в сторону гроба, и в животе опять похолодело. Ли тронула его за рукав и мягко подтолкнула вперед. Он подошел к гробу. Сердце бешено колотилось. Гроб утопал в цветах, которые так благоухали, что, казалось, в воздухе уже не осталось кислорода. Но Крис ничего не замечал. Он стоял меж двух огромных венков, глядя на закрытую крышку гроба, где стояли фотографии Грега, с которых он весело улыбался ему. На одной фотографии он был снят в полицейской форме и фуражке, на другой – в полосатой тенниске и зеленой кепке.

Кристофер положил руку на гладкую металлическую поверхность.

– Привет, – тихо сказал он. – Я скучаю по тебе.

Он опустил руку и почувствовал некоторое облегчение.

За спиной кто-то произнес:

– Привет.

Он обернулся: перед ним стоял Джои, мрачный и какой-то потерянный.

– Привет, – сказал Крис и обнял его.

Они стояли так, вслушиваясь в мелодию Винса Джилла. Уставившись на портрет Грега. Задыхаясь от запаха цветов.

Наконец Джои, понурив голову, пряча полные слез глаза, прошептал:

– Проклятье!

Крис крепче обнял его и прижался щекой к его волосам.

– Да, это уж точно.

Дженис подошла к брату и, взяв его под руку с другой стороны, прижалась щекой к его рукаву.

В дальнем углу зала Ли принимала соболезнования от своей тетушки Пирл и дяди Мелвина. Когда они отошли, она обернулась и увидела Кристофера вместе с Дженис и Джои.

Поведение Кристофера в очередной раз восхитило ее. Заботливый, надежный друг, на которого можно во всем положиться. И для Грега он был примером для подражания – старше него, зрелый, самостоятельный мужчина. Когда Грег поступил на службу в полицию, Кристофер взял его под свое крыло, делился секретами профессии.

Он был для Грега и первым наставником в его самостоятельной, взрослой жизни. Благодаря Крису тот узнал, как планировать свой бюджет, жить экономно, научился оформлять кредит, платить по счетам, ухаживать за автомобилем, покупать продукты, пользоваться стиральной машиной. Грег, покинув родительский дом, встретил человека, который помог ему повзрослеть.

И все это – Кристофер Лаллек, чуткий, надежный, благожелательный.

Даже ее дети чувствовали это и неспроста тянулись к нему. Для них он, так же как и Грег, был олицетворением мужественности – полицейский, блюститель порядка, к которому всегда можно обратиться за помощью, – и после смерти Грега они, естественно, интуитивно кинулись искать защиту именно у него. Теперь он в какой-то степени заменил им старшего брата. Что ж, если они так тянутся к нему – пусть, что в этом плохого? Ведь и сама Ли нуждалась в нем: вместе с ним ей легче было прощаться с Грегом, ибо он был его другом, живым свидетелем его жизни последних двух лет.

Мужественный и сдержанный, он оказался таким ранимым, и это глубоко тронуло ее. Она никогда не забудет, как он сегодня посмотрел на нее растерянным взглядом и признался: «Я не знаю, что делать». Ее материнское сердце дрогнуло от этих слов. И сейчас, глядя на него, прижавшего к себе ее детей, и зная, что он всеми силами старается держаться ради них, она почувствовала безграничную нежность и благодарность к нему.

– Ли… – К ней вновь подошли с соболезнованиями, и она встрепенулась, возвращаясь к своим скорбным обязанностям.

Часа через два, распрощавшись с последним из присутствовавших на панихиде, она услышала за спиной голос Кристофера.

– Миссис Рестон?

Она обернулась, усталая и изможденная, мечтая лишь об одном – поскорее добраться до дома.

– Вы не против, если я украду Джои ненадолго?

– Нет, конечно же нет. А куда вы направляетесь?

– Я хотел прокатить его на своем «эксплорере», может, и он порулит немного, развеется.

– О, Кристофер, конечно.

– С вами все в порядке? Дженис побудет с вами?

– Со мной все в порядке. Я отправляюсь домой и постараюсь немного отдохнуть.

– Но вы действительно не против? Мне кажется, в такие минуты матери хочется, чтобы дети были рядом. Я не хочу, чтобы…

Она тронула его за руку.

– Забирай его. Это как раз то, что ему сегодня нужно.

– О'кей. – Он улыбнулся и сделал шаг назад. – Не волнуйтесь, я верну его целым и невредимым.

Джои согласился, хотя и без особого энтузиазма. Но, стоило им выйти на улицу и глотнуть свежего предвечернего воздуха, как он заметно оживился.

– Он новый, твой «эксплорер»?

– Последняя модель. – Крис снял галстук и, включив зажигание, тронулся с места. – Еще позавчера мы с Грегом собирались рвануть на нем к озеру.

Джои с сомнением посмотрел на него.

– Как ты можешь говорить о Греге с такой легкостью?

– А что ты предлагаешь? Делать вид, что его не существовало?

– Не знаю, но мне при одном упоминании о нем хочется выть.

– Ну и что в этом плохого? Я за последние два дня наревелся вволю. Да и многие наши ребята тоже.

Джои промолчал, отвернувшись к окну.

Они ехали по тенистым улочкам Аноки, направляясь к реке.

– Ты голоден? – спросил Крис.

– Нет.

– А я голоден. Ты не против, если я куплю гамбургеры?

Никакого ответа. Крис подъехал к закусочной для автомобилистов «Бергер кинг» и, не выходя из автомобиля, через окно заказал два гамбургера, жареный картофель и кока-колу. Когда в машине вкусно запахло, Джои обернулся и посмотрел на Криса, который в этот момент разворачивал еду.

– Мне кажется, я все-таки голоден, – признался он.

– Тогда давай, присоединяйся.

Уплетая гамбургеры и картофель, они спустились по Майн-стрит к шоссе номер десять и затем направились на север, в сторону пригорода Рэмси. Вскоре они уже были за городом, и теперь путь их лежал среди кукурузных полей и рощиц, мимо силосных стогов, напоминавших о том, что летняя страда в самом разгаре. Колосья зерновых тихо перешептывались под легким бризом, в голубом небе кружили вороны. На заборе из колючей проволоки висела табличка, рекламирующая новый гибридный сорт зерна. По дорожке, ведущей на ферму, ехал малыш на велосипеде. Возле полевого почтового ящика копалась в сумке женщина. Мальчишка – с виду ровесник Джои – сидел на складном стульчике в тени пикапа, на кузове которого пестрела надпись: «Первый урожай зеленой фасоли». Фермер на тракторе закапывал сорняки в яму. В воздухе пахло свежескошенной травой и клевером.

Проклятье, никуда от этого не деться – жизнь продолжалась.

– Сколько тебе лет? – спросил Крис.

– Четырнадцать, а что?

– Значит, у тебя нет еще водительских прав?

