Брайан Ламли
Воин древнего мира

Мисс Эвелен Хартли, которая очень помогла мне в подготовке этой книги

Часть 1

Глава 1
У пруда Яйт-Шеш

Темноглазая аштарта с волосами цвета воронова крыла и кожей ровного светло-оливкового цвета опустилась на колени перед священным прудом Яйт-Шеш в пещере средь гор Гилф-Кебир. Пруд был заполнен не водой, а густой жидкостью, просачивавшейся безлунными ночами из расщелины в стене пещеры.

Влага казалась темной, как огромные глаза Аштарты.

Ее поверхность выглядела внешне спокойной и неподвижной, как и лицо женщины – но только пока...

А под этой поверхностью...

Лицо царицы отражалось в пруду. Блестящие зрачки цвета черного янтаря почти сливались с радужной эбонитовой оболочкой. Накрашенные синим ресницы казались длинными и слегка загнутыми. Над ними красовались тонкие брови, такие же иссиня-черные, как волосы. Царица о чем-то напряженно думала – ее брови почти сомкнулись на переносице. На затылке и у висков волосы ниспадали огромными прядями. Но они не закрывали маленьких, прижатых к голове ушей и были покрыты лаком или маслом. Пряди волос, расчесанных на пробор, встречались чуть ниже ямочки у основания длинной шеи, где их стягивала заколка с малиновыми драгоценными камнями. Дальше они свисали свободно и доходили до пупка царицы. Небольшой прямой нос Аштарты был надменно вздернут. Ноздри по форме напоминали крошечные капельки. Маленький, квадратный, четко очерченный подбородок завершал портрет повелительницы Куша.

Черты царицы казались безукоризненно красивы – классический образец, как и черты другой женщины, лицо которой украсит страницы учебников тысячи лет спустя. Правда, Нефертити станет царицей Кемета, или Египта, как позже назовут Кемет. Аштарта же была кандассой Куша. Кемет и Куш враждовали между собой на протяжении многих сотен лет, и эта борьба могла закончиться только после того, как война истощит либо ту, либо другую страну, или же неумолимый судья – время сотрет их с лица земли.

Сейчас Аштарта находилась в священной пещере.

Она склонила колени перед прудом Яйт-Шеш потому, что ныне война между Кеметом и Кушем разгорелась с новой силой. Армия Куша, возглавляемая полководцами Кхайем Ибизином и Манеком Тотаком, отправилась с Гилф-Кебира в Кемет, к водам великого Нила, чтобы нанести удар в самое сердце царства фараона Хасатута. Войска Аштарты взяли в осаду город Асорбес, защищенный массивными стенами. В центре его находилась будущая гробница Хасатута – огромная пирамида, строившаяся уже много лет... Кандасса должна была бы уже получить известие о победе своей армии, а оно все не приходило.

Могло ли случиться так, что колдуны и черные маги, находящиеся на службе у фараона, превратили победу армии Куша в поражение? Маловероятно, считала Аштарта. Но за пять лет правления она насмотрелась всякого. Именно поэтому она пришла сюда и ждала Имтру, мага, обещавшего ей видение. Имтра был стар и не мог подняться на гору, к пруду, так быстро, как раньше.

Аштарте казалось, что она уже очень давно ждет. Наконец до нее донеслось тяжелое свистящее дыхание старика, и послышался шорох шагов. Царица подняла голову.

На какое-то мгновение, перед тем как маг вошел в пещеру, послеполуденное солнце ярко осветило его длинные седые волосы и бороду. В этот миг они показались Аштарте рыжеватыми, а золотые символы на черной тунике Имтры продолжали светиться даже в темноте пещеры. С кисти старика на кожаном шнуре свисал небольшой светильник. Постепенно глаза Имтры привыкли к тусклому освещению, и он заметил Аштарту, застывшую на коленях перед прудом.

Увидев женщину, маг задержал дыхание. Хотя "он уже был человеком преклонных лет, и огонь в нем почти потух – ведь кандасса приходилась правнучкой его давно умершему брату – царица была настолько красива, что старое сердце Имтры тревожно забилось. «Ее красота способна разбудить мертвых», – подумал он.

На Аштарте было ярко-красное прямое платье без пояса, закрепленное брошью на левом плече. Руки, шея и правая грудь оставались обнаженными. Но, несмотря на простой наряд, красота казалась старику божественной. В сумраке пещеры кандасса напоминала идеальную жемчужину в темной створке устрицы. Она больше походила на богиню, чем на смертную царицу, правда, Имтра не верил в старых богов. Они умерли точно так же, как погибла Сахара, совсем недавно еще зеленая страна. Ныне над старыми богами глумились, в них плевали, а потом их уничтожили черные маги и колдуны Хасатута, прославившегося своей жестокостью.

Старые суставы Имтры заскрипели, когда он склонил одно колено, а потом тяжело опустился в пыль пещеры. Царица не пыталась его остановить, хотя эта демонстрация верноподданнических чувств была бессмысленна. Магу не нужно было заверять кандассу в верности – на протяжении вот уже восьмидесяти лет он преданно служил Аштарте, ее отцу и отцу его отца.

Старик коснулся лбом пола, и женщина положила Руку на его светлые кудри.

– Встань, отец, – приказала она. – Давай посмотрим, что произошло. Мне кажется, будь все в порядке, мы уже получили бы весть от Кхайя и Манека.

– Да, кандасса, ты, наверное, права, – согласился старик, вставая на колени у края пруда рядом с царицей. – Но я должен предупредить, что Яйт-Шеш теперь не так кристально чист, как раньше. Нельзя полностью доверять тому, что ты увидишь в нем, а значение некоторых образов может остаться непонятным.

– Но мы все равно заглянем в него, – сказала она.

Они повернулись к блестящей черной поверхности.

Имтра высыпал содержимое небольшого кожаного мешочка, затем жестом показал царице, что следует немного отодвинуться, и начал произносить заклинание, передававшееся из поколения в поколение его предками-магами. Голос старика звучал странно и непривычно в пещере, погруженной в тишину.

Имтра произносил заклинание монотонным голосом, становившимся все громче и громче. Когда его голос достиг пика, маг начал размахивать над головой светильником, свисавшим с его запястья на кожаном ремне. Из отверстий фонаря повалил пахучий дым. Тогда маг открыл крышку, чтобы освободить путь дыму. Когда же Имтра замолчал, закончив заклинание, и эхо его голоса утихло в дальних углах пещеры, подул сильный ветер. Старик вытянул вперед дрожащую руку и высыпал угли из светильника на поверхность пруда.

Глава 2
Видения в пруду

Поверхность жидкости, наполняющей пруд, тут же вспыхнула голубым огнем. Миллион маленьких дрожащих язычков пламени заплясал на темной поверхности, сделав ее синей и блестящей. Угли, рассыпанные Имтрои по поверхности пруда, начали тлеть, испуская острый запах, быстро одурманивший Аштарту и мага.

Старик и женщина стояли на коленях среди слабо подрагивающих теней. Неожиданно у обоих закружилась голова. Фантастические образы поплыли у них перед глазами. Их сердца учащенно забились, отсчитывая по полдюжине ударов в секунду. Постепенно сердцебиение начало приходить в норму – по мере того, как стали гаснуть язычки пламени, игравшие на поверхности пруда Яйт-Шеш. Умирая, огонь создавал на темной поверхности образы – целые картины, живущие собственной жизнью.

И маг, и царица одновременно вдохнули волшебный дым курений и склонились вперед, чтобы получше разглядеть послание, оставленное языками пламени. Они смотрели и... видели. А когда дым наполнил пещеру, то и Имтра, и Аштарта рухнули без сознания.

И им снились сны, навеянные наркотиками, и видели они эфемерные образы и бесформенных призраков...

* * *

– Кандасса! Ваше Высочество, пожалуйста, проснитесь!.. И ты, маг, ты, Имтра, вставай!

– Что? Кто это? – пробормотал старик, которого совсем неласково трясли чьи-то руки.

Маг поднял голову и увидел воина, склонившегося над ним. К одежде молодого человека был пришит отличительный знак боевой колесницы. Его левая рука была подвязана. Из-за нее три месяца назад он остался в горах – его не взяли в армию Аштарты, отправившуюся сражаться с войсками Хасатута в долину Нила.

– Просыпайся, Имтра. Это я – Харек Ихрис. Вставай, старик, и буди царицу. Едет всадник. Он доберется до нас часа через два... Мы получили весть с помощью зеркал.

– Что? Всадник? Посыльный!

С помощью Харека Ихриса старик сел. Разбуженная возбужденными голосами царица тоже зашевелилась.

– Кандасса! – свистящим голосом позвал Имтра свою повелительницу. – Из Асорбеса едет всадник. Несомненно, он везет послание. О его приближении нас предупредили зеркала. Он будет в лагере через пару часов.

Аштарта встала сама, а Харек Ихрис помог Имтре подняться. Они вышли из пещеры, и прохладный вечерний воздух омыл их тела. На западе низко, у самой земли, висел солнечный шар, а на востоке что-то мигало – быстро и ярко, – отражая золотые лучи светила, медленно уходящего за горизонт.

– Взгляни, – Имтра вытянул вперед дрожащий палец. – Зеркала говорят с нами голосом самого Ра.

– Ра – бог Кемета, старик, – нахмурившись, резким голосом ответила кандасса. – А мы – дети Куша.

Солнце – это солнце, и в нем не больше от богов, чем в «священных» крокодилах фараона.

– Да, царица, – пробормотал старый маг, соглашаясь, хотя в глубине души считал, что в лучах заходящего солнца сокрыто что-то божественное. Потом маг повернулся к Хареку Ихрису и сказал:

– Иди вперед, молодой человек. Мы в скором времени последуем за" тобой. Нам нужно кое-что обсудить.

Кивнув, воин стал быстро спускаться вниз по крутой горной тропинке.

– Как только посыльный окажется в лагере, пусть его тут же приведут в мой шатер, – крикнула вслед Хареку Ихрису Аштарта. – И пусть приготовят мясо и вино...

* * *

Спустя час, когда они уже подходили к подножию склона – скорее, высокого, крутого предгорья, чем обычной горы, – Аштарта и Имтра наконец начали разговор. До этого они берегли дыхание, помогая друг другу в самых опасных местах – там, где ноги соскальзывали и любое неосторожное движение могло привести к падению. Теперь же спуск стал более или менее пологим. Они уже приближались к шатрам, раскинувшимся у озера, окруженного пирамидальными тополями, пальмами и зелеными кустарниками.

– Дочь, ты видела что-нибудь в черном пруду Яйт-Шеш? – поинтересовался Имтра.

Нахмурившись, женщина посмотрела на мага и кивнула:

– Да, кое-что. Много всего. Но образы показались мне непонятными. Они не имели смысла. Но ты, Имтра – маг. Что ты разглядел в пруду?

– Кандасса, я... – старик замолчал на несколько секунд, а потом заговорил вновь:

– Как я уже объяснял тебе: картины, появляющиеся на поверхности пруда, часто обманчивы. В лучшем случае, они дают туманное или не совсем четкое представление...

– Ты видел что-то плохое? – перебила царица.

Имтра посмотрел на свои сандалии и снова заговорил, осторожно подбирая слова:

– Мне представилось... что-то. Значение этих образов сложно объяснить, поэтому не настаивай, Аштарта. Мои толкования могут вызвать у тебя беспокойство – скорее всего, совершенно ненужное. Однако молодые глаза часто видят гораздо лучше, чем старые.

Что тебе удалось рассмотреть в пруду Яйт-Шеш?

Несмотря на юный возраст, Аштарта была мудра не по годам. Она не стала требовать ответа от старого мага и пересказала ему все, что ей привиделось:

– Там ездили повозки, в которые не были впряжены ни волы, ни лошади. Они неслись с невероятной скоростью – так быстро, как звезды падают с неба, – начала царица. Ее огромные миндалевидные глаза округлились от удивления, когда она вспоминала свои видения. – Эти повозки перевозили множество людей, одетых в странные роскошные одежды. Еще я заметила огромных птиц. Они тоже переносили в своем чреве людей, не пожирая их. Корабли, что плавали по морям и рекам, ходили без парусов. По длине они превышали сторону основания пирамиды Хасатута! Потом появились огромные поселения – больше, чем Куш и Кемет вместе взятые. Каменные дома выше гор, кишащие людьми с разным цветом кожи. Миллионы людей. Затем...

Тут она резко повернулась, застигнув Имтру врасплох. Она попыталась поймать взгляд мага.

– Затем я узнала полководца Кхайя, моего будущего мужа, который мальчиком бежал из Кемета. А ты тоже видел Кхайя, Имтра?

– Кхайя? Военачальника Кхайя? Полководца? – старик приложил немало усилий, чтобы казаться удивленным.

– Ты знаешь еще одного Кхайя? – Аштарта подозрительно уставилась на мага, прищурив глаза. В это мгновение она напоминала огромную кошку, осторожно наблюдающую за беззаботной мышкой.

– Нет, кандасса, конечно, нет, – пробормотал Имтра. – Я не видел Кхайя в пруду Яйт-Шеш, – соврал он. – Мои видения не идут ни в какое сравнение с твоими... А теперь, пожалуйста, продолжай, дочь моя, – попросил он. – Расскажи мне, что еще тебе удалось разглядеть. Расскажи мне о полководце Кхайе.

Аштарта еще несколько секунд всматривалась в старое, изрезанное морщинами лицо Имтры, затем расслабилась и заявила:

– Я все уже рассказала... У Кхайя были крылья, он стоял на зеленой горе в дикой, скалистой, неизвестной мне местности. Потом он полетел, и тут... что-то свалилось на него с неба – подобно огромному ястребу. Он рухнул на землю. После этого видения исчезли.

Теперь они шли между пучков острой, грубой травы, приближаясь к лагерю. Прямо перед ними, у озера, каждую весну выходящего из берегов, стоял огромный шатер Аштарты, больше напоминающий беседку, раскрашенную в пурпурные и золотистые тона.

Он переливался в лучах заходящего солнца, которое должно было вот-вот скрыться между двумя горными пиками. На фоне шатра, по цвету сливавшегося с платьем царицы, кожа Аштарты казалась невероятно красивой.

Служанка, стоявшая у входа в шатер, низко поклонилась и поцеловала протянутую царицей руку. Перед тем, как войти внутрь, Аштарта повернулась к Имтре.

– Когда прибудет посыльный, ты приведешь его ко мне? – спросила она.

– Конечно, кандасса.

Старый маг поклонился и стал пятиться, желая уйти.

– И, Имтра...

– Ваше Высочество?

– Пока мы ждем, ты, может быть, подумаешь о значении моего видения?

– Да, Ваше Высочество, – покорно поклонился маг.

– И 6 значении твоего, – добавила она, пронзая его своим взглядом. – Каким бы оно ни было...

Когда царица отвернулась и вошла в роскошный, наполненный благовониями шатер, Имтра поклонился в последний раз и поежился, почувствовав, как от вечерней прохлады начинают ныть его старые кости.

Ему следует подумать о значение его видения? А нужно ли, ведь посыльный, который должен появиться в лагере в самом скором времени, все расскажет? Как предполагал старик, новости не особо его обрадуют.

Маг отвернулся от шатра Аштарты и отправился к своему шатру, гораздо менее впечатляющему – низкому и черному, укрепленному на четырех шестах. На нем были вышиты серебряными нитями астрологические символы, а по углам висели черные кисточки.

Наверное, Имтре стоило бы поработать с камнем видений. Не исключено, что маг мог бы что-то рассмотреть в нем, правда, сам Имтра сомневался в этом.

Глаза старика уже не могли мгновенно распознать мистические образы. Что же касается видения в пруду, то маг мог дать ему только самое очевидное объяснение.

Да, он видел Кхайя. Полководец лежал на спине, на черном погребальном ложе, а голубые клубы пара поднимались вверх от семи курительниц, окружающих его. Колдуны в странных головных уборах, украшенных рогами, монотонно пели, совершая траурную церемонию. Это был такой же древний ритуал, как само время, сохранившийся с доисторических времен, когда еще не существовало ни Кемета, ни Куша, ни Тира, ни Нубии, когда первые племена людей пришли с юго-востока, чтобы поселиться в плодородной долине Нила. Этот обряд был известен потерявшимся во времени жрецам ледяного культа из первобытной Хриссы, а также повелителям Лемурии – существам с вытянутыми головами, чья кровь, как ходили слухи, текла в венах фараонов Кемета. Его также знали и практиковали в легендарной Атлантиде.

Имтра тут же узнал этот ритуал, хотя тот и не использовался в Куше. Это был обряд, при помощи которого жители Кемета отправляли Ка[1]умершего человека в следующий мир. Но грудь Кхайя медленно вздымалась и поднималась, а поэтому Имтра точно знал, что молодой полководец еще не умер!

Глава 3
Манек Тотак

Почти в двухстах милях от Имтры и в нескольких милях к западу от Нила, за обширной голой саванной, за болотами и лесом, где теперь были срублены или вырваны с корнем все деревья, а трава почернела, фараон Хасатут построил Асорбес, город-крепость, окруженный огромными стенами.

Сердцем города была золотая пирамида, почти полностью построенная. Ее основание занимало площадь в двадцать три акра. Пирамиду соорудили из пятнадцати миллионов тонн желтого камня. Она вздымалась ввысь почти на шестьсот футов. Когда ее разрушат, обломки будут разбросаны на много миль. Часть их даже переправят по реке почти на триста миль вниз и используют для меньшего памятника, который потом назовут «великой пирамидой» и одним из семи чудес света. Пирамиде Хасатута не суждено было простоять века, но если бы такое случилось, несомненно, ее назвали бы самым первым из чудес света.

