# Психомех

Брайан Ламли

Это страх. Это смерть. Это машина, которая воскрешает в вашем сознании все потаенные ужасы. И у вас остается выбор: либо победить свой страх, либо умереть.

От известнейшего создателя ужасного, Мастера жанра хоррор, неповторимый, невероятный и захватывающий `Психомех`.

## Пролог

Темноволосый, долговязый, голый – за исключением набедренной повязки из полотенца, Гаррисон засыпал. Это был один из многих трудных дней, и он устал. Пара рюмок бренди, пропущенных с друзьями в казарменной кутерьме, были той последней каплей, которая свалила его в надежде на ночной отдых. Но чтобы уж быть совсем уверенным, он принял еще и горячий душ. Растирание полотенцем досуха всегда приносило приятную усталость, легко переходящую в глубокий сон. Сегодняшняя ночь не была исключением, но...

Не успел он уснуть, как на него навалился тот самый сон, который вот уже около трех недель беспокоил его почти каждую ночь и который утром он никак не мог вспомнить. Единственное, что всплывало в его памяти, – нечто пугающее, бросавшее в холодный пот. В самый напряженный момент он с криком подпрыгивал и просыпался. В этом сне присутствовали серебристый автомобиль, черный пес (вероятно, сука), двое мужчин (одного из них невозможно было разглядеть), красивая девушка (лица ее также не было видно), Машина и человек-Бог. И сам Гаррисон. Вот и все, что он потом мог вспомнить. Более мелкие подробности этого сна всегда ускользали. Кроме уверенности, что это был кошмар.

Вот кое-что из подробностей, забываемых им в моменты пробуждения.

Он ехал верхом на Машине.

Это не был ни мотоцикл, ни какое-либо другое доступное воображению средство передвижения, но он ехал на нем. Ехал через горы и долины, через океаны, через земли с причудливыми растениями и еще более причудливыми скалами, населенными ящерицами, через первобытные моря, где резвились Левиафан и его сородичи. За ним, сидя на задних лапах, а громадную переднюю положив ему на плечо, скулила, тяжело дышала и время от времени обнюхивала его шею черная сука. Она беспокоилась о нем. Он чувствовал ее страх, но не знал его причины, как это часто бывает во сне.

В мозгу возникала девушка, которую он знал близко, хотя никогда не видел отчетливо. Так тоже часто бывает во сне. Он хотел найти ее, спасти, убить, но он не знал, где она, от чего он должен спасать ее и почему убивать. В глубине души теплилась надежда, что ему не придется убивать ее, потому что он ее любил.

Лицо той девушки преследовало его. Он знал его и в то же время никогда не видел. Но если закрывал глаза, она, таинственная, с огромными темными глазами, маленьким алым ртом, изящными ушками и иссиня-черными волосами, была там, в его памяти. И если он видел ее, то это было в темной комнате, силуэт на фоне занавески. Но его руки знали ее! Его пальцы помнили все. Он никогда не видел ее, но прикасался к ней. Помнил ощущение ее тела и при этом мучился от мысли, что другие, в особенности один, также помнили ее. Боль превращалась в злобу. Чувствуя его ярость, черная сука выла, прильнув к его плечу.

Гаррисон ехал на Машине все вперед и вперед навстречу скалам вдали, где одинокая фигура стояла около серебристого автомобиля на вершине неестественно высокого пика.

Впереди горный перевал, человек и автомобиль. Друзья. Большой голый мужчина с маленькими колючими глазками сидел на корточках. Его светлые волосы были подстрижены ежиком. Но он был другом и делал Гаррисону знак рукой, указывая дорогу.

Дорогу к черному озеру.

Гаррисон махнул в ответ и проехал мимо через перевал. Человек и автомобиль растаяли вдали... За горами начинался мертвый лес. Скелеты-деревья спускались к берегу огромного черного маслянистого озера. На середине этого озера неясно вырисовывалась черная скала, а на ней угольным блеском сверкал черный замок.

Гаррисон поплыл бы через озеро, но здесь Машина остановилась. Что-то невидимое выбралось из черного замка и коснулось ее. Он мог управлять Машиной только тогда, когда поворачивал прочь от озера, от замка, от Черной Комнаты.

Черная Комната!

Где-то в этом замке находилась некая Черная Комната, а в той комнате – девушка с лицом, которого он никогда не видел. И человек, высокий стройный мужчина, с голосом, который ласкал, усыплял и обманывал! И именно его Сила остановила Машину Гаррисона.

Но эти замок, комната, девушка были именно тем, что искал Гаррисон. Конец его поискам. Он догадывался, что в замке затаился Ужас, и поклялся изгнать его навсегда. Даже если это означало уничтожение девушки, мужчины, Черной Комнаты, а возможно, и самого замка!

И все же он молился, чтобы ему был дарован путь для спасения девушки.

Развернув Машину, он пустил ее над хрупкой белесой кроной леса, затем повернул обратно и бросил в озеро. Его разум повелевал странной Машиной, направляя ее как пулю, пушенную из ружья, на скалу, зловеще маячившую по середине маслянистого озера так, что, когда Машина столкнулась с Силой, исходившей из замка, и резко остановилась, Гаррисон и черная сука еле смогли удержаться на ее блестящей спине.

Затем Машина стала бороться с ним. Он знал, что она сбросит его, растопчет, убьет, если сможет. А ведь сможет! Но...

Когда Машина пыталась освободиться от него, появился человек-Бог. Лицо в небе. Лысая, куполообразная голова. Яркие, огромные глаза, неясно расплывающиеся за чудовищно увеличивающими линзами. Умирающий, молящий голос воззвал к Гаррисону.

– ПРИМИ МЕНЯ, РИЧАРД! ПОЗВОЛЬ МНЕ ВОЙТИ. ПРИМИ И ПОБЕЛИ!

– Нет! – он затряс головой, боясь человека-Бога не меньше того, что он мог бы обнаружить в Черной Комнате. Сжав зубы, он боролся с Машиной.

– ТОГДА ТЫ МЕРТВ! – вскричал человек-Бог. – МЫ ОБА МЕРТВЫ. А КАК ЖЕ НАША СДЕЛКА, ГАРРИСОН? РАЗВЕ ТЫ НЕ ПОМНИШЬ? ТЫ МОЖЕШЬ ПОБЕДИТЬ, ГАРРИСОН, И ЖИТЬ. МЫ ОБА МОЖЕМ. ВЕРЬ МНЕ, ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ УМИРАТЬ. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, Я ЗНАЮ КАКОВО ЗДЕСЬ!

– Нет! – крикнул Гаррисон.

Обжигающий маленький коричневатый сгусток со свистом вылетел из глубин неба и завис, вращаясь, между доведенным до отчаяния лицом человека-Бога и Гаррисоном, боровшимся с Машиной.

Сгусток пульсировал, раскаленно светился, как маленькое солнце, и.., взрывался!

Белый огонь, и жара, и взрыв, опаляющая агония...

Глаза Гаррисона!

И тут он с вскриком проснулся и увидел, что осеннее солнце пробивается сквозь сбегающие по оконному стеклу струйки моросящего дождика. Стрелки его будильника показывают 6, 30 утра. На календаре пятница, сентябрь 1972 года, и кошмар позади.

Мокрый от пота, он обхватил матрас, облизнул пересохшие губы и лихорадочно попытался восстановить подробности сна. На одно мгновение они ясно выстроились в мозгу, и он снова почувствовал неистовое брыкание Машины, а затем все улетучилось, разбежалось по дальним закоулкам сознания. И только замирающий вой собаки эхом вернулся к нему.

И по этому звенящему в ушах вою Гаррисон понял, что снова видел во сне серебристый автомобиль, черную суку, двоих мужчин, человека-Бога, красивую девушку и Машину.

И незнакомый Ужас.

Знакомый ужас ждал его в городе. В коридоре дежуривший ночью капрал отбивал на пустом пожарном ведре жуткую собственную версию утренней зари...

## Глава 1

Это случилось в Белфасте. На дворе стоял конец сентября 1972 года. Пятница пополудни.

Немецкий промышленник Томас Шредер сидел за столиком в небольшом баре, пол которого был посыпан опилками. На покрытой блеклыми пятнами стойке бара стояла латунная плевательница, накрытая дешевым обеденным подносом. Жалюзи на окнах были опущены. Тусклая, с нитью накала на последнем издыхании, единственная электрическая лампочка без абажура болталась под потолком. Слабый свет отражался в очках Шредера.

Около него, неуклюже развалившись на привинченной к полу деревянной скамье, сидел его друг – его постоянный компаньон, время от времени выполнявший обязанности секретаря, – Вилли Кених. Напротив них сидели двое мужчин, чьи лица почти полностью были скрыты густыми шевелюрами и нечесаными бородами. То немногое, что можно было рассмотреть на них, казалось по большей части невыразительным и безучастным. Эти двое разговаривали со Шредером, голоса их, несмотря на мягкую живость ирландского акцента, были грубыми от ругательств.

Руки Кениха беспокойно лежали на пухлом черном портфеле, который покоился на деревянном столе. Безобразный тик дергал уголки его рта. Кених сильно потел, несмотря на то, что в комнате было прохладно. Он потел с того самого момента, когда вместе со своим хозяином встретился с этими двумя членами ИРА, потел и вжимался в себя, стараясь сделаться маленьким, в то время как в действительности был крупным мужчиной. Если сравнить, то самый высокий из двоих, сидящих напротив, был всего-навсего среднего роста, но никто, глядя, как Кених потеет и дергается, не мог бы догадаться о его настоящей комплекции и огромной силе.

Шредер, казалось, нервничал так же, как и его помощник, но старался держаться хладнокровно. Маленький, лысеющий, в свои пятьдесят с хвостиком он выглядел как типичный, опрятно одетый немец, но только более худощавый и бледный, чем можно было ожидать. Еще двадцать-тридцать фунтов веса и сигара во рту могли бы превратить его в популярный портрет преуспевающего немецкого бизнесмена, но он не курил и не ел сверх меры.

В его планы входило прожить столько лет, сколько ему отпущено, но лучшие годы были уже позади. Он знал это, а также то, что остаток отведенного ему времени не будет так хорош, как хотелось бы, поэтому надо сделать все, чтобы провести его получше. Это заставляло его быть осторожным с людьми, сидящими перед ним.

Они знали его таким, каким он был сейчас, а не таким, каким он был когда-то. Только сам Шредер знал об этом. Шредер и Вилли Кених.

Ведь если бы эти немцы были действительно такими робкими и напуганными, какими казались, пришли бы они сюда? Этот вопрос ирландские террористы не могли не задать себе, но задавали его недостаточно настойчиво. Было ли это затеяно для того, чтобы спасти жену Шредера? Правда, она была молода и красива, но он был не молод. Мог ли он на самом деле любить ее? Они сильно в этом сомневались, эти ирландцы. Похоже, что она была всего лишь украшением, сахарной глазурью на пироге Шредера, а на самом деле он пришел совсем по другой причине. Есть люди, которым можно угрожать, и такие, которым никогда угрожать нельзя...

Где-то в темном углу комнаты старые часы монотонно отсчитывали время. За запертой дверью, в освещенном красным фонарем коридоре, другая дверь которого выходила на улицу, разговаривали двое мужчин, чьи приглушенные голоса доносились до бара.

– Вы сказали, что хотели поговорить со мной, – сказал Шредер. – Ну, мы поговорили. Вы сказали, что моя жена будет освобождена невредимой, если я приду к вам, не поставив полицию в известность об этой встрече. Я сделал все, что вы просили. Я пришел к вам, мы поговорили. – Его слова были точными, возможно слишком точными и резкими, благодаря его немецкому акценту. – Мою жену освободили?

Общим у обоих ирландцев были только бороды. Один был темнокожий, как будто проводил много времени на солнце, другой – бледный. Первый тоньше Шредера, узкобедрый и молчаливый. Второй был маленьким, круглым, много и неискренне улыбался, показывая плохие зубы. Худой был прыщавым, с похожими на кислотные ожоги шрамами под глазами. Белые шрамы выделялись на фоне загара. Глядя в глаза Шредера так, что его пристальный взгляд, казалось, проникал прямо сквозь толстые линзы очков промышленника, он нарушил молчание.

– Конечно, мистер Шредер, – сказал он мягко. – Можете быть уверены. Это уже сделано. Ваша дорогая жена свободна. Мы люди слова, вы же понимаете? В эту самую минуту она возвращается в ваш отель жива и невредима. Мы только хотели встретиться и поговорить с вами, а не причинять вред вашей милой женушке. Мы бы все равно ее отпустили. Ну, зачем она нам? Вы же понимаете, что она была всего лишь приманкой в нашей ловушке.

Шредер ничего не сказал, но Кених выпрямился, его маленькие глазки впились в лица перед ним.

– Ловушке? О чем вы говорите?

– Это всего лишь для красного словца, – сказал толстяк, улыбаясь сквозь гнилые зубы. – А теперь успокойтесь, успокойтесь, мистер Кених. Держитесь хладнокровнее, вот как ваш босс. Если бы мы хотели вас убить, вы бы уже были мертвы. И фройлен тоже.

– Фрау, – поправил Кених. – Фройлен значит “девушка”, фрау – “жена”.

– Да? – сказал толстяк. – Неужто? Эта смазливая немецкая шлюшка действительно замужем за нашим мистером Шредером? Ничего себе!

Казалось, что Кених хотел ответить, но Шредер взглядом остановил его, а затем снова посмотрел на террористов.

– Люди слова, – кивнул он, быстро моргая. – Понятно. Люди.., чести. Очень хорошо, если так, то не позволите ли вы мне поговорить в женой?

– Конечно, вы можете поговорить с ней, сэр, конечно можете, – сказал толстяк, ухмыляясь. – Именно потому, что, как вы убедитесь, мы – люди своего слова. Вот такие мы. – Улыбка соскользнула с его лица. – К сожалению, этого нельзя сказать о вас.

– Господин Шредер совершенно честен! – резко перебил Кених, нахмурив белесые брови. Пот рекой тек по его красной бычьей шее.

– Он и сейчас такой! – произнес худой, запрокидывая голову и, не мигая, глядя на Кениха. – Похоже, вы очень лояльный человек, мистер Кених. Но, пожалуйста, вспомните, что хотя мы попросили его прийти одного, он притащил с собой вас – то есть тебя, стриженого немецкого педика! – несмотря на брань, его тон оставался сухим и ровным.

Вилли Кених, приподнявшись, обнаружил, что шеф придерживает его за локоть, и сел снова. Пот закапал еще быстрее.

– Господин Кених почти всегда сопровождает меня, – произнес Шредер. – Я не вожу машину.

Без него я не смог бы попасть сюда. К тому же, он мой секретарь, а иногда и советник. Он посоветовал мне прийти. Так что, по крайней мере, за то, что я здесь, вы должны благодарить его.

– Да? – сказал толстяк, снова улыбаясь. – А за этот портфель тоже можно поблагодарить его? Кстати, а что в нем?

– Портфель? А!.. – Теперь пришла очередь Шредера улыбнуться, однако улыбка получилась нервная. – Ну, понимаете, я подумал, что может вы захотите денег. В этом случае...

– Ого! – одновременно воскликнули террористы, уставившись на портфель Кениха.

– Так он что, набит деньгами? – спросил улыбчивый. – Это очень успокаивает. Но дело не в деньгах. Видите ли, здесь другое. Эта фабрика, которую вы хотите построить, даст работу двум тысячам парней, то есть двум тысячам протестантов. А это, как вы сами понимаете, несправедливо. Много денег в протестантских карманах. Счастье в их черных продажных сердцах.