– Ты, полицейский, должен бы это знать.

– Разумеется, я знаю. Хочешь порулить?

У Джои округлились глаза. Оторвавшись от спинки сиденья, он всем корпусом подался вперед.

– Ты шутишь?

– Нет, не шучу.

– А ты не боишься?

– А ты что, намерен врезаться куда-нибудь?

– Нет, черт возьми, нет же, я буду осторожен.

– Ну, тогда ладно… – Крис затормозил, и они с Джои поменялись местами.

– Подвинь сиденье, как тебе удобно, и поправь зеркало. Ты когда-нибудь раньше пробовал водить машину?

– Немного.

– Спрашивай, если чего не знаешь.

Джои вел осторожно, но довольно неплохо. Он с силой вцепился в руль, весь подался вперед, но твердо держался на своей половине шоссе и внимательно следил за тем, чтобы скорость не превышала пятидесяти километров.

Крис включил радио.

– Любишь кантри?

– Да.

Трейвис Тритт пел «Неприятность».

Минут через семь Джои спросил:

– Можно мне свернуть на ту дорогу? – и указал на узкую гравиевую аллею.

– Ты же водитель, тебе и решать.

Зазвучала мелодия в исполнении группы «Брукс энд Данн».

Еще минут через пять Джои опять спросил:

– Можно, я еще раз сверну?

– Ты водитель.

Они прослушали еще одну песню в исполнении Роба Макэнтайра и одну – в исполнении Джорджа Стрейта, прежде чем Крис спросил:

– А ты вообще-то знаешь, куда едешь?

Джои впервые осмелился оторвать взгляд от дороги.

– Нет.

Крис фыркнул от смеха и откинулся на спинку сиденья.

– Хорошие дела!

Путешествие их завершилось в маленьком незнакомом городке Наузен. Они сориентировались по карте и пустились в обратный путь, выехав на шоссе номер сорок семь, где Крис сам сел за руль. Когда они вернулись в Аноку, улицы уже опустели, лишь маячил одинокий вагончик с хот-догами, который, казалось, уже целую вечность не видел покупателей. Проезжая мимо него, они вновь вспомнили о Греге. Потом они выехали на Майн-стрит, по пути проскочили мимо полицейского управления, и Крис мельком взглянул на припаркованные у входа патрульные машины. И вновь мысленно вернулся к Грегу.

Джои всю обратную дорогу молчал. Они остановились возле дома Рестонов. Впервые за последние дни здесь было пустынно – стояли лишь машины Ли, Дженис и Грега. Крис включил радио. Джои по-прежнему сидел молча, безучастно глядя в окно.

Наконец он произнес:

– Мне кажется, он не пропустил ни одного моего матча. Я все время думаю: кто же теперь придет посмотреть на мою игру?

– Я приду, – сказал Крис.

Джои повернул голову. Он угрюмо посмотрел на Криса, но так ничего и не ответил. В глазах его блестели слезы.

Крис положил руку ему на плечо.

– Все у тебя будет в порядке, малыш. Тебе чертовски повезло с семьей. Держись своих близких, и они помогут тебе справиться с горем.

Он заметил какое-то движение возле двери – это Ли подошла к стеклу. Она стояла, прижав руки к груди, – мать, беспокойно ждущая своего сына. Даже издалека было заметно, с каким облегчением она убедилась, что они вернулись.

Джои вылез из автомобиля и хлопнул дверцей. Крис помахал Ли рукой.

«Как это будет нелегко, – подумал он, – дать детям так нужную им свободу, когда ты уже потерял двоих, пытаться сохранять выдержку, отпуская их от себя даже на минуту».

На обратном пути к дому он много думал об этом, и перед глазами все стояла она – у двери, со сложенными на груди руками и без тени улыбки на лице.

Ли с Сильвией решили не открывать магазин в понедельник, день похорон. Утром Ли, как она и собиралась, пришла в магазин, чтобы собрать траурный букет. Включив пленку с записью мелодий Дворжака, она принялась за работу. Это был один из самых красивых букетов, которые она когда-либо составляла. В нем прекрасно сочетались восхитительные гардении и белоснежные красавицы калы, аромат его был пикантным и вместе с тем удивительно свежим. Колдуя над букетом, Ли пролила немало слез.

Она не могла толком объяснить, почему вдруг пошла еще и на это испытание. Наверное, самым простым объяснением могло быть то, что она мать – и этим все сказано; кроме того, это еще и ее дело – возиться с цветами. Букет был ее прощальным подарком сыну.

Когда он был готов, она позвонила Родни, их экспедитору, и тихо сказала:

– Все готово, Родни, можешь зайти забрать его прямо сейчас.

Вскоре она уже открывала ему дверь.

– Привет, Родни.

Родни, хотя и страдал с детства слабоумием, прекрасно справлялся со своими обязанностями экспедитора. Сейчас он был очень собран: губы плотно сжаты, куртка наглухо застегнута. Это была его первая встреча с Ли после смерти Грега.

Он снял кепку и долго мял ее в руках.

– Я, конечно, очень сожалею, миссис Ли.

– Все мы сожалеем, Родни, – сказала она, погладив его по плечу. – Спасибо тебе.

Когда он, забрав букет, ушел, она выключила магнитофон и тяжело опустилась на стул. В магазине было так непривычно тихо. Ее окружали лишь горшки с цветами и травой, а в воздухе витал аромат свежесрезанных цветов. Боже, до чего же хорошо побыть наконец одной. Положив руки на стол, она задумчиво разглядывала их, машинально отмечая, что они, как почти всегда у нее, опять испачканы цветочным соком. Три дня, пока она не возилась с цветами, так странно было видеть руки всегда белыми и мягкими. И вот снова эти въевшиеся пятна. Она потерла их пальцем… еще и еще… пока вдруг взгляд не затуманился. Она достала из кармана носовой платок и вытерла глаза. Они тут же вновь наполнились слезами – быстрее, чем прежде. И в этой тишине, среди цветов и ароматов, впервые оказавшись наедине со своим горем, она рухнула на стол и уже не сопротивлялась хлынувшим потоком слезам.

Она звала его: «Грег… Грег…», рыдая в голос, и скоро скатерть на столе отсырела от ее слез. Обмякшая и подавленная, она изнывала от острой жалости к самой себе. Это несправедливо… несправедливо! Столько времени, усилий и любви я вложила в него, и вот теперь его нет. Все планы на будущее рухнули в одночасье.

Постепенно рыдания стихли, а она все сидела, положив голову на стол.

Наконец она выпрямилась, вытерла глаза, глубоко и тяжко вздохнула, но еще долго не могла подняться и сидела, обводя взглядом комнату, ища, чем бы отвлечься от горестных мыслей.

Внезапно возникло ощущение, что Грег совсем рядом, что он все это время молчал и ждал, пока она успокоится.