Асорбес располагался в центре всех земель, принадлежавших фараону – в недалеком прошлом они включали всю дельту и долину Нила от Средиземного моря до четвертого порога и от Красного моря до болот и лесов на западе. Асорбес был огромным городом и, до недавнего времени, неприступным. От возродившихся горных племен Куша страну Хасатута отделяли кишащие крокодилами болота. Когда-то фараон взял в рабство несколько тысяч кушитов из горных племен для строительства своего города-крепости и пирамиды. От непосильного труда они умирали один за другим, а фараон всеми доступными средствами пытался уничтожить их соплеменников, оставшихся на свободе. Теперь в Асорбесе кушитов осталось совсем немного, потому что они отказались рожать детей в рабстве у фараона и в конце концов почти все погибли от непосильного труда. Но в их жилах текла кровь гордой и неистовой расы, поэтому цари и кандассы Куша не собирались успокаиваться, пока бьющиеся в агонии призраки их соплеменников взывали к отмщению.

Теперь саванна была голой землей, по которой, казалось, прошлись бритвой. Ничего не осталось от лесов. Болота к западу от города высохли. Половина армии Куша держала город в осаде, ожидая приказов Аштарты. Однако воины не проявляли радости, наоборот, лица их были мрачными. В час триумфа их полководца Кхайя выкрали враги. Его схватили и тайно доставили в Асорбес черные маги Кемета. Второй полководец, друг Кхайя, Манек Тотак, попытался заключить сделку с Хасатутом и выторговать жизнь Кхайя. Фараон поставил условие: мир в обмен на свободу молодого полководца.

Манек Тотак, действуя на свой страх и риск, принял это предложение, но когда Кхайя спустили со стен Асорбеса, все увидели, что полководца поразила странная болезнь. Он не умер, но в то же время казался безжизненным.

Тем не менее фараон выполнил свою часть сделки, поэтому Манек Тотак тут же приказал армии Куша снять осаду Асорбеса. Зная о любви Аштарты к Кхайю, он приказал немедленно доставить пораженного неведомой болезнью Кхайя в Куш. Однако Манек переоценил свою власть в отношении племен, находившихся ранее под командованием Кхайя, в особенности – нубийцев. Их предводители отказались снять осаду города и остались ждать решения Аштарты.

Несомненно, кандасса посчитает себя обязанной принять условия, о которых договорился Манек Тотак, а если нет... Легионы Кхайя Ибизина будут ждать там, под стенами Асорбеса, пока гонцы не привезут им приказ самой царицы. Если она прикажет заключить мир – тогда они отступят, хотя и с большой неохотой.

Но если она велит продолжать войну...

* * *

Манек Тотак промчался много миль по высохшим болотам и вырубленным лесам. Полководец спешил на запад в сопровождении пятидесяти воинов. Они ехали по пустыне, где еще недавно цвела саванна. Сам Манек находился в колеснице рядом с одним из своих ближайших помощников. Сзади следовали его воины верхом на низкорослых лошадях. Они следили за повозкой, где на груде мягких шкур и кусков материи неподвижно лежал Кхай Ибизин, издали напоминавший восковую статую. Он никак не реагировал на покачивания и толчки повозки, несущейся по неровной земле.

Манек оставил восемьдесят тысяч своих воинов во временном лагере в миле или около того от мертвого леса, на просеке, окруженной высохшими и поломанными деревьями. Большая часть воинов приехала на повозках, в которые были впряжены лошади, некоторые – на колесницах, а остальные пришли пешком.

Только малая часть их прискакала верхом на низкорослых горных лошадках. Манек оставил всех их в лагере ждать своего возвращения. Полководец выбрал пятьдесят человек и вместе с ними и повозкой, на которой лежал бесчувственный Кхай, отправился к лагерю царицы. Он послал вперед всадника, чтобы предупредить кандассу о своем приближении и подготовить к тому потрясению, которое ей предстоит испытать. Война с Кеметом была почти выиграна, но полководец Кхай потерян.

Манек прекрасно понимал, что ему нельзя оставлять свою армию рядом с армией Кхайя. Это могло привести к нежелательным последствиям. Ему не нужны были лишние проблемы. Их армии состояли из людей трех различных народов, каждый из которых, в свою очередь, состоял из нескольких племен. И так было уже достаточно плохо, что подчиненные Кхайя отказались повиноваться Манеку и продолжали осаду Асорбеса. Усугублять ситуацию полководцу совсем не хотелось. Поскольку многие из царьков, предводителей племен, составлявших ту и другую армии, в недавнем прошлом враждовали между собой, они могли бы повернуться друг против друга в отсутствие Манека. Именно поэтому полководец отвел подчиненные ему войска подальше от города и оставил ждать своего возвращения или приказа царицы.

Во время отступления от стен Асорбеса его армия двигалась колонной длиной в две с половиной, а шириной в полмили. Сейчас же Манек чувствовал себя беззащитным. Сопровождавшие его пятьдесят человек казались ничтожно малым отрядом. Ему было несколько неуютно, хотя он и знал, что на этой стороне Нила ему ничего не угрожает. Все эти земли теперь принадлежали кандассе – если, конечно, она захочет ими править.

Однако Манек считал, что царица одобрит сделку, заключенную им с фараоном. Аштарта высоко ценила честь и была мудрой женщиной. Она должна понять, что если бы Манек не заключил соглашения с Хасатутом, то Кхай Ибизин теперь был бы мертв.

Но пока полководец Кхай оставался в живых – если, конечно, то состояние, в котором он находился, можно назвать жизнью. Однако он мог теперь командовать армиями Аштарты не лучше новорожденного младенца.

Кроме того, он не мог претендовать на руку Аштарты.

Манек приказал своему вознице попридержать лошадей, пока их не нагнала повозка, на которой везли Кхайя. Полководец кушит посмотрел сверху вниз на безжизненного кемета. По высокому лбу Тотака, скрытому бронзовым шлемом, пролегла глубокая морщина.

– Ну что ж, старый соперник, – пробормотал Манек себе под нос, – смотри, к чему ты пришел... Ты всегда был ее любимцем и знал это, хотя я об этом не догадывался, а ты ни разу не намекал. Она любила нас обоих, но меня – как брата. Тебя... – Манек заскрежетал зубами и приказал вознице ехать вперед, – тебя она любила, как мужчину, за твою бледную кожу, светлые волосы. Интересно, а понравишься ли ты ей сейчас, когда не можешь вымолвить ни слова, а твои глаза пустым взглядом уставились в небо?

– Я вижу, с какой болью вы переживаете состояние полководца Кхайя, – заметил возница Манека. – Что же такое с ним случилось? Наверное, это какая-то болезнь, которую он подхватил в плену у фараона за стенами Асорбеса. Или это постарались черные маги Хасатута?

– Почему ты меня об этом спрашиваешь? – повернулся к нему Манек. – У меня и без того много неприятностей, а ты хочешь, чтобы я решал головоломки колдунов. Оставь полководца Кхайя в покое.

Все, что можно для него сделать, будет сделано. Вперед, возница. Я устал от этого путешествия! Никогда в жизни я так не уставал!

– Мой господин, я только...

– Молчать! – рявкнул Манек. – И взгляни-ка вон туда. Мне кажется, что я увидел сигнал, посылаемый зеркалами вон с тех гор.

– Да, господин. Зеркала уже давно посылают знаки. С самого восхода солнца. Скоро мы приедем в лагерь кандассы. Она уже ожидает вашего появления вместе с полководцем Кхайем, ведь наш посыльный Добрался до нее вчера вечером. Царица не ложилась спать, ожидая вас. Зеркала рассказывали об этом, но вы не смотрели на них. Вы были заняты более важными делами и не следили за разговором зеркал, не читали их посланий.

– Да, ты прав, – Манек не видел смысла отрицать очевидное. – Я все время думал о полководце Кхайе.

Это был воин из воинов.

– Вы правы, господин. Он был великим воином, несмотря на то, что родился в Кемете. Как вы думаете, найдется ли лекарство, чтобы вылечить его?

– Думаю, нет, – быстро ответил Манек. Затем, заметив удивленное выражение лица возницы, добавил:

– Зачем питать ложные надежды? Ты знаешь, в каком он состоянии – лежит, как мертвый. И он в самом деле умирает. Но если лекари Куша в состоянии его спасти, они сделают это... А теперь хватит болтать, думай о своих обязанностях. Доставь меня домой, в горы Куша.

В Куш... к царице, которая ждет меня.

Глава 4
Шатер царицы

Трепанация была известной Хатон-алу операцией: его отец проделал подобное изгнание духов из одной молодой женщины лет тридцать тому назад. Правда, лекарь не был уверен в том, какие заклинания следует произносить и в какой позе уложить оперируемого, как встать участвующим в ритуале, но был готов попробовать. Его коллеги могли бы присоединиться к нему для произнесения самых действенных лечебных заклятий.

Аштарта не очень верила в лечебную магию врачевателей, а поэтому приказала им покинуть ее шатер.

Лекари использовали и магию, и науку, что не особо нравилось царице. Аштарта принимала магию саму по себе, у нее имелись многочисленные доказательства эффективности многих магических искусств, однако она подозревала, что в оккультных науках лекари были лишь любителями, а не профессионалами. Пусть вправляют конечности и зашивают раны, но если ранена душа... Истинные маги завоевали уважение Аштарты, причем многократно подтверждали свои способности, поэтому, по совету Имтры, царица пригласила их в свой шатер.

Их было всего семь по числу мистических искусств Древних – могущественных богов-магов, которые когда-то, в далекие времена младенчества Земли, пришли со звезд... Баланс в войне с Кеметом склонился в пользу Аштарты – а это являлось прямым результатом неимоверных усилий семи мудрейших. Их магия очистила от черных сил территорию Африки на тысячу лет вперед. Эти черные силы, если б не вмешались семеро мудрейших, могли бы изменить жизнь не только в Африке, но и во всем мире, причем – навсегда!

Перед началом последнего наступления Куша семь магов отправились в самый труднодоступный район Гилф-Кебира и оставались там, помогая оттуда армиям Куша. Теперь же с дюжину всадников были отправлены на их поиски с приказом немедленно проводить их к кандассе. Ожидая появления магов – что могло случиться и через несколько дней, – Аштарта подробно расспрашивала Имтру о возможностях мудрейших.

Как объяснил старик, существовала алхимия, которая родилась вовсе не в Кемете. Она была древним искусством, когда Нил еще струился малым ручейком: заговоры или гипноз; некромантия или общение с мертвыми; гадание по языкам пламени или управление стихией огня; толкование снов; управление стихиями воздуха, воды и земли; и, наконец, ментализм – использование разума как физической силы – все эти искусства были воплощены в семи магах в той или иной степени.

Сам Имтра, всю жизнь занимавшийся изучением наследия Древних, разбирался во всех семи искусствах.

Имтра долго объяснял царице, на что способны семь магов. Все это время полководец Манек Тотак сидел и слушал старика. Хотя глаза молодого мужчины ввалились, он казался очень внимательным и сосредоточенным для человека, не спавшего уже несколько суток. Очевидно, он, как губка, впитывал все, о чем говорил маг. Этот неподдельный интерес не прошел незамеченным для Аштарты. Однако царица объяснила его беспокойством за судьбу Кхайя Ибизина. И все же... Аштарта не была удовлетворена рассказом Манека и ей совсем не нравился договор о перемирии, заключенный с фараоном.

Имтра перешел к объяснению возможностей ментализма, который в более поздние времена станет известен как телепатия, телекинез и левитация. Неожиданно царица подняла руку, жестом попросив его замолчать. Она тоже очень устала, а монотонный голос Имтры усыплял.

– Потом, потом, – сказала она старику. – Сейчас я поговорю с полководцем.

– Аштарта, – тут же ответил Манек, выпрямляясь. – Наверное, я оскорбляю тебя своим присутствием.

Я весь в грязи после долгого путешествия. Может, мне...

– Ты не оскорбляешь, – перебила она его. – И никогда не оскорблял. Но я уверена, что усталость замедлила работу твоей мысли и языка, потому что я до сих пор нахожу неубедительным то, что ты рассказал мне. Объясни мне еще раз, как полководец Кхай оказался в руках слуг фараона. Ничего не упускай, потому что на карту поставлено будущее Кемета – если вообще у земли фараонов есть будущее.

Втроем они сидели вокруг тела Кхайя, а тот, как мертвец, лежал на широкой скамье, застеленной мехами. Имтра вздохнул и откинулся на спинку стула, сложив руки на груди и ненадолго расслабившись.

В своем нынешнем настроении кандасса была совершенно несносной. За последние несколько часов Имтре пришлось выслушать ее гневные крики, отчаянные рыдания и настойчивые вопросы. Теперь снова пришла очередь Манека Тотака, и Имтра радовался, что его хотя бы на время оставили в покое.

Кандасса, казалось, забыла, что приказала объяснить их видения на поверхности пруда Яйт-Шеш, и маг был доволен. Видение царицы оказалось очень трудным для толкования. Оно, по мнению Имтры, было пропитано символикой. Свое же собственное видение он считал простым, но знал, что если расскажет о нем Аштарте или даже намекнет на то значение, которое, как он подозревал, единственно правильно, то разобьет ей сердце. Пусть вначале на Кхайя посмотрят семь магов, а потом он расскажет, что увидел на темной поверхности, объятой языками синего пламени.

Пока Имтра, задумавшись, тихо сидел на своем месте, Аштарта снова взялась за полководца.

– Ну, Манек? Я жду, – требовательно сказала она.

– Ваше Высочество, – ответил полководец, – я уже рассказал все, что знаю...

– Расскажи снова и не вздыхай. Как случилось, что они схватили Кхайя?

Женщина протянула руку и дотронулась до щеки неподвижного полководца.

Сначала казалось, Манек вот-вот возмутится, но потом он пожал плечами и опустил взгляд. Вместо того, чтобы разозлиться, он уставился в пол, посыпанный белым песком. Он понимал, Аштарте не понравилось то, как он уладил дела. Возможно, она винила именно его в том, что случилось с Кхайем. Манек и в самом деле был виновен.

Мы разбили лагерь недалеко от стен Асорбеса, – начал Манек после недолгого молчания. – Наши армии громили кеметов... Но людям требовался отдых. Мы поставили шатры в четырех или пяти милях от города. У нас было мясо, потому что пастухи фараона не успели загнать скот в город до того, как мы его окружили. Мы даже захватили двух пастухов, гнавших стада в город. Они оказались очень молоды и мы их отпустили... Мы ели и отдыхали, а в это время черные маги фараона наслали на нас свои чары... Я уже рассказывал об этом...

На следующий вечер мы отправились на переговоры с военачальниками кеметов. Тогда враги и схватили Кхайя. Как это получилось... – Манек покачал головой. – Невероятно, но мы вели себя так глупо. Мы ничего не подозревали. Удивительно, что они не взяли в плен и меня...

– Вот-вот, расскажи мне об этом, – перебила царица. – Объясни, почему они схватили Кхайя, пока ты...

– Ваше Высочество! Ваше Высочество! – в шатер без разрешения вбежала смущенная служанка. – Ваше Высочество, мудрейшие здесь! Они появились, как вы и приказали. Но всадники, посланные за ними, еще не вернулись. Маги говорят... что узнали о вашем желании их видеть... и пришли!

Глава 5
Болезнь Кхайя

Уже спускалась ночь, когда Манека Тотака "разбудил один из его воинов. Аштарта выгнала полководца из своего шатра, как только прибыли семь магов. Царица хотела поговорить с ними наедине. Имтре она разрешила остаться, хотя его способности не шли ни в какое сравнение со способностями мудрейших. Манек тоже предпочел бы остаться, но он был воином и ничего не смыслил в оккультных искусствах. Кандасса заявила, что пошлет за ним, когда у нее появятся новости. Теперь она явно пришла к какому-то решению и хотела видеть полководца.

Манек готовился предстать перед царицей, но его терзали недобрые предчувствия. Он помыл лицо холодной водой из кувшина, расчесал бороду. Выйдя из маленького, наскоро установленного шатра, он направился к Аштарте. Его очень волновало, что скажут маги о Кхайе. Не так давно он с насмешкой отмахнулся бы от магии в любой ее форме и доверился бы твердой руке и острому клинку, а не колдуну, чародею или старому Имтре, вечно бормочущему что-то себе под нос. Однако в последнее время он убедился в разрушительной силе магии, а поэтому изменил свое мнение. Теперь он знал, что без семи магов Куш никогда не выиграл бы войну с Кеметом.

Их сила была... необъяснимой – нечеловеческой.

Ходили слухи, что так же, как Хасатут, эти семь магов происходят от самих Древних! Именно поэтому (по крайней мере, так гласили легенды!) они отличались от обычных людей, и эти отличия не ограничивались их фантастическими возможностями...

Когда Манек выходил из шатра Аштарты, он увидел приближение мудрейших. На этот раз он поразился точно так же, как и во время своей первой встречи с ними. Странные и опасные люди. Они прибыли из семи стран, граничащих с Кеметом: из Сидона, Куша, Дарфура, Нубии, Тира, Аравии и Синая, и тем не менее, походили на горошины из одного стручка. Все были очень старыми, но бодрыми и славились исключительно острым умом. Их выделяла одинаковая осанка: маги всегда держались гордо и прямо. Еще у них были слишком большие головы, что отличало их от остальных людей, как особую расу. Однако если они в самом деле являлись потомками Древних, то этого следовало ожидать.

Войдя в шатер кандассы, Манек склонился перед ней и повернулся к семи магам. Хотя он не видел их с момента начала военных действий, но прекрасно знал, какую роль они сыграли в разгроме армий фараона.

Полководец поприветствовал каждого по очереди, признавая свой личный долг перед ними, и долг Куша, земель Сидона и Нубии. Манек старался по возможности не встречаться с ними взглядом, тем не менее внимательно их разглядывал и пытался определить настроение и понять, насколько они сочувствуют несчастному Кхайю.

Однако маги оказались совершенно непроницаемы, в особенности желтокожий. Манек ломал голову над тем, пришли ли они к какому-нибудь решению. Без сомнения, чародеи потратили много времени на раздумья. Полководец снова позволил себе бегло осмотреть лица всех семерых, расположившихся у одной из стен шатра со сложенными на груди руками, облаченных в длинные белые одежды.