– Мы только хотим, так сказать, восстановить справедливость, – подхватил худощавый. – За тем, что произошло, стоит война, господин Шредер. Может, вы чего-то не понимаете?

– Война? – повторил Шредер. – Я кое-что понимаю в войне. Но тем не менее, я не могу поставлять вам оружие.

– Итак, вы упорствуете, – раздраженно подвел итог худощавый. Его шрамы на щеках и носу стали еще белее. – Вместе мы могли бы что-нибудь придумать. В Германии у вас есть доступ к оружию.

Вы могли бы что-нибудь уступить нам или закрыть глаза на некоторые пропажи...

– Можно мне позвонить жене? – спросил Шредер.

Маленький толстяк вздохнул.

– Ну, пожалуйста, звоните. – Он махнул рукой в сторону антикварного таксофона, висевшего на стене около двери.

Когда Шредер встал и направился по слегка присыпанному опилками полу к таксофону, Кених сжал ручку портфеля, но не поднял его. Он остался сидеть, держа портфель на столе перед собой. Четыре маленькие ножки на днище портфеля указывали точно на террористов. Один из них, улыбчивый, повернулся и наблюдал за Шредером из-под полуопущенных век. Взгляд прищуренных глаз худощавого остановился на Кенихе и прилип к неестественному положению руки немца, когда тот судорожно сжимал ручку портфеля.

Шредер опустил монетку в таксофон, набрал номер, подождал и с облегчением вздохнул. Наверное, его легкие целый час собирали воздух для такого вздоха. Казалось, его безупречно сшитый костюм пошел складочками и морщинками.

– Урмгард? Все в порядке? – спросил он и сразу же снова вздохнул. – А Генрих? Хорошо! Нет, с нами все в порядке. Да, до встречи. – Он послал еле заметный, почти беззвучный поцелуй в телефонную трубку, потом повесил ее и повернулся лицом к комнате. – Вилли, ты слышал?

Кених кивнул.

– Люди слова, понял? – произнес худой террорист со шрамами, не отрывая взгляда от лица Кениха, который вдруг перестал потеть. – Ну ты, ты, грязная немецкая собака! Ты и твой чертов порт... – Его рука полезла под мятую куртку и что-то сжала под ней.

Кених поставил портфель так, что его дно оказалось на уровне груди худощавого, “Стоп!” – предупредил он ледяным голосом. Четыре коротенькие черные ножки на днище портфеля добавили весомости его предупреждению: со щелчком открылись четыре смертоносных отверстия, их стволы, каждый из которых был по меньшей мере 15 мм в диаметре, исчезали в глубине портфеля. Теперь стало понятно, почему Кених так судорожно держался за его ручку. Отдача от выстрела была бы чудовищной.

– Оружие на стол, – произнес Кених. – Немедленно!

Тон приказа ни в коей мере не терпел возражения. Худощавый подчинился. Теперь его глаза были широко раскрыты, а шрамы стали мертвенно белыми.

– Теперь ты, – произнес Кених, чуть качнув портфель, так что толстяк тоже оказался под прицелом. Последний больше не улыбался, вытаскивая орркие и медленно и осторожно опуская его на стол.

– Разумно, – сказал Шредер, бесшумно подходя к ним. По пути он вытащил носовой платок, наклонился, взялся им за край плевательницы и поднял ее. Затем он взял с бара полпинтовый стакан “гиннеса” и вылил в плевательницу.

– Вам не пройти мимо ребят в коридоре, вы же знаете, – резко сказал худощавый.

– О, мы пройдем, – ответил Кених, – Но будьте уверены, что, если у нас ничего не получится, вы здесь не будете радоваться нашей беде.

Он положил в карман пистолет худощавого, а другой швырнул через комнату. Шредер нес плевательницу, держа ее в свободной правой руке. Только теперь ирландцы осознали те перемены, которые произошли в немцах. Если раньше они, казалось, нервничали, были робкими, то теперь стали уверенными, невозмутимыми, как глыбы. Пот Кениха высох в считанные секунды. Взгляд его маленьких, холодных глазок пронизывал насквозь, когда он грубой рукой приглаживал свои коротко стриженые волосы. Казалось, он вырос по крайней мере, на четыре-пять дюймов.

– Ведите себя очень тихо, – сказал он, – и, может быть, я оставлю вас в живых. Если вы зашумите или попытаетесь привлечь внимание, тогда... – Кених неопределенно пожал плечами. – Одна ракета из этого портфеля и слона свалит. Две на каждого – и вас мать родная не признает, если она у вас есть.

Шредер, с улыбкой в глазах за толстыми линзами и с широким волчьим оскалом на лице, подошел сзади к этим двоим и произнес:

– Руки на стол. – Затем, когда они повиновались:

– А теперь – головы на руки и замрите. – Он помешивал содержимое плевательницы.

– Джентльмены, – продолжил он наконец, – и да простит меня Бог, который несомненно существует, за то, что я вас так называю, ибо это не самый большой мой грех, – вы сделали большую ошибку. Вы думали, я приеду в эту страну и приду сюда к вам в руки, ничего не предприняв для собственной безопасности? Господин Кених здесь – это и есть та самая предосторожность или, вернее, большая часть ее. Его талант заключается в том, что он думает плохие мысли. И никогда – хорошие. Так он защищает меня уже в течение многих лет, начиная с 1944 года. И ему это удается, потому что он успевает подумать свои плохие мысли раньше, чем другие сделают это. – С этими словами он вылил содержимое глубокой плевательницы на склоненные головы.

Маленький толстяк застонал, но не пошевелился. Худощавый выругался и выпрямился. Кених достал из кармана пистолет террориста. Подойдя к бородачу, он с силой прижал пистолет к верхней губе ирландца, прямо под носом. Затем медленно повел руку вверх до тех пор, пока дуло не уткнулось террористу в левую ноздрю. Скамья за ногами ирландца мешала тому двигаться, он выставил перед собой трясущиеся руки.

– Господин Шредер приказал тебе не двигаться, ирландская вонючка, – напомнил Кених.

Теперь его акцент стал еще заметнее. На мгновение террорист подумал, что понял прозвучавший в голосе намек, и его руки забились, как пойманные в ловушку птицы. Он пожалел, что обзывал немцев. Кених, чуть отодвинув пистолет от липа, позволил ирландцу расслабиться. Тот опустил руки и стал садиться, пытаясь изобразить подобие улыбки сквозь месиво помоев и пива, капавших с его лица. Кених ожидал, что тот будет храбриться, и приготовился к этому. Он решил убить этого ирландца в назидание другому, и это был подходящий момент.

Он снова приставил пистолет к липу худощавого, и его рука напряглась, как поршень. Ствол прорубался сквозь губы, зубы, язык, его мушка ободрала небо ирландца. Тот давился, дергался, отшатываясь назад, кроваво кашлял, но дуло все еще было у него во рту. Если бы он мог, то закричал бы от боли.

Быстрым рывком Кених убрал пистолет, разорвав при этом террористу рот, и тут же, оставив портфель, схватил жертву за куртку и ударил пистолетом. Еще, еще и еще. Движения были быстрыми и смертоносными. Они со свистом рассекали воздух, и можно было слышать только характерные звуки ударов. Последний удар, выбивший адамово яблоко, прикончил ирландца. Тот рухнул на скамью с разорванным носом и выбитым правым глазом, повисшим на жилке.

Толстяк все это видел. Он не осмеливался даже на дюйм приподнять голову от стола. В полуобморочном состоянии он плюхнулся обратно в помои. Все это произошло так быстро, что кроме звуков ударов ничто не нарушило тишины. Однако какой-то шум все же долетел до ждавшим в коридоре людей, но они не поняли его причину, – оттуда раздались подавленные смешки. Затем приглушенное бормотание возобновилось.

Кених вышел из-за стола, наклонился и разорвал куртку на убитом. Оторвав кусок рубашки, он повернулся к толстяку и, прежде чем привести его в чувство, грубо обтер тому голову и лицо. Когда мужчина открыл глаза, то чуть снова не потерял сознание.

Шредер схватил его за бороду и сунул ему под нос его же собственный пистолет.

– Ты пойдешь с нами, – сказал ему промышленник. – Кстати, можешь называть меня полковником. Господин Кених был самым молодым фельдфебелем в моих довольно специализированных войсках. Ты только что видел, почему он, такой молодой, сумел так продвинуться по службе. И если ты по дурости попытаешься поднять тревогу, то он убьет тебя – он или я. Уверен, ты все понял, так?

Толстяк кивнул и чуть было не улыбнулся, но в последний момент передумал. Вместо этого его губы задрожали, как желе.

– Возьми себя в руки, – сказал Шредер, – и веди себя естественно. Но, пожалуйста, не улыбайся. Твои зубы просто оскорбляют меня. Если ты еще раз улыбнешься, я прикажу господину Кениху их удалить.

– Ты понял? – прошипел Кених, приближая к нему квадратное лицо и обнажая идеальные собственные зубы.

– Да! Да, да, конечно, – съежился боевик ИРА.

Кених кивнул, казалось, он снова вжимался в себя, делаясь меньше. Эти усилия вызвали у него капельки пота на лбу. Его лицо опять двигалось, привлекающий внимание тик дергал уголок рта. Шредер тоже изменился и через несколько мгновений выглядел усталым. Его руки безвольно висели, пока он шаркающей походкой шел к двери. Кених шел вплотную за ирландцем. Шредер повернул ключ и шагнул в коридор. Его помощник и ирландец следовали за ним. Кених вытащил ключ и запер за собой дверь. Ключ он отдал ирландцу, который автоматически положил его себе в карман. Если бы кто-нибудь заглянул в помещение до того, как эти двое немцев убрались прочь, тогда бы он, Кевин Коннери, стал трупом. И он знал это.

Люди в коридоре отдали честь, когда эта троица проходила мимо них и выходила на улицу. Уже был вечер, и осеннее солнце опускалось за холмы, окрашивая пустынные улицы в сочный винный цвет.

Какой-то человек, маленький, как обезьяна, сидел за рулем припаркованного неподалеку большого “мерседеса”. Он играл какими-то рычажками, заставляя окна открываться и закрываться...

– Прикажи ему выйти, – сказал Шредер, когда они подошли к задней дверце автомобиля. – Ты сядешь здесь, со мной.

Коннери дернул головой, приказывая человеку-обезьяне выйти из машины. Когда человечек открыл дверцу, Шредер втолкнул Коннери на заднее сидение и сам залез внутрь. Он вытащил пистолет ирландца.

Кених подождал, пока шофер наполовину вылезет из машины, затем схватил его, вытащил наружу, раскрутил и швырнул в тех двоих из коридора, которые теперь стояли в проходе открытой двери. Любопытство на липах этих людей переросло в изумление. Человек-обезьяна с размаху врезался в них, и все трое упали в темноту прохода. Взвизгнув шинами, “мерседес” повернул за угол, набирая скорость на опустевшей улице. Кених, занявший место водителя, крутанул руль, и автомобиль свернул на другую улицу. Теперь они были далеко.

– Итак, – обратился полковник к ирландцу, – видишь, нам удалось? А теперь ты любезно покажешь нам дорогу к нашему отелю. – И добавил:

– Слушай, ирландец, а как тебя зовут?

– Коннери, сэр, – э.., полковник! – ответил тот.

– Да? – полковник улыбнулся тонкой улыбкой. – Как Шона Коннери? И кем ты себя мнишь? Агентом 007 ?

– Извините, сэр, – ирландец судорожно сглотнул, чувствуя, как ему под сердце упирается его же собственный пистолет. Он знал его разрушительную силу.

– Агентом 007 ? – повторил полковник. – Мистером Джеймсом Бондом?

– Нет, сэр. Я всего лишь делаю то, что мне прикажут.

– Но это, наверное, кровавая работа, а, Джеймс?

– Кевин, сэр, простите, полковник. А на самом деле...

– На самом деле, Кевин, ты тупой ирландский придурок, потому что сказал мне свое имя. А что если я сообщу его полиции?

– Они уже знают его, сэр. И в любом случае я бы радовался и тому, чтобы просто выйти из этой машины живым.

– Разумно. Но ты там что-то говорил?

– Я? А, да – на самом деле я всего лишь что-то вроде мальчика на побегушках. Из нас двоих Майкл крутой, то есть был...

– Но у меня, как видишь, свои крутые.

– Да, конечно, сэр, полковник. Но я всего лишь делал только то, что мне приказывали...

– Заткни свою жирную ирландскую пасть и радуйся, что жив, Кевин Коннери, – произнес полковник. Все добродушие мгновенно улетучилось из его голоса. Его лицо стало сердитым, побледнело и выглядело ужасным.

Коннери не мог больше сдерживать дрожь.

– Я... – начал он. – Я... – Ирландец глотнул воздуха, его глаза широко раскрылись.

– Я разрешу тебе жить, – сказал полковник, – хотя, надо сказать, я не такой человек слова – человек чести – как ты. – Его голос был полон презрения. – Значит, ты – связной, так? Отлично, ты останешься жить, чтобы доставить мое послание. Можешь сказать своим хозяевам, что они победили. Я не буду здесь строить фабрику. Это их устроит?

– Конечно, сэр. Будьте уверены, э.., полковник.

– Но скажи, что это не из-за их угроз, нет. Не потому, что они могут как-то надавить на меня. Видишь ли, Кевин Коннери, я нанимал рабочих – я и сейчас время от времени нанимаю рабочих – людей, кто знает, что такое терроризм, не понаслышке. Так вот вы победили по одной единственной причине: я не хотел бы нанимать людей, кто дышит одним воздухом с вами, кто вырос на той же почве и в ваших краях. Неважно, какие у них религиозные или политические убеждения, я не дал бы им работу. Я не дал бы им работу ни на один день.

– Сэр, – судорожно вздохнул Коннери, когда пистолет еще сильнее воткнулся в его покрытые жиром ребра, – полковник, я...

– Передай своим хозяевам все, что я тебе сказал, – резко оборвал его Шредер. – Сегодня же вечером я уеду из, Ирландии. Любой из вас, кто последует за мной или попытается отомстить мне за пределами Ирландии, не вернется обратно на свой возлюбленный Изумрудный остров. Кстати, не забудь передать им это.

Сейчас они медленно ехали по тихой улочке в “безопасной” части города. Кених остановил машину около бакалейной лавки, вышел, открыл заднюю дверцу и за волосы вытащил Коннери. Ирландец завизжал, как поросенок, а несколько прохожих на мгновение остановившихся посмотреть, что происходит, поспешно продолжили свой путь. Кених схватил толстяка обеими руками и закружил его, как прежде человека-обезьяну. Наконец, он поднял ирландца и тут же отпустил. Тот полетел как камень из пращи, и завопил, пробив головой витрину лавки.

Затем грузный немец сел обратно в “мерседес” и поехал прочь до того, как толпа успела собраться и слиться в едином голосе протеста.

Они остановились в отеле “Европа” и жили там всю неделю, пока обсуждались условия постройки фабрики. Переговоры, которые теперь стали частью истории, заканчивались. Урмгард куда-то вышла и отсутствовала целых три часа, когда раздался телефонный звонок с угрозами ее жизни и требованиями. Ее жизнь не значила для него так уж много, но есть люди, которым угрожать нельзя. Полковник выдвинул свои требования, и они были приняты. Он срочно позвонил в Гамбург, затем вместе с Кенихом отправился на встречу с людьми, захватившими его жену.