– Что ж, сынок, мы были вместе двадцать пять счастливых лет, – произнесла она вслух. – Какого черта! Уж лучше двадцать пять счастливых лет, чем сто безрадостных. Правда? И потом… у меня еще есть Дженис и Джои… и так много друзей, которые сегодня все придут на похороны.

Похороны… Она снова вздохнула и поднялась со стула. Что ж, сейчас она простилась с сыном. То, что состоится через три часа, пережить будет уже легче.

На похороны Грега Рестона собрались триста пятьдесят полицейских со всей Миннесоты. Патрульные машины заполонили весь паркинг возле церкви. Зрелище было впечатляющим: полицейские заходили в церковь по двое, одеты они были в униформу – бледно-голубую, синюю, коричневую; белая выделяла среди них капитанов и старших офицеров. Здесь были представители всех полицейских управлений из семидесяти восьми округов штата. Они шли нескончаемым потоком, и вскоре помещение лютеранской церкви было переполнено и пестрело всеми цветовыми оттенками, словно полотна импрессионистов.

Ли Рестон, наблюдавшая за их движением, изумилась. Как их много! Какое грандиозное шествие! Внезапно от разноцветной толпы отделилась темно-синяя фигура.

– Здравствуйте, миссис Рестон. – Кристофер снял фуражку и держал ее под мышкой. Увидев его в форме, Ли, привыкшая к его довольно свободной одежде, вновь удивилась. При всех регалиях – в темно-синей форме, галстуке, с именной биркой, повязкой на рукаве, кобурой на кожаном ремне – Кристофер смотрелся гораздо солиднее, старше своих лет, и держался тоже соответственно. Она испытала необъяснимую гордость за него и в очередной раз, но уже по-иному, отметила его мужественность.

– Здравствуй, Кристофер.

Они очень сдержанно пожали друг другу руки, но в их глазах промелькнули молчаливая солидарность и поддержка, чувства искренние и глубокие, не сравнимые с официальными соболезнованиями тех, кто скорбит сегодня, но забудет обо всем уже завтра. В его рукопожатии Ли почувствовала огромную внутреннюю силу и, сама того не ожидая, ответила на него совсем не так, как полагалось скорбящей матери ответить на сочувствие скорбящего друга. Это был молчаливый диалог женщины с мужчиной.

Он повернулся к ее детям.

– Привет, Дженис, Джои…

Хотя он и обращался ко всем троим, его следующая фраза была адресована именно Ли:

– Когда погиб Грег, пришел капеллан и долго говорил с нами. Я забыл вам рассказать. Так вот: он сказал, что во время их последнего разговора Грег признался в том, что ему очень нравится служба в полиции и что ему жаль ребят, которые ненавидят свою работу. Грег сказал тогда Вернону Уэндеру: «Я люблю свою работу, потому что мне нравится помогать людям». Я подумал, что вам приятно будет услышать это именно сегодня. Грег очень гордился тем, что он полицейский.

– Спасибо тебе, Кристофер.

Он прокашлялся и взглянул на столпившихся вокруг коллег.

– Позвольте представить вам офицеров, которым оказана честь нести гроб.

Когда церемония представления была окончена и Ли пожала всем руки, приняв соболезнования, Кристофер вновь обратился к ней все так же официально:

– Вашего сына очень любили в полиции, миссис Рестон.

– Я… я так ошеломлена… вас здесь сегодня так много.

– Здесь полицейские со всего штата.

– Но так много…

– Так бывает всегда, когда уходит один из нас.

– Но я думала, так положено только в случае гибели на боевом посту.

– Нет, мэм.

Повисло молчание. Во взгляде Кристофера она прочитала извинение за то, что сегодня ему приходится выдерживать официальный тон после столь тесного общения все эти три дня.

– Хватит ли у вас сил выдержать сегодняшнее? – спросил он уже теплее.

Ли изобразила слабую улыбку и кивнула.

– Дженис? Я весь к твоим услугам. Джои… рад был нашей вчерашней прогулке. Если тебе захочется повторить ее, звони обязательно. Может быть, в следующий раз мы сможем прокатиться в патрульной машине… разумеется, за рулем буду я.

Он улыбнулся Джои; тот слегка улыбнулся в ответ. Затем Кристофер в окружении коллег прошел дальше, к другим родственникам Грега.

Для Ли отпевание в церкви прошло совсем не так, как она себе представляла: она воспринимала все абсолютно отчетливо и ясно. Ее прощание с сыном уже состоялось, теперь же она видела, как это совершают остальные.

Кристофер, величественно выпрямившись, нес гроб вместе с пятью другими офицерами. Глядя на него, Ли представляла своего сына в форме, которой он так гордился, – так же, как и его коллеги.

Белые цветы, что она приготовила утром, усыпали гроб. Если бы собравшиеся знали, что букеты составляла она сама, они бы плакали еще горше.

Ллойд произнес надгробную речь с улыбкой на лице, и ему даже удалось развеселить всех своими воспоминаниями о проделках маленького Грега.

Дженис и Джои ни на минуту не отпускали рук матери.

Преподобный Альдеккер, простуженный, во время молитвы несколько раз чихнул.

Салли Умланд бесподобно сыграла на органе, но другой солист был в отпуске, а приглашенный – новичок – исполнил свою партию так себе.

Мать Ли – да простит ее Господь – в своем новом черном костюме, купленном специально к случаю, с некоторым осуждением взирала на пестрые летние наряды окружавших ее женщин.

Что ни говори, но присутствие на похоронах столь многочисленного отряда стражей порядка поддержало Ли, наполнило ее сердце гордостью и вселило уверенность в своих силах.

После службы траурный кортеж, следующий на кладбище, растянулся мили на полторы. Автомобили шли с включенными фарами. Дежурные постовые перекрывали движение на перекрестках и снимали фуражки, прижимая их к сердцу.

На кладбище полицейские окружили могилу Грега плотным кольцом, оставив лишь узкий коридор, по которому пронесли гроб. Священники прочитали молитву, прозвучала барабанная дробь, и шесть офицеров разрядили карабины в прощальном салюте. Тело предали земле. Все было кончено.

Машины разъезжались одна за другой. Родственники задержались у могилы, к ним подходили друзья с прощальными соболезнованиями. Старая тетушка Грега, подобрав упавшую с гроба гардению, спрятала ее на память. Люди шли к машинам, взявшись за руки, – медленно, задумчиво, по-новому переживая ценность жизни, голубизну неба, зелень земли, пока еще дарованные им.

Идя с детьми к машине, Ли невольно отметила, как утопают в густой траве ее высокие каблуки. Странная мысль вдруг пришла ей в голову: а в какой еще ситуации она могла бы брести по траве на высоких каблуках?