Манек не знал их имен, но легко определял их происхождение. Если идти слева направо, то первым стоял желтокожий маг, из восточных земель – еще совсем недавно он был пророком в Аравии; бледнолицый, длиннобородый тирский маг; чернокожий нубиец с курчавыми волосами – из лесов в южной части страны; долговязый, словно весь ушедший в рост, – маг из болот в приграничных областях Сидона; юркий, наблюдательный маг с коричневой кожей и проницательным взглядом – из горных районов Дарфура; синайец с обветренным загорелым лицом – с раскаленных восточных берегов Великого Моря; и, наконец, отшельник-маг из Куша, странник, путешествующий по горам, долинам и равнинам на западе. Все они собрались, чтобы дать совет Аштарте, пришли, когда царице потребовалась их помощь. Манек Тотак почувствовал, как у него по спине пробежал холодок.

– Полководец, – послышался голос царицы, привлекая к себе внимание Манека, – ты кажешься бледным. Что-нибудь не так?

– Ничего, Ваше Высочество. Только... меня беспокоит состояние полководца Кхайя.

Царица кивнула:

– Оно беспокоит нас всех. И не без основания.

Манек посмотрел на Аштарту, стоявшую рядом с больным, и только сейчас заметил огромные круги под глазами царицы. Он подошел к тому месту, где лежал Кхай, взглянул на него сверху вниз, а затем опять повернулся к кандассе. Несколько секунд они неотрывно смотрели друг другу в глаза.

– Полководец, – послышался слегка дрожащий голос Имтры, который, волоча ночи, вышел вперед из затененной части шатра. – Полководец Кхай Ибизин не болен – в том смысле, который мы вкладываем в слово «болезнь». Лекари никогда не смогли бы ему помочь, потому что случившееся с ним находится вне пределов их понимания и возможностей. Однако когда я был у священного пруда Яйт-Шеш, мне явилось видение, и мое толкование этого видения только что подтвердили мудрейшие. Нельзя, конечно, исключать шанс, что мы все ошибаемся. В таком случае, полководцу Кхайю уже ничем не помочь. Однако если мы правы...

– То что тогда? – подбодрил Манек старика. Во рту у молодого полководца неожиданно пересохло, он перестал ощущать какой-либо вкус, ожидая продолжения речи Имтры.

– Нам потребуется доброволец для выполнения опасного и рискованного задания.

– Задания?

– Да, Манек, – раздался голос кандассы, хриплый от переполнявших ее эмоций – она решила вновь вступить в разговор. – Ты знаешь Кхайя с тех пор, как он присоединился к нам, придя из Кемета. Вы были соперниками в играх, сражались бок о бок, как воины, стали друзьями и полководцами. Ты знаешь его лучше, чем кто-либо. Ты готов стать добровольцем и попробовать спасти друга?

– Я... я сделаю все, что вы хотите от меня, Ваше Высочество, вы же знаете это. Но что это за задание, о котором вы говорите?

– Мы можем объяснить его суть, Ваше Высочество? – послышался голос, принадлежавший желтокожему магу, напоминавший шорох листьев и дуновение ветра.

Как один, все семь магов шагнули вперед и встали вокруг скамьи, на которой лежало неподвижное тело полководца Кхайя. В этот круг также попали Имтра, Манек и кандасса.

Желтокожий маг остановился напротив Манека Тотака, затем повернул свою огромную голову к кандассе. Его миндалевидные глаза ярко блестели в свете лампы.

– С вашего разрешения. Ваше Высочество? – обратился он к Аштарте.

– Пожалуйста, продолжай, – тут же кивнула царица. – Время не терпит.

Теперь головы семерых магов склонились, подобно бутонам насекомоядного растения вокруг мошки.

– Колдуны, служащие фараону, забрали душу Кхайя Ибизина, – сообщил Манеку желтокожий маг. – Они совершили над ним погребальный обряд, который проводится над телами умерших людей благородного рода! Они послали его Ка через столетия, чтобы он вселился в новое тело еще не рожденного младенца.

Уставившись в глаза желтокожего мага, Манек поинтересовался:

– И как я могу ему помочь?

– Нам не слишком известен этот ритуал, – продолжал маг тихим голосом, больше напоминающим шепот, – ведь мы не творим зла, как колдуны фараона, известные своей жестокостью. Однако мы считаем, что сможем повторить их темные деяния.

Огромные головы наклонились еще ближе к Манеку.

– Мы хотим послать твой Ка по пути Кхайя, чтобы ты родился заново в далеком будущем. Мы хотим, чтобы ты нашел Кхайя и вернул его назад. Это и есть твое задание, Манек Тотак. Если оно не будет выполнено в самом скором времени, то смертное тело Кхайя погибнет и превратится в никуда не годную оболочку.

Лишенное души, тело полководца скоро умрет. Ты – идеальный выбор, потому что ты хорошо знал Кхайя, и, конечно, узнаешь его Ка в новом теле, когда встретишь его в мире будущего.

Горло Манека пересохло, а язык прилип к небу. Он переводил взгляд с одного мага на другого, а потом остановил его на Аштарте.

– Сделай это для меня, Манек, – попросила царица, – и ты сам назовешь награду, которую хочешь получить.

Манек наконец нашел в себе силы ответить:

– Кандасса, ты должна знать, что я попрошу у тебя самое ценное.

На мгновение глаза Аштары округлились, однако, подумав, она кивнула:

– Если ты хочешь этого, Манек, то да. Я давно считаю тебя честолюбивым человеком и давно ломала голову: любишь ли ты меня или просто желаешь сесть на трон Куша.

Полководец уже собирался ответить, но Аштара подняла руку, жестом приказав ему молчать.

– Это неважно. Теперь тебе должно быть известно, что мое сердце всегда принадлежало Кхайю. И... если он умрет, я не смогу больше жить. Я хочу, чтобы он жил здесь, в этом мире, пусть даже никогда не сможет стать моим мужем. За это я готова заплатить любую цену... Даже на таких условиях ты не откажешься назвать меня своей царицей?

– На любых, Аштарта.

– Значит, ты согласен? – в ее голосе звучала мольба. Она так надеялась, что Манек откажется.

– Я постараюсь справиться с этим. А когда я вернусь – с душой Кхайя или без нее – ты обещаешь сделать меня царем Куша?

Девушка опустила голову и кивнула, а потом подняла глаза и встретилась взглядом с Манеком.

– Да. И, если хочешь знать мое мнение, я считаю, что очень немногие в Куше могут стать лучшими царями, чем ты.

– Манек, – приблизившись, обратился к полководцу Имтра. Как обычно, старик едва волочил ноги, правда, голос его звучал резче, чем когда-либо доводилось слышать Манеку. – Ты станешь царем, если вернешься! Ты, конечно, понимаешь, что твое возвращение не гарантировано? Никто не может сказать, что ожидает тебя в следующей жизни. Ты можешь погибнуть. Шансов выжить не так уж много...

Глава 6
Путешествие во времени

– Как это произойдет и когда? – поинтересовался Манек. – Моя армия стоит лагерем там, где когда-то росли леса Кемета, а тысячи воинов Кхайя ждут у стен Асорбеса. Хотя там находятся вожди племен, составляющих наши армии, воины не будут ждать вечно. Кто передаст им твои приказы, Аштарта, и что именно ты им прикажешь? Без полководцев армия превращается в толпу и...

– Если все пройдет гладко, то армиям не придется долго ждать своих полководцев, – проговорил Имтра. – Пока армия Кхайя стоит у стен Асорбес, фараон останется в пирамиде. Пусть подождет! А на остальные твои вопросы могут ответить только мудрейшие.

Вперед вышел нубиец и сказал низким грудным голосом:

– Ты должен довериться нам, Манек Тотак. Мы совершим ритуал на рассвете с восходом солнца. Если что-то пойдет не так, его можно будет повторить на закате. Однако все должно получиться. – Маг уставился на Манека огромными темно-карими глазами. – Я – маг заговоров. Я приду за тобой на рассвете и приведу тебя сюда, в шатер Аштарты. Ты уснешь, и во сне я заставлю твой разум убедиться в важности поставленной задачи, чтобы ты не забыл о ней в своей новой жизни, а исполнение стало твоей целью.

Закончив речь, нубиец отступил, снова встав рядом с другими магами.

– Остался лишь один вопрос, – сказал желтокожий маг Имтре.

– Да! – кивнул Имтра и повернулся к Аштарте. – Кандасса, когда Манек найдет Кхайя в будущем, ему потребуется инструмент, чтобы отделить истинную суть Кхайя. Ка, конечно, будет принадлежать Кхайю, но наш Кхай будет спать. Нужно показать ему что-то знакомое, чтобы он проснулся!

Аштарта задумалась, нахмурилась, покачала головой и уточнила:

– А что именно?

Имтра повернулся к семи мудрейшим. Желтокожий маг взял в руки маску, лежавшую на мягкой подушке.

Это был золотой лик Аштарты, который должен был закрыть ее лицо после смерти. Кандасса потребовала изготовить ее на тот случай, если армия фараона разобьет ее войско. Она бы не пошла в рабство, а убила себя в пещере в горах. Умирая, она надела бы на лицо эту маску. Ее тело разлагалось бы, а лицо осталось прекрасным, скрытое под золотой маской, и царица попала бы в следующий мир такой же красивой, как была в этом.

– Твоя маска, царица! – ответил Имтра. – Она идеально подходит для этого.

– Моя маска? Но как мы можем послать твердый;, осязаемый предмет вслед за Ка Кхайя сквозь столетия? Я не понимаю.

Имтра улыбнулся, и его лицо сморщилось, как старая кожа.

– Мы не собираемся никуда посылать маску, кандасса, а просто положим ее в ящик из твердого дерева и закопаем в землю. О том, где она зарыта, будут знать только двое – я и Манек Тотак. Когда Манек проснется в будущем, то вспомнит о маске – об этом позаботится маг заговоров. Манек выкопает ее. Когда же он найдет Кхайя, тот увидит маску...

– И все вспомнит! – закончила фразу Аштарта. – Прекрасно! Но...

– Ваше Высочество?

– Пусть это будет не только маска. Взгляните... – она показала на правую руку лежащего без движения полководца. – Кхай носит кольцо. Он носил его еще мальчиком и ни разу не снимал с пальца. Вы видите, как глубоко оно врезалось в кожу? Это кольцо подарил ему отец. Снимите его!

Послали за лекарем. Появившись в шатре, он обильно смазал маслом средний палец на правой руке Кхайя, а потом осторожно снял тяжелое золотое кольцо, которое навсегда оставило след на руке полководца. На внешней поверхности кольца тускло поблескивал в свете ламп выпуклый анк[2].

Да, кольцо подойдет, – кивнул Имтра. – Кхай был родом из Кемета. А жители этой страны верят, что такой крест защищает их. Раз уж кольцо не помогло Кхайю в этой жизни, давайте молиться, что оно лучше послужит ему в следующей.

– Манек, – протянув руку, повернулась Аштарта к молчащему полководцу, – дай мне твое кольцо.

Не говоря ни слова, Манек снял с пальца серебряное кольцо и протянул царице. Аштарта отдала оба кольца Имтре и сказала:

– Пусть они будут закопаны под покровом ночи сегодня же. А ты, Манек, хорошенько запомни место.

Возвращайся окружной дорогой. Завтра, на восходе солнца мы проведем ритуал. А затем...

Царица повернулась к желтокожему магу.

– Сколько вам потребуется времени? – уточнила она.

Маг сложил длинные пальцы пирамидой и несколько секунд молча разглядывал их.

– Если все пройдет хорошо, кандасса, – прошептал он, – то превращение произойдет мгновенно. Как бы далеко ни ушел дух Кхайя Ибизина, как бы далеко ни пришлось идти за ним Манеку Тотаку, сколько времени ни потребовалось бы Манеку искать эти захороненные предметы, а потом искать Кхайя – во всем этом время не играет роли, потому что когда Ка Кхайя и Ка Манека вернутся, они будут притянуты в это место и в это время. После того, как мы проведем ритуал, Манек будет напоминать восковую фигуру, точно так же, как сейчас полководец Кхай. Затем, если все пройдет нормально, оба проснутся!

– Если все пройдет нормально, – повторила царица дрожащим голосом, готовая расплакаться. – Так много неясности. Что может пойти не так? Скажи мне.

Маг покачал своей огромной головой.

– Мы никогда раньше не проводили подобного ритуала, дитя мое. И...

– И невежество опасно? Ты это хотел сказать?

– Кандасса, у нас есть только один шанс вернуть к жизни Кхайя Ибизина, вернуть его Ка в наше время.

Если же наш план провалится...

Он с грустью покачал головой. Аштарта повернулась к Имтре.

– А теперь иди, старик, – приказала она. – Сделай все, что требуется.

Старый маг посмотрел на Манека Тотака, и полководцу показалось, что глаза старика внезапно подернула пелена.

– Пойдем, Манек, – позвал Имтра. Он первым покинул шатер, растворившись в вечерних сумерках. – Нам нужно найти подходящее место, чтобы захоронить сокровища. А затем тебе следует поспать.

– Поспать? – переспросил Манек. – В эту ночь я не буду спать. После того, как мы закопаем в землю маску и кольца, я должен буду уехать. Деревня Тона Эмахла недалеко отсюда, на западе, за холмом Дах-Бхас.

– Это так, – согласился Имтра. – Но что ты собираешься там делать?

– Тона убили, когда мы сражались против армии фараона на равнине. После него не осталось сына, продолжателя его рода. А вдова Тона не знает об этом.

– И ты хочешь лично сообщить ей об этом?

– Да, – кивнул Манек. – И я проведу с ней ночь.

Она красивая женщина. Теперь у нее нет ни семьи, ни детей. А я давно не видел женщин Куша. Эта женщина знала меня до того, как познакомилась с Тоном, и я женился бы на ней, если бы не желал сесть на трон Куша.

Старик удивленно" посмотрел на молодого полководца, но не успел ничего сказать, потому что Манек схватил его за руку.

– Послушай, старик. Если я погибну и не вернусь из путешествия в будущее, проследи за тем, чтобы вдова Тона Эмахла получила все, что ныне принадлежит мне. Если же случится так, что... – Манек замолкал, пожал плечами и добавил:

– Отцом будет считаться Тон Эмахл. Он недавно виделся с женой.

– Мы все будем надеяться и молиться за твое возвращение, Манек, – ответил Имтра.

– В самом деле? – резко повернулся к нему молодой человек. – Ты будешь молиться, Имтра? Я всегда считал, что твоим любимчиком был Кхай! Или, возможно, именно поэтому ты будешь молиться за мое возвращение – чтобы вместе со мной вернулся и он.

Ладно, это не играет роли. Если я вернусь, я сам позабочусь об этой женщине. Я найду ей мужа из своих людей...

– Зачем ты это делаешь, Манек? – спросил Имтра. – И почему ты отправляешься к какой-то женщине именно этой ночью, когда кандасса пообещала отдаться тебе?

– Ты веришь в то, что говоришь, старик? – воскликнул Манек. – Она пообещала мне трон Куша и ничего больше. Аштарта будет моей царицей, но никогда не станет моей женщиной. Почему я еду к вдове Тона Эмахла? Взгляни на яркие небеса Куша, освещенные звездами. Завтра я отправлюсь искать свою судьбу в новом мире, Имтра, и могу больше никогда не увидеть эти небеса. Чему быть, того не миновать. Но сегодня ночью... сегодня ночью я намерен оставить часть себя в этом мире. Теперь ты понимаешь?

Вместо ответа Имтра резко вырвал руку из цепких пальцев молодого полководца.

Пошли, – позвал он. – Нас ждет работа. И постарайся вернуться к тому времени, когда нубийский маг придет за тобой...

* * *

Когда на востоке серая предрассветная мгла сменилась первыми светлыми мазками утренних красок, маг заговоров нашел Манека Тотака, усталого, изможденного и замерзшего, пытающегося согреться у тлеющих головешек костра на открытом воздухе. Они вместе отправились в шатер Аштарты, где уже были сделаны необходимые приготовления. В лагере стояла тишина, только по его периметру передвигались едва различимые фигуры дозорных, несущих стражу.

В шатре Аштарты нубиец уложил Манека на вторую скамью, стоявшую рядом с той, на которой лежал Кхай. Под голову Манека маг подложил подушку, подвесил к потолку светильник и начал делать странные жесты перед лицом полководца, одновременно монотонно произнося убаюкивающие слова. Манек не понимал их значения – если в них вообще был смысл, – но, тем не менее, они действовали на него успокаивающе. К тому же он страшно устал и ему было приятно просто лежать на скамье и слушать монотонные тихие нашептывания черного мага.

На пальцах нубийца было надето много разных блестящих колец. Они сверкали в золотых лучах светильника и слепили Манека. Полководец прикрыл веки, чтобы не ослепнуть, и тогда начал лучше воспринимать значение произносимых магом слов, которые до этого казались ему бессмыслицей. Теперь маг рассказывал, что полководцу следует делать во время следующего воплощения, снова и снова повторяя это, требуя полного подчинения, впечатывая в мозг Манека цель его путешествия в другой мир, на много столетий вперед...

Когда на востоке начала разгораться заря, а огонь в светильне почти угас, где-то далеко закричал петух.

Нубиец выпрямился, отошел к одной из отгороженных частей шатра и отвел занавеску в сторону. За ней ждали шесть других магов. Они сидели кругом на полу, поджав ноги. Предметы, используемые в магических ритуалах, лежали рядом: бронзовые кадила, золотые палочки, высокие куполообразные головные уборы и накидки с вышитыми золотом символами. Имтра тоже был там, но сидел отдельно от других, на стуле.

Семь магов молча взяли атрибуты колдовской власти и встали вокруг недвижимого тела Манека Тотака. Имтра же покинул шатер Аштарты и отправился в соседний, где жили ее служанки. Через несколько минут он вернулся вместе с заспанной кандассой.