В их отсутствие Герда, няня, присматривала за маленьким Генрихом. Ей было приказано безвыходно оставаться с мальчиком в отеле все время, пока хозяин будет отсутствовать.

Затем состоялась условленная встреча на какой-то дороге, как раз неподалеку от католического сектора; бородатые люди, подсевшие в “мерседес” и доставшие пистолеты; мучительный маршрут, который запутал бы любого, кто не был уроженцем Белфаста, и, наконец, место назначения – пивнушка в районе Старого парка.

Но теперь все позади, с этим покончено.

Хотя...

Когда Кених повернул большой автомобиль на Грейт Виктория Стрит, полковник выпрямился на заднем сидении. Нет, не покончено: как террористы недооценили его, так и он недооценил их. Они не все были одной породы.

Полицейские заграждения отрезали дорогу в отель, блокируя его со всех сторон. Повсюду стояли военные с автоматами в руках. Здесь же, на улице, военная полиция обыскивала людей. Их красные головные уборы кровавыми пятнами мелькали сквозь мелкий моросящий дождик, падавший с неба, которое вдруг сразу стало угрюмым. Кених опустил стекло и предъявил констеблю у барьера свое удостоверение личности.

– Что происходит? Что это? Что здесь случилось? – наклонившись вперед, спросил Шредер.

– Двое мужчин были схвачены при выходе из отеля. У них было оружие, и они отстреливались. Один убит, а другой умирает. Сейчас его допрашивают.

– Вы знаете, кто я? – спросил Шредер.

– Да, сэр. Я знаю.

– Мне надо пройти и забрать оттуда жену и ребенка. Они в опасности. Это именно за ними приходили, за моими женой и ребенком!

Констебль был в нерешительности. Шредер протянул руку и подал ему пачку банкнот.

– Знаете, сэр, – колебался констебль, – я не могу принять...

– Тогда отдай деньги тому, кто не такой дурак! – выдал Кених прямо в лицо констеблю. – Только дай нам проехать!

Полицейский осмотрелся вокруг и, видя, что никто за ним не наблюдает, отошел с дороги, отодвинул барьер и велел им проезжать.

Кених подвел “мерседес” к входу в отель, и полковник выскочил наружу. На ступеньках перед входом, спиной к открытой двери стоял военный полицейский. Внутри здания был виден еще один красноголовый. Его прищуренные глаза внимательно, ничего не пропуская, разглядывали многолюдный холл, В двадцати ярдах от входа, мигая синими огнями, ждала машина “скорой помощи”. Толпа военных разделилась, уступая дорогу носилкам, которые несли к задней дверце. Мостовая была красной от крови. Чуть дальше по дороге лежало скрюченное человеческое тело, накрытое одеялом. Из-под одеяла торчала нога без ботинка. И тоже была кровь. Много крови.

Шредер и Кених взбежали по ступенькам отеля, но дальше путь им преградил полицейский. Это был молодой капрал. На вид ему было лет двадцать.

– Извините, сэр, – произнес он резким, но спокойным голосом. – В отеле, возможно, бомба. Ведется проверка. Вы не можете войти туда.

– Бомба? – голос Шредера взлетел вверх. – Бомба? Там мой ребенок! – он ничего не упомянул о своей жене.

– Не волнуйтесь, сэр, – сказал капрал, – уже идет эвакуация и...

– Вы не понимаете, – сказал Кених, выступая вперед. – Этот джентльмен – господин Томас Шредер. Эта бомба, если она вообще существует, предназначена для него и для его семьи! А его жена будет оставаться там до тех пор, пока он не придет за ней. Вы должны...

– Стоять! – оборвал его капрал. – И не пытайся давить на меня, дружище. Я всего лишь делаю свою работу. Подождите секунду, – он оглядел улицу. – Сержант! – крикнул он. – Эй, ты не мог бы уделить нам несколько минут?

Джип со знаками военной полиции и беззвучно крутящейся синей мигалкой стоял у края тротуара. Опершись на открытую дверцу, сержант полиции что-то быстро говорил в трубку радиотелефона. Услышав, что его зовут, он оглянулся и, заметив капрала и двоих людей около него, кивнул, закончил свой разговор и поспешил к ним.

– Что случилось? – спросил он, поднимаясь по лестнице.

– Сержант, это Томас Шредер, – сказал капрал. – Он думает, что это все из-за него. Там его семья.

– Ну, ничем не могу помочь, старик, – ответил сержант. Похоже он нервничал. Его палец лежал на спусковом крючке автомата. Он повернулся к Шредеру. – Понимаете, сэр...

– Я пойму, когда тебя разжалуют в рядовые, если ты не дашь мне пройти! – зарычал Шредер. – Мой ребенок... – Он схватил сержанта за куртку.

– Сержант, – сказал капрал, в упор глядя на начальника. – Это тот самый Томас Шредер. Слушай, его жена не двинется с места, пока он лично не придет за ней. Может, мне сходить с ним?

Сержант закусил губу. Он посмотрел на Шредера, затем на Кениха и перевел взгляд на капрала. У него на лбу, под фуражкой, выступил пот.

– Ладно, пусть забирает своих, но только живо. Мне оторвут голову, если что-нибудь случится! Ну, давайте, быстро, а я пока поставлю сюда другого.

Он засунул пальцы в рот и свистнул. Из джипа вылезла и заспешила к ним женщина-полицейский.

– Спасибо. – выдохнул Шредер. – Спасибо! – Он повернулся к Кениху. – Вилли, ты подожди здесь. Мы пошлем за багажом позже. Это не так важно. – Он вбежал в двери, капрал следовал за ним по пятам. – Капрал, – бросил он на ходу, – как тебя зовут?

– Гаррисон, сэр.

– Гаррисон? Имя солдата. – Он тяжело дышал, но не от сложного подъема. Гаррисон догадывался, что этот разговор его спутник затеял, чтобы скрыть свой страх. Страх за жену и ребенка, но не за себя. – А как твое имя?

– Ричард, сэр.

– Львиное Сердце, да? Ну, Ричард Гаррисон, ты молодец, и ты мне нравишься за это. – Он нетерпеливо нажал на кнопку вызова лифта и не отпускал ее, пока двери лифта с шипением открывались и из клетки выходили перепуганные люди. – Я прослежу, чтобы твой начальник узнал о той помощи, которую ты оказал мне.

– Спасибо, сэр, но лучше не надо. Он обвинит меня в том, что я подверг свою и чужие жизни опасности. Это то, о чем беспокоился сержант, понимаете?

Глаза Шредера расширились за линзами очков.

– Неужели они и вправду думают, что здесь бомба?

– Сейчас обыскиваются верхний и нижний этажи, сэр. Затем будут обследованы средние этажи.

– Средние? Мой ребенок находится на пятом этаже!

На пятом они выскочили из лифта в коридор, полный людей. Дюжина из них немедленно втиснулась в лифт, и двери его заскользили, закрываясь.

– Мои комнаты с 504-ой по 508-ю, – говорил Шредер, расталкивая людей. – Моя жена в 506-ом номере. Там она с Генрихом ждет меня.

Впереди них коридор почти освободился от людей, оставались только несколько человек. Они в недоумении оглядывались по сторонам и пытались выяснить, что случилось. Когда Шредер и капрал добрались до 506-го, дверь номера резко распахнулась. Два молодых человека, обоим не больше восемнадцати, выбежали из номера и столкнулись с полковником. Удар отбросил немца к стене, но они уже узнали его.

– Кто? – выдохнул Шредер, ударяясь о стену коридора.

Один из юнцов выхватил пистолет. Автомат в руках капрала издал резкое “клинк”, когда Гаррисон снял его с предохранителя. И в следующее мгновение это оружие, казалось, зажило своей смертоносной жизнью. Оно выдало стаккато смерти, которое отбросило юнцов от двери 506-го и заставило их кружиться вдоль белой стены. Там, где они касались ее, стена становилась красной. Затем они упали, неуклюже раскинувшись в коридоре и умирая под эхо автоматных выстрелов.

Встав на одно колено, Гаррисон поливал их свинцом. Пули, отскакивавшие рикошетом от стен, оставляли щербинки на потолке. Опустевший, как по волшебству, коридор был практически безлюден. Только две престарелые леди, спотыкаясь и держась друг за дружку, пробирались вдоль окровавленной стены. Как только Гаррисон и Шредер попали в 506-й, их глазам открылась следующая картина.

Одетый в спортивный костюм ребенок, только недавно начавший ходить, плача и протягивая ручки, ковылял, как механическая игрушка, по комнате. На кровати лежала молодая красивая женщина с кляпом во рту. Она была связана. Ее широко открытые глаза молили о помощи. Пожилая женщина лежала вытянувшись на полу, преграждая путь малышу. Узел ее темных волос был красным от крови, как и ковер, где она лежала. На тумбочке находился завернутый в коричневую бумагу сверток в форме шестидюймового кубика. Над ним смертоносной спиралью вился едкий дымок. Верхний край бумаги чернел и сморщивался, появился крошечный язычок пламени, пробившийся сквозь свернувшуюся бумагу.

– Бомба! – пронзительно закричал капрал. Он сгреб женщину с кровати, как тряпичную куклу, и сунул ее в руки Шредеру, выталкивая промышленника обратно в коридор. Затем, переступив мертвую женщину, Гаррисон подхватил плачущего ребенка.

– Мой ребенок! Мой сын! – оставив жену в коридоре, Шредер опять появился в дверях. Он шагнул в комнату.

– Назад! – заорал Гаррисон. – Ради Бога, назад!

Он перебросил ребенка через комнату в руки отца, метнулся к двери, но споткнулся о распростертое тело няни. Пролетев головой вперед между бомбой и дверным проемом, он растянулся на полу, отчаянно желая как можно быстрее оказаться в коридоре, его взгляд был прикован к горящему свертку.

Это был его конец, и он знал это. Гаррисон знал, – каким-то образом почувствовал, – что бомба собирается взорваться.

И именно в этот момент она взорвалась.

## Глава 2

Когда к Шредеру вернулось сознание, он обнаружил, что находится на больничной койке. Его жизнь поддерживалась причудливым переплетением множества трубок, капельниц, проводов, инструментов и механизмов. Кених в марлевой маске сидел у края кровати. Его голова склонилась, и слезы падали на руки, скрещенные на коленях. Слезы не были в характере Вилли Кениха.

– Вилли, – почти шепотом позвал Шредер. – Где я? – Он говорил по-немецки.

Кених поднял глаза, его рот открылся, свет возвращения к жизни замерцал в его налитых кровью глазах.

– Полковник! Полковник, я...

– Где я? – настаивал Шредер.

– Все еще в Ирландии, – ответил Кених. – Вас нельзя было перевозить, вот уже восемь, нет, почти девять дней. Но теперь – теперь вы поправитесь!

– Да, я поправлюсь, но...

– Да, господин полковник?

Шредер попытался улыбнуться, но получилась гримаса.

– Вилли, мы здесь одни. Зови меня Томас. И вообще, с этого момента ты должен всегда называть меня Томас.

Кених кивнул в ответ светловолосой головой.

– Вилли, – снова произнес Шредер, – я обязательно поправлюсь, да. Но ты должен знать то, что знаю я. Та бомба прикончила меня. Мне остался год, два, если повезет. Я чувствую это.

Кених опустился на колени у края кровати. Он взял руку своего полковника и погладил ее. Пожатие Шредера было удивительно сильным. Он сжал руку Кениха, повинуясь нахлынувшим воспоминаниям.

– Вилли, бомба! Мой ребенок! Мой Генрих!

– Произошло чудо, – быстро ответил ему Кених, ни царапинки, ни отметинки.

– Ты не лжешь мне?

– Конечно, нет, Томас. С мальчиком все в порядке. С его матерью тоже.

– А... Герда?

Кених отвел взгляд.

Шредер на секунду прикрыл глаза.

– Она страдала?

– Нет, совсем нет. Бомба взорвала часть наружной стены отеля. Герда взорвалась вместе с ней. Нашли.., только части тела. Возможно, это и к лучшему.

Шредер тяжело кивнул.

– Это урок, – прошептал он. – Никогда не надо смешивать дело с удовольствием. Прямо отсюда мы должны были лететь в Австралию. Мне не стоило брать семью с собой.

– Кто мог знать, – ответил Кених Шредер нахмурился так, что весь лоб покрылся морщинками.

– Это так тяжело вспоминать. Все произошло так быстро. Там был еще кто-то.., молодой человек. Высокий. Красивый мальчик. Ах, да! Красноголовый. Британский военный полицейский. Что с ним?

– Он жив, – сказал Кених, – но ослеп. Ран у него было совсем немного, но глаза отказали.

Обдумав услышанное, Шредер кивнул, а затем медленно покачал головой.

– Это очень плохо, – сказал он. – Он спас меня, моего ребенка, мою жену. Спас нам жизни, а сам ослеп... – Мгновение он лежал молча, затем принял какое-то решение. Он схватил руку Кениха. – Вилли, не теряй из виду этого молодого человека. – Шредер снова помолчал. – Он.., говорил мне свое имя.., но...

– Ричард Гаррисон, Томас.

– Да, именно так. Позже, когда мне станет лучше, я захочу узнать о нем все. Кених кивнул.

– А сейчас мне нужно поспать, Вилли, – слабеющим голосом завершил разговор Шредер. – Но сначала мне надо...

– Все уже сделано, полковник, э... Томас, – сказал Кених. – Это частная больница. Девять из наших лучших людей прибыли сюда из Германии. Вы в полной безопасности. Урмгард и Генрих сейчас в Кельне. Их тоже охраняют. Как только вы немного поправитесь, мы полетим в санаторий Зиберта в Харце. Вам там будет лучше.

– А мои доктора? – голос Шредера угасал.

Кених наклонился к уху полковника.

– Их доктора залатали вас на скорую руку. Через несколько часов здесь были наши. Они сказали, что такие как у вас внутренние повреждения могли бы убить любого. Взрыв – это жуткая штука. Он раздавил ваши внутренности. Но не убил вас. Не вас, господин полковник, не вас.

Глаза Шредера были закрыты. Он уплывал прочь.

– Гаррисон, – его шепот был почти дыханием. – Не забудь... Ричард... Гаррисон...

– Я не забуду, – также шепотом ответил Кених. Он положил руку хозяина на кровать, нежно отпустил ее и встал.

* * *

Майора Джона Маршанта и капрала Ричарда Аллана Гаррисона, безукоризненно одетых в парадную форму, встречали в аэропорту Ганновера, как и обещали. В действительности же их принимали намного лучше, чем можно было ожидать. И, безусловно, много лучше, чем майор на самом деле ожидал. Просто майоры не привыкли к отливающим металлическим блеском серебристым “мерседесам”, ждущим их прибытия в больших международных аэропортах. Они также не привыкли к той легкости – полному отказу от всех обычных послеполетных процедур, включая таможенный досмотр, с которой определенные липа из более влиятельных сфер входят в деловой мир и которая значительно облегчает жизнь. Все было довольно просто: Маршанта и его слепого подопечного забрали прямо у самолета и повезли на машине в город, они даже не заглянули в здание аэропорта.