И сама ужаснулась. Боже, о чем она думает? Какие глупости лезут ей в голову в столь печальный момент? На самом деле они-то и были своего рода лазейками из бездны горя. Пока она думала о траве, высоких каблуках, глаза ее оставались сухими.

Остались позади еще два часа, проведенные уже в зале, где были накрыты поминальные столы, – среди запахов кофе, горячих блюд с томатным соусом и бананового желе. И вновь Ли принимала соболезнования.

С Грегом пришли проститься его школьные друзья, полицейские и их жены, клиенты ее магазина, бывшие коллеги Билла, поставщики аксессуаров для магазина, члены лютеранской конгрегации, с которыми она была едва знакома, школьные приятели Дженис и Джои, некоторые из них – с родителями… Были и спортивный тренер Грега, учительница английского, которая принесла с собой стихотворение, написанное Грегом в девятом классе. Пришли даже те, кто помнил Грега еще двенадцатилетним мальчишкой-посыльным.

– Не верится, – повторяла Ли снова и снова. – Не верится. Столько людей!..

– Он запал в сердца многих, – ответила ее мать.

И пройдут еще годы, прежде чем затянутся в этих сердцах раны, нанесенные его смертью. Тяжело придется возлюбленной Грега Джейн Реттинг. И Нолану Стигу, который сейчас робко подошел к Ли и попросил на память какую-нибудь вещицу, принадлежавшую Грегу. И Дженис, которой предстоит пересесть за руль его автомобиля. Джои, к которому перейдет его коллекция пленок и дисков. Его старикам, которые хранят фотографию внука на стене в гостиной. И Кристоферу Лаллеку, которому суждено возвращаться в опустевшую квартиру.

Когда все стали расходиться, Крис был в числе немногих, кто задержался, помогая усталым, разгоряченным официанткам собирать складные металлические стулья, относить грязные кофейные чашки.

Ли стояла около двери в окружении родни. Обсуждали, что еще предстоит сделать в ближайшие дни: провести учет пожертвований, написать благодарственные письма, послать цветы в дома престарелых. Пег Хилльер вручила Ли поминальную книгу и маленькую белую коробочку со словами:

– Это книга соболезнований и открытки. Что ты намерена делать с нераспечатанными письмами? Хочешь, чтобы мы их забрали с собой, или сама займешься ими?

Ли бросила взгляд на Кристофера, который стоял в стороне, ожидая, пока она освободится. Ей хотелось броситься к нему, умоляя: «Пригласи меня прокатиться в своем новом автомобиле, увези отсюда, я не могу больше слышать эти голоса, видеть эти заплаканные лица, я устала от своих скорбных обязанностей! Увези меня отсюда!»

Но вместо этого она продолжила разговор с матерью, поблагодарила родственников, выразила признательность церковным служителям и официанткам, которые уже заканчивали уборку помещения, и вышла на улицу с пачкой нераспечатанных соболезнований.

На свежем воздухе ей стало легче. Джои и Дженис устроились на траве в тенистом уголке сада в окружении друзей – своих и Грега. Здесь были Ким, Нолан, Сэнди, Джейн, Денни Уитман. Ли поискала глазами Кристофера, но его поблизости не было. Не было и «эксплорера». И она почувствовала легкое разочарование. Хотя и прекрасно сознавала, что не вправе требовать от Кристофера постоянного участия. Он и так уже сделал больше, чем от него требовалось.

– Что, Кристофер уже уехал? – крикнула она, обращаясь к молодежи.

– Да, – ответила Дженис. – Он просил передать тебе, что, к сожалению, не смог проститься с тобой, – ты была очень занята.

– О!

– Он сказал, что позвонит.

Ли отвернулась, стараясь скрыть свое огорчение. А она-то думала, что они поедут домой, вытащат на террасу пару шезлонгов, может, даже откроют пару бутылок пива и просто молча посидят вдвоем. Она не знала почему, но ей хотелось сегодня вечером побыть именно с ним. Не с детьми, не с родителями, не с соседями или друзьями, с которыми пришлось бы все время говорить, отвечать на вопросы, подавать еду и убирать грязную посуду, следить, чтобы всем было • уютно, слушать чужие рассуждения. А ей хотелось одного – посидеть в тишине и разделить с кем-нибудь свое молчание.

Но ведь там, на траве, сидели ее дети, и она не могла сказать им: «Оставьте меня ненадолго одну».

– Вы готовы ехать домой? – позвала она детей.

– Конечно, но ты не против, если с нами поедут ребята?

Ли подавила вздох. Разумеется, детям тоже нужна была разрядка.

– Прекрасно, – ответила она.

Они встали с земли, отряхнув с себя травинки, и Ли поняла, что потребуется еще какое-то время, прежде чем жизнь войдет в привычное русло и она сможет принадлежать самой себе.

Глава 5

В сгущавшихся летних сумерках Кристофер возвращался домой. Он совершенно упустил из виду, что сегодня понедельник, и потому скопление машин на улицах его несколько удивило. Но жизнь шла своим чередом, и люди спешили с работы, останавливаясь у булочных, чтобы купить домой хлеба, выстраивались в очереди у автозаправок. Последние четыре дня вырвали его из привычной обыденности, и бурлящая вокруг жизнь шла вразрез с его душевным состоянием. Прохожие казались ему черствыми, бездушными созданиями, хотя он прекрасно понимал, что никто из них не знал о смерти Грега Рестона и не догадывался о том, что перед ними человек, возвращающийся с похорон друга.

Мысль о том, что его ожидает пустой дом, резко поубавила скорость его автомобиля. В глазах ожила сцена: маленькие Рестоны на траве в окружении друзей. Он хотел было присоединиться к ним, но подумал, что староват для этой компании. Он явно не вписывался в нее. Единственным человеком, с которым он действительно хотел бы остаться, была Ли, но для нее он был слишком молод, так что и здесь его присутствие было не к месту. Да он и так уже злоупотребил ее гостеприимством. В конце концов, он ведь не член ее семьи.

Пойти ему было некуда, и он отправился домой.

В квартире было тихо и душно. Он вышел на балкон. Внизу, под окнами, зеленели лужайки Гроув-парка, а вдали, за широкой полосой густых лесов, поблескивала Миссисипи. Солнце еще не село, и его последние лучи скользили по зеленым верхушкам деревьев и крышам парковых построек. На лужайке в разгаре был пикник, который устроила своим ребятишкам парочка молодых мам. Пахло жареным мясом. Дети резвились, надувая жвачки до размеров бейсбольного мяча, до Криса доносились счастливые детские возгласы: «Посмотрите на этот! Посмотрите на этот!»

Ему, сколько он помнил, никогда не устраивали праздников.

Он вернулся в комнату, ослабил узел галстука, расстегнул рубашку, вытянув ее из брюк, открыл холодильник и достал баночку «Спрайта». Сделав глоток, он вдруг заметил, что горит красная лампочка на автоответчике.