Теперь восточный горизонт уже горел зарей, и очень скоро солнце должно было подарить земле первый луч нового дня.

Сердце Аштарты учащенно забилось, когда она вслед за Имтрой вошла в царский шатер...

Часть 2

Глава 1
Мечтатели

Он лежал на кровати, покрытой множеством дорогих мехов, в комнате со стенами из огромных кусков пурпурной материи. Над его головой сквозь тонкий матерчатый потолок тускло просвечивала луна, медленно скользившая по ночному небу. С тихим шипением, выпуская пары благовоний, служивших слабым наркотиком, горел светильник. Если бы не теплый ветерок с запахом хвои из-за вышитой бисером занавески, закрывающей вход, то в помещении стало бы трудно дышать от тяжелых паров.

Его глаза привыкли к темноте и начали блуждать по комнате. Рядом с тем местом, где он лежал, валялась старая резная шкатулка восточной работы из камфарного дерева. Ее содержимое – драгоценности, переливающиеся в отблесках пламени светильника всеми цветами радуги – было разбросано по полу, посыпанному чистым белым песком. Матерчатые стены плотно примыкали к полу, потому что в их нижней части имелись карманы, заполненные песком. Он понял, что комната, в которой находится, – часть огромного летнего шатра, причем – шатра царского. Очевидно, стояло лето: он задохнулся бы от жары, если бы не легкие дуновения ветерка снаружи. Ночь лишь недавно спустилась на землю, и вскоре, когда она вступит в свои права, станет прохладнее, а к рассвету, может, даже зябко.

Он не так давно купался (это он помнил) в холодном горном пруду под водопадом. Но он не помнил, как очутился на этой постели, выложенной дорогими мехами, в комнате, где дрожащие тени плясали на матерчатых стенах и на его загорелом мускулистом теле воина. Его беспокоило то, что он не помнил ни своего имени, ни того, как оказался в этом месте. Ему хотелось спать. Веки потяжелели, было трудно сконцентрировать внимание, да и не хотелось этого делать.

Он получал удовольствие просто от того, что лежал там, где очутился.

Только бы стало попрохладнее!

Жару принес хамсин – ветер, дующий с бескрайних пустынь на западе, лежащих за землей гиксосов, – ветер, полный безумия, высушивающий человеческий мозг и заставляющий людей совершать то, на что в обычных обстоятельствах они не способны.

Воин отметил про себя, что завтра – или послезавтра, точно он не помнил когда, – его многоязычная армия вступит в сражение, ему лучше будет подождать горячего дыхания хамсина перед тем, как наносить удар.

Перед тем, как наносить удар по кому? Он снова растерялся, не зная ответов. Он не помнил. Может, это хамсин украл его память, иссушил ее? И тот же хамсин заставил ее, ту, чьим мужем он станет после завершения войны, пригласить в свой шатер. Он надеялся, что нет. Но, в любом случае, ветер теперь утих, улетел в долину великой реки, чтобы разжечь свою печь в землях врага.

И теперь воин начал вспоминать!

Ее шатер, шатер женщины, на чьей постели он сейчас лежит... Но кто она такая? И почему он должен пробираться, как вор в ночи, он, великий полководец, предводитель армии... чьей армии? Воин медленно покачал головой. Он вспомнил о хозяйке шатра только после того, как услышал в отдалении голоса ее служанок.

Служанок?

Значит, она была царской крови. А он должен стать ее мужем. И она просила его прийти, но не через главный вход, чтобы не позорить ее, ту, которая очень дорожила своей честью...

Она должна была уже закончить с умыванием, но что она делала, и почему все они смеются? Интересно, а есть ли у нее закадычная подруга среди служанок, та, которой она полностью доверяет? Такая уже знает, что он здесь? Или они все знают? Ну и что? Он – тот, кто он есть, и...

А кто он?

– Кто я? – спросил он сам себя шепотом, нахмурившись.

До того, как он начал искать ответ, по матерчатой стене быстро скользнула тень, ее силуэт четко вырисовывался на светлом фоне, затем послышался шорох занавески, вышитой бисером. Ткань отодвинули в сторону, и кто-то вошел в комнату.

Он не знал, чего ждать... но, по крайней мере, только не этого. Девушка была одета, вернее, вошла одетой – завернувшись в покрывало с головы до пят, но теперь, оказавшись в спальне и увидев его на своей постели, она сбросила покрывало и осталась полностью обнаженной, как в день своего рождения. На ее коже, смазанной ароматным маслом, отражались пурпурные стены и золотистый огонь светильника. Она казалась скользкой, как рыба, и гибкой, как змея.

И, как у змеи, ее полуприкрытые глаза завораживали, когда она начала танцевать, впившись взглядом в его глаза. Ее тело кружилось в танце и раскачивалось из стороны в сторону, все время ускоряя темп, и все ее движения были исполнены чувств.

Пока девушка танцевала, где-то начал бить барабан, и она стала танцевать в его ритме. На ее теле выступил пот и, смешавшись с маслом, заставил кожу девушки сиять, переливаясь различными цветами, словно незнакомка была царицей из древней магической земли. Она кружилась, разбрасывая в стороны белый песок, устилавший пол, грациозно двигалась вокруг постели, где на мехах, неотрывно следя за ней, лежал он. Ее гладкая кожа покрылась потом и блестела. Девушка была молоденькой, с тонкой талией и округлыми бедрами, груди выпячивались вперед, а темные соски увеличились в размере от страсти, вызванной танцем. Она исполняла брачный танец, старый, как сам род людской, танец, который невеста исполняет для своего мужчины перед тем, как отдаться ему на брачном ложе.

Когда она, кружась, придвинулась поближе, он вытянул руку, поймал ее за запястья и потянул к себе.

Его сердце колотилось в ритм невидимого барабана.

Девушка потеряла равновесие, но он не смог удержать ее, потому что с ног до головы ее тело было смазано маслом. Красавица выскользнула из его рук, но не удержалась на ногах и упала. Ее грудь вздымалась от возбуждения, округлые бедра двигались взад и вперед и блестели от масла, наложенного таким толстым слоем, что оно оставило след на мехах там, где девушка упала. Мужчина был возбужден, он склонился над ней. Его кожа казалась бледной по сравнению с кожей красавицы, но учащенное дыхание было точно таким же. Страсть нарастала в них обоих.

Внезапно, заметив, какую позу принял мужчина, в глазах девушки промелькнула паника или страх. Там, где только что в ее венах горела жара хамсина, теперь лились холодные горные потоки, забирая огонь из ее тела. Прохладный ветер, появившийся словно ниоткуда, заставил стены колыхаться, светильник закачался, а языки пламени стали ниже.

Красавица резко дернулась, пытаясь увернуться от своего возлюбленного, но он поймал ее колени и быстро втиснулся между ними. Изогнув спину дугой, она попыталась отползти назад по мехам. Тогда мужчина ухватил мягкую плоть ее бедер и притянул девушку к себе.

Она заплакала и попыталась ударить его по лицу. Ее плечи лежали на мехах, а нижняя часть тела была приподнята сильными руками воина. Теперь он подложил одну руку под ее гибкое тело, а другой стал искать ее грудь. Он поднял женщину повыше, опустил голову и поцеловал живот. Его язык нашел углубление пупка и слизал собравшееся там масло.

Наконец девушка прекратила сопротивляться, и мужчина почувствовал, как напряглись ее соски. Он поднял голову и заглянул ей в лицо. Тогда красавица откинулась на меха и согнула ноги.

Мужчина тут же склонился и протянул обе руки к ее груди. Ее дыхание участилось и стало отрывистым, когда она начала мотать головой из стороны в сторону, все быстрее и быстрее. И хотя горячий ветер давно стих, все равно казалось, что она еще находится под чарами хамсина. Глаза воина опустились на блестящий живот девушки, на темные вьющиеся волосы там, где соединялись ее ноги. Словно орхидея, ее тело медленно открылось для него, влажное, горячее и приглашающее. Она застонала, он едва издал сдерживаемый крик и...

Проснулся!

Будильник! Проклятый будильник!

Рука мужчины вытянулась в поисках дребезжащего, прыгающего будильника, смахнула его с небольшой тумбочки рядом с кроватью. Будильник пролетел через всю комнату, ударился о стену и упал на пол, все еще продолжая звонить. После этого движения все тело мужчины пронзила боль, и он тут же ощутил тяжесть гипса, не дающего его шее двигаться. Он был покрыт потом с головы до ног, а постельное белье кучей валялось на полу рядом с кроватью, сброшенное во сне.

Сновидение уже ускользало из памяти, как всегда прячась в подсознании.

– Нет! – закричал он, в бессилии падая на подушки. – Черт побери!

Ее имя... если бы он только мог вспомнить имя женщины из снов! Но нет, он не знал его даже во сне, так как же он мог вспомнить его, проснувшись? Она ушла, как и сон, вернувшись туда, где рождаются сны.

За окном по лондонским улицам грохотали машины, а шатер совратительницы Пола Арнота внезапно оказался в тысяче миль от него. В тысячах миль и тысячах лет, потерянный в неизвестной пропасти пространства и времени....

Глава 2
Пол Арнот из Лондона

Уилфред Соммерс, выйдя из приемного покоя больницы, прошел мимо справочного и через двойные автоматически открывающиеся двери вышел в коридор детского отделения, затем через еще одну дверь – в сад больницы. По тропинке, пролегающей между живописными кустарниками и искусно выложенными камнями, он направился к спортивному залу. Это был центр физиотерапии, где Пол Арнот, человек, которого искал Соммерс, без особого энтузиазма выполнял предписания врача, чтобы ускорить свое выздоровление.

Соммерс вошел в восстановительный центр, миновал небольшой бассейн, где дети, получившие травмы, плавали под зорким наблюдением специально подготовленных медсестер, открыл еще одну дверь и оказался в помещении, заполненном различными тренажерами, использующимися в терапевтических целях.

Лежа на резиновом мате. Пол Арнот поднимал небольшие гантели, постоянно морщась от боли в шее и спине. Его шея была окольцована гипсовым ошейником, зашнурованным с одной стороны. Гипс явно доставлял ему большие неудобства. Подняв глаза на Соммерса, Арнот кивнул в качестве приветствия, в очередной раз скривившись от боли.

– Физиотерапия? – улыбнулся Соммерс.

– Что? – снова скорчился Арнот. – Боже праведный, нет... уф!... – Пол снова поднял гантели. – Я – уф! – мазохист, разве ты не знал? А что, кстати, привело тебя сюда?

– Две вещи, – рассмеялся Соммерс. – Во-первых, после моего прошлого посещения прошла неделя, если не две и... – он замялся.

– И? – подбодрил Арнот.

– Я принес одну вещицу, – улыбка сошла с лица Соммерса так же быстро, как появилась.

– Да? Тогда не томи! Показывай.

Кивнув, Соммерс сказал:

– Оставь гантели в покое и сядь.

– Хорошо.

Арнот сжал зубы и с трудом сел прямо. Гантели упали на резиновый мат.

– Должен признаться, что они кажутся мне очень тяжелыми, – уныло заметил он, а потом вопросительно посмотрел на посетителя. – Ну, чем ты собрался меня удивить?

Несколько секунд Соммерс молчал, просто глядя сверху вниз на своего друга. Несмотря на то, что Пол Арнот был англичанином и в длинном списке его предков значились представители только этой национальности, все, кто впервые видел его, не могли не принять его за «иностранца». В его внешности было что-то ястребиное, он всегда держался очень гордо, и его смуглая кожа... наводила на мысль об арабских корнях: человек песков, вождь странствующих пустынных племен, сын шейха или, возможно, образованный представитель нового поколения жителей Среднего Востока, разбогатевших на нефти, но ни в коем случае не англичанин.

Однако Пол Арнот родился англичанином, причем не в бедной семье и, что было гораздо более важным, с точки зрения Соммерса, у него с Полом имелся один общий интерес. В дополнение к возрасту он оказался единственным их сходством, потому что в остальном молодые люди являлись полными антиподами.

За три года знакомства их общее увлечение египтологией сделало их близкими друзьями. Уилфред Соммерс пошел по стопам своего отца, известного египтолога сэра Джорджа Соммерса, и стал археологом, специализирующимся на древней истории долины Нила, – в противоположность Полу Арноту, египтологу-любителю. Самым удивительным было то, что Арнот ни разу не съездил в страну, которую изучал! К тому же часть его теорий относительно Древнего Египта была, по меньшей мере... далека от общепринятых, чтобы не сказать больше.

– Ну? – снова обратился Арнот к посетителю, глядя на него снизу вверх.

– Пол, я хотел сказать... – начал Соммерс. – Я не шучу. Ты будешь сражен...

Арнот внимательно посмотрел в глаза другу, потом опустил взгляд на большой конверт, который Соммерс держал в руке.

– Это тот меч, что сразит меня наповал? – кивнул Пол на конверт.

– Да, – подтвердил Соммерс.

– Что там?

– Фотография.

Теперь пришел черед Арнота нахмуриться.

– Меня должна сразить фотография? – уточнил он.

– Может быть... Во всяком случае она, очарует тебя, – Соммерс передал конверт другу. – Взгляни сам.

Арнот открыл конверт и вынул оттуда цветной снимок. Соммерс наблюдал за его лицом, пока Арнот разглядывал изображение. Это была фотография посмертной золотой маски великолепной работы. Вначале на лице Арнота появилось удивление, а после этого он уставился на фотографию, не веря своим глазам. У него отвисла челюсть... Наконец он снова поднял глаза на посетителя.

– В чем дело, Пол? – спросил Соммерс, присев на корточки и взяв друга за плечо. – Что это?

– Ш'тарра! – в конце концов выдавил из себя Арнот.

– Что? Что ты сказал, Пол?

– Я сказал... – Арнот покачал головой. У него округлились глаза и взгляд словно заволокло туманом.

На мгновение Соммерсу показалось, что его друг смотрит в другое время, в другое измерение, затем взгляд Арнота прояснился. – Я сказал... Ш'тарра!

– Это имя, место или?..

– Я... Это имя, – ответил Арнот и снова потряс головой. – Уилф, а где ты нашел эту маску?

– Ты заметил сходство. Это очевидно.

– Сходство? Ты имеешь в виду Джулию? Боже, друг мой, я должен был бы ослепнуть, чтобы не увидеть его! – Арнот попытался встать и Соммерс помог ему. – И, тем не менее...

– Да?

Снова у Соммерса создалось впечатление, что Арнот смотрит сквозь пространство и время.

– Меня поразило не только сходство. На самом деле я точно не знаю, что именно, – Пол виновато пожал плечами. – Помоги мне, пожалуйста.

На Арноте были лишь спортивные брюки. С помощью Соммерса он с трудом влез в куртку. Помогая больному, Соммерс думал об удивительной способности его друга к выздоровлению (совсем недавно Арнот получил тяжелейшую травму) и о его нестандартных «теориях».

Например, Арнот разделял мнение русского ученого Гурджиева о прединастической цивилизации, упоминание о которой отсутствует в письменных документах. Эта цивилизация, по их мнению, существовала задолго до Древнего Египта. Арнот также считал, не имея твердых доказательств в подтверждение своих теорий, что Египет – забытый источник мудрости человечества. Из-за этого Арнота можно было поставить в один ряд с самыми экзотичными теософами, оккультистами и их последователями. Тем не менее Соммерс точно знал, что Пол Арнот совсем не сумасшедший.

Его образования, происхождения и окружения было достаточно, чтобы исключить любые намеки на безответственные причуды или странности. Его инстинктивные и глубокие познания в египтологии подкрепляли авторитет. Общепризнанные египтологи уже неоднократно обращались к нему за советом, как к эксперту, причем далеко не по пустяковым вопросам, в областях, где мнение Арнота значительно отличалось от традиционного.

Сам же Арнот постоянно подчеркивал свой статус любителя, даже говорил, что просто «интересуется»

Древним Египтом, однако некоторые так называемые «мастера» в этой области готовы были пожертвовать чем угодно, чтобы узнать то, что Пол Арнот чувствовал инстинктивно. У него, конечно, имелись свои критики и злопыхатели, и если он когда-либо попытался бы представить себя профессионалом, то они, определенно, воспользовались бы этими странными аномалиями в его доводах в отношении ранних стадий развития Египта.

Соммерс прекрасно понимал, почему...

Глава 3
Воспоминания сквозь время

Например, Арнот твердо настаивал на том, что колесо было изобретено не как рабочий инструмент, а как часть колесницы, использовавшейся, в первую очередь, в военных целях. «Его использование на войне, – говорил Арнот, – предшествовало его применению в домашнем хозяйстве на несколько столетий, хотя египтяне утратили эти знания ко времени вторжения гиксосов».

Он признавал, что вся область, ныне называющаяся пустыня Сахара, включая Египет и прилегающие к нему земли, когда-то была зеленым и плодородным краем – где-то в 7000 году до нашей эры. Однако он не соглашался с современными концепциями, основывающимися на постепенном изменении погодных условий и снижении количества дождей, которыми объяснялось быстрое наступление пустынь. По Арноту, плодородные земли погибли гораздо быстрее – за несколько недель или даже дней – когда обширные стада слонов, пони, бизонов и гиппопотамов были сожжены солнцем и исчезли так же таинственно, как сибирские мамонты, поглощенные льдами.

Арнот утверждал, что железный меч не был принесен в долину Нила завоевателями. Использование железа для изготовления оружия зародилось в Египте или в граничащих с ним землях и оттуда распространилось по всему древнему миру. Изначальный центр каким-то образом «утратил» искусство ковки железа, и в конце концов железный меч с кровью, огнем и черным громом войны снова вернулся к месту своего рождения тысячи лет спустя.

Пирамиды (по Арноту) были не фантастическими гробницами, а являлись неполноценными копиями более раннего монумента, разрушенного или погребенного под сыпучими песками. Арнот считал, что «изначальные» египтяне – или, правильнее было бы сказать, их правители, фараоны – строили пирамиды, имитируя более древние сооружения.