Со своей стороны, Ричард Гаррисон не был удивлен и не особенно интересовался происходящим. Существовало множество других вещей, которыми он занялся бы, а этот случай для него был пустой тратой времени и денег. Он вполне мог понять благодарность этого Шредера, болезненность, которую промышленник, возможно, чувствовал по отношению к его увечью, но что он мог сделать для Гаррисона? Хотел ли он предложить ему деньги? Пенсия Гаррисона (эта мысль вызвала кривую усмешку: “пенсия”, ха! – быть на пенсии в его-то возрасте!) и компенсация делали его относительно независимым. По крайней мере, в финансах. И потом будут еще дополнительные гранты от самое меньшее трех армейских фондов. Нет, деньги – не главная проблема.

Он не хотел быть – не позволил бы себе стать обузой кому-либо. У каждого имеются проблемы, и каждый решает их в меру своих возможностей. Гаррисон давно решил для себя, что должен справляться со своими проблемами только сам. Так что же этот Томас Шредер надеялся сделать для него?

– Возможно, – высказал свое мнение на борту самолета майор, – он хочет поблагодарить тебя лично, в более или менее определенном виде. Думается мне, что он богатый человек. Теперь я понимаю, ты уже неплохо поимел со всего этого (он молча проклинал себя за неудачный выбор слов), – но если он будет предлагать тебе деньги, не в твоих интересах отказываться.

– Было бы больше смысла, если бы он предложил мне работу, – ответил Гаррисон. – Такую, где я смог бы обходиться без глаз.

– Странный ты человек, – нахмурившись, отозвался майор. – Не похоже, что ты потерял зрение. Я имею в виду... – Он замолчал.

– Я знаю, что ты имеешь в виду.

– Я не думаю, что ты знаешь. Я просто хотел сказать, что знаю множество гораздо более твердых людей, которые сломались бы, сломались бы напрочь, если бы им пришлось выстрадать то, что выстрадал ты.

– А откуда ты знаешь, что они тверже? – спросил Гаррисон. – Ты имеешь в виду твердый или затвердевший? Хочешь расскажу тебе, что такое твердость характера? Твердость, это когда тебе семь лет и ты понимаешь, что твои мама и папа больше не любят друг друга. Твердость воспитывается дядей, который задушил твоего котенка в наказание только за то, что он обгадился, когда ты резко схватил его. Твердость – это когда в пятнадцать ты впервые сходишь с ума от любви и находишь свою девчонку на пляже с другом, который лапает ее за зад. И между всем этим происходит еще черт знает сколько всякой всячины. Вот это то, что, по-моему, требует твердости: то, что происходит с тобой, когда ты действительно не виноват. То, что поражает тебя как гром среди ясного неба, когда ты меньше всего ждешь и не можешь бороться с этим. И каждый такой случай добавляет к твоей коже еще один тонкий слой, пока ты не становишься защищенным, как слон.

– Ты рассказывал о себе? – спросил майор.

– Кое-что, – отрывистый кивок, – можно сказать было и еще много чего, но я уничтожил эти воспоминания. Ты понимаешь? Я уничтожил их в моем мозгу, – Гаррисон пожал плечами. – Когда знаешь как – легко сделать. Эта слепота – нечто, что я тоже уничтожу. Черт, она не имеет ничего общего с твердостью характера! Я знал что делал, когда вступал в армию и когда вызвался добровольцем в Северную Ирландию. И когда вел Шредера в “Европу”, я.., каким-то образом я знал, понимаешь, я на самом деле...

– Но... – когда он запнулся, проговорил Маршант.

– Слушай, – в темных очках, с мертвенно белым лицом капрал повернулся к нему. – Единственная разница между тобой и мной – то, что ты можешь видеть. Мне надо научиться “видеть” заново, без помощи глаз. Но я скажу тебе: когда я смогу видеть снова, я, черт возьми, увижу все лучше, чем ты по единственной причине – мне не надо будет заглядывать за большую жирную оттопыренную верхнюю губу!

– Сэр, – оборвал его майор Маршант и немедленно пожалел, что не прикусил язык. Он только недавно получил свое майорство и наслаждался, когда к нему обращались “сэр”. Конечно, он был “сэром”, как и любой капитан, но получалось как-то не так значительно. А теперь этот капрал – этот слепой капрал, чьи секретные донесения не прибавили ему лычек на погонах, казалось, издевался над ним. Несомненно, этот человек был ловцом удачи и, конечно, намеревался извлечь выгоду из своего увечья. Его несоблюдение субординации было достаточным доказательством этому. Ладно, это простительно было бы при игре за денежное вознаграждение, но воспользоваться естественным состраданием старшего по званию офицера...

– Сэр? – медленно ответил Гаррисон. – Послушай, сэр. Через две недели армия собирается дать мне пинка под зад. Отправить меня на пенсию. Мне будут посылать открытку на Рождество и по номеру журнала Вооруженных сил четыре раза в год. Ха! Ты знаешь, они ведь действительно будут делать это! Какой-нибудь идиот будет посылать мне журналы – мне, слепому, как летучая мышь! И ты хочешь, чтобы я обращался к тебе “сэр”? Теперь? А что ты сделаешь, если я откажусь? Отдашь меня под трибунал?

Некоторое время они молчали. Путешествие по реке не было таким приятным, как обещало быть вначале. Так же раздражающе на майора Маршанта подействовало и то, как Гаррисон воспринял серебристый “мерседес”, уже ждущий у взлетно-посадочной полосы, едва шасси огромного самолета коснулись дорожки. Он даже не улыбнулся на восклицание Маршанта, когда его и майора позвали к машине, хотя они еще не прошли через послеполетную рутину. Затем были краткие, типично немецкие рукопожатия у борта самолета. Маршанту показали на заднее сидение автомобиля, в то время как одетый в униформу шофер взял из рук Гаррисона белую палку и помог ему устроиться на переднем сидении. Но ведь именно Гаррисона хотел видеть этот таинственный немецкий промышленник. Тем не менее майор Маршант никак не мог понять, насколько маленькая роль отводилась ему.

Но вскоре ему пришлось обнаружить собственную незначительность. Когда огромный бесшумный серебристый “мерседес” выехал в сторону Ганновера, Кених, полуобернувшись, обратился к Маршанту:

– Извините, господин майор, в каком отеле вы хотели бы остановиться?

– В отеле? – брови Маршанта взметнулись вверх. – Боюсь, вы ошибаетесь, господин Кених! Мы должны остановиться в качестве гостей Томаса Шредера в его поместье в Харце.

– О, нет, господин майор. Это как раз вы ошибаетесь. Капрал должен остановиться там. А на ваш счет не было сделано подобных распоряжений. Возможно, сообщение было послано, но, очевидно, слишком поздно.

– Но, я...

– Полковник проинструктировал меня доставить вас в Ганновер в отель “Интернационал”. Ваше проживание там будет полностью оплачено. Берите все, что вам нужно. Если вы захотите что-то еще, спросите. Если не будет этого, требуйте, для вас найдут. Желаю вам приятно провести время. Разумеется, отель “Интернационал” принадлежит полковнику.

– Но... – Майор сегодня весь день говорил “но”.

– Ваш багаж прибудет в отель почти сразу после вас. Я надеюсь, вы останетесь довольны. – Кених любезно улыбнулся через плечо.

Сидя на заднем сидении, Маршант в конце концов взорвался:

– Сам начальник военной полиции приказал мне сопровождать капрала Гаррисона и действовать в его интересах. Я не могу понять, как...

– Его интересы будут соблюдены. В этом я вас могу заверить, – ответил Кених.

– Вы заверяете меня? Вы всего лишь шофер вашего хозяина и...

– И он уполномочил меня говорить от его лица, – Кених снова улыбнулся. – Как бы то ни было, полковник уже переговорил с вашим начальником военной полиции. Менее часа тому назад они разговаривали по телефону.

– Они разговаривали? Полковник, вы говорите... Но что общего имеет этот полковник с мистером Шредером?

– Это одно и то же лицо! – сказал Кених. – Я думал, вы знаете. Возможно, вас не слишком хорошо проинформировали.

– О, – произнес Маршант и нырнул обратно в глубокую роскошь сидения. Теперь его голос был гораздо спокойнее. – Да, пожалуй, вы правы. Похоже, я действительно не слишком хорошо был проинформирован. Итак, господин Шредер был полковником?

– Был? – Кених повернулся и без улыбки уставился на него. Его глаза превратились в холодные бусинки. – Он и сейчас есть, господин майор. Для некоторых из нас он всегда будет...

Высадив майора, они остановились на автостраде около Хильдесхайма.

– Я вижу, вам не очень нравится эта белая палка, отлично, оставьте ее в машине, – сказал Кених. – А теперь дайте мне вашу руку.

Он провел Гаррисона в ресторан к двери с табличкой “М” и, пока капрал отвечал зову природы, заказал напитки и шницель. Когда Гаррисон вышел из туалета, Кених встречал его у двери.

– Ну как, было трудно? – спросил он.

– Что, помочиться?

– Нет, – усмехнулся немец, – найти путь обратно из туалета.

– Не особо, – Гаррисон пожал плечами. Он почувствовал, как его спутник одобрительно кивнул.

– Хорошо! – Кених взял его за локоть. – Видите, полковник был прав! Он сказал, что эти так называемые средства помощи, белые палки и повязки, все просто запутывают.

Он провел Гаррисона к столу и помог ему сесть на стул.

– А что он за человек, ваш полковник? – спросил капрал, устроившись поудобнее.

– Ну, вы знакомы с ним.

– Боюсь, слишком недолго. И обстоятельства были... – лицо Гаррисона скривилось, – ., трудные.

– Да, конечно, – сказал Кених.

Гаррисон кивнул.

– События того дня для меня все еще, как в тумане. Расплываются в голове. Наверное, они навсегда останутся такими.

– Я понимаю, – сказал Кених, – ну, полковник – человек, которого уважают. Люди, совершенно незнакомые, когда встречают его, то сразу же ему подчиняются. Он обладает властью, силой. Он изумительный офицер и изумительный человек. Нет, это не совсем правильно. Согласно букве закона, он, возможно, очень плохой человек по единственной причине – он не платит налоги. Или платит ровно столько, сколько желает платить. Понимаете, он не особо лояльно относится к законам и правилам, которые установлены другими.

– Он мне уже нравится, – Гаррисон рассмеялся.

– О; он вам обязательно понравится. По-моему, у вас много общего.

– А чем он занимается? – спросил Гарри-сон. – То есть, я знаю, он промышленник... – он замолчал, прислушиваясь к звяканью стаканов, когда официантка принесла им напитки.

– Она хорошенькая, – прошептал капрал, когда она ушла. – Молодая и много улыбается.

– Откуда вы знаете? – шепнул ему в ответ Кених.

– Только молодые улыбчивые девушки пользуются такими духами, – ответил Гаррисон. – К тому же, ее бедро прижалось к моему очень твердо и приветливо!

Немец засмеялся и кивнул.

– И снова полковник прав. Он говорит:

"Слепота, это только термин для отсутствия зрения”. Он также говорит, что этот термин еще используется как синоним к словам идиот, кретин или овощ. Вы слепы, капрал Гаррисон, но вы не овощ!

– Вы можете звать меня Ричард, Вилли, – Гаррисон громко засмеялся.

– Нет, – немец затряс светловолосой головой. – Это не будет правильно. В конце концов я всего лишь хорошо воспитанный человек моего господина. Это принизило бы вас. Я также не буду называть вас капралом, это тоже должно принижать вас. Видите ли, я был фельдфебелем! Нет, я буду называть вас “сэр", по крайней мере, когда слышат другие.

Гаррисон вздохнул и с издевкой покачал головой в притворном молчании.

– Господи, – сказал он, – опять то же дерьмо! Сегодня я один раз уже прошел через него с Маршантом.

– Правда? – брови Кениха поползли вверх. – Да, я подозревал что-то в этом роде. Ну, полковник не такой.

– Вы рассказывали мне о нем, – подсказал Гаррисон.

Кених кивнул, словно Гаррисон мог видеть.

– Думаю, он не возражал бы, что мы его обсираем. Он стал полковником в конце войны. Как и многие молодые офицеры. Я был его самым юным подчиненным, не получившим офицерского звания, его ординарцем, если хотите, хотя на самом деле я был его телохранителем. Мы были членами... – он замолчал.

– СС?

– Замечательно! – произнес Кених. – Да, СС. Это наводит на вас ужас?

– Нет, а что, должно?

– Многие люди все еще относятся к этой организации по-глупому, особенно немцы!

– Ну, я ведь военный полицейский, по крайней мере еще неделю или две. Я много читал об СС. В ней было и хорошее, и плохое. Как во всех армиях, во всех войсках и полках.

Кених усмехнулся. Его веселость отразилась в голосе.

– Королевская военная полиция и СС – это два совершенно разных понятия, могу вас заверить! – произнес он, выговаривая слова медленно и четко.

– Да, я знаю это, – ответил Гаррисон. – Но у меня такое чувство, что вы и полковник.., ну, что вы не были солдафонами и палачами.

– Одно скажу, мы были отличными солдатами, – ответил Кених. – Что касается того, были мы хорошими или плохими людьми, – как вы это назвали? – скажем так, полковник и я не получали удовольствия от наших обязанностей. И это правда. К счастью, полковник Шредер был действующим командиром, фактически мы постоянно были в зоне боевых действий то на одном фронте, то на другом. По-моему, это было наказанием ему. Видите ли, он происходит из очень плохой семьи.

На липе Гаррисона появилось замешательство.

– То есть?

– Его дедушкой был генерал первой мировой войны граф Макс фон Зунденберг. А бабушка была еврейкой!

Гаррисон усмехнулся и немного отпил из стакана.

– Это могло бы объяснить его уклонение от уплаты налогов, а? – затем усмешка исчезла с его липа. Он сделал еще глоток. – Это очень дешевый бренди.

– Но вы любите его.

– Да, это так. Я провел два года на Кипре в звании младшего капрала и едва ли мог позволить себе пить что-то другое. Можно сказать, что как пьющий человек я был воспитан на очень плохом бренди! Мы, младшие капралы, обычно пили двухзвездочные “Хаггипавлу”. Галон этого пойла можно было купить за пару фунтов.

– Я знаю, – от души рассмеялся Кених. – Именно поэтому я заказал самый плохой бренди в этом ресторанчике. Специально для вас.

Гаррисон попробовал еду – мясо в пряном соусе с грибами. На мгновение он улыбнулся, затем нахмурился. Его красивая бровь изогнулась, когда он повернул свои черные стекла в сторону немца. – Вы хорошо выполнили домашнее задание, Вилли Кених. Что вы еще знаете обо мне?

– Почти все. Я знаю, что вам нелегко жилось, когда вы были мальчиком, и что, кажется, вы стойко прошли через это. Я также знаю, что с этого времени вам не будет так трудно.

– Значит благодарность вашего полковника больше, чем просто вежливость?

– Вежливость? Он обязан вам своей жизнью. Я обязан вам его жизнью! и жизнью его жены, и жизнью Генриха, его сына. Вы заплатили зрением. Да, это более, чем просто вежливость...

– Мне ничего не надо от него.

– Тогда вы глупец, потому что он может дать вам все, – мгновение Кених пристально рассматривал свое отражение в темных овалах очков Гаррисона. – Почти все.

* * *

Их третья остановка была в какой-то гостинице на горной дороге. Там они выпили пива и облегчились перед последним этапом своего путешествия. К этому времени Гаррисон чувствовал себя в компании Кениха очень уверенно, но он устал. Он ослабил галстук, расстегнул куртку и, откинувшись, дремал на заднем сидении, а огромный немец вел машину и мурлыкал в такт приятной музыке, доносившейся из радио.