Он перемотал пленку. Вскоре раздался мальчишеский голос:

– Эй, старик, что еще с тобой стряслось? Ты же обещал, что мы куда-нибудь отправимся в этот уикэнд. Обещал позвонить. Черт возьми, старик, ты, оказывается, такой же, как все они. Никогда не держишь слова! Можешь мне больше не звонить. Не трудись! Мне есть чем заняться. Я не собираюсь сидеть и ждать, когда позвонит говнюк вроде тебя.

Щелчок!

Джуд.

Черт возьми, он совсем забыл про Джуда. Крис устало смотрел на автоответчик.

Джуд Куинси, двенадцати лет, чернокожий, магазинный воришка, прогульщик, гроза школьного инвентаря, угонщик велосипедов, брошенный сын двух наркоманов, вылитый Кристофер Лаллек в этом возрасте.

Бедный оболтус. Это уж точно. Его мать и так называемый отец были белыми. Джуд был светло-коричневым. Может, поэтому старик и поколачивал его время от времени, а заодно и его мать, выбивая дурь из обоих.

Крис снял трубку и набрал номер.

– Да-а, говори, – ответил детский голос.

– Джуд?

Пауза. И вслед за ней:

– Ну, чего тебе, парень?

– Я получил твой привет.

– Ну и что с того?

– Слушай, хватит, а?

– Хватит? Старик, да ты обманул меня! Я тут сижу весь уик-энд, жду, когда ты отвезешь меня на озеро… А он, видите ли, и не думает звонить. Да ты из меня просто посмешище сделал! Мой приятель Нойз верно говорит, что я все выдумал насчет тебя! Станет полицейский тратить время на такого ублюдка, как я!

– Ты опять употребляешь это слово?

– А почему бы и нет, черт возьми?

Кристофер закрыл глаза и потер лоб, осторожно подбирая слова для дальнейшего разговора.

– Что-нибудь случилось, Джуд?

– Здесь всегда что-нибудь да случается. Наше местечко этим славится.

– Что-нибудь особенное произошло?

– Чего пристал? Давай вали на озеро со своими вонючими дружками!

– Что они тебе сделали, Джуд?

– Да ничего, я же сказал!

– Так, значит, с тобой все в порядке?

– Тебе-то что за дело?

Крис решил зайти с другой стороны.

– Знаешь… я ведь вот почему спрашиваю… Мне нужно, чтобы сейчас со мной рядом был друг.

Эти слова возымели действие. Такие дети, как Джуд, с пеленок привыкали к тому, что они никогда и никому не нужны.

– Ты меня интригуешь, старик.

Помимо всех прочих «достоинств» у Джуда к тому же наблюдалось эдакое раздвоение личности. Иногда он говорил, как полуобразованный белый ребенок, иногда же срывался на самый грязный жаргон.

– У тебя есть час времени? – спросил Крис.

– Для чего?

– Прокатиться со мной. Я заеду.

– Только не сюда.

– Куда скажешь.

Джуд на мгновение задумался.

– У «Семь-одиннадцать», как обычно.

– Хорошо. Дай мне пять минут, я только скину форму.

Когда Крис подкатил к магазину «Семь-одиннадцать», Джуд уже стоял возле витрины, прислонившись спиной к стеклу, а подошвой башмака упираясь в кирпичную стену. Руки его по локоть утопали в карманах черной с зеленовато-желтым рисунком куртки. Под ней была застиранная лиловая рубашка, которая по размеру вполне сгодилась бы Майклу Джордану. Волосы у Джуда были черные и кудрявые; над левым ухом высвечивалась зигзагообразная молния, выбритая неумело, похоже, отцовской бритвой.

Джуд молча проследил, как ворвался на стоянку «эксплорер», и лениво затушил сигарету о стену, всем своим вид ом показывая, что ему совершенно наплевать, если кто-то и обзавелся новым красным грузовичком с такими клевыми щетками, козырьком и хромированными колесами. Джуд так и не сдвинулся с места, лишь вращал глазами, оглядывая автомобиль и водителя. Затормозив возле него, Крис выглянул в окно.

– Эй, ты! – позвал он.

– Что это ты вздумал говорить, как черномазый?

– Что это ты вздумал говорить, как черномазый?

– Я и есть черномазый.

– Может, и так, но не стоит прикидываться придурком, если хочешь чего-нибудь добиться в этом мире. Давай садись.

Джуд нехотя оторвался от стены и тяжелой походкой, шаркая подошвами по асфальту, двинулся к машине.

Взобравшись, он хлопнул дверцей и растянулся на переднем сиденье.

– Пристегнись. Ты ведь знаешь правила.

– Чертов полицейский.

– Это точно. А теперь пристегнись.

Джуд повиновался. Устроившись, он сразу начал ныть, ковыряя пальцем и без того изрытое прыщами лицо.

– Ну что привязался? Если бы я мог, я бы превратил тебя сейчас в кого-нибудь. Даже учителя в школе не могут заставить нас говорить по-другому. Это наш язык. Мы должны сохранять свою культуру.

– Я не твой учитель, но, если ты спросишь меня, я отвечу, что то, что ты на самом деле сохраняешь, не имеет никакого отношения к культуре. И, кстати, в кого же ты собираешься превратить меня?

– В кого-нибудь.

– В кого-нибудь… – Крис, ухмыльнувшись, покачал головой.

– Да, в кого-нибудь. В энтого твоего капитана, вот в кого.

– Энтого? Слушаю тебя – уши вянут. Я же говорил тебе: если хочешь когда-нибудь выкарабкаться из своей помойки, стать человеком, иметь такую же машину, хорошую работу, куда бы ты ходил прилично одетым, если хочешь, чтобы тебя уважали, возьми себе за правило говорить правильно, как умный человек, которым я тебя и считаю. Я бы мог еще смириться с твоей дикарской речью, будь она для тебя естественна. Но ведь когда я впервые поймал тебя на той афере со скидками, ты изъяснялся совсем не так, как это принято в твоем квартале.

– Старик, да ты же ни черта не знаешь о моем квартале, так о чем же ты говоришь?

– Это я-то не знаю! Сколько раз в месяц, по-твоему, мне приходится мотаться туда по вызовам?

– Мне всего лишь двенадцать лет. Ты не должен говорить со мной в таком тоне.

– Вот что я предлагаю: давай заключим сделку. Я буду говорить с тобой любезно, в случае если и ты станешь подобрее. И, в первую очередь, выкинь из своего лексикона всю матерщину. Во-вторых, начинай произносить слова так, как учили тебя еще в первом классе. Нет такого слова: «энтого», есть слово «этого».

Джуд презрительно скривил рот и, отвернувшись к окну, тихо выругался.

– Я знаю, что ты нарочно это делаешь. Хочешь походить на своего отца?