И последний пример. Темы, которые затрагивал Арнот, связывали его имя с теософами, «создателями сенсаций» и с авторами потока доходных, но очень спорных и романтических книг, рассказывающих о вторжениях инопланетян, потому что египтолог без колебаний заявлял о том, что источник мудрости Древнего Египта имеет неземное происхождение. Первая пирамида не была построена в Египте – она там приземлилась!

Соммерс думал обо всем этом, когда они вместе покидали восстановительный центр. В настоящее Уилфа вернул уже заданный ранее вопрос Арнота:

– А фотография, Уилф... где ты ее взял?

– М-м-м? Прости, я задумался. Я сам ее вчера сделал. В музее. Я сейчас возвращаюсь туда. Можешь присоединиться, если это тебя интересует.

– Если это меня интересует, Уилф? Только попробуй меня остановить. Я иду с тобой.

Они вместе вышли из комнаты и проследовали вдоль бортика бассейна. Теперь он был пуст, и голос Соммерса эхом разнесся по пустому помещению:

– Я буду рад, если ты составишь мне компанию.

Старикан тебя давно не видел. Ты свободно можешь приходить и уходить из больницы? Разве тебе не надо записаться в каком-нибудь журнале или...

– Нет, Уилф, со вчерашнего дня я выписался. Правда, мне нужно каждый день появляться здесь и выполнять упражнения. Еще две недели, и с моей шеи снимут эту проклятую штуковину, а тогда...

– Ты снова станешь рисковать своей глупой головой, летая на дельтаплане, как я предполагаю?

– Знаешь, Уилф, если бы люди знали принцип воздухоплавания, то занимались бы дельтапланеризмом уже десять тысяч лет назад. Материалы имелись под рукой – грубые и необработанные, конечно, но ими все равно можно было воспользоваться.

– Это начало еще одной теории о Древней Мудрости, Пол?

Арнот покачал головой.

– Нет. Я много думал об этом, но... Я не знаю.

Возможно, несчастный случай оттолкнет меня от полетов. Джулия... Ну, ты сам знаешь.

Соммерс знал. Три месяца назад Арнот отдыхал в горах Шотландии. Джулия была еще совсем неопытным пилотом. В тот день Арнот запретил ей летать: дул сильный ветер, площадка для приземления была расположена неудобно. Но девушка подождала, пока Арнот взлетит, а потом взмыла вверх вслед за ним. Он увидел ее и заметил, что ее не правильно собранный дельтаплан готов развалиться – и пролетел под ней, чтобы остановить ее падение. Джулия все равно разбилась и чуть не утащила за собой в могилу и Арнота.

– Прости, Пол, – извинился Соммерс. – Я не хотел...

– Конечно, нет. Давай оставим эту тему... Вернемся к маске, откуда она появилась? Как ты до нее добрался?

– Чертовщина какая-то, – признался Соммерс. – Ее привез египтянин!

– Египтянин?

– Он работает в туристической компании в Каире.

Очевидно, в свободное время он занимается археологией, ищет сокровища. Он выкопал эту маску, когда отправился на...

– Гилф-Кебир! – закончил за него фразу Арнот.

В этот момент они выходили из главного входа больницы на улицу. Соммерс схватил друга за руку.

– Откуда ты это знаешь. Пол? – воскликнул он. – Откуда ты можешь это знать?

– Откуда я это знаю? – переспросил Арнот, покачав головой. Казалось, он витает в облаках. – Я... угадал.

– Угадал?! – в голосе Соммерса звучало явное удивление. – Не смеши меня. Значит, ты телепат. Из всех Богом забытых мест...

– Я говорю тебе, что это была просто догадка! – резким тоном крикнул Арнот, а его от природы смуглое лицо неожиданно побледнело. – Как только я увидел эту вещь, я... я подумал, что она из Куша.

– Куша? – в голосе Соммерса снова послышалось удивление. – Но Куш находился к югу от Египта, Пол, а не к западу.

Они перешли проезжую часть и остановились у края тротуара, где была припаркована машина Соммерса.

– В твоем древнем мире, Уилф, но не в моем, – ответил Арнот, и у Соммерса снова создалось впечатление, что глаза его друга видят какие-то сцены далекого прошлого. – Кушиты потом перебрались на юг.

Но случилось это значительно позднее, а изначально их земли лежали к западу от Кемета, заставы находились в Гилф-Кебире...

– И у тебя, естественно, имеются доказательства?

– Нет, – Арнот робко улыбнулся, возвращаясь на грешную землю. – Это просто еще одна из моих «сумасшедших» теорий!

– Одна из твоих теорий, – Соммерс покачал головой и приоткрыл для Арнота дверцу машины.

Соммерс подождал, пока приятель устроится внутри, затем сел на водительское место и завел мотор.

Уголком глаза он видел, что Арнот чем-то обеспокоен.

У него на лбу появились морщинки: он пытался что-то вспомнить.

– Пол, ты уверен, что достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы покинуть больницу? Кроме сломанной шеи и ребер, ты ведь сильно ударился головой и...

– Со мной все в порядке, Уилф. Просто, увидев твою фотографию... мне кажется, я кое-что вспомнил.

– Что-то о Ш'тарре?

– Ш'тарре? Да. Я заметил сходство с Джулией, конечно, но лицо на маске – это лицо Ш'тарры. Точно – ее лицо.

– Но кто такая эта Ш'тарра, Пол? И откуда ты ее знаешь?

Арнот взглянул на друга, и у Соммерса создалось впечатление, что приятель смотрит сквозь него, потом Арнот покачал головой.

– Как я могу ее знать, Уилф? – сказал Пол. – Этой маске от девяти до десяти тысяч лет. И, пожалуйста, не спрашивай меня, откуда я это знаю. – Потом он кисло усмехнулся. – Отнеси это на счет моих сумасшедших теорий, если хочешь, Уилф. Почему бы и нет? Еще одна безумная мысль Пола Арнота... – Он замолчал на несколько секунд, а потом добавил совершенно серьезно:

– Но, независимо от того, сумасшедшая это теория или нет, я кое-что тебе скажу, Уилф. Женщина, чье лицо изображено на маске, – это Ш'тарра...Я ждал ее всю жизнь!

Глава 4
Рассказ Арнота

– Уилф, – снова обратился к другу Арнот, когда машина нырнула в уличный поток, – я хотел бы рассказать... о себе. Твой отец уже знает большую часть моей истории. Однажды мы выпили с ним, и я достаточно захмелел, чтобы объяснить ему кое-что – несколько моих «теорий», парочку сновидений – то, что преследовало меня, сколько я себя помню. Мы говорили о том о сем – обо всем. Твой отец умеет вытягивать правду из человека.

– Да, сэр Джордж – умный старикан, – кивнул Соммерс. – Он тебя принял, а это для меня достаточная рекомендация. Однажды он заявил, что мне пойдет на пользу, если я стану слушать тебя. Я многое узнал от тебя. Ты – самый противоречивый из людей, кого мне и сэру Джорджу посчастливилось когда-либо встретить. Можешь поверить, я выслушаю все, что ты скажешь.

Арнот кивнул.

– Твой отец льстит мне. Но я предполагаю, что он прав. Я, конечно, странный человек. Это правда, – Арнот устроился на сиденье поудобнее и спросил:

– Ты веришь в судьбу, Уилф?

– Наверное, да. Но эти теории для великих людей, Пол. Для королей и полководцев, а не для простых смертных.

– Да? Смешно, но я всегда чувствовал, что судьба ждет меня за углом. Не странно ли это? Я знаю, очень многие считают меня никчемным и никудышным повесой, другие – волокитой и дураком, но даже когда я был маленьким мальчиком, я чувствовал, как что-то зовет меня. Оно звало, а я искал. Я пошел в горы, но судьба ждала меня не там. Вместе с Адрианом Аргилом я отправился искать Атлантиду в Эгейском море. Он не нашел Атлантиду, а я не нашел свою судьбу.

Соммерс улыбнулся.

– Жажда странствий – вот как это называется, Пол. Ты не сумасшедший, у тебя просто беспокойный характер!

– Беспокойный характер? Да, наверное. Я провел год в кибуце в Израиле, еще два на острове Хоккайдо, изучая воинские искусства у настоящих специалистов своего дела, и еще я прожил целых двенадцать месяцев в так называемом «железном веке» – поселении довикинговых времен в Норвегии. А теперь скажи мне, если я не искал того, что нельзя найти в обычном мире, то, черт побери, чем же я занимался?

– Готовился к встрече со своей судьбой?

– Может, и так, – пожал плечами Арнот. – Я не уверен. Знаю только, что когда был в Японии, мне казалось очень важным, чтобы я превратился в боевую машину; а когда мы сидели на берегу замерзшего фьорда, единственное, что волновало нас – обработка кожи и ковка железа по технологии железного века.

Но всякий раз, когда я достигал намеченной цели...

Он снова пожал плечами, замолчал на некоторое время, а потом заговорил на другую тему:

– Что же касается спорта, то пока другие ребята гоняли в футбол или брызгались в бассейне, я занимался стрельбой из лука или фехтованием и даже средневековыми рыцарскими схватками! Я летал вместе с птицами на дельтаплане из шелка и алюминия; таскал на себе баллоны с кислородом, надевал ласты, спускаясь на морское дно. Но всякий раз судьба ускользала от меня.

– Да, Пол, уж чем ты только ни занимался, – согласился Соммерс. – Ты, конечно, много попутешествовал, но почему ты так и не съездил в Египет?

– Египет? – Арнот нахмурился и снова пожал плечами. – Возможно, я, с одной стороны, гонялся за судьбой, а, с другой, – избегал ее, – словно кошка, пытающаяся поймать свой хвост.

Пару минут он думал о чем-то, не произнося ни слова, а потом добавил:

– Это единственное место – единственное – которого я всегда боялся, – признался Арнот.

– Ты боишься Египта? – рассмеялся Соммерс. – Вот теперь я тебя совершенно не понимаю.

Арнот повернулся, чтобы взглянуть на друга.

– Я никогда там не был, – сказал он, – но чувствую, что был. И я знаю, что Египет ближе мне, чем Англия. Я имею в виду Древний Египет. В этом столетии я чувствую... всегда чувствовал себя пришельцем. И тем не менее я боюсь вернуться назад, посетить Египет. Наверное, я боюсь того, что могу там найти.

– Значит, ты считаешь, что твои фантазии – не просто грезы, а... что-то вроде воспоминаний? – Соммерс покосился на друга.

– Что-то вроде этого, – кивнул Арнот. – Я уверен, что твой отец догадался об истинном положении вещей, даже ни о чем меня не спрашивая. Конечно, я никому больше ничего не рассказывал. Я предпочитаю, чтобы меня считали эксцентричным, а не сумасшедшим! Но тебе я кое-что открою: некоторые из моих утверждений на самом деле оказываются не такими уж безумными – особенно после того, как разрушаются теории других египтологов.

Соммерс знал, что имел в виду Арнот. Во время недавней засухи на глинистых берегах голубого Нила в Вад-Медани было найдено колесо от колесницы. Хотя оно очень плохо сохранилось, сразу же становилось понятно, что оно отличалось по конструкции от других египетских колес. Обломки артефактов, обнаруженные в той же глине, совершенно определенно относились к бронзовому веку Египта или Нубии. Но ступица колеса была сделана из железа! Железа? И создано оно было за много тысяч лет до того, как, по общепринятой теории хетты, первыми выковали железо в Малой Азии!

Как такое могло быть? Или... Арнот оказался прав насчет доисторического колеса и использования железа в «бронзовом веке»?

С другой стороны, как можно было серьезно воспринимать откровения Арнота? Что сказать о его теории насчет пришельцев из космоса, от которых пошла Древняя Мудрость в преддинастическом Египте?

Правда, и здесь Арнот оказался не единственным, кто выдвигал подобные теории, хотя его современники, высказывающие подобные мысли, были шарлатанами и любителями сенсаций, желающими прославиться.

Соммерс старался подходить к этим идеям Арнота скептически. Тем не менее он не мог не вспомнить рисунок, который Арнот однажды сделал для сэра Джорджа. Он просто изобразил анк, египетский символ жизни; но рядом с традиционным изображением нарисовал и второй анк, который выглядел совсем по-другому:

А как соотносились «древние» египтяне с более ранней расой, в существовании которой не сомневался Арнот? Каким был истинный источник их веры в то, что фараон является «сыном» бога солнца и его представителем на земле? Почему они считали, что его тело должно храниться в огромной гробнице, пирамиде, чтобы он мог подняться на небо и соединиться с отцом?

Если человек обладал достаточно богатым воображением, то могло показаться, что у Арнота...

– Меня обвиняли в том, что я рос озорным ребенком, – продолжал Арнот, прервав размышления Соммерса. – Возможно, так оно и было. Но если это так, то причина кроется в не проходящем чувстве разочарования. Пускаясь в рискованные и опасные приключения, я пытался убежать от обыденной жизни. Наверное, меня испортили деньги моей матери. Они позволяли мне заниматься тем, чем хочется и когда хочется.

Затем, когда я нашел Джулию... я ближе всего подобрался к миру моих грез, понимаешь? И все равно я искал вовсе не Джулию, а то, а...

– Ш'тарру, ты хотел сказать?

– Да, Ш'тарру. Лицо на этой маске из Куша...

Мне нужно посмотреть на нее, подержать в руках, почувствовать! Фотография пробудила что-то во мне, разворошила тлеющие угольки. Я уверен, что есть и другие воспоминания, которые пока еще дремлют.

У меня есть чувство, что когда я снова дотронусь до этой маски...

Внезапно он замолчал.

Машина притормозила у музея, двое мужчин одновременно повернулись и уставились друг на друга.

Они долго молчали, затем с легкой дрожью в голосе Соммерс произнес то, что думали они оба:

– Когда ты снова дотронешься до этой маски. Пол?

На этот вопрос ни один из них не мог дать ответа...

Глава 5
Пробуждение

Музей представлял собой трехэтажное здание, расположенное в центре улицы начала девятнадцатого века, неподалеку от реки, которая была видна из самых высоких окон. Наверху, куда вела лестница с балюстрадой, возвышались массивные двери – главный вход в здание. Хотя одна из этих дверей и оставалась открыта, висевшая табличка сообщала, что сегодня во второй половине дня музей закрыт для посещения публики. Последние посетители уже покинули его.

Это был музей антикварных и древних вещей. Первый этаж заполняло то, что осталось от исторической и Доисторической Британии. Второй посвящался древнему Китаю, Греции, Перу, Криту и другим землям.

Третий, где располагался кабинет и приемная сэра Джорджа, являлся центром хранилища и представлял наибольший интерес, потому что был маленьким уголком Древнего Египта, пойманным в капкан и законсервированным в Лондоне. Вся магия древней земли вместилась в небольшой комнате.

Взбираясь по лестнице вслед за другом, Арнот поинтересовался:

– А мне представится возможность встретиться с этим таинственным египтянином? Мне очень хотелось бы его увидеть.

– Уже есть такая договоренность, – ответил Соммере. – Хозяин маски решил на какое-то время остаться в Лондоне.

– Как его зовут?

– Он представился как Омар Дассам.

– А как получилось, что египетские власти позволили ему вывезти маску из Египта в Англию? Почему он обратился именно к сэру Джорджу?

Соммерс откашлялся и заявил:

– Очевидно, он привез ее контрабандой. Он – агент одной из крупных авиалиний, так что трудностей у него не возникло. А почему он принес маску нам... – Соммерс пожал плечами. – Он утверждает, что «догадался» о том, что именно с нами ему следует вступить в контакт!

Арнот нахмурился.

– Все это кажется каким-то колдовством и мало походит на правду. Безумие какое-то! Зачем было вывозить маску контрабандой?

Они остановились на площадке третьего этажа перед моделью храма царицы Хатшепсут в Дейр-эль-Бахари. Соммерс снова пожал плечами.

– Да, чертовщина какая-то, – согласился он. – И я еще не все тебе рассказал.

Часть третьего этажа с кабинетом и приемной отца Соммерса располагалась в западной части здания. Они направились туда, лавируя среди различных экспонатов – стеклянных витрин с мумиями и статуями в человеческий рост, изображающих богов Древнего Египта.

– Ну так расскажи, – попросил Арнот.

– Когда я пришел к тебе в больницу, моей главной целью было вытащить тебя сюда, – признался Соммерс.

– Ты преуспел в этом деле, – ответил Арнот. – Чтобы увидеть эту маску, я пешком пошел бы и на Джон о'Гротс[3].

– Ты не совсем правильно меня понял, – поправил его Соммерс. – Я хотел, чтобы вы встретились с Омаром. Он... в некотором роде он – точно такая же таинственная личность, как и ты. Мой отец все объяснит.

Они открыли дверь с табличкой, на которой значилось полное имя знаменитого отца Соммерса, миновали приемную и остановились перед второй дверью, ведущей в кабинет сэра Джорджа.

Соммерс легко постучал. В ответ прозвучало приглашение:

– Входите.

– Пол! – улыбнулся сэр Джордж, поднимаясь из-за огромного письменного стола, рядом с которым казался карликом. – Рад, что ты смог прийти.

– Как дела, сэр? – вежливо поинтересовался Арнот, крепко пожимая протянутую руку. – Вы прекрасно выглядите.

– Со мной все в порядке, Пол. И я очень рад тебя видеть. Более того, я страшно взволнован!

Профессор был невысоким, быстрым, проворным седовласым старичком, постоянно находящимся в нервном возбуждении и полным неистощимой энергии.

В эту минуту он, казалось, весь трепетал от волнения.

– Итак, ты, наконец, встал на ноги, – продолжал старший Соммерс. – И как ты себя чувствуешь?

– Мне станет гораздо лучше после того, как они снимут эту чертову смирительную рубашку с моей шеи! – уныло скорчил гримасу Арнот. – Уилфред рассказал мне о вашем странном посетителе, но упомянул, что вам есть что добавить. Просветите меня?