Он еще дремал, когда они прибыли на место. Был ранний вечер, и где-то совсем близко слышался смех. Поднялся холодный бриз и принес сосновый запах, сладко разлившийся в горном воздухе. Слышались звуки всплесков и крики подбадривания: “Плыви, плыви!” из открытого бассейна с подогревом.

Выбравшись из машины, Гаррисон подтянул галстук, застегнул на все пуговицы форменную куртку и опять вручил себя заботам Кениха. Ему не вернули палку, а провели в здание, в лифт, по коридору и ввели в комнату.

Это был долгий день, долгий, как восемь месяцев. Он запомнил, как Кених сказал: “Спокойной ночи!” и добавил что-то о приятном завтрашнем дне.

Гаррисон нашел кровать и с радостью опустился на нее, снова ослабляя галстук и расстегивая китель. Он сбросил начищенные до блеска ботинки и задал себе вопрос, так ли они были блестящи, как бывали прежде. Хотя, какая разница?

Затем, как раз перед тем, как он уснул.., какая-то девушка с нежным голосом принесла ему стаканчик бренди, от которого ему еще больше захотелось спать. Девушка помогла ему справиться с одеждой, обращаясь с ним, как с младенцем. Нежно, словно могла повредить, она накрыла его прохладными простынями.

А затем...

* * *

– Доброе утро, – произнес все тот же нежный голос – голос той девушки. В нем слышался легкий немецкий акцент.

Гаррисон открыл глаза (он всегда делал так, автоматически реагируя на пробуждение) и услышал изумленное дыхание девушки. Он сразу же закрыл глаза и пошарил рукой в поисках темных очков – “наглазников”, как мысленно называл их. Как будто было недостаточно просто быть слепым, его глаза выглядели теперь особенно ужасно: совершенно белые и без зрачков. Ища на ощупь наглазники, молодой человек понял, что лежит совершенно голый, наверное во сне он сбросил простыни.

Найдя наглазники на прикроватной тумбочке, Гаррисон надел их и открыл пересохший рот, чтобы сказать что-нибудь резкое.., и проглотил слова, готовые вот-вот сорваться с языка. Девушка все еще была там, не двигаясь, она могла только наблюдать за ним. Он чувствовал ее присутствие, ее любопытство и его раздражение превратилось в ответное любопытство. Он впервые столкнулся с ситуацией, когда его захватили врасплох.

Очень хорошо, если ей нравится созерцать его обнаженное тело...

Он откинулся на подушку и непринужденно положил руки под голову. Само действие – сознательный показ себя, бесстыдная нагота – возбуждали его. Он потянулся вниз и тихонько похлопал свою восставшую плоть.

– Доброе утро, – ответил он. – Красавец, не правда ли?

– Пожалуй, да. – Она придвинулась ближе. – Ты не собираешься вставать? Или, может быть, хочешь позавтракать в постели?

Гаррисон усмехнулся.

– А это что, предложение? – спросил он. Теперь он напрягся частично от того, что хотел писать, а частично – от могучего эротического присутствия этой девушки. По тону ее голоса можно было бы заключить, что она была не меньше его взволнована как созерцанием его наготы, так и его восставшей плоти. Но, с другой стороны, должна ли она? Она раздела его, ведь так? Он почесал живот и поинтересовался, какими именно были обязанности девушки.

– Все, что угодно, – сказала она и села на кровать так, что до нее можно было дотронуться. Гаррисон протянул руку и тронул ее бедро. Ладонь коснулась ее ноги, а пальцы – кромки шорт. Он улыбнулся ей. Секундой позже, после того как он не убрал руку, девушка взяла ее и переместила на его живот. Сразу после этого она отдернула свою руку и вскочила на ноги.

– Ой! – почти задохнувшись, вскрикнула она. – Ты – голый!

Гаррисон не мог сдержать смех.

– Господи! Хочешь сказать, что только заметила?

– Ну, да, – ответила она с негодованием. – Не думаешь ли ты, что ты единственный в мире... Правда поразила его, как удар грома.

– Слепой! – закончил он за нее.

– Да, – сказала она. – Я – слепая. Гаррисон перегнулся через край кровати, нашел свои простыни и накрылся. Затем он снова засмеялся, но на этот раз гораздо громче.

– А что в этом смешного? – сказала она холодно.

– Послушай, извини, – ответил он. Когда я думал, что ты могла видеть меня, то притворился, что не возражаю против этого, – он снова засмеялся. – А когда узнал, что ты слепая, я накрылся простыней!

– Не понимаю, – сказала она.

– Я тоже, – он засмеялся опять, затем быстро посерьезнел. – Присядешь? Как тебя зовут?

– Я – Вики, – ответила она, снова опускаясь на край кровати.

Он сел и взял ее лицо в руки. Это было небольшое, как у эльфа, лицо, уши – маленькие, волосы зачесаны назад и спадают на плечи. Слегка раскосые глаза. Гладкая кожа. Высокие скулы. Маленький нос. Дерзкий маленький рот.

– У тебя сексуальное лицо, Вики, – сказал он.

– Да? – она взяла его за руки. – И это значит, что меня можно трогать руками? А я при этом должна быть довольной?

– Это доставляет мне удовольствие, – ответил он честно.

Она отпустила его руки и встала.

– Тебе надо одеться, – сказала она. – И идти завтракать.

– О'кей, – ответил он, – помоги мне одеться.

– Не буду! Пижама на стуле около кровати, а за дверью висит халат. С какой стати я буду помогать тебе? Разве ты не умеешь одеваться сам?

– Насколько я помню, именно ты раздела меня.

На мгновение воцарилась тишина, затем девушка захихикала.

– Не я. Но, кажется, я начинаю понимать, в чем дело. Итак, ты думаешь, что я – твоя личная маленькая нимфа?

Гаррисон почувствовал себя глупо. Ведь знал же он, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Э, постойте, я...

– Я принесла тебе выпить, – рассказывала она ему. – Разговаривала с тобой, немного поправила подушку. А раздела тебя няня, не я.

– Господи, – произнес Гаррисон.

– Вилли Кених предупредил меня насчет тебя, – произнесла она довольно сухим тоном. – Он сказал, что ты, должно быть, один из тех слепых людей, кто меньше всего испытывает от этого затруднение, по крайней мере среди тех, кого он когда-либо встречал. Фактически он даже не уверен, что до тебя вообще дошло, что ты слеп!

– Господи! – опять сказал Гаррисон. – Слушай, я...

– Сиди смирно, – засмеялась девушка, склоняясь над ним. – Теперь моя очередь, – ее пальцы тепло прикоснулись к его липу. – А ты – красивый мальчик, – чуть погодя сказала она. – Но всего лишь мальчик.

– Да? А ты, надо полагать, светская женщина? Послушай, я принадлежу сам себе, мне двадцать один год, бывший солдат – или, вернее, скоро стану им. Если бы ты узнала меня получше, то не называла бы меня мальчиком.

– Я на пять лет старше тебя, – сказала она. – Слепа с пятнадцати лет и, возможно, знаю больше тебя о жизни.

Повинуясь порыву, Гаррисон поцеловал ее пальцы, когда они коснулись его губ. На вкус они, были сладкие.

– Твои груди излучают тепло мне прямо в лицо, – сказал он и сразу же услышал, как участилось ее дыхание.

– Ты слишком скор, чтобы понравиться мне, Ричард Гаррисон, – ответила Вики. Она отступила на шаг и бросила ему пижаму, которая обернулась вокруг его головы. – Поторопись, я покажу тебе, где ванная, и, когда ты умоешься, мы пойдем вниз. Побриться и одеться ты сможешь позже Как ты скоро поймешь, жизнь здесь размеренная и очень приятная. Но так как прислуги немного, то важно соблюдать распорядок дня, а ты опаздываешь к завтраку.

– Только ответь, – сказал он, расправляя пижаму и одеваясь. – Почему ты тяжело дышала, когда будила меня? Ты сказала, доброе утро, а затем тяжело задышала. И именно поэтому я подумал, что ты видишь. Я подумал, что, возможно, ты увидела мои глаза, а может, что я голый.

Она провела его к двери, слегка подтолкнула к ванне, поверхность которой была гладкой и округлой, и прикрыла за ним дверь.

– Ну, так? – обратился он через дверь.

– Ах, это, – произнесла она отстранение. – Это всего лишь из-за того, что я запуталась в твоих простынях на полу и чуть не упала.

– Там были все мои простыни?

– Похоже, что все.

– Так все же ты знала, что я голый?

– Да, пожалуй, знала, но...

– Да?

– Ну, ты выяснишь это для себя довольно скоро. Если уже не знаешь. Видишь ли, это одна из трудностей, когда ты слеп, – не впасть в забвение. Маленькие вещицы приводят тебя в замешательство, ну, там, столкнешься с кем-нибудь или опрокинешь чашку. А большие вещи – ты их просто не видишь!

Гаррисон усмехнулся, нашел кран и пустил воду в ванну.

– Благодари Бога за то, что можешь осязать, слышать и чувствовать вкус и запах, – крикнул он.

– А я так и делаю! – ответил она. – Я благодарю его каждый день.

Он сел на унитаз помочиться, чтобы не попасть мимо. Шум воды из крана заглушал его собственное журчание.

– Это не совсем то, что я хотел сказать, – произнес он. – Я имел в виду, что хотя и не могу видеть тебя, но по крайней мере могу ощутить тебя, узнать, какой у тебя вкус и запах. И звук твоего голоса.

– Да? А кто сказал, что ты можешь иметь все эти удовольствия?

– А кто может помешать мне? – спросил он. – Я почувствовал твой запах, прикоснулся к твоему липу, услышал, как ты говоришь, и узнал вкус твоих пальцев. И...

– И теперь ты хочешь узнать всю комбинацию в целом? Да? Или, возможно, с некоторыми вариациями для полноты картины?

– Пожалуй, что так.

– Мне кажется, Вилли Кених прав, – произнесла она. – Ты едва ли понимаешь, насколько тяжело твое увечье. И я повторяю, ты очень скорый мальчик, Ричард Гаррисон.

– Да нет, – ответил он, выходя из ванной. – Но это так, как ты сказала. Когда ты слеп, одна из трудностей – это неуверенность. Но на самом деле слепота дает много компенсаций.

Гаррисон нашел ее талию, притянул девушку к себе и поцеловал. Она не носила бюстгалтера, и через футболку ее груди, горячие и твердые, прижались к его груди. Через какое-то время она стала отвечать на поцелуй, затем резко задышала и, когда его рука нашла ее грудь, отстранилась, удерживая его на расстоянии вытянутой руки.

– Слишком скор, – повторила она. Но ее голос охрип.

Неохотно он позволил отвести себя к двери и справился с халатом, висящим там. Затем Вики отвела его вниз.

Завтрак был обильным, английским (таким, какими обычно бывают английские завтраки) и отлично приготовленным. Он был сервирован в комнате, где по крайней мере одна стена была огромным окном, выходящим на восток. Гарри-сон с наслаждением почувствовал ласку солнечных лучей на лице и руках. Более того, он обнаружил настоящий аппетит, – то, чего ему не хватало прежде, хотя он этого и не понимал. Он отдал должное сосискам, бекону, яйцам и томатам, за этим последовали кофе и тосты с мармеладом. В этот момент в комнату вошел Кених.

До сих пор Гаррисон и Вики были предоставлены сами себе, а с тех пор как они оба пришли к пониманию, что должно неизбежно случиться, никто из них не считал нужным много говорить. Пространство между ними было напряжено, как всегда происходит между будущими любовниками.

Поэтому появление Кениха было чем-то вроде вторжения. Он ничего не сказал, но Гаррисон слышал, как открылась и закрылась дверь, и распознал уверенную походку другого человека, несмотря на то, что на полу столовой лежал дорогой толстый, пушистый ковер. Когда Кених подошел к столу, слепой капрал вздохнул и отставил свою тарелку.

– Доброе утро, Вилли, – сказал он. – Почему бы вам не присесть? В кофейнике еще много кофе, если хотите.

– Доброе утро, сэр, – ответил Кених. – И благодарю, я уже поел. Вообще-то, сэр, я принес вам новую одежду. Я пришел, чтобы помочь вам примерить ее. Она более подходит для этой прекрасной погоды, которой мы все наслаждаемся.

Это был совсем другой Кених, и Гаррисон не был до конца уверен, что правильно понял его.

– В чем дело, Вилли? Почему так резко?

– Совсем нет, сэр, просто с уважением, – было странно слышать эти, такие английские слова, произносимые Кенихом с сильным немецким акцентом.

Гаррисон допил кофе и встал. Теперь напряженность из воздуха исчезла, и Вики казалась далекой, потерянной в пространстве и темноте. Почти в панике Гаррисон повернулся в ее сторону.

– Вики, ты здесь? Я хочу сказать...

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Да, я здесь. Хочешь поплавать со мной перед ленчем?

Он снова почувствовал себя приободренным.

– Я непрочь, – ответил он.

Кених попытался поддержать его за локоть, но Гаррисон не обратил на него внимания. При выходе из комнаты он сбил маленький столик и, ударившись о дверь, энергично чертыхнулся, но так, чтобы Вики не слышала. Кених схватил его за руки железной хваткой.

– Ричард, – сказал немец. – Раздражение здесь неуместно. Оно из-за того, что я был резок с вами? Это вы считаете, что я резкий. Но я так не считаю. Ты должен понять, что я здесь – слуга. Разве недостаточно, что мы – друзья. Вики – тоже друг, но я называю ее “мадам”. Возможно, однажды наши дороги разойдутся, но сейчас.., кроме того, из-за своего раздражения ты потерял координацию.

Гаррисон сжал зубы и, не шевелясь, смотрел в темноту, откуда раздавался голос немца. Раздражение медленно уходило из него.

– Конечно, ты прав. Это было грубо с моей стороны. Я взбеленился из-за пустяка. Ревность, наверное.

– О?

– Да. Ты можешь видеть ее, а я не могу.

– Вы не так уж и взбеленились, – сказал Кених, – и, определенно, не ревновали. Похоже, просто расстроились. Немного нервничали. Этого и следовало ожидать. Но вот увидите, сегодня к вечеру вы хорошенько отдохнете и будете чувствовать себя непринужденно. Теперь нам надо вас побрить...

– Я могу сам справиться с этим.

– ., и одеть...

– Я и с этим отлично справлюсь.

– Я должен показать вам дом и окрестности.

– Показать мне? – фыркнул Гаррисон.

– Горечь? От вас? Я могу показать вам, описав их, ведь так? Ну, не огорчайтесь, Ричард, просто доверьтесь мне. Если вы не будете мешать, то дела наладятся. Ну, а теперь мы все такие же друзья?

Хмурость Гаррисона потихоньку испарялась. Он усмехнулся, но получилось криво.

– Черт, думаю, что да.

Затем без всякого дальнейшего протеста Гаррисон позволил отвести себя обратно в комнату. Кроме того, на сей раз он запомнил этот путь. Никогда больше он не позволит снова отвести себя...

* * *

Шредер сидел в кресле-каталке около бассейна. Сейчас там не было купающихся. Всего лишь год назад Гаррисон не смог бы ощутить излучаемое водой тепло – у него не было способности замечать такие детали, – но теперь он почувствовал поднимающийся от воды теплый воздух и учуял ее искусственное тепло. Рядом с промышленником сидела молодая женщина, она писала. Он что-то тихо говорил ей, но Гаррисон мог поклясться, что слышал, как упоминалось его имя. Они прервались, когда Кених и его подопечный подошли ближе.

– Мина, извините меня, пожалуйста, – обратился Шредер к женщине. Мы закончим позже.