– Он мне не отец.

– Может, и нет, но ведь он вас содержит.

– Да, и еще покупает сыр и снег.

«Сыр» и «снег» означали марихуану и кокаин.

– Так вот, значит, что произошло?

Джуд заерзал и уставился в окно.

– Ну и что ты собираешься делать? Опять упечь меня в детприемник? – пренебрежительно спросил он.

– Ты сам этого хочешь?

Джуд ответил гордым молчанием. Те, кто частенько попадал в такого рода заведения, относились к этому с известной долей цинизма. Бедным детям, хотя и нуждавшимся в защите от своих непутевых родителей, приходилось несладко, когда они попадали на два-три дня в детские приемники, отсиживаясь там, пока работники социальных служб урезонивали их домочадцев. Результат всегда был одним и тем же. Родители клятвенно заверяли инспекторов, что исправятся, на день-два утихали, а потом опять ударялись в пьянство и наркоманию.

– Хорошо, я расскажу тебе, – сдался наконец Джуд. – В субботу вечером у них опять была гулянка. Приходила куча друзей. Напились до одури и устроили танцы нагишом…

– Танцевали голыми?

– Да-а. Ну, ты знаешь.

Джуд смерил Криса взглядом, в котором смешались и безразличие, и вызов.

– Потом кому-то захотелось сменить партнеров, и завязалась драка. Старик ударил мать, выбил ей зуб, она кинулась на него…

– Тебя кто-нибудь ударил?

– Нет.

– Точно?

Джуд промолчал.

– А ты что сделал?

– Удрал через окно. Пошел в «Семь-одиннадцать» и позвонил тебе, как ты просил. Но тебя не было дома. Где ты пропадал, черт возьми?

– Я хоронил своего лучшего друга.

Если бы Джуд был еще на двенадцать лет постарше, это известие, возможно, и тронуло бы его. Но это был Джуд, и его энергии не хватало на то, чтобы реагировать на чужие проблемы. Борьба за собственное выживание отнимала все его силы. Он лишь полуобернулся и спросил:

– Кого?

– Грега. Он погиб в автокатастрофе в пятницу.

Джуд какое-то время осмысливал сказанное. Выражение его лица оставалось бесстрастным, но в глазах угадывалось некоторое умственное напряжение. Вскоре он опять отвернулся к окну.

– Хреново, старик.

Крис ничего не ответил.

Они какое-то время ехали молча, потом Джуд спросил:

– Ну, так ты чего, здорово переживаешь?

– Да. Мне его не хватает. Тяжело одному в квартире.

Они еще помолчали. Крис чувствовал, что Джуд задумался, пытаясь понять, что такое смерть близкого друга, и, когда он заговорил, в голосе его уже не было прежней враждебности. С выражением чувств словами у Джуда было неважно – будь то печаль или восторг, поэтому он вновь повторил:

– Хреново, старик.

Прошло еще какое-то время, и Крис спросил:

– Ты есть хочешь?

Джуд пожал плечами и отвернулся. Крис подкатил к закусочной для автомобилистов и заказал двойную порцию жареных цыплят, полпорции салата, четыре пакетика кисло-сладкого соуса и два пакетика молока. Они доехали до лодочной пристани и сели за столик, наблюдая, как скользят по воде лучи заката.

– Извини, что не смог заехать к тебе в субботу вечером, – сказал Крис.

– Мне жаль, что так случилось с твоим другом.

– Но все равно я должен как-то пережить это. Никто не говорил, что жизнь справедлива.

– Я тоже не слышал.

– Как бы то ни было, надо жить. Ты меня понимаешь?

Джуд доел цыпленка и кивнул.

– Ешь и салат. Тебе полезно. И выпей все это молоко.

Джуд икнул несколько раз и вытер рот рукой.

– Этот твой друг… у него были родные, которые о нем заботились, или он был, как мы с тобой?

– У него хорошая семья. Лучше не бывает.

Джуд, наклонив голову, разглядывал свои изношенные драные ботинки.

– Хочешь, я тебе кое-что расскажу? – спросил Крис и немного помолчал. – Мальчишкой я всегда завидовал ребятам, у которых были приличные родители. Я даже презирал их, никогда не разговаривал с ними, понимаешь? Но вся проблема-то была в том, что я тем самым наказывал лишь себя, ведь у меня не было друзей. А жить без друзей хреново. Когда я вырос, я понял, что никто не виноват в том, что мои родители – алкоголики. А я мог бы и дальше жить, обидевшись на все человечество. Но преодолел обиду и увидел, что в мире полно замечательных людей. И тогда я решил, что непременно стану тоже одним из них, ни за что не буду похож на своих стариков. Вот почему я стал полицейским.

Они еще долго молчали, поглощенные своими мыслями. Наконец Джуд разделался с едой, и они вернулись к машине. Подойдя к «эксплореру», Джуд сказал:

– Классная тачка у тебя, старик. Когда-нибудь и у меня будет такая же.

На следующий день Крис вышел на работу. Его первое дежурство пришлось на ночное время – с одиннадцати вечера до семи утра, с перерывом на полчаса, как положено. В раздевалке потрескивал радиоприемник, висевший на стене, хлопали металлические дверцы шкафов, офицеры тихонько переговаривались между собой. К Крису подошел Ноукс, положил руку ему на плечо.

– Как ты, Крис?

– В раздевалке как-то неуютно без него.

– Да уж, это точно. – Ноукс потрепал его за шею и отошел к своему шкафу переодеться.

Крису редко выпадало дежурить вместе с Грегом – в их управлении служили двадцать девять офицеров, но, когда все-таки их дежурства совпадали, они, сталкиваясь в раздевалке, острили, подшучивали друг над другом. Сегодня вечером ему этого так не хватало!

Крис натянул пуленепробиваемый жилет и рубашку, завязал галстук перед крошечным зеркальцем на дверце шкафа, в уголках которого офицеры обычно пристраивали свои семейные фотографии. Его же коллекция состояла лишь из одной – на ней они были запечатлены вместе с Грегом на фоне патрульной машины. Он загрузил свой пояс всем необходимым снаряжением: здесь были рация в кожаном чехле, связка ключей, фонарь, резиновые перчатки, наручники в чехле, девятимиллиметровый «беретта» в кобуре с двумя запасными обоймами. Экипировка добавила к его весу еще тридцать шесть фунтов, и сегодня он ощущал тяжесть каждого. За пятнадцать минут до начала смены он доложил о себе патрульному офицеру и присоединился к остальным четырем дежурным, которые смотрели последние новости по специальному полицейскому телеканалу. Однако сегодня телеэкран не привлекал особого внимания офицеров. Всех гораздо больше волновали подробности похорон Грега. Криса спрашивали о семье Рестонов, интересовались, собирается ли он подыскивать себе нового компаньона. Кто-то передал ему сводку происшествий за последние дни, и он просмотрел информацию о пропавших гражданах, угнанных автомобилях, ознакомился с присланными из тюрем по факсу ордерами на арест. Потом прошел в комнату связи, поздоровался с диспетчером и просмотрел отчеты дежурных за последние четыре дня, в которлх фиксировался каждый звонок в участок. Хотя городок Анока с населением в семнадцать тысяч человек находился всего лишь в двадцати милях от Миннеаполиса, преступность здесь была намного ниже, чем в большом городе, так что и штат полицейских держали небольшой.