– Ах! – профессор снова улыбнулся. – А я-то надеялся, что это ты просветишь меня!

– Я чего-то не понимаю.

– Садись, Пол, садись. Уилфред, налей ему стаканчик, пожалуйста. Поговорим об этом египтянине, Омаре Дассаме, Пол. Это имя тебе что-нибудь говорит?

– Нет, никогда раньше его не слышал. А почему вы спрашиваете?

– Я долго с ним разговаривал и, честно говоря, если отбросить в сторону его акцент и очевидные различия в характере и воспитании – у меня создалось впечатление, что я разговариваю с тобой!

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Арнот.

– Когда он говорит об Египте, – объяснил профессор, – о доисторическом Египте, существовавшем до той древней земли, которую мы изучаем и пытаемся понять, – его теории звучали точно так же, как и твои рассказы. Вы словно сговорились... Тебе не нужно верить мне на слово, ты сам сможешь с ним побеседовать через несколько минут. Он сейчас на пути сюда.

А пока скажи мне, что ты думаешь о маске?

– О фотографии? Я, конечно, предпочел бы увидеть оригинал.

Профессор кивнул, открыл шкаф, стоявший за его письменным столом, вынул оттуда большую тяжелую золотую маску и положил ее на стол перед Арнотом.

Пол тут же встал, взял ее в руки и поднес к окну, чтобы рассмотреть получше. От удивления у него округлились глаза.

– В эту минуту в приемной послышался звук приближающихся шагов, вслед за которым последовал стук в закрытую дверь и приглушенный гортанный голос:

– Сэр Джордж, можно войти?

– Ну, вот видишь? Он уже здесь, – повернулся профессор к Арноту. – Заходи, Омар, заходи, – более громким голосом добавил он.

Арнот услышал слова сэра Джорджа, то, как открылась и снова закрылась дверь в кабинет, но так и не шевельнулся. Он стоял, застыв и держа маску перед собой. Его глаза блестели.

Профессор откашлялся и обратился к сыну:

– Уилфред, может, ты представишь наших гостей друг другу?

– Пол, – прозвучал голос младшего Соммерса, словно издалека, разрушая чары золотой маски, – это Омар Дассам. Омар, Пол Арнот.

Наконец Арнот повернулся, чтобы взглянуть на вновь прибывшего. Темные глаза египтянина встретились с ним взглядом, вперед вытянулась сильная рука.

Омар, определенно, был из Египта, и по фигуре он напоминал Арнота – такие же узкие бедра, широкие плечи.

– Добрый день, – поздоровался Омар. Его чувствительные губы растянулись в осторожно-любопытной улыбке.

Их пальцы встретились.

Дассам опустил глаза, взглянул на руку, пожимавшую его собственную, и тут же, вырвав ладонь, отпрыгнул назад.

– Что?.. Какого черта!.. – воскликнул удивленный и разозленный Арнот.

Дассам показал на впадинку на среднем пальце правой руки Арнота, идущую подобно кольцу.

Вот этот след, – почти шепотом спросил Дассам. – Вы носите кольцо?

– Нет, – покачал головой Арнот. – Это шрам... Не помню откуда... Он у меня уже столько лет, сколько я себя помню.

Дассам отпустил его руку, порылся у себя в кармане и вынул два кольца. Одно из них, серебряное, он надел на свой палец. Второе – большое, золотое, украшенное выпуклым анком – протянул Арноту.

– Попробуйте его надеть, – предложил Омар, очевидно, охваченный непонятным волнением.

Арнот еще несколько секунд внимательно смотрел на Дассама, потом надел кольцо на палец. Оно легло, закрыв шрам так, словно приросло. Затем...

Затем Арноту показалось, что комната плывет у него перед глазами!

Для двух только что представленных друг другу людей это было подобно внезапному землетрясению, заставшему их в центре Лондона. Последствия его могли ощущать лишь они двое. Профессор с сыном в удивлении наблюдали, как Арнот и Дассам одновременно покачнулись. Они едва не упали, одновременно пытаясь поддержать один другого, затем выпрямились и уставились друг на друга.

– Кхай! – пробормотал Дассам, хватая ртом воздух. На мгновение он задохнулся, а потом пролепетал что-то на каком-то грубом непонятном языке.

– Манек! – ответил Арнот на том же языке. – Это ты, Манек Тотак!

Глядя друг другу в глаза, они, казалось, увидели сквозь свой нынешний облик тени далекого прошлого. Они смотрели сквозь столетия, вспоминали...

И все вспомнили.

Часть 3

Глава 1
Мир Кхайя

Центром мира Кхайя считался Асорбес, город-крепость фараона Хасатута. Асорбес занимал площадь в полторы квадратные мили, был построен из известняка и находился в двух милях от западного берега Нила.

Река была хорошо видна с гребня восточной стены.

Маленьким мальчиком Кхай выезжал из города вместе с отцом и путешествовал вниз по реке до самого Великого Моря. Правда, от того путешествия у него остались лишь смутные воспоминания. Однако Кхай не забыл то великое приключение: он охотился на воображаемых зверей в горах и каменоломнях, пока его отец искал лучшие известняки для своей работы.

Что касается самого Асорбеса, то Кхай быстро изучил город. Мальчик поднялся на массивные стены, обошел крепость кругом и вернулся в исходную точку – и все только за одно утро. Однажды он совершил это путешествие с отцом и помнил, как старик устал.

В самом деле Харсин Бен Ибизин был не молод. Кхай родился, когда отец его уже приближался к старости.

Харсину Бену повезло: несмотря на его возраст, никто более молодой не занял его места. У него, конечно, имелись соперники, но в Асорбесе и даже во всем Кемете больше не нашлось бы еще одного такого умелого и искусного архитектора. Его высшим достижением, благодаря которому он пользовался благосклонностью фараона и его советников, стала великая пирамида, огромный памятник Хасатуту, пока еще не завершенная, но постепенно с каждым годом приближающаяся к завершению.

Харсину Бену приходилось бывать на месте строительства пирамиды почти каждый день, но это был единственный аспект его работы, который ему не нравился: смотреть на рабов из разных стран, чья кровь запятнала (в буквальном смысле) каждый каменный блок, из которых складывалась пирамида. Кхай тоже находил отвратительным вид тысяч и тысяч полуголых коричневых завшивевших тел, которые перенапрягались, потели, истекали кровью и умирали под кнутами надсмотрщиков Хасатута. Часто во время одиноких прогулок по городу мальчик останавливался и подолгу смотрел на огромную пирамиду. Он думал о том, почему этих людей держат здесь, в Асорбесе, когда их родные земли находятся за самыми дальними границами Кемета.

– Фараон издал указ о том, что пирамида должна быть построена при его жизни, – однажды объяснил Кхайю отец. – Его похоронят внутри этого сооружения, чтобы он дождался второго пришествия богов со звезд. Тех богов, что доставили предков Хасатута на землю, когда на ней еще царил хаос. Поскольку фараон знает, что отпущенное ему время среди смертных людей подходит к концу, он торопится завершить работу, поэтому он не бережет рабов. Он пригоняет их отовсюду – из Тира, Нубии, Дарфура, Сидона и Синайя, даже с гор Куша. И, конечно, на строительстве трудятся преступники Кемета – они не отбывают срок в темницах, а работают в каменоломнях или вместе с рабами возводят стены пирамиды.

С этими словами отец Кхайя посмотрел на сына.

– Я знаю, о чем размышляешь ты, Кхай. Твои мысли необычны для маленького мальчика, но я согласен с ними. Ты не был бы моим сыном, если бы не думал так, как думаешь, потому что ты добрый, как и я. Но подобные мысли опасны, сын мой, и никогда нельзя говорить то, что у тебя на уме, по крайней мере, в Кемете. Успокойся и помни: твой отец только проектирует великие памятники. Он не отвечает за те методы, которые его хозяева используют при строительстве...

Так что великая пирамида была единственным черным пятном в мире Кхайя. Пирамида... и, еще, трущобы, нагромождение низких, разваливающихся хибэр и лабиринт вонючих, загаженных улиц, где жили рабы, где эти несчастные старели и рождали следующее поколение, которое, в свою очередь, по достижении восьми или девяти лет начинало работать на строительстве пирамиды. Что касается остального Асорбеса – и, в общем, всех земель Кемета от Средиземного моря до границы с Нубией и от Куша и Дафрура до Узкого Моря – мир Кхайя был зеленым, прекрасным и бурлил жизнью.

Реки кишели бесчисленными гиппопотамами и крокодилами, а в лесах водились слоны и кабаны. В водах Нила играла рыба, а моллюски становились большими и жирными в теплом иле у берегов, в озерах и на болотах. Крупный рогатый скот собирался в огромные стада и пасся вместе с овцами и козами. В саваннах жили антилопы и газели.

Это была богатая земля, где по лесам и долинам свободно передвигались дикие ослы, страусы, муравьеды и львы. Бесчисленные животные сновали вокруг водоемов и в высокой траве саванн. Хотя лошади были практически неизвестны в Кемете, Кхайю довелось видеть несколько грациозных созданий, ввезенных из Аравии и земель на востоке. Еще мальчик слышал, что в горах Куша свирепые племена дикарей укрощали коней, скакали на их голых спинах и использовали их для перевозки грузов и в домашней работе. Кхай часто думал о том, что чувствует человек, сидя на спине быстроногой лошади. Ведь лошадь лихо могла обогнать украшенных драгоценными камнями, тяжело передвигающихся слонов Хасатута, появляющихся на всех официальных церемониях.

Благодаря множеству и разнообразию животных и птиц, Кемет считался раем для охотников. Отец подарил Кхайю его первый лук со стрелами, когда мальчику еще не исполнилось и девяти лет. Менее чем через два года Кхай принес домой пару отличных гусей. Он подстрелил их, когда они пролетали над зарослями тростника, у берегов Нила. Правда, Кхайю попало от отца, потому что он был еще маленьким мальчиком и вернулся домой очень поздно, – а в тот год многие жители пострадали от крокодилов. Нескольких детей и многих взрослых страшные твари утащили в воды Нила, так что городские власти назначили вознаграждение за каждого убитого крокодила.

Любопытно, но, по крайней мере, в одной провинции крокодилов обожествляли, и охота на них была запрещена под страхом сурового наказания, в то время как в тот же год в Асорбесе дубильщики набрали такое количество кож, что в ближайшие несколько лет не мог возникнуть недостаток сандалий и поясов, да и цены на них упали.

– Если бы твоя собственная кожа не была такой мягкой и белой, – заявил сыну Харсин Бен Ибизин, – и ты не был бы светом в очах своей матери, то я бы хорошо прошелся кнутом по твоему заду за такие прогулки! Мы сидели с твоей матерью и ждали, не представляя, жив ты или уже лежишь в брюхе крокодила.

А потом ты возвращаешься домой, весь покрытый нильской грязью с парой тощих гусей в качестве оправдания?! Ты что, предполагаешь, что они стоят того, чтобы родители целый день тебя ждали, не находя себе места? Больше никогда не поступай так, Кхай Ибизин! Слышишь меня?

Кхай отправился спать, так и не поужинав. Позднее его мать, Мерайет, украдкой проскользнула к нему в комнату с подносом, на котором лежал хлеб, мясо и чаша сладкого вина.

– Мой охотник, – назвала она сына и заявила, что на самом деле он подстрелил великолепных гусей, жирных и толстых. – Завтра съедим их, – сообщила она. – Зажарим в саду на вертелах, когда вернемся с парада.

Кхай вспомнил, что завтра он впервые отправится на царский парад – для него это была торжественная церемония, обставленная с помпой и роскошью. Фараон Хасатут устраивал ее каждые три месяца. Он являлся народу, чтобы выслушать хвалебные речи, дать возможность поклониться ему и выразить свое почтение. И еще на каждой церемонии фараон выбирал себе трех новых невест, забирал их с собой в пирамиду, где они становились супругами великого и всемогущего человека-бога...

Глава 2
Парад царя-бога

С первыми лучами утреннего солнца, золотой диск которого был объявлен богом задолго до того, как прапрапрадед Хасатута стал первым фараоном, народ Кемета облачился в лучшие одежды и заполнил улицы Асорбеса, направляясь к основанию пирамиды.

Прибыв к месту в сопровождении родителей, старшего брата Адхана и сестры Намишы, Кхай поразился количеству цветов, возложенных к основанию пирамиды, тысячам стягов, на которых изображался анк Хасатута с двумя петлями, блеску золота и слоновой кости черной гвардии фараона, выстроившейся в один ряд вокруг пирамиды.

Широкие земляные склоны вели к подножию пирамиды. Каменные блоки, которым заранее придали нужную форму, толкали, тянули и поднимали по этим склонам, чтобы установить с внутренней стороны, сложив вначале лабиринты из коридоров и комнат, а уж потом внешние стены огромного памятника. Северная, южная и западная стены были уже почти завершены; но рабы еще не закончили облицовку лучшими породами белого известняка, на которые в дальнейшем планировалось нанести тонкий слой чеканного золота.

Восточная же грань с огромным склоном протяженностью около полумили выходила к восточной стене, огибающей город, и была еще не завершена. На ее вершине стояли ряды черной гвардии. Они находились там с раннего утра. Их копья наклонялись вперед, нацелившись на город. За их спинами возвышалась огромная остроконечная скала из резного камня в форме гигантского наконечника для стрел.

По мере приближения солнца к зениту торговцы свернули многочисленные прилавки и собрали товары, а толпы сошли с вымощенной дороги и собрались вокруг основания пирамиды по обе стороны огромного склона. Внезапно на вершине пирамиды началось движение. Оттуда, где склон соединялся с краем верхней площадки, послышались призывные звуки труб – и все гвардейцы встали по стойке «смирно». Именно этого момента ждал Кхай. Вот-вот фараон явит подданным свой величественный лик.

Хасатут – человек и бог одновременно – являлся потомком великих богов с неба, спустившихся на землю в золотой пирамиде, когда племена Кемета еще были дикими. Пришельцы оставили свое семя в плодородной долине Нила, чтобы оно пустило там корни.

Легенда гласила, что первые боги, которые выросли из этого семени, были слабыми и умерли молодыми. Сменилось много поколений до того, прежде чем фараон из рода пришельцев смог дожить до старости. Подобное происходило потому, что боги брали себе в жены дочерей простых людей, и это сильно ослабило их кровь.

К тому времени, как род фараонов обрел силу, большая часть мудрости небесных богов оказалась навеки утеряна, так как никто из смертных не жил достаточно долго, чтобы изучить тайные знания и передать их потомкам.

Так говорили легенды... И теперь Кхай должен был собственными глазами увидеть одну из этих легенд – единственного живого потомка богов.

Семейству Ибизинов выделили прекрасное место, откуда была отлично видна вся церемония. Они сидели рядом с другими чиновниками, занимающими высокое положение. Чиновники и их семьи расположились на скамьях, выложенных подушками, за мраморными столами на возвышении, высоко над головами менее значительных жителей Асорбеса. Но все равно им пришлось вытягивать шеи, чтобы увидеть край площадки, где должен был появиться фараон.

Внимание Кхайя отвлек топот слонов, идущий из-за пирамиды, а поэтому он пропустил момент появления фараона, однако он услышал, как внезапно смолкли все разговоры и одновременно вздохнули тысячи людей. Только тогда Кхай поднял голову и, выпучив глаза, уставился на золотую фигуру, застывшую на вершине пирамиды высоко над собравшимися горожанами.

Хасатут был огромен – его голова и плечи возвышались над черными гвардейцами, окружавшими его.

Золотисто-желтая накидка развевалась на ветру. Он обвел взглядом Асорбес и, казалось, весь Кемет. Потом фараон медленно повернул голову на юг, словно хотел взглянуть далеко за границы Кемета на невидимые истоки Нила, затем на север – на Великое Море и за него. И, наконец, взгляд его остановился на подданных, фараон оказался таким громадным, что Кхайю представилось, что он различает его черты – величественные и красивые.

Затем внушающая благоговейный страх фигура медленно подняла руки, и накидка спала с невероятно широких плеч правителя. И снова подданные Хасатута громко вздохнули от удивления и восхищения. Солнце слепило глаза, отражаясь от золотой брони, покрывавшей все тело фараона. Глаза людей слезились, когда они смотрели на юбку, украшенную переливающимися драгоценными камнями.

– Его руки должны быть огромными, как деревья! – прошептал Кхай.

Ему доводилось видеть борцов-нубийцев, сражавшихся на рыночных площадях с воинами-кеметами, но даже они показались бы карликами, если бы очутились рядом с массивной фигурой, стоявшей на вершине склона и привлекавшей взгляды восхищенной толпы, обожающей своего повелителя. И почему бы подданным его не обожать? Могущество фараона являлось залогом процветания Кемета, не так ли?

И если царя можно считать богом, то, совершенно определенно, Хасатут был царем-богом!

Теперь черную гвардию на высоком плато сменили царские трубачи. Их инструменты сверкали в лучах солнечного света. Они возвестили о начале парада.

В ответ на звуки труб протрубили слоны. К краю площадки на вершине пирамиды пододвинули огромный трон, на который опустилась облаченная в золото фигура (довольно неловко, как отметил про себя Кхай).

Затем, размахивая хоботами и тяжело ступая огромными ножищами, из-за пирамиды появились двести слонов фараона, шествующих вдоль северной стены пирамиды, а потом по вымощенной дороге к основанию восточного склона. На слонах были бронзовые шлемы, а их гигантские колени закрывала броня. Ими управляли маленькие пузатые пигмеи, сидящие без седел на широких спинах толстокожих животных. Слоны казались самыми страшными созданиями, которых когда-либо доводилось видеть Кхайю.

Как только слоны миновали возвышение, на котором сидели знатные люди Кемета, появились лучники Хасатута. Они бежали трусцой следом за слонами, выстроившись по десять человек в ряд. Их оказалось около пятнадцати сотен. За ними строем шла пехота по десять человек в ряд – шестьдесят тысяч воинов из Кемета и тридцать тысяч из Синайя, Аравии, Тира, Дарфура и Сидона. Бросалась в глаза их военная выправка. Потребовалось около часа, чтобы они смогли промаршировать мимо возвышения. У каждого воина было по бронзовому мечу и кожаному щиту с бронзовыми накладками.