– Конечно, господин Шредер.

Она ушла, оставляя Гаррисону впечатление заложенного в ее молодом теле классической нордички, отточенного, как бритва, профессионализма во всем. Шредер любил профессионализм, красивые вещи и радости жизни. Чего же тогда он хочет от Гаррисона?

– Садись, Ричард Гаррисон, – произнес Шредер. – Извини, что не встаю. Я могу стоять, но временами это причиняет мне сильную боль. Поэтому в основном я сижу. Иногда Вилли катает меня, а иногда я передвигаюсь сам – для тренировки.

Кених помог Гаррисону сесть.

– Приятно видеть тебя, – продолжал Шредер. – И особенно приятно видеть, что ты хорошо выглядишь.

Его рукопожатие было твердым, но рука была легкой, а голос был.., не таким, каким помнил его Гаррисон. Даже напуганный (каким Шредер, несомненно, был в “Европе”, хотя боялся он не за себя) его голос все еще был сильным, с командной ноткой. Теперь.., он ослаб. Гаррисон смог ощутить это. Появились одышка, беспокойство, нервозность.

– Господин Шредер, – ответил Гаррисон, – спасибо, что пригласили меня сюда, хотя я в полном неведении, зачем вы это сделали.

– Ваше присутствие здесь – удовольствие для меня, – сказал Шредер. – А ведь могло бы быть и так, что вы не захотели бы видеть или слышать меня снова, – никогда! И я не стал бы винить вас.

– О, можете быть уверены, я бы с удовольствием встретился с вами, – усмехнулся Гаррисон.

Шредер опять взял его за руку.

– Прошло совсем мало времени, Ричард. Твои уши все еще настороже и готовы слышать не то, что говорят. Это все рана, но когда она заживет, ты станешь лучше. Очень беспокоит?

– Это что-то новое, – ответил ему Гаррисон. – Я имею в виду, спрашивать, очень ли беспокоит. Другие приняли бы как должное, что я покалечен. Я хочу сказать, что умственно я так же здоров, как и физически, фактически мой ум стал острее, яснее. Это от природы, я полагаю. Но беспокоит ли это? – Помолчав, он пожал плечами. – Ни Бог, ни дьявол не смогут помочь мне здесь, а следовательно и мне надо смириться с этой мыслью. Да, меня действительно это беспокоит. Я имею в виду то, что существует множество мест, красивых девушек, чудес, на которые мне никогда не хватало времени. Но теперь у меня хорошая ясная память и отличное воображение. К тому же остальные мои органы чувств в порядке. Теперь у меня отличный нюх. Я слышу такое, чего никогда не слышал раньше. На вкус окружающий мир разный. И когда я касаюсь чего-то, то узнаю, что это. Это, как Вилли. Иногда у меня возникает такое чувство, будто я знаком с ним уже много лет.

– Так. А Вилли заботится о тебе? Да?

– Он много делает для меня. Кроме...

– Да?

Гаррисон усмехнулся в сторону грузного человека, туда, где он стоял, переминаясь с ноги на ногу.

– Ничего, но у него есть одно преимущество передо мной, сейчас, по крайней мере.

– Вилли, что ты сделал?

– Ничего, Томас, уверяю вас. По-моему, капрал хочет сказать, что я могу видеть фройлен Малер, а он нет. В этом и есть мое преимущество. Они завтракали сегодня вместе. Может, я чему-то помешал?

Гаррисон и Шредер рассмеялись вместе, но последний смеялся недолго, его смех перешел в сухой кашель. Он сильнее сжал руку Гаррисона, когда спазмы скрутили его тело. В следующую минуту они прошли.

– Вилли, – голос Шредера был надломлен, – тебе надо заняться делами. Ты можешь оставить мистера Гаррисона со мной.

– Да, Томас, спасибо, – Кених повернулся к Гаррисону. – Надеюсь увидеть вас позже, сэр.

Когда Кених ушел. Шредер и Гаррисон какое-то время сидели молча.

– Кресло-каталка, боли в груди, внутренние повреждения, общая слабость, – произнес наконец Гаррисон. – И вы спрашиваете, очень ли меня беспокоит? Моя боль вся в моем мозгу, и она стирается. Ваша боль физическая, настоящая, и день ото дня становится все хуже.

– Между нами еще есть разница, – заметил Шредер. – Ты был неповинен в происшедшем, а я нет. Можно даже сказать, я был причиной всему случившемуся. Возможно, я получил то, что заслужил. Но ты достоин лучшего. Поэтому я в долгу перед тобой. И этот долг я намерен выплатить. Полностью.

– Забудьте это, – ответил Гаррисон твердо. – Скажем так, никто никому ничего не должен.

– Я не понимаю, – голос Шредера звучал озадаченно.

– Вы не можете вернуть мне глаза, – сказал Гаррисон. – Их нет – навсегда. Я знаю, вы богатый человек, но этот долг вы просто не можете вернуть. Не надо изводить себя, пытаясь это сделать.

– По крайней мере, ты не откажешься выпить? Плохой бренди, пахнущий пробкой? – помолчав произнес Шредер.

Гаррисон усмехнулся, радуясь, что тон разговора смягчился.

– Вы говорили с Вилли, – сказал он, – и если уж мы заговорили о Вилли, то как получается, что он называет меня “сэр”, а вас – Томас?

Шредер усмехнулся.

– Я приказал ему называть меня Томас, – объяснил он. – Мне пришлось приказать, так как это был единственный способ. А что касается того, что он обращается к тебе “сэр”, то он и будет называть тебя так еще долгие и долгие годы.

– Я не совсем понимаю. То есть, я хочу сказать, что я здесь только на одну неделю.

– Да, ну это мы посмотрим. Но ты должен знать, Ричард, что я всегда умел убеждать. Гаррисон задумчиво кивнул.

– Уверен, что это так, – сказал он.

## Глава 3

—Вилли показал тебе окрестности? – спросил Шредер.

– Только дом, – ответил Гаррисон. – Он собирался провести меня по саду и в лесок, – сосновый, кажется? – но я поздно встал, и уже не было времени.

– О, да! Вилли строг с распорядком дня. Он всегда следует инструкциям или предписанной ему тактике.

– Тактике?

– Тактика, стратегия, – ты что думаешь, эти термины используются только на войне? – Шредер хихикнул. – Нет, существует деловая тактика, а есть тактика развлечения гостей. В твоем случае нам пришлось смешать обе эти тактики, хотя такой коктейль, как правило, мне не по вкусу. Давай пройдемся, ты будешь толкать, а я – направлять. Ты будешь машиной, а я буду машинистом. Поговорим во время прогулки.

– Вы доверяете мне?

На Шредера вдруг живо нахлынули воспоминания. Внутренним взором он увидел Гаррисона, распростертого в воздухе на фоне белого огня. И он снова почувствовал все сокрушающий и давящий внутренности удар взрыва. Он вздрогнул и видение исчезло.

– Доверяю тебе? О, да! Всей моей жизнью, Ричард Гаррисон.

Гаррисон поднялся на ноги. Кивнув, он медленно начал толкать кресло, следуя курсу, который прокладывал Шредер.

– Здание, где ты спал сегодня ночью, это мой собственный частный дом, – объяснял человек в кресле. – По крайней мере, когда я нахожусь в этой части мира. На самом деле “дом” неточное слово, потому что это место никоим образом не напоминает дом в общепринятом смысле. Я бы сказал, это, скорее, маленький, очень частный отель. И это одно из шести подобных строений. Оно находится в центре, а пять других окружают его. Между зданиями есть дорожки, сады, фонтаны и три небольших подогреваемых плавательных бассейна. Инженерные скобы, то есть центральное отопление, управление солнечными батареями и панелями, кондиционирование воздуха и тому подобное – все это управляется из нижнего этажа центрального строения. Кстати, Вилли водил тебя на крышу?

– Да, он показал мне все здание.

– Тогда ты знаешь, что мансарда, в действительности, является вращающимся солярием. Таким образом, это здание – “мой штаб”, если хочешь, – имеет подвал, первый, второй, третий этажи и крышу-солярий. Другие здания – такие же, за исключением того, что в них нет третьего этажа и лифтов. Крыши всех строении куполообразные и частично покрыты солнечными батареями. На них также установлены отражающие зеркала, автоматически поворачивающиеся за солнцем, которое дает нам треть всей энергии. Если посмотреть сверху, то это поместье, блестящее и с башней в центре, выглядит довольно футуристически. Но я могу тебя заверить, что здесь все работает и ничего нет для декорации.

– Хорошо, – сказал Гаррисон, – итак, теперь я знаю, как выглядит поместье. Но что из этого? Каково его назначение?

– Гм? Его единственное назначение – мой дом, вернее, один из них, как я уже говорил. Гаррисон был поражен.

– Господи! Один из ваших домов! Поместье, которое, должно быть, оценивается в миллион. Шредер хихикнул.

– Семь миллионов, мой юный друг. И это было пять лет назад, когда оно строилось. И не немецких марок, а фунтов – фунтов стерлингов!

Гаррисон присвистнул.

– Но почему шесть зданий? Кто в них живет?

– Ну, кроме меня самого, внутреннее здание – как бы святая святых – занимают мои слуги и Вилли Кених. Верхние этажи – для гостей. Мои люди и я размещаемся на первом этаже. Это здание, в котором я принимаю только самых влиятельных деловых партнеров. Так что, почувствуй, какая тебе оказана честь.

– У же чувствую!

– Что касается внешних зданий, два из них также предназначены для размещения гостей. А три других более специализированы.

– Специализированы?

– О, да! Одно – маленький, но изумительно оборудованный госпиталь. Вернее, хирургическое отделение. Ты когда-нибудь слышал о Зауле Зиберте?

– Докторе?

– Хирурге, возможно, величайшем в мире. Я оплатил образование Зауля. Это был знак благодарности его отцу, одному из моих младших офицеров, убитому на войне. Благодарность, да, но каково капиталовложение! Зауль – выдающийся ученый, но он не забывает, что всем обязан мне. Конечно, у него есть собственный санаторий в Харце, но время от времени я требую чтобы он работал здесь.

– Вы “требуете”, чтобы он работал здесь? Шредер проигнорировал сухой тон Гаррисона.

– Далее, – продолжал он, – Зауль Зиберт спас здесь четыре жизни. Жизни, которые были важны для меня. Первой была жизнь нефтяного шейха, другой – члена советского президиума, который хвалится сейчас отличным здоровьем, Третьей – греческого корабельного магната, чье имя стало ходячим выражением. А последняя – была моей собственной. Однако Зауль не закончил со мной, поэтому еще так много повреждений. Лично я думаю, что ему не хватит времени закончить эту работу. Вернее, я не думаю, что у меня будет достаточно времени...

Гаррисон резко остановил кресло, и Шредер поспешно обратился к нему:

– Нет, нет, не останавливайся. И, пожалуйста, прости меня за то, что я так болезненно отношусь ко всему, это действительно жалкое развлечение! Так о чем мы там говорили?

– Вы не объяснили назначение еще двух зданий, – напомнил ему Гаррисон, снова толкая кресло вперед.

– Да, конечно, – сказал Шредер, – еще раз прости меня. Да, еще два здания. Одно из них – моя библиотека. Ничего, кроме книг. Видишь ли, я люблю читать. А крыша там не солярий, а читальный зал и обсерватория. Последнее здание – это частное место. Никто не ходит туда, кроме меня и очень редко Вилли. А завтра пойдешь ты.

Гаррисон почувствовал внезапный холодок, который контрастировал с приятной температурой на улице. Как бы любопытен он ни был, он сдержал свое инстинктивное желание узнать больше об этом “крайне частном месте” Шредера.

– Куда теперь? – спросил он.

– Прямо, по этой дорожке, медленно. Там в лесу есть местечко, где можно найти очень редкий гриб.

– Грибы, в это время года?

– Очень редкий, – повторил Шредер. – Я привез его из Наншана в Тибете. Он вырастает раз в два года. И мне доложили, что сейчас эти грибы уже можно собирать. Вот мы и посмотрим...

Гаррисон толкал кресло со Шредером по дорожке с легким уклоном. Где-то через сотню ярдов путь выровнялся, и внезапно солнечное тепло покинуло лицо и обнаженные руки Гаррисона. Теперь он слышал шелест листьев, чувствовал благоухание сосен.

Они подошли к воротам, и Шредер велел Гаррисону остановиться. Промышленник поставил кресло на тормоза и объяснил Гаррисону, как можно открыть ворота. Работая на ощупь, Гаррисон легко справился с этим заданием. Оставив ворота открытыми, он повернулся, чтобы идти к креслу-каталке, но в это время уловил шуршание листьев и крадущиеся шаги. Он услышал резкое “клинк” автоматического оружия, когда его взводят.

– Томас, берегись! – в ужасе закричал Гаррисон, резко бросаясь лицом вниз в сосновые иголки, листья и перегной.

– Спокойно, мой мальчик, спокойно! – голос Шредера ожил, как будто его предыдущий разговор был просто пьяным бормотанием. – Здесь нет врагов. Это Гюнтер, один из моих людей. Здесь в лесу и на подъездных дорогах их много. Они подкрепляют плакаты с предупреждением. Видишь, я ценю свою собственность.

– Господи! – Гаррисон задохнулся. – Вы должны были предупредить меня. – Трясясь, он поднялся на ноги, и Шредер увидел тонкую пленку пота на его лице.

– Твоя реакция не замедлилась, – сказал немец и прищурился, вглядываясь в Гаррисона через толстые линзы. – Нет, не замедлилась. Я даже склонен думать, что Гюнтеру повезло, что у тебя не было автомата, а?

– Черт! – проворчал Гаррисон. – Наверное, он уже был бы трупом.

– Однако, – продолжал Шредер, – жаль... – Он подкатил кресло к тому месту, где Гаррисон отряхивал одежду, и стал снимать сосновые иголки с рубашки и брюк капрала. – ..что ты связал меня и опасность.

Гаррисон повернулся к нему и нахмурился. Он все еще немного дрожал.

– Да, пожалуй. Но, вы же знаете: я не боялся за себя. Зачем кому-нибудь может понадобиться стрелять в слепого?

– А ты еще спрашивал меня, доверяю ли я тебе? – мягко напомнил Шредер. Затем на резком, отрывистом, как удары бича, языке целые три минуты он говорил со своим дозорным, едва останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Тот бормотал свои извинения, которые еще больше приводили в ярость его хозяина, пока, наконец, Шредер не закончил с ним. Затем Гаррисон разобрал грубоватое “извините” Гюнтера, прежде чем кусты зашуршали, и тому было позволено скрыться среди деревьев.

– Чертов дурак! – сердито ворчал Шредер, – он меня тоже испугал, выйдя на нас вот так. Но... Думаю, он только хотел показать мне, что он начеку и на что способен. Давай-ка выкурим по сигарете, пока идем. Этот человек заставил меня понервничать. Место с грибами уже недалеко. И, конечно, нам надо вернуться обратно так, чтобы у тебя осталось время поплавать с Вики.

– Вики, – произнес Гаррисон ровным голосом. – Могу ли я сделать вывод, что она видела вас сегодня утром и говорила обо мне. Кто она?

– Дочь друга. Она слепая с пятнадцати лет. Ничего нельзя для нее сделать.

– А почему она здесь?

– Компания для тебя, – Шредер был искренен. – Я подумал, что ты чувствовал бы себя непринужденно, если бы здесь был еще кто-нибудь слепой. К тому же, это приятное для отдыха место. Ну, давай просто скажем, что она на каникулах у дядюшки Томаса.