В субботу вечером полицейское управление ответило на двадцать три звонка, в воскресенье вечером – всего на семнадцать. Поводы для жалоб тоже не отличались разнообразием: подозрительные лица, нарушение порядка, ограбление, мелкое хулиганство. Просмотрев бумаги, Крис положил их на место и вдруг подумал о том, что, хотя мысли о Греге и преследовали его неотступно, с особой силой он напоминал о себе именно здесь, в этих стенах. И все равно хорошо вновь окунуться в работу, почувствовать себя при деле.

Он взял со стола в комнате дежурного свою фуражку и сказал:

– Я уехал, ребята.

– Я тоже, – сказал Ноукс, и они вместе направились к своим патрульным машинам.

Он провел эту ночь, как и сотни других прежде, охраняя покой спящего города. Он объезжал улицы. Иногда просто сидел в машине, вслушиваясь в монотонный голос диспетчера по радио. Поступил сигнал о бытовой ссоре, и они с Ноуксом оба выехали на место происшествия, обнаружив квартиру незапертой, а телевизор включенным при полном отсутствии хозяев. Соседи, которым достучался Крис и которым попытался задать кое-какие вопросы, обрушили на него поток грязной брани. Он вернулся в машину и продолжил объезд улиц, пока не получил от диспетчера задание выехать по сигналу тревоги с пульта охраны жилого дома. Установив, что сигнал ложный и вызван осевшей панелью потолка, он опять возвратился на стоянку возле Карпентерс-холла и, устроившись с радаром в тени пушистой ели, стал следить за движением по мосту через Миссисипи.

Тогда-то он и подумал о том, что находится совсем рядом от Бентон-стрит. Всего девять домов отделяют его от Ли Рестон. Она сейчас, должно быть, уже в постели – интересно, спит ли она? Отдыхает от этих кошмарных четырех дней или лежит, уставившись в темноту, в печальных воспоминаниях? Он завел мотор и выехал со стоянки сначала на Ферри-стрит, а потом свернул налево, на Бентон. Здесь было темно и тихо. Казалось, единственным источником света была пара кошачьих глаз, устремленных на него с обочины. Крис почти крался, подъезжая к дому Ли. Света нигде не было, дверь гаража закрыта. Старая машина Дженис стояла у обочины. «Тойоты» Грега не было видно. Вероятно, ее поместили в гараж.

«Спишь ли ты? – думал он. – Или лежишь с открытыми глазами, моля Господа, чтобы ниспослал тебе сон? А может, недоумеваешь, чьи это огоньки так медленно скользят по Бентон-стрит в столь поздний час? Ты не волнуйся. Это я, охраняю ваш покой. Работала ли ты сегодня в своем магазине или осталась дома, писала благодарственные письма? Вижу, гараж у вас закрыт. Так-то лучше. Теперь закрывай его на ночь всегда, о'кей? Как дети? Думаю, они помогают тебе, ради них ты сможешь обрести силы, чтобы жить дальше. У нас сегодня в раздевалке было грустно, шкаф Грега закрыт на замок, и некому было его открыть. Наверное, все мы привыкнем к этому, но не сразу. Должно пройти какое-то время, не так ли?»

В три ночи он плотно поел в ресторане Перкинса.

В пять, едва зарозовело небо на востоке, вновь проехал по ее улице.

В шесть он повторил маршрут и обнаружил, что спринклер уже вовсю работает, орошая лужайку перед домом. Значит, она уже встала. Что она сейчас делает – пьет ли кофе на кухне, как пили они вместе два дня назад? Трудно было удержаться, чтобы не остановиться и не напроситься на чашечку.

В семь он повесил свой пуленепробиваемый жилет в шкаф и отправился домой спать.

Днем, в половине второго, его разбудил телефонный звонок.

– Здравствуй, Крис, это Ли.

– Ли… – Он, еле продрав глаза, повертел головой в поисках часов. – Привет.

Голос его звучал так противно, как будто соскабливали краску с двери.

– О… я тебя разбудила?

– Ничего страшного. Все в порядке.

– Извини. Конечно, нужно было сначала позвонить тебе на работу, узнать твое расписание, а потом уж звонить домой. Ты работал сегодня ночью?

– Да, но все нормально. – Он прислонился к спинке кровати, подложив под голову подушку. Сквозь жалюзи тонкими лучиками пробивалось солнце.

– Мне действительно очень жаль, что так получилось.

– Да я в любом случае встаю около двух. И хватит вам переживать из-за такого пустяка.

Он протер глаза, подумав о том, что она может звонить и будить его хоть каждый день, он не рассердится.

– Я все равно хотел тут днем кое-чем заняться. Надо отогнать «эксплорер» на станцию – пусть проверят: не нравится мне этот стук в дверце.

– Все уже прокатились на твоем «эксплорере», кроме меня. Как ты, доволен машиной?

– Обожаю ее. Как-нибудь я вас обязательно прокачу, и вы сами убедитесь. Джои она тоже понравилась.

– Я уже это поняла. Ты разрешил ему сесть за руль.

– Надеюсь, вы не против.

– Нет, конечно же нет. Если бы на твоем месте был кто-нибудь из его друзей, я бы сошла с ума, но с тобой… нет повода.

– Мы немного поговорили с ним… о Греге. Так, выпустили пар.

– Ему это было очень нужно – поговорить с мужчиной.

– Как Дженис?

– Она очень расстроена и много спит. Ей, судя по всему, придется труднее, чем Джои.

– А вы… Ладно, не буду задавать вам этот дурацкий вопрос. Лучше скажите, чем вы занимаетесь.

– Пытаюсь внушить себе, что пора приниматься за работу. Это очень тяжело, когда в голове такая сумятица. Мне кажется, я не смогу ни на чем сосредоточиться. Но скоро все равно придется идти, надо сменить Сильвию. Ей ведь пришлось тянуть за двоих. Сегодня у меня опять дела, связанные с похоронами. Кажется, им не будет конца. Я, собственно, поэтому и звоню. Насчет вещей Грега.

– Я же говорил вам, что не стоит с этим торопиться. Вам вовсе не обязательно вывозить их отсюда сейчас. Заберете, когда будете в полном порядке.