Отсутствовали только воины из Куша и Нубии. Конечно, среди рабов фараона были кушиты, но ни один житель этой страны никогда добровольно не стал бы служить наемником в армии Хасатута. Они предпочли бы смерть. Кушиты оставались дикими и своевольными, жили в горах и предпочитали свободу высокогорья низинам и плеткам надсмотрщиков Хасатута и работорговцев из Аравии. Царь-бог поклялся, что когда-нибудь он завоюет Куш, но до этого момента ему приходилось довольствоваться немногочисленными рабами-кушитами. Но их дети рождались неуправляемыми и ненадежными. Естественно, их нельзя было отдавать на воинскую службу, по крайней мере, в армию фараона.

Что касается Нубии, то у фараона имелась черная гвардия, правда, никто из этих воинов не мог похвастаться благородным происхождением. Они все были детьми рабов, выбранными благодаря своим физическим данным. Их чуть ли не с рождения обучали угождать всем прихотям фараона. Ему стоило лишь щелкнуть пальцами – и все они прыгнули бы вниз головой с вершины недостроенной пирамиды. Раньше у фараона было еще пять тысяч чернокожих воинов – специально обученный отряд ветеранов – но нубийский царь отозвал их домой полгода назад якобы для того, чтобы они могли провести подготовку в джунглях у себя на родине.

За пехотой проследовала тысяча копьеметателей и семьсот метателей лассо. Последними шли военачальники: двадцать пять сильных полководцев в прекрасной физической форме. Они несли знамена своих стран с вышитым на них названием полка. Каждый по очереди останавливался напротив фараона в том месте, где Хасатут мог их хорошо рассмотреть. Они по три раза низко опускали перед фараоном свои знамена, а он, в свою очередь, поднимал левую руку, приветствуя их.

Затем они проследовали за армией вдоль основания пирамиды.

Все эти люди – а их набралось более ста тысяч, – а также слоны, когда не участвовали в маневрах, жили к западу от великой пирамиды в огромных казармах.

Теперь военная часть парада миновала. Осталось только выбрать невест и представить фараону всех заслуживших его внимание. За этим должен был последовать пир, но к тому времени фараон уже удалится назад в глубины пирамиды вместе со своими новыми женами.

Да и семейство Ибизинов вернулось бы домой, предпочитая праздновать в уединении их великолепного дома, расположенного у восточной стены города. Харсин Бен еще не знал, что на этот раз ему будет нечего праздновать...

Глава 3
Приказ царя-бога

Как только фараон отошел от края плато и скрылся из виду, простые люди Асорбеса стали расходиться с центральной площади, посреди которой стояла великая пирамида. Для них зрелище закончилось. Прошло несколько минут, пока толпа рассеивалась. За это время у подножия пирамиды собралось много мускулистых, вымытых и чисто одетых рабов с носилками, сделанными из легкого, искусно сплетенного тростника. Каждую пару носильщиков сопровождал раб с огромным опахалом.

Семьи знатных жителей города спускались с возвышения и по одному усаживались на носилки. Рабы поднимали их вверх по длинной лестнице, ведущей по склону от основания к площадке на вершине пирамиды. Когда знатных жителей доставляли на гору, созданную человеческими руками, носильщики хватали пустые носилки и бежали с ними трусцой вниз по длинному склону, так что вскоре у людей, издали наблюдающих за происходящим, создавалось впечатление, что вниз и вверх по склону спешат муравьи.

Одновременно с членами знатных семейств по широким ступеням вверх несли и носилки с пологами, где внутри шелковых стен сидели девушки, на чью красоту последние три месяца обратили внимание слуги фараона. Из двадцати претенденток фараон должен был выбрать себе трех невест.

Семейство Ибизинов также спустилось с возвышения, село в приготовленные носилки, и их понесли вверх по огромной лестнице. Пока Кхайя поднимали вверх, он смотрел на открывавшийся перед ним город, и у него закружилась голова. Он подумал о том, как чувствует себя его мать, боявшаяся высоты. Наконец вся семья оказалась среди нескольких десятков высших чиновников царства, тоже прибывших вместе со своими родными и близкими. После того, как наверх доставили менее значительных лиц – богатых купцов, судовладельцев, иностранных послов и различных правителей, – началась церемония выбора невест.

Хасатут сидел на огромном троне в тени стены и кивал, когда мимо него проводили по очереди каждую из двадцати претенденток. Только три раза он поднял правую руку, чтобы показать, что именно эта девушка ему особенно понравилась. Каждая из трех избранных по очереди вышла вперед, встала на колени и поцеловала украшенную драгоценными камнями ступню будущего мужа – царя-бога.

К этому времени Кхай понял, что фараон вовсе не гигант, как мальчик думал вначале. Вблизи становилось ясно, что внешний вид – только фасад, сооружение в образе человека, скрываясь за которым фараон благоразумно и осмотрительно избегает взглядов простых смертных, которые могут принести ему вред.

Так и должно было быть, потому что фараон – не обычный человек, на которого любой может смотреть тогда, когда пожелает. Среди наиболее необразованных подданных Хасатута ходили слухи, что фараон отличается такой красотой, что простолюдин ослепнет, если увидит истинный лик живого бога.

Трех выбранных невест увели в пирамиду через огромную арку входа, возвышающуюся за спиной фараона. Они больше никогда не предстанут взорам смертных людей. Затем фараон подозвал своего визиря, верховного жреца Анулепа, до этого момента стоявшего сбоку, сложив руки на груди. В ответ на зов фараона тот пал ниц, подполз к Хасатуту и положил голову между украшенных драгоценными камнями стоп своего владыки.

– Встань, Анулеп, – приказал Хасатут. – Подведи ко мне первых из моих подданных, чтобы я снова посмотрел на них... Подведи их ко мне для благословения, по очереди, каждого с семьей, чтобы его родные разделили славу, которую только я могу даровать им.

Анулеп встал и приблизился к знатным людям и их семьям. Кхай с удивлением наблюдал за ним. Одновременно он испытывал что-то очень похожее на страх или, по крайней мере, опасение. Анулеп был мертвенно-бледным, высоким и сухим, с непомерно длинной шеей. Ни на лице, ни на голове у него не росло ни волосинки. Он напоминал стервятника в человеческом облике или жуткого специалиста по бальзамированию из Тира, которого мальчику когда-то довелось увидеть. Кхай задумался: росли ли у визиря когда-нибудь хотя бы веки и ресницы или он сбривал их каждое утро? Судя по блестящему затылку, там волосы не росли уже много лет.

Более того, когда Анулеп улыбался, видно было, что во рту у него нет зубов. Эти странности во внешнем облике визиря подчеркивало его одеяние: черное, напоминающее саван покойника, закрывающее его от плеч до ступней. Его длинные тонкие руки оставались голыми. Их худобу подчеркивали широкие золотые браслеты над локтями. Кхай решил, что ему еще никогда не доводилось видеть кого-то более отвратительного.

Первым Анулеп вызвал нубийского посла, который вскоре должен был вернуться к себе домой на юг.

Отношения с Нубией были, в лучшем случае, прохладными. Чернокожий нубиец с гордой осанкой был почти таким же высоким, как Анулеп, но прекрасно сложенным. Его голову покрывала копна густых вьющихся волос, чем-то напоминающих корону. Одет он был в малиновую тунику, а на носу его блестел огромный бриллиант. Он приблизился к фараону, встал на почтительном расстоянии от него, потом грациозно опустился на колени и склонил голову.

– Встань, черный посол, – приказал фараон голосом, показавшимся Кхайю устрашающим и нечеловеческим.

Это был механический голос, громкий, как эхо в склепе. За каждым словом следовал звук, напоминающий те, что издают мехи кузнеца. Кхай подумал, что легкие Хасатута должны состоять из кожи, а горло – из меди.

Когда нубиец поднялся на ноги, фараон снова обратился к нему:

– Я вижу, что ты один. Твоя жена побоялась пересечь границу Нубии? Разве она не знает, что фараон защищает своих гостей?

– Самый высший из сыновей Ра, сын самого Неба, – ответил черный посол, спокойно и совершенно невозмутимо. – Мои обязанности таковы, что я поступил бы глупо, если бы решил жениться. Путешествующий по дальним землям не может быть отцом своим детям, а как представитель своего царя и страны, я...

– Обязательный человек, – перебил его Хасатут, – хотя многословный и скучный. Да, я понимаю тебя.

Хорошо, можешь идти. Передай привет от меня своему царю. Может, Ньяка соизволит когда-нибудь лично посетить меня и вернет мне мой отряд?

– Дела царя, о Всемогущий, это...

– Знаю, знаю! – прогремел язвительный голос фараона. – А как насчет дел царя-бога? Ты думаешь, они менее важные? Ладно. Не исключено, что мне придется приказать Ньяке предстать передо мной... – Несколько мгновений угроза висела в воздухе. Все собравшиеся молчали. Потом фараон отпустил посла, небрежно махнув рукой. – А теперь иди! – сказал он, отворачиваясь.

Это было плохим началом, и оставшиеся сорок с лишним человек, удостоенных «великой чести», стали с опаской ожидать дальнейшего развития событий. Аудиенции продолжались. Все собравшиеся начали понемногу расслабляться. После нубийского посла фараон разговаривал с тирским священником из Анибуса, которого пригласили в Асорбес для присутствия на ритуальном погребении одного видного чиновника. За ним последовал престарелый правитель Пех-Ила, южного города, стоявшего на берегу Нила. Наконец пришла очередь Харсина Бена Ибизина и его семьи. Все пятеро заняли места на почтительном расстоянии, дети покорно дождались, пока их родители встанут на колени и склонят головы, потом тоже пали ниц перед царем-богом.

– Встаньте! – приказал фараон голосом, внушающим благоговейный страх.

Младшие Ибизины быстро вскочили на ноги, а потом помогли старшим подняться.

– Харсин Бен, – обратился фараон к отцу Кхайя после долгого молчания, во время которого огромная резная маска правителя медленно поворачивалась из стороны в сторону. Правитель разглядывал семью Харсин Бена. – Ра благословил меня архитектором, обладающим неповторимыми способностями, а тебя – прекрасной семьей. Один твой сын силен и умен. Насколько мне известно, он изучает науку цифр и помогает тебе в расчетах, не так ли? И внешность второго мне нравится. Этот мальчик не альбинос?

– Нет, Спустившийся с Небес. Это натуральный цвет кожи и волос, – ответил Харсин Бен.

– Он неестественный, но красивый, – заметил Хасатут, и его огромная голова слегка склонилась в сторону Кхайя. – Подойди поближе, мальчик.

– Иди к нему, – прошептал Харсин Бен. – Немедленно. Поторопись!

Дрожащий Кхай быстро шагнул вперед и пал ниц, прикоснувшись лбом к камню между ступнями фараона.

– Встань, – приказал фараон.

Кхай тут же подчинился и уставился округлившимися от удивления глазами на огромное резное лицо У себя над головой. И сам Кхай, и фигура фараона находились в тени незавершенной части пирамиды, поэтому мальчик мог хорошенько разглядеть его: золотая маска, покрывавшая лицо, и многочисленные драгоценные камни, украшавшие тело, не слепили.

За вырезанными в маске отверстиями для глаз Кхай различил влажный блеск глаз.

– Чем ты занимаешься, мальчик? – спросил фараон.

Грохот и присвист, сопровождавшие каждое слово царя, заставили Кхайя подпрыгнуть.

– Я... я хожу в школу, о Всемогущий.

Огромная голова кивнула.

– Конечно, ходишь. А чем бы ты хотел заниматься, когда выучишься?

– Я хотел бы стать лучником в вашей армии, Спустившийся с Небес, – без колебаний ответил Кхай, к которому понемногу стала возвращаться самоуверенность.

– Да? Прекрасно! Тогда ты должен тренироваться, по крайней мере, один день из пяти. Мы это организуем. – Огромная голова поднялась и посмотрела за спину Кхайя. – Харсин Бен, подойди поближе и возьми с собой свою дочь.

Старик и его дочь подчинились и уже были готовы пасть ниц рядом с Кхайем, но фараон остановил их.

– Нет, нет, не надо, – сказал он и пристально уставился на Намишу.

Сестра Кхайя была закутана в длинную, белоснежную ткань, собранную в складки так, что она открывала ее небольшую упругую левую грудь. Волосы она носила уложенными по последней моде – так, как взрослые женщины, поэтому чувствовала себя взрослой, однако выглядела четырнадцатилетней девочкой, а не семнадцатилетней девушкой.

– Харсин Бен, – снова послышался голос фараона, правда, на этот раз он звучал тише и казался задумчивым. – Твоя дочь красива. Через четыре года ей должна быть предоставлена возможность стать царской невестой.

Намиша резко вдохнула воздух, ее слегка качнуло, словно у нее закружилась голова, а ее отец не смог удержаться, чтобы не прикрыть рот рукой.

– Фараон... – пробормотал он. – Ра на земле... я не знаю... я не могу...

– Не благодари меня, – остановил его Хасатут. – Сделай так, чтобы она досталась мне неиспорченной.

Что касается мальчика, то пусть тренируется в стрельбе из лука, а потом мы посмотрим. Через четыре года ты приведешь ко мне их обоих.

– Намишу... и мальчика, о Всемогущий? Но...

– Да, да, – кивнул фараон. – И мальчика. Для него найдется работа в пирамиде. Ты построил мой дом и мою гробницу, Харсин Бен. Разве ты не хочешь, чтобы твой сын жил там вместе со мной? Мой визирь, Анулеп, верой и правдой служит мне много лет. Наверное, подошло время, когда ему следует начать готовить себе замену...

– Спустившийся с Небес, – снова заговорил Харсин Бен со стоном, который не мог сдержать, – я...

– Ты потрясен и ошеломлен, я знаю, – кивнула огромная голова. – Но я ничего не хочу больше слушать. Это решено. Можешь идти.

Глава 4
Ученик архитектора

Уныние, охватившее семейство Ибизинов с этого времени, стало почти осязаемым. Если Кхай и не мог всего понять, то ему удалось определить источник печали. Все началось со дня царского парада. Несколько раз Кхай натыкался на своих родителей, что-то с беспокойством обсуждающих тихими голосами. Кхайю доводилось уловить упоминавшееся имя фараона, и он знал, что именно Хасатут является источником отчаяния и несчастья.

Намиша полностью ушла в себя, за несколько месяцев сильно похудела и теперь больше напоминала призрак. Частично это произошло по ее собственной воле – такой была ее реакция на внимание, которое проявил к ней фараон. Но отчасти виноват был и ее несчастный отец. Он не смел не подчиниться приказам Хасатута, чьи шпионы рыскали повсюду. Они, несомненно, тут же донесли бы о любом нарушении приказа бога на земле. Поэтому Харсин Бен приставил к Намише одного из рабов, который постоянно сопровождал ее. Девушке больше не разрешалось посещать вечеринки, которые так ей нравились. Теперь с наступлением темноты она должна была находиться в доме своего отца.

Несколько раз Кхай спрашивал, что же плохого в том, что фараон обратил на них внимание. Всякий раз ему грубо отвечали на подобные вопросы и тут же отсылали прочь. Даже Адхан не объяснял ему, что же пошло не так. Когда, наконец, мальчик разобрался, что причиной отчаяния являются его собственная судьба и судьба его сестры, он еще больше запутался. Неужели его родители серьезно восприняли шутку фараона о том, что в один прекрасный день он сможет стать Кхайем-визирем, правой рукой фараона? И разве не считается самым высшим счастьем для девушки стать одной их невест царя-бога? В любом случае, четыре года казались Кхайю слишком долгими и он не мог понять, почему его родители так волнуются. Через четыре года ему будет около пятнадцати – почти мужчина! И тогда он, наверное, уже сам сможет выбирать, следует ли ему жить в пирамиде или нет.

Один раз он заметил своих родителей в укромном уголке сада. Они говорили приглушенными голосами.

Кхай незаметно подкрался к ним и услышал то, что можно было расценить как государственную измену.

Его мать говорила, что" может, фараон не протянет четыре года. А Харсин Бен стал соучастником преступления, ответив:

– Ха! Хотя он и болен, но не телом. Даже если бы он и был болен физически, то его лекари все равно поддерживали бы в нем жизнь, пока я не закончу пирамиду. В этом можно не сомневаться. А если каким-то чудом он умрет, неужели ты думаешь, колдуны позволят ему остаться мертвым? Нет не позволят! В Кемете и окрестных землях живут семь черных и семь белых магов. Фараон уже призвал к себе всех черных. Он заботится о них, а они – о нем. Они в состоянии обеспечить ему некое подобие жизни.

– Муж, – проговорила мать Кхайя испуганным, дрожащим голосом, хватая ртом воздух, – скажи, те рассказы, что мы порой слышим о подземельях пирамиды, это ведь всего лишь сплетни старух? Вранье о том, что враги Хасатута...

– Не обманывай себя, Мерайет! – резко перебил ее Харсин Бен, голос которого звучал непривычно резко. – Я знаю человека, видевшего мужчин и женщин, плясавших на нижних этажах пирамиды. Их лица почернели от смерти, а тела заполнились червями, потому что они давным-давно умерли! В доме фараона живут тиранцы, смешивающие черную магию с искусством бальзамирования. В результате получается уродство и извращение. Я не говорю о черных магах – семерых некромантах... Там есть комната, – продолжал он еще тише, – где внутренние органы мумий продолжают жить и пульсировать, словно их никогда и не извлекали из тел умерших хозяев!

– Харсин Бен, как ты можешь говорить мне подобные вещи? – взмолилась Мерайет. – Как ты можешь, когда знаешь, что Намиша и Кхай...

– Тихо! – приказал муж, услышав шорох листьев. – Кхай?.. Это ты, мой мальчик? Подойди ко мне!

Кхай появился из-за куста, за которым прятался.

Его сурово отругали, велели немедленно забыть все, что он слышал. Но от этого еще больше возросло его любопытство.

* * *

Кхайю очень хотелось узнать побольше о том, о чем шептались его родители, но он боялся спросить.

В конце концов Кхай обратился к постороннему. Имтод Хафенид – молодой человек лет на пять или шесть старше Кхайя – считался учеником Харсина Вена Ибизина. Его отец был давним другом Харсина Бона. На своем смертном ложе три года назад Тутмес Хафенид попросил архитектора взять Имтода в ученики.

Молодой человек унаследовал дом Тутмеса и кое-какие средства, достаточные для поддержания среднего уровня жизни. А если в дополнение к этому он обучился бы какому-то ремеслу, то, возможно, из него получился бы уважаемый гражданин. Имтод был слаб здоровьем для того, чтобы идти в армию, не имел склонности к занятию торговлей. Обучение у Харсина Бена стало тем немногим, чем он мог заняться. Оказалось, Имтод имеет склонность к точным наукам, так что если Харсин Бен обучит его, то и юноша сможет приносить пользу людям и зарабатывать себе на жизнь.

Харсин Бен подписал с Имтодом договор, который заключался в Кемете между учителем и учеником, и Имтод пять дней в неделю обучался у нового учителя.

Он был болезненным, некрасивым молодым человеком и обычно проводил время в старой мастерской архитектора, изучая наброски и планы или рассматривая модели пирамид, храмов и других больших сооружений. Именно там Кхай, к которому Имтод всегда относился дружелюбно, и решил обратиться к нему со своими вопросами.

Однако сведения о фараоне, которыми располагал Имтод, были скудными, он мог сказать только, что Хасатут – это царь-бог и самый могущественный человек на Земле. Что касается странных вещей, происходящих в пирамиде, то все знали, что цари ведут себя иначе, чем обычные люди, а боги еще загадочнее, так что же можно ожидать от царя-бога, предки которого спустились со звезд? Да и вообще, почему Кхайя вдруг этим заинтересовался?

И вместо того, чтобы узнать что-то новое от ученика своего отца, Кхай сам рассказал ему все, что произошло после царского парада. Он даже упомянул об опасениях своих родителей за его судьбу и судьбу сестры, об их сомнениях относительно благодеяний фараона и благополучия тех, кого он забирал с собой в пирамиду.

Имтод слушал очень внимательно, подбадривая Кхайя, пока не вытянул из него даже мельчайшие детали.

В конце концов, узнав все, что можно, Имтод предупредил Кхайя о том, что он никогда никому не должен повторять этот рассказ, и вернулся к своим занятиям.

После ухода Кхайя Имтод долго сидел, размышляя. На лбу у него пролегла глубокая морщина. Четыре года, как сказал мальчик. Через четыре года фараон возьмет Намишу в невесты, а Кхайя – на обучение в пирамиду. А Харсин Бен противится исполнению планов Хасатута, не так ли?

Имтод задумался, чему он сам сможет научиться у старика за четыре года. Он подозревал, что очень многому, если серьезно займется делом. Но будет ли этого достаточно, чтобы фараон назначил его следующим Главным Архитектором пирамиды вместо учителя?

Ведь если Харсина Бена объявят виновным в предательстве, то потребуется кто-то, чтобы закончить великую работу.

В Асорбесе было много архитекторов, но никто из них не обучался у Харсина Бена Ибизина и не знал его работу так, как его лучший ученик. Чем больше Имтод думал об этом, тем большие перспективы рисовал себе.

Через четыре года он станет взрослым мужчиной, а если все сделает по-умному, то может оказаться самым молодым из приближенных фараона.

Да и какое дело было Имтоду до Ибизинов? До этой высокомерной Намиши, у которой всегда задран нос; до наивного и глупого Кхайя, да и до самого Харсина Бена, не видящего гениальности своего ученика! Он всего лишь старик, несносный и нудный, вечно жалующийся то на одно, то на другое, всегда рассуждающий о том, как архитектору могут сойти с рук ошибки в строительстве дома или даже уродливого храма, но никогда – при постройке пирамиды; старик, всегда ворчащий о том, какая безвкусная и небрежная работа у Имтода.

Но если предположить, что старый дурак в самом деле воздвиг плохую пирамиду? Если доказать, что Харсин Вен собирался причинить вред великой гробнице фараона? Когда последняя мысль появилась у Имтода, он кивнул и злорадно ухмыльнулся. Да, он выведет на чистую воду старую развалину, сам займет высокое положение и получит власть...

Но не сейчас, не сейчас. Он подождет. Осталось всего четыре года...

* * *

Когда прошедшие после злополучного дня недели перешли в месяцы, жизнь в доме Ибизинов, в которой ничего не осталось от былой гармонии, тем не менее понемногу выровнялась, и Харсин Бен обнаружил, по крайней мере, одно изменение к лучшему – в продвижении Имтода Хафенида по пути, выбранному ему его отцом. Создавалось впечатление, что ученик открыл в себе что-то новое и ему постоянно недостает занятий.

Это было неожиданным, но приятным превращением.

Старый архитектор был несчастлив: он видел, как на глазах тает его дочь, как пренебрежительно относится Кхай к занятиям в школе. Мальчишке больше нравились тренировки в стрельбе из лука у огромных казарм за пирамидой. Возможно, поэтому старик с радостью занимался с учеником. Хариш Бен был хорошим учителем, и ему в этом помогало одно качество: он хвалил ученика, если тот этого заслуживал, и всегда отмечал самоотдачу и упорство Имтода.

Похоже, что старый Тутмес Хафенид оказался прав, и Харсин Бен радовался тому, что вера его друга в своего сына наконец оправдалась...

Глава 5
Время приближается

В противоположность детским представлениям Кхайя и молитвам его матери, несмотря на бессонные ночи отца и почти полную отрешенность сестры, которая в последнее время проявлялась в таинственности, ночных побегах украдкой из дома, потоках слез от жалости к себе, – четыре года пролетели очень быстро. Назначенный день неминуемо приближался. За это время в доме Ибизинов произошло несколько изменений, и каждое явилось прямым результатом решения фараона.

Отец Кхайя больше не протестовал против того, что его сын уклоняется от уроков в школе в пользу занятий у казарм. Наоборот, Харсин Бен открыто подбадривал Кхайя, побуждая больше тренироваться, потому что он втайне наделся, что фараон все-таки разрешит Кхайю сделать военную карьеру и не заберет его в пирамиду. Мальчик стал умелым стрелком и выиграл много призов, соревнуясь с другими молодыми людьми. Он надеялся в будущем вступить в отряд лучников. Его считали одним из лучших даже среди опытных ветеранов, которым далеко не всегда удавалось показать такой же результат, как юный Кхай.

Что касается Адхана, то он стал блестящим математиком – преуспел в новой науке, которая шла бок о бок с измерениями и искусством строительства пирамид. Он работал вместе с отцом, проектируя гробницу фараона, строительство которой близилось к завершению. Два, максимально, три года – и останется только заполнить верхние полости пирамиды тысячами тон мелкого песка и покрыть ее внешнюю поверхность слоем чеканного золота. Для этих целей уже начали свозить мелкий песок с берегов Великого Моря. Его просеивали на месте строительства гигантского монумента. Для получения отделочного материала фараон стал опустошать золотые прииски в Восточной Пустыне и лесах к северу от Нубии. Несмотря на холодность Ньяки, Хасатут отправил разведчиков в самое сердце Черного Королевства, требуя ежегодную дань золотом.

Последние четыре года тяжело дались Харсину Бену Ибизину – он постарел гораздо сильнее, чем можно было бы ожидать. Его волосы и брови побелели, как хлопок. Он все больше и больше полагался на своего ученика, Имтода Хафенида, поручая ему различные задания, за единственным исключением – самой великой пирамиды. И Имтод еще ни разу не подвел своего учителя. Ученик стал мастером, и из всех архитекторов Асорбеса только Харсин Бен мог считать себя лучшим.

Имтод исполнял всю менее значительную работу своего учителя (которая кормила семью Ибизинов), потому что в последний год Харсин Бен становился все более и более рассеянным. Страх постоянно витал над его домом. По мере приближения зловещего дня старый архитектор становился все печальнее. Он выглядел подавленным. Теперь он ожидал вызова – Царского Приказа, который Хасатут неизменно посылал семьям своих будущих невест, сообщая, что их дочери должны будут принять участие в церемонии выбора невест. Но приказа не было. Да и относительно будущего Кхайя, про которое фараон говорил четыре года назад, не поступало никаких распоряжений. Томясь в ожидании, Харсин Бен терялся в догадках.

Казалось, фараон забыл о своих словах, сказанных в тот судьбоносный день четыре года назад во время царского парада. Или это было только прихотью – сказал и забыл. Правда, в подобное Харсин Бен не верил. Но все же... надежда оставалась. С тех пор прошло пятнадцать царских парадов, и Главный Архитектор фараона появлялся на всех. Иногда отсутствовал Кхай или Намиша – якобы по причине болезни или каникул. Кхай часто уезжал к друзьям в Бене или Охату. Харсин Бен старался, чтобы его дети лишний раз не попадались на глаза фараону. Ведь как гласит пословица, с глаз долой – из сердца вон.

М хотя Харсин Бен во время парадов пребывал в постоянном напряжении, ни фараон, ни его помощники ни разу не заметили отсутствия молодых Ибизинов.

За десять дней до шестнадцатого царского парада Харсин Бен Ибизин спросил мнение своего старшего сына. Адхан к тому времени вырос в красивого молодого человека, обладающего острым умом. Может, он предложит какое-нибудь решение проблем, волновавших отца? Однако на этот раз старший сын был сдержан и старался уйти от ответа. Когда отец поинтересовался, в чем дело, Ацхан посоветовал ему поговорить с Имтодом Хафенидом – может, удастся что-нибудь выяснить у ученика. До Адхапа дошли слухи о том, что Имтод проводит большую часть свободного времени в тавернах со шпионами фараона. Один из них, как было хорошо известно, подыскивал особо красивых девушек для церемонии выбора невест. Вдруг Имтод сможет точно сказать, окажется ли Намиша среди двадцати претенденток...

Спустя два дня Харсин Бен вызвал Имтода к себе в кабинет и попытался осторожно поговорить с ним, порассуждав вначале о дружбе ученика с людьми, пользующимися доверием фараона.

– Это правда, учитель, что я завел дружбу с людьми, чьи обязанности считаются несколько странными, – признался Имтод, внезапно побледнев сильнее обычного. – Но поскольку они выполняют эти обязанности от имени самого фараона...

– Остановись, Имтод, – предупредительно поднял руку Харсин Бен. – Я не собираюсь тебя допрашивать.

Ты должен сам выбирать друзей... Меня же волнует царский парад. До него остается всего неделя. Ты, конечно, знаешь, что четыре года назад фараон выбрал Намишу для участия в церемонии выбора невест. Это должно случиться на следующей церемонии, через неделю. Поскольку у тебя есть друзья среди слуг фараона... я имею в виду тех людей, которых наш правитель нанял, чтобы...

– Я понимаю, что вы хотите сказать, учитель, – ответил Имтод, давая Харсину Бену избежать дальнейшего смущения и неловкости. – Единственное, что меня удивляет, так это то, что вы не поняли, что, заведя подобные знакомства" я попытаюсь помочь вам.

– Помочь мне? – нахмурился архитектор. – Я не...

– Понимаете, – продолжал Имтод, – я надеялся, что моя дружба с этими людьми пройдет незамеченной, потому что вначале мой план был очень неопределенным. Очевидно, мне не удалось действовать так тонко, как хотелось, потому что если вы меня заподозрили, что же тогда думают те, чьи самые сокровенные секреты я пытался узнать? :

– Что? – застыл Харсин Бен, не понимая, что имеет в виду ученик. – Ты можешь изъясняться более понятно, Имтод?

– Учитель, неужели вы считаете, что я не видел вашего отчаяния? Вы не хотите, чтобы Кхайя и Намишу отобрали от вас, и они больше никогда не вернулись бы из недр пирамиды? Я уже давно подозревал, что вас беспокоит, поэтому завязал дружбу с людьми, по характеру и интересам сильно отличающимися от меня. И, учитель, – Имтод заговорил шепотом заговорщика, – я считаю, что у меня есть для вас новости, причем хорошие новости!

– Новости? – переспросил старик хриплым голосом. – Ну так открой их мне! Говори, Имтод!

– Немного терпения, Харсин Бен, – сказал ученик, впервые называя своего учителя по имени. – Вначале мне требовалось появляться в компании этих людей, чтобы завоевать их доверие, а когда я узнал, что Намиша точно войдет в число двадцати претенденток и, скорее всего, будет выбрана как одна из трех новых невест фараона, то я, рискуя собственной жизнью, засмеялся в лицо своим новым друзьям!

– Что ты сделал?! – поразился Харсин Бен. – Почему?

– Я засмеялся и заметил, что советники Хасатута очень опрометчивы и безрассудно относятся к своим обязанностям, если позволяют фараону брать в жены такую скучную и невзрачную девушку!

– Что ты еде... – старик не мог поверить своим ушам. – Как ты посмел...

– Харсин Бен, учитель! Пожалуйста, выслушайте меня! Разве вы не понимаете, что я задумал? Я посеял зерна сомнения в их душах, и теперь, они дали всходы!

– Что ты имеешь в виду?

– Разве вы не понимаете? Намиша больше не невеста фараона. Ее вычеркнули из списка двадцати имен.

Ей не придется участвовать в параде невест!

Ты это сделал, Имтод? – удивление Харсина Бена постепенно переходило в радость. – Но почему ты не...

– Вы еще не слышали всего, Харсин Вен, – быстро перебил его ученик. – Теперь о Кхайе...

– Кхайе? – тут же с опаской переспросил старик. – Что с Кхайем?

– Он не пойдет жить в пирамиду, – улыбнулся Имтод. – Он станет лучником в армии фараона.

Харсин Бен медленно покачал головой, все еще не веря своим ушам. Он не мог скрыть своего удивления.

– И здесь тоже ты постарался, Имтод? Это... Сбылись мои мечты! Как ты мог совершить такое чудо?

– Только часть заслуг – моя, – ответил ученик. – Кхай добился удивительных успехов в стрельбе из лука, и это стало его спасением. От меня требовалось только в нужный момент высказать свое мнение. Остальное произошло само собой.

– И, тем не менее, ты не упоминал об этом ранее, – нахмурился старик. – Почему, Имтод Хафенид? Разве я был таким тираном, что ты не мог мне довериться?

Какое-то мгновение ученик не находил слов, но наконец ответил:

– Нет, нет, Харсин Бен, совсем нет. А что если бы из моих усилий ничего не получилось? Что тогда?

Зачем было давать вам надежду, а потом разрушить ее?

– А когда ты узнал, что все в порядке? Давно?

Снова Имтод не смог ответить сразу, но в конце концов он нашелся:

– Только прошлой ночью. Ко я все равно ничего не сказал бы, если бы вы не спросили меня прямо.

Я не хотел, чтобы вы знали, что я...

– Спас меня и мою семью, Имтод Хафенид!

И, подумать только, твой отец вынужден был умолять меня взять тебя в ученики. Я обязан тебе веем, что у меня есть!

И Харсин Бен обнял ученика.

Имтод задрожал и высвободился из объятий старика.

– Вы ничего мне не должны, Харсин Бен, – с этими словами он встал. – Вы были моим учителем, и научили меня всему, что знаете сами. Теперь в Асорбесе нет архитектора лучше меня, за исключением вас, конечно. За это я вам благодарен. И мое умение тоже не прошло незамеченным... даже в пирамиде.

– В пирамиде? – удивленно приподнял седые брови Харсин Бен.

– Да. Вчера вечером мне объявили, чтобы я появился перед фараоном во время следующего парада.

– Хм! – хмыкнул старик. – Это очень странно!

Очень...

* * *

Когда ученик ушел, Харсин Бен пригласил к себе Адхана, сидевшего в соседней комнатке и слышавшего разговор. Взяв сына за локоть, отец нахмурился, увидев выражение лица Адхана, и спросил:

– Ты все слышал? Что ты теперь скажешь? Разве ты не понимаешь, Адхан, что все закончилось? Все останется так, как есть: наша семья и дальше будет жить вместе. И все благодаря Имтоду. Кто бы мог подумать?

– Кто, в самом деле? – пробормотал Адхан себе под нос.

Однако отец услышал его.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Харсин Бен Дрожащим голосом. – Что-нибудь не так?

Нет, все в порядке, – быстро ответил Адхан. – Только все произошло так внезапно.

Выйдя из кабинета Харсина Бена, он обрадовался, что не сказал отцу всей правды. Потому что на самом деле все могло оказаться совсем не так...

Адхан потратил много времени, проверяя Имтода, и то, что он услышал, показалась ему не только странным, но даже зловещим. Никаких конкретных улик, никаких доказательств не имелось, но все равно ходили слухи, которые нельзя было не принимать во внимание. Говорили, что когда Имтод не учился у Харсина Бена, то он не только коротал время со слугами фараона, а сам стал одним из них. Он проводил вечера в компании весьма сомнительных типов. То, что Адхану удалось узнать о них, он не желал никому повторять.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ка – в Древнем Египте – духовная субстанция, которая животворит любую сущность. После земной смерти Ка витает над мумией – это ее двойник – пока не преобразуется в астральный дух и вместе с Ба (божественная «искра», одна из характеристик данного индивидуума) не соединится с высшим разумом.

Вернуться

2

Анк – египетский крест, Т-образная фигура, увенчанная кольцом, символ жизни в Древнем Египте.

Вернуться

3

Джон о'Гротс – крайняя северная точка острова Великобритания, названная по имени голландского поселенца Яна Гроота, обосновавшегося на северной оконечности Шотландии при Якове IV.

Вернуться