– Послушайте, – сказал Гаррисон жестким голосом, – я не хочу показаться неблагодарным, но мне действительно не надо, чтобы кто-то присматривал за мной!

Сухой смешок Шредера не заставил себя ждать.

– Я сказал “компания для тебя”, но ничего не сказал о том, что она будет твоей шлюхой. Послушай, Вики действительно хорошая компания независимо от того, затащишь ты ее в постель или нет, это твое дело. Но я тебе кое-что скажу: у нее рыжие волосы и ярко-зеленые глаза, по своему опыту знаю – это роковая комбинация, особенно в немецкой женщине. Присматривать, ты сказал? Но ты, Ричард Гаррисон, был бы в большей безопасности с коброй, чем с Вики. Да, и у тебя было бы больше шансов. Но, конечно, я могу и ошибаться... А вот и наши грибы.

Под руководством Шредера Гаррисон на несколько шагов сошел с дорожки на траву и клевер. По команде немца он остановился и осторожно опустился на одно колено. На ощупь грибы были больше похожи на поганки с длинной ножкой и конусообразной бородавчатой шляпкой. Совершенно непохожие на обычные грибы, которые растут в Англии, покрытые липкой слизью и раздражающе остро пахнувшие, высотой они были не менее шести дюймов. Даже без руководства Шредера Гаррисон обнаружил бы их, потому что запах притягивал к ним, как магнит.

– Шести будет достаточно, – окликнул его Шредер. – Достаточно для наших целей. Заверни их в свой носовой платок.

Гаррисон собрал шесть грибов, повернулся к креслу и подал их Шредеру, тот одобрительно чихнул.

– Споры! – произнес он. – Судя по их форме и запаху, можно представить себе картинку, на которой нимфы леса припадают к ним?

– А для чего они? – спросил Гаррисон, рассмеявшись.

Шредер потянулся вверх, пару раз ткнул грибом в нос Гаррисону, прежде чем тот отвел лицо в сторону.

– Не твое дело. Ты говорил, что не употребляешь наркотики. Ну, ладно, разворачиваемся и – домой. Тебе надо поплавать и отдохнуть, а у меня есть дела. Затем – ленч. А в полдень придут фотографы.

– фотографы? – Гаррисон был смущен.

– Да. И мои портные, чтобы снять с тебя мерку. И твой голос запишут на пленку. И еще один специалист. И...

– Тпру-у, – воскликнул Гаррисон, – мне не нужен никто из этих...

– Нужен! Нужен! Гаррисон нехотя кивнул.

– О'кей, – сказал он, смиряясь с неизбежным, – посмотрим, что получится. Но вот еще что: может, мне лучше отказаться от свидания с Вики в бассейне? У меня нет плавок.

– Плавок? – Шредер засмеялся. – Что-нибудь подберем. Хотя какая разница? На Вики тоже не будет костюма!

– Но...

– Или, может, ты думаешь, что я Томас, который любит подглядывать?

Здесь они оба взорвались смехом...

* * *

По настоянию Гаррисона Вилли Кених принес ему плавки. Он прошел в свою комнату, чтобы надеть их, прежде чем Кених отведет его к бассейну. К тому времени Вики уже шумно плескалась в воде. Она радовалась как ребенок.

Бассейн был шестидесяти дюймов глубиной, где-то шестьдесят футов длиной и тридцать – шириной. Для спуска в воду были лесенка и водяная горка. Отважившись соскользнуть в воду, Гаррисон уселся на гладкие доски, блестящие от бегущей по ним воды, собрался с духом и уже хотел медленно погрузиться в воду, как Кених оторвал его руку от бортика и сильно толкнул в спину.

– Ублюдок! – крикнул Гаррисон в воздух, пулей соскальзывая в воду. Вода в бассейне была теплой, поэтому он, погрузившись, не почувствовал неприятных ощущений. Коснувшись ногами дна, Гаррисон тяжело выдохнул:

– Вилли, ты что, хочешь начать третью мировую войну?

Ответом на его вопрос был замирающий смех уходящего прочь огромного немца. Гаррисон усмехнулся ему вслед.

– Ах-ах-ах, как смешно! – произнес он.

– Он столкнул тебя? – рассмеялась Вики.

– Да, вниз по желобу, – он по-собачьи поплыл на ее голос.

– А теперь держись подальше, – сказала она, переворачиваясь на спину. – Я очень сильная в воде. И не люблю, когда меня окунают.

– Как вы, немцы, смешно картавите, – произнес Гаррисон.

– А ты не только скорый, но и очень грубый!

– Я и не собирался топить тебя, – засмеялся он. – А кто пригласил меня поплавать?

– Поплавать в том же бассейне, что и я, но не обязательно бок о бок, задевая меня. О! Он загнал ее в угол и подплыл ближе.

– Черт! Ты в купальнике.

– Да. Но ведь и ты в плавках. Глупо, конечно, в конце концов, здесь никого больше нет.

. – Здесь Вилли, – произнес Гаррисон, касаясь губами ее лба.

– Ну, Вилли не будет подглядывать, – Вики плеснула водой ему в лицо. – Ив любом случае, было бы на что смотреть, – она быстро отплыла прочь от него.

– Вики, – позвал он, плывя на звук ее всплесков, – может, Мне сегодня пораньше лечь спать?

– Да? – ее тон был равнодушным. – Значит, ты все еще чувствуешь усталость? Наверное, так действует на тебя горный воздух. Сама я не лягу допоздна.

– Не прикидывайся, что не понимаешь. Ты знаешь, о чем я говорю.

– Знаю. И что, я должна пригласить тебя к себе в комнату? Все так просто?

– Ну, это было бы.., просто.

– А, может быть, я не хочу, чтобы было так просто.

Он снова поймал ее, подтащил ближе и на этот раз поцеловал в губы, прижимаясь к ней всем телом.

– Но ты же хочешь, – произнес он, немного отпустив ее.

– В центральном здании двадцать четыре комнаты, – ответила Вики, ее голос сразу стал напряженным и хриплым. – В полночь приходи ко мне в комнату и ложись со мной в постель.

– А какая комната твоя? – Гаррисон также говорил с трудом.

– Не скажу. Ни комнату, ни даже этаж.

– Черта с два! – он неуверенно засмеялся. – В хорошенькое же я попаду положение, если ошибусь.

– Тогда не ошибайся.

– И никаких подсказок?

– Гм, ничего не могу сказать. Только одно правило: ты не должен никого спрашивать. Я не хочу, чтобы это стало всем известно.

Она вырвалась от него и поплыла прочь. Минутой позже, он услышал, как ее ноги прошлепали по выложенной плиткой дорожке вокруг бассейна. Вики уходила в сторону центрального здания.

Эй! – крикнул он ей вслед. – Это все наше купание?

– Оно сделало свое дело, – бросила она ему. Гаррисон остался в тишине, вода мелкой волной билась ему в грудь. Оса зажжужала и опустилась на его плечо. Он нырнул, вынырнул и плавал еще минут десять – время, достаточное для того, чтобы прошло возбуждение.

* * *

Гаррисон съел только легкий ленч. От еды его отвлекали несколько вопросов. Не последнее место среди них занимала информация, что завтра он войдет в таинственное здание Шредера, где, очевидно, и найдет объяснение своему пребыванию здесь. Но перед этим ему предстояло встретиться с целой армией холодных профессионалов, которые буквально окружили и захватили его, – вернее его тело. Его долго фотографировали. Его фотографировали в статике и динамике, одетым и раздетым, сидящим, стоящим, идущим, говорящим и кричащим; в темных очках и без них, на цветную и черно-белую пленку, со звуком и без.

Голос Гаррисона записывали на пленку во всех его проявлениях: говорящий, выкрикивающий команды на немецком и английском, ругающийся, в нормальном разговоре, при восклицании, раздражении или злости. Ни малейшего оттенка диалекта (хотя он, естественно, старался говорить правильно), ни малейших нюансов голосовых особенностей не было оставлено незаписанным.

Был проведен полный медицинский осмотр. Ежегодные армейские осмотры были ничто по сравнению с этим. Его измеряли, взвешивали, простукивали, слушали, прощупывали и брали анализы. Они даже исследовали его слюну и кал, Он подумал, что, возможно, понадобится и сперма, но ее в их списке не было.

Затем его обмерили снова, но на этот раз пара явно гомосексуальных портных, личных портных Шредера из Касселя, приехавших в Хари по требованию промышленника, чтобы выполнить его желание. Этим желанием было изготовление двух униформ, шести костюмов и полного гардероба, и все это – в соответствии с безупречным вкусом Шредера, согласно его замыслам, предложениям и инструкциям.

И, наконец, был еще один специалист, но совсем иного сорта.

Этот ученый был маленьким человечком с куполообразной головой. Он мог говорить с Гаррисоном только через переводчика, интересовался (странно) только его висками и запястьями. Наконец, он извлек из огромного саквояжа какие-то инструменты и надел на голову Гаррисона наушники.

Покопавшись еще раз в саквояже, он извлек на свет эластичные повязки. Закрепленные ими на запястьях электроды подключили к маленькой батарее и кнопке, которые Гаррисон держал в руке.

– Это всего лишь демонстрация, Ричард, – объяснил Шредер. – Последняя такая примерка будет через месяц и повлечет за собой маленькую безболезненную операцию. После этого не будет ни проводов, ни видимых батареек, браслеты на запястьях будут из чистого, настоящего золота. Очки будут немного тяжелее, чем те, которые ты привык носить, с серебряными отражающими линзами. Конечно, они не смогут заменить тебе глаза, но...

Специалист говорил, Шредер переводил.

– Ричард, встань, пожалуйста, – одно нажатие кнопки приведет браслеты на руках в действие. Они засвистят: левое слегка выше, чем правое, – попробуй.

Гаррисон повиновался. Раздались два разных свиста, тихие, но тем не менее, настойчивые.

– Сейчас я поставлю мое кресло перед тобой, – сказал ему Шредер. – Не двигайся. Пусть твои запястья висят свободно, большие пальцы смотрят вперед.

Захваченный внезапным возбуждением, Гаррисон с надеждой ждал, тональность свистов изменилась и почти сразу вернулась к нормальной. Гаррисон был разочарован.

– Ничего, – сказал он. – А предполагалось, что я “увижу” вас или что-то в этом роде?

– Нет, нет, конечно нет. Предполагается, ты просто должен знать, что что-то находится перед тобой.

– Бесполезно! – оборвал его Гаррисон. Это утро истрепало его нервы: капрал слишком многого ждал от него.

– Терпение, Ричард. Теперь включи очки. Для этого надо нажать кнопку еще раз.

На этот раз послышалось потрескивание, похожее на щелканье счетчика Гейгера. Немецкий специалист встал прямо перед Гаррисоном, и щелканье заметно ускорилось. Он отошел назад, и щелканье затихло. Шредер объяснял его действия.

– Я мог бы получить больше информации – расстояние, место расположения, мужчина – женщина, дружественный – недружественный, если бы он просто поговорил со мной, – предположил Гаррисон.

– Но тогда ты бы зависел от него. Шумы прибора сильно разражали Гаррисона. Ему представлялись тусклые лампочки, вспыхивавшие во внутренностях какой-то непостижимо сложной машины.

– Все это только портит дело! – огрызнулся он. Он сорвал повязки с запястий и бросил их на пол, стащил наушники с головы и отшвырнул их от себя. – Какого черта может принести мне вся эта щелкающая и свистящая дребедень?

– Ричард, – голос Шредера пытался успокоить его, – ты...

– Дерьмо! – орал Гаррисон. – Меня тошнит от этой чертовой игры. Я думал, что вы другой, Томас, и что я для вас больше, чем диковинный уродец. Но, господи, – это? Верните мне мою палку и ту жизнь, к которой я уже привык! – он развернулся, врезался в пластмассовый садовый стол, далеко отшвырнул его, поднялся и побежал к центральному зданию. Побежал безошибочно к центральному зданию и на полпути влетел прямо в объятия Вилли Кениха.

Он знал запах лосьона после бритья, которым пользовался этот немец, знал силу рук, что держали его.

– С дороги, Вилли, – прорычал он. – Я сыт этим дерьмом по горло!

– Успокойтесь! – проворчал Кених. – Послушайте...

Позади Гаррисона Шредер делал разнос специалисту. Разнос, какого свет не видел. И все это – на особенно ядовитом немецком языке. Затем послышался звук вытряхиваемых инструментов – всего, что было в саквояже, – и, наконец, хриплые, но такие же гортанные протесты самого специалиста.

– Это стоит тысячу марок, – жаловался он. – Стоит ты...

– Вон! – в конце концов заревел Шредер с такой силой, которую Гаррисон не мог и предположить в его голосе. Специалист собрал свои вещи и удалился.

Несколько мгновений спустя Шредер приблизился к Гаррисону и Кениху. В его голосе слышалась боль, дышал он неровно. Дрожащей рукой он взял Гаррисона за локоть.

– Это была ошибка, Ричард. Моя ошибка. Я хотел слишком много и слишком быстро. А этот идиот, он как пришелец, как инопланетянин, механический, неласковый, его ум понимает только одно – деньги, да и день сегодня был слишком перегружен. Даже зрячий человек нашел бы его.., слишком... – он закашлялся, и Кених немедленно подошел к нему. – Слишком перегруженным.

Гаррисон чувствовал себя по-идиотски. Маленький, избалованный ребенок.

– Вилли, кресло... – крикнул Гаррисон, поддерживая Шредера. – И Кених бросился за ним.

– Я всегда пытаюсь сделать слишком много, – произнес Шредер. – И всегда слишком быстро. Это ошибка – можно сгореть. Все, что у меня есть, чего это стоит? А ты – я чувствую – незаурядный человек! – Он схватил Гаррисона за руку, и капрал почувствовал силу, прилившую к пальцам Шредера, как если бы он выкачивал ее из тела слепого.

– Чего вы от меня хотите, Томас? – спросил он.

– Я только хочу отдать, заплатить мой долг.

– Нет, вы хотите еще чего-то, я знаю это.

– Ладно. Ты прав. Но завтра будет достаточно времени для объяснений. А сейчас, все, чего я хочу, – это терпения с твоей стороны. Потом ты поймешь, а затем тебе придется потерпеть еще немного.

– Очень хорошо, я буду терпеливым, – вздохнул Гаррисон.

– Шесть месяцев, может быть, чуть дольше.

– Что, – нахмурился Гаррисон, – что произойдет через шесть месяцев?

– Уйдет один старик, – сказал Шредер. – Отживший свое старик с разодранными кишками.

– Вы? Вы будете жить вечно, – Гаррисон попытался рассмеяться.

– Да? Вилли говорит то же самое. Но скажи траве, что она не должна гнуться под ветром или высыхать при засухе, скажешь?

– Что это? – воскликнул Гаррисон. – Вы не хотите моей жалости, но вы не трава, которую так легко пригнуть.

– Но я чувствую, ветер уже дует, Ричард.

– Вы будете жить вечно! – закричал Гаррисон, снова сердясь.

Шредер сжал его руку еще сильнее, почти впиваясь в нее ногтями.

– Это, возможно, – сказал он, – да, может быть, я и буду, с твоей помощью, Ричард Гаррисон, с твоей помощью.

То, что осталось на вечер и остаток ночи, было странно пустым. Кених помог Гаррисону переодеться в серую рубашку и новый светло-синий костюм на ярко-красной подкладке с открытым воротом. Из нагрудного кармана торчал носовой платок. На ногах у него были синие замшевые туфли, которые, несомненно, уже вышли из моды. Гаррисон чувствовал себя лучше, чем когда-либо за последние несколько лет, и в то же время ощущал какую-то пустоту.

В девять тридцать после небольшого ужина капрал и Кених отправились в бар. Он находился в личных апартаментах. Шредера, откуда из открытых окон с легким ветерком доносилась мелодичная музыка. Для Гаррисона были приготовлены плохой бренди и крошечные стаканчики сладкой, острой камандерии – еще одно напоминание о его днях на Кипре.

Однако ночь была пуста, и Гаррисон начал чувствовать некоторую подавленность, может быть из-за выпитого. Он пил слишком много, болтал слишком много, слишком много работал на публику. Да, он работал на публику – на Шредера. Но промышленник оставался спокойным и невозмутимым.

Мина, секретарша Шредера, сидела с Гаррисоном у стойки бара и, держа его руку, говорила на ломаном английском, что одновременно и привлекало, и отталкивало его. Его притягивала ее чувственность, а отталкивала непосредственная небрежная манера поведения. Его развлекало, когда она приказывала ему сделать что-нибудь тоном, не терпящим возражения. Он притворялся, что повинуется. Для него это ничего не значило, а только углубляло пустоту.

Вики, казалось, избегала его. Она сидела за маленьким столиком со Шредером и весь вечер говорила по-немецки (Гаррисон не особенно хорошо владел им). В конце концов она извинилась и, не сказав “спокойной ночи”, вышла. Обратно она не вернулась. Только Кених держал псе под контролем.

– Господин Гаррисон, вам уже достаточно! – вдруг сказал он около 11.30.

– Ты так думаешь, Вилли? – Гаррисон похлопал Мину по руке. – И ты так думаешь, Мина?

– Они оба, так думают, – сказал Шредер, который теперь сидел за стойкой бара, исполняя обязанности Кениха. – И я тоже. Кроме того, пришло время закрывать бары.

– Закрывать бары? – повторил Гаррисон. – Я думал такие глупости происходят только в Англии.

– Ведьмин час, – таинственно произнесла Мина.

– Полночь? – До Гаррисона вдруг дошло, что было уже поздно.

Внезапно он задал себе вопрос, почему напитки действовали на него сильнее, чем на других? Когда он напивался в последний раз – или хотел напиться – до такой степени? Черт побери, он пил не слишком много, – просто не привык пить много, вот и все.

– Возможно ли, – он подбирал слова и выговаривал их с осторожной тщательностью человека, готового отрубиться, – мне попросить чашечку кофе? Или даже.., кофейник?

Кених хихикнул и вышел из комнаты.

– Хорошо, – сказал Шредер. – С Днем Первым, Ричард.

– Чего?

– Новой жизни здесь.

Послышался звон чокающихся стаканов, но стакан Гаррисона оставался пустым. Он поднес его к губам, а затем нахмурился и спросил:

– Новой жизни? За что, черт возьми, я пью?

– За завтра, – ответил Шредер, – Завтра, и завтра, и завтра, – произнесла Мина. Она, наверное, тоже была чуточку пьяна...

* * *

Гаррисон выпил много кофе, но все еще нетвердо держался на ногах, когда, наконец, встал с табурета. Однако он уже хорошо знал дом, поэтому никто не предложил ему помощь, когда он сказал “спокойной ночи” и вышел из бара.

Через несколько мгновений он был у себя в комнате. Первой странностью, которую заметил Гаррисон, был свежий, приятный запах жасмина, который он сначала принял за ночное благоухание цветов в саду. Но, обнаружив, что окно закрыто, он снова втянул воздух и решил, что, возможно, этот аромат был остатком запаха дорогого аэрозоля – освежителя воздуха. Конечно, это могли быть и духи, но даже самая неряшливая горничная не вылила бы их на себя в таком количестве! И все-таки это была не прислуга Шредера, которую он мог нанять на работу или просто выпустить сюда. Однако, кровать его была заправлена, а в комнате немного прибрано.

Его подушки были выложены в форме буквы V.

Вики.

Она говорила, что, возможно, будет подсказка. О'кей. Итак, она была здесь, дурачилась с его подушками, оставила ему приглашение.., и запах, за которым он последует!

На этом этаже находились девять комнат, и, казалось, как раз с них и надо было начать.

Он вышел из спальни и закрыл дверь. Крадущимися шагами Гаррисон мерил коридор от середины к концу и обратно, а затем – в противоположном направлении. У последней двери он уловил слабый, еле заметный запах жасмина. Когда он просунул голову в дверь, запах стал гораздо сильнее. Гаррисон задрожал от возбуждения, у него зазвенело в ушах. Он тихо вошел, прикрыл за собой дверь, дотронулся до выключателя и обнаружил, что тот выключен. К счастью, расположение комнаты было такое же, как и у него. Он пробрался к кровати, разделся, свалив одежду как попало на пол, и уже готов был откинуть покрывало. Стояла полная тишина, не слышно было даже тиканья часов и звука его сдерживаемого дыхания. Холодная рука коснулась его бедра и заставила замереть на месте. Она прочертила тропинку по его переду. Слегка дрожа, он почувствовал, как ее губы поцеловали его ниже живота, простое прикосновение.

– Душ, – прошептала она, – я уже приняла, теперь – ты.

– От меня пахнет? – слова получались густыми, как сметана.

– Ты пахнешь.., прекрасно, – голос Вики был хриплым. – Но смой алкоголь с кожи и никотин с пальцев. Мужчины всегда слишком много курят, когда пьют. – Она томно водила пальцами вперед-назад, вперед-назад, время от времени захватывая его член на мгновение-другое, а затем снова отпуская. – Ну, иди же. Делай, как тебе приказали.

– Да, мэм, – хотел сказать он, но ничего не получилось.

Гаррисон быстро принял душ. Теперь, окончательно протрезвев, он облился ледяной водой и вернулся к ней, не вытерев тело досуха.

– Вики, никаких табу, если ты скажешь быть осторожнее с тобой, уверен, я закричу, – произнес он, нырнув в постель.

Она усмехнулась. Ее рот пылал, когда она целовала его грудь, пробуя его на вкус от сосков до пупка. Там она остановилась. Гаррисон не мог шевельнуться под ее руками и ртом.

– Ричард, если бы ты только подумал сдерживаться со мной, – я бы закричала!

Она повернулась, открывая для него свои теплые бедра. Они позволили своим пульсам забиться в унисон, когда начали наслаждаться друг другом...

* * *

– Видишь? – спросил Томас Шредер у Мины. – Я был совершенно прав. Я догадывался, что произойдет что-то в этом роде. Нет, – я был уверен, мы думаем одинаково, Гаррисон и я.

Голый, он лежал на кровати, вытянувшись во всю длину. Его живот был исчерчен сеточкой шрамов, узор которой расширялся к грудной клетке, охватывал левый бок и продолжался на спине. Однако, его тело было смуглым, и этот загар немного маскировал шрамы, так что тело его не было совсем уж отталкивающим. Шредеру можно было дать на десять-пятнадцать лет меньше его настоящего возраста. Но солнечный загар и хорошее психическое состояние не могли скрыть или компенсировать внутреннее опустошение. Но что было самым важным, – Томас Шредер спасся от взрыва, который не сделал его бесполым, по крайней мере не совсем.

Мина была светловолосая и голубоглазая. В это мгновение ее волосы, как золотая вуаль, спадали на гениталии Шредера, но ее блестящие, как алмазы, глаза были прикованы к огромному, во всю стену, экрану кабельного телевидения, так же, как и глаза ее шефа. Изображение было достаточно четким, но чуть-чуть красноватым и расплывчатым, – эффект работы инфракрасной камеры в комнате Вики.

Мина так же была обнаженной. Ее тело занимало то же положение, что и Вики по отношению к Гаррисону, но Шредер был пассивен, его рука неподвижно лежала там, где она упала, – на треугольнике ее курчавых волос. Она приподнялась на одном локте, ее свободная рука легко и нежно ласкала Шредера. Несколько минут она наблюдала за Гаррисоном и Вики.

– Ты не концентрируешься, Томас, – сказала она.

– Да? Пожалуй, да. Но все равно, то, что ты делаешь, – приятно.

– Так ты никогда не получишь того, чего хочешь.

– Нетерпение. Я всегда думал, что это – моя прерогатива, – его голос звучал удивленно. – Мина, будь умницей и полежи тихо. Я наблюдаю за Гаррисоном. Смотри, по-моему, это единственный способ для меня получить то, чего я хочу.

– Но у тебя ничего не получается.

– Мина, мне кажется, ты на самом деле думаешь, что я люблю созерцать эротические сцены.

– А разве нет? Тогда почему ты смотришь их?

– А почему ты?

– Хочу и смотрю, – пожала она плечами.

– Значит, это ты наслаждаешься созерцанием этой сцены, ты, а не я. Видишь ли, секс здесь несущественен, к тому же он совпал с нашим пребыванием в постели. Я просто изучаю Гаррисона. Все, что он делает.

– Зачем?

– Это моя забота, Мина. А твоя – в данный момент – ублажать меня.

Вдруг Шредер возбудился. Пока они разговаривали, Мина смотрела на него. Но теперь она внимательно посмотрела на экран. Вики стояла на коленях, широко раскинув ноги и зарывшись лицом в подушку. Гаррисон стоял на коленях как раз между ее ног, держа ее за бедра, он глубоко входит в нее. При приближении к оргазму его дыхание стало резким. Микрофон, передававший звук в комнату Шредера, делал звук еще резче.

Мина приняла то, что она увидела, как данный ей шанс, ее рот и рука со знанием дела пытались привести Шредера в форму, но бесполезно. Когда Гаррисон и Вики кончили в объятиях Друг друга, Шредер расслабился, и его возбуждение прошло. Мина не жаловалась (пожалуй, она и так говорила слишком много), но Шредер все-таки почувствовал ее разочарование и похлопал ее по гриве тщательно завитых волос.

– Терпение, Мина. Эта ночь молода, как они. – Он кивнул на экран, затем посмотрел на свою любовницу. – И как ты. Скажи мне, что ты думаешь о Гаррисоне?

– Честно?

– Конечно, честно.

– Я думаю, что, если ты не сосредоточишься на своем удовольствии, пока Гаррисон берет свое, мы останемся здесь до трех тридцати утра!

– До пяти утра! – захихикал Шредер. – Да, у него молодое тело, и он голоден.

– Вики тоже, – заметила Мина; – Смотри, она хочет его еще.

– А он отвечает! И теперь она верхом на нем! Они великолепны.

– Она удивляет меня, – позволила себе заметить Мина. – Я думала...

– Милая девушка, как она? Вы все милые, моя дорогая. Но вдруг одна из вас находит своего, особенного мужчину, и тогда вам приходится делать это. Потому что таково правило, и вы обязаны сделать это. Да, а когда это случается, все табу рушатся. Конечно, есть и такие, которые видят не мужчину, а нули на конце его банковского счета.

– Томас, это жестоко, – в ее голосе звучала непритворная обида. – Ты говоришь обо мне? Но ты же знаешь, что я люблю тебя. Я твоя любовница.

– Моя оплачиваемая любовница. Но... – он пожал плечами, – может быть, поэтому я и не могу, а может быть, и нет. Понимаешь, сосредоточиться, значит напрячься, а для моего разрушенного тела напряжение значит боль, так вот, может быть, именно поэтому я и не могу.

Он еще упорнее уставился на экран, картинки которого отражались в его очках. Шредер вслушивался в тихие шлепающие звуки любви, приближающейся к еще одному взрыву.

– Но Гаррисон.., он ничего этого не знает. Сейчас он не знает ничего, кроме своей страсти. Возможно, еще страсти Вики. Он почти робот. Ему не надо сосредоточиваться, он не напрягается, не чувствует боли. Ну, может быть, чуть-чуть боли в сладкой конечной агонии, которая будет для него наградой, и подхлестнет его начать все снова.

Пока он говорил, они оба наблюдали за происходящим на экране и видели, как Вики кончила, сидя на Гаррисоне. Их тела задрожали в унисон. Соски Мины набухли вместе с тем, как к Шредеру вернулась твердость.

– Может быть, сейчас, Томас? – произнесла она, немного быстрее и более ритмично двигая рукой и раздвигая свои красивые ноги, пока его рука не скользнула по ее влажному месту.

– Может быть, – ответил он, – но скорее всего, – нет.

Она надула губы, на ее лице появилась недовольная гримаса, какие умеют делать только немецкие девушки.

– Ты даже не пытаешься!

– Нет, знаешь, наверное не получится. Они очаровали меня. Видишь, как они держатся, обливаются потом и упиваются друг другом? А Вики, она...

– Она удивляет тебя даже сейчас? Да?

– Этот мальчик, – произнес Шредер, меняя тему разговора, – я был таким же в его возрасте. У него есть жизненная сила.

– Может быть, он копил ее?

– О, да, я тоже так подумал, – кивнул Шредер. – Вынужденное воздержание. Его слепота. Но они держаться друг за друга, как влюбленные...

– Любовь с первого взгляда?

– И все-таки им мало. Она готова втянуть его в себя полностью, тело и душу. А он страстно желает быть втянутым. Они хотят исследовать, познать все и немедленно.

– Томас, я... – в ее голосе появились усталые нотки.

– Нет, нет! – успокоил он ее. – Мы должны это видеть. В этом есть какое-то необычное возбуждение. Послушай, Мина, ты сказала, что Вики – милая девушка. Да, она такая, но... – он помолчал. – Прежде, чем закончится эта ночь, Гаррисон войдет в нее третьим способом. И это будет в первый раз для них обоих.

– Нет, ты ошибаешься, – ответила она.

– Вот увидишь!

– Нет, к трем часам все будет кончено. Они будут спать, как младенцы.

– Пять утра, самое раннее, – настаивал Шредер. – И все произойдет так, как я сказал. Пари? Твой обычный чек дважды.

– Ты, конечно, накормил его какими-нибудь своими грибами!

– Нет, это я ел грибы.

– Тогда они скоро устанут.

– Мина, ты ошибаешься.

– Ну как ты можешь быть так уверен?

– Потому что я помню, как это было. Мина! Я помню это так хорошо.

– Значит мой чек будет удвоен, – произнесла она, немного помолчав.

Он кивнул, его глаза просто приклеились к экрану. Шредер знал, что эти деньги она никогда не выиграет.

## Глава 4

—День Второй, Ричард, – произнес Шредер после позднего завтрака. – Солнце поднялось уже высоко, а мы еще не начали. Что, поздно лег и много выпил?

– Пожалуй, – согласился Гаррисон, чувствуя внутреннее опустошение.

Пища была вкусная и обильная, и он знал, что силы скоро восстановятся. Он думал о прошлой ночи и о Вики и жалел о тех трех с половиной часах, которые они проспали (умерли?) в объятьях друг друга, перед тем как он вернулся в свою комнату.

И ушел он вовремя, потому что через полчаса его разбудили снова. Теперь это была “няня”, сварливая старая фройлен (фрау?), явно привыкшая повелевать. Интересно, что бы она подумала, если бы вошла в комнату часом раньше, или, что еще хуже, вошла в комнату Вики?

– Э... – (он не хотел показывать свою заинтересованность, но... ) – а где, кстати, Вики?

– Вики? Она встала, позавтракала, поплавала в бассейне и вернулась обратно в постель. У нее не такое плотное расписание, как у тебя. К