– Я знаю, но это висит на мне тяжким грузом. Я уж хочу покончить со всем сразу. Если тебе будет удобно, я бы могла подъехать в воскресенье. Магазин в этот день закрыт, а Дженис и Джои помогут мне.

– У меня как раз ночное дежурство в воскресенье, так что целый день я буду дома. Можете приехать в любое время.

– Ты сказал, что обычно встаешь около двух?

– Ничего, встану и в полдень.

– Пять часов сна? Кристофер, этого мало.

– Хорошо, как насчет часа дня?

– В два будет лучше. Я вовсе не хочу нарушать твой сон. Вы, полицейские, и так недосыпаете.

– Хорошо, в два. А как вы думаете перевозить его мебель?

– Наш сосед Джим Клементе обещал дать свой пикап.

– Вы сумеете вести его или мне приехать за вами?

– Джим предложил мне свои услуги, но я прекрасно справлюсь сама. Так что до встречи в воскресенье, в два.

– Отлично.

– И… Кристофер?

– Да?

– Пожалуйста, поспи еще немного. Мне так неловко, что разбудила тебя.

В тот же вечер за ужином она хотела спросить детей, смогут ли они помочь ей в воскресенье. Но ее опередил Джои, объявивший о том, что Денни Уитман пригласил его в воскресенье на озеро.

– О… – Ли так и застыла с миской запеченного картофеля в руках. – А я-то думала, мы все втроем съездим на квартиру Грега, соберем его вещи. Я рассчитывала на вашу помощь.

Она поставила миску на стол и села. Джои начал деловито накладывать себе в тарелку картофель и одновременно ныл:

– Почему в воскресенье? Разве нельзя это сделать в субботу, чтобы я все-таки поехал на озеро с Уитманами? Они туда ездят только по воскресеньям…

Ли постаралась не обидеться, лишний раз напомнив себе, что Джои всего лишь четырнадцать. В этом возрасте еще не совсем представляют себе заботы и нужды взрослых, особенно в подобной ситуации. Безусловно, и Уитманы пригласили его с собой из лучших побуждений, понимая, что сейчас Джои как никогда нужна разрядка.

– Дженис? – взглянула она на дочь.

Дженис отложила вилку и устремила взгляд в окно. Глаза ее заблестели от подступивших слез. На тарелке ее самое любимое блюдо так и осталось нетронутым.

– Мам, я… я еще не готова к этому. Нельзя ли отложить это на время?

Ли тоже опустила вилку.

Дженис добавила:

– И, кроме всего прочего, в воскресенье у меня рабочий день. – Дженис работала клерком в торговом центре Норттауна. – Боюсь, если я не появлюсь на работе в ближайшие дни, я могу ее потерять, и как тогда деньги для колледжа? Нельзя ли все-таки отложить это ненадолго, мам?

Ли успокаивающе прикоснулась к руке дочери.

– Конечно, можно, – тихо сказала она. – Кристофер говорил, что нет никакой необходимости торопиться.

Дженис моргнула, и стоявшие в глазах слезы упали на стол. Она высвободила руку, вытерла глаза и, снова взяв вилку, подцепила картофель с ветчиной. Но, взглянув на еду, задумчиво произнесла:

– Мам, что-то мне сегодня не хочется есть.

И подняла на Ли заплаканные глаза.

– Картофель у тебя отменный, честное слово. Но может, мне… я не знаю… может, мне лучше пойти к себе ненадолго…

– Иди, конечно. Картофель подождет до завтра.

Когда Дженис ушла, Ли с Джои почувствовали себя совсем одинокими. Джои осилил лишь полтарелки и последовал примеру сестры.

– Мам, я тоже не голоден. Ты меня извинишь?

– Конечно, – сказала она. – Чем ты собираешься заняться?

– Не знаю. Может, схожу в парк, посмотрю пару бейсбольных матчей.

– Хорошо. Щи, – с пониманием поддержала она.

Он встал из-за стола и, немного помявшись, предложил:

– Хочешь, я помогу тебе убрать посуду?

– Я сама. Лучше поцелуй меня. – Он чмокнул ее в щеку, и она обняла сына. – Ну, иди, развлекайся, только возвращайся не позже десяти.

– Хорошо.

Джои вышел, а она все сидела за столом, прислушиваясь к тому, как сын достает свой велосипед, и вот уже откуда-то издалека донеслось его жужжание. Она все не двигалась с места, чувствуя себя всеми покинутой, не в силах встать, убрать со стола недоеденный ужин, помыть посуду. Это могло бы отвлечь ее, поднять настроение. Но она так устала, что ей даже не хотелось искусственно взбадривать себя. И она все сидела за столом, подперев рукой подбородок, устремив взгляд в окно. Можно было бы, конечно, пойти прополоть клумбы, обнести изгородью дельфиниумы, которые так разрослись и пышно цвели, нарвать букет для кухонного стола. Можно позвонить матери или Сильвии, предложить Дженис сходить в кино, выйти во двор и помыть машину, а потом сесть в нее и развезти по соседям оставленные блюда и формы для тортов. А еще можно нацарапать несколько благодарственных открыток.

Она вздохнула. Слишком устала она быть сильной, так хотелось хотя бы на один вечер возложить на кого-нибудь свои обязанности. Ее вдруг охватила апатия, преодолеть которую, казалось, было невозможно.

Она подняла голову и посмотрела в холл, где было светло от пробивавшихся сквозь стеклянную дверь косых лучей заходящего солнца. Как грустно: время ужина, а ты сидишь за столом одна. Мимо пронесся грузовик Джима Клементса. Джим работал на стройке и только еще возвращался домой с работы. Проехали две девушки на велосипедах. От их щебета Ли стало еще горше. Все кругом заняты чем-то, куда-то спешат…

Погруженная в свои мрачные мысли, она не сразу заметила, как к дому подъехала бело-черная патрульная машина. И в тот же миг она вскочила и бросилась к двери, навстречу своему спасению.

Выбежав на крыльцо, она увидела Кристофера. В полном обмундировании, он выходил из машины. Его неожиданное появление наполнило ее радостью.

Он захлопнул дверцу, но мотор не выключил и направился к дому. Она двинулась ему навстречу с какой-то совершенно необъяснимой легкостью, словно повинуясь неведомой силе. Для нее Крис всегда был одним из приятелей Грега, таким же мальчишкой. Но полицейский, что шел сейчас навстречу, был далеко не мальчик. Темно-синяя униформа добавила ему стати, солидности, зрелости, и это открытие застало ее врасплох. Фуражка его была надвинута на лоб, глаза скрывались под козырьком. Рубашка, безупречно отглаженная, пестрела всевозможными нашивками, значками и повязками. Галстук был аккуратно завязан под загорелым подбородком. Массивная портупея внушала уважение к ее обладателю, а пуленепробиваемый жилет увеличивал объемность его и без того мощной фигуры.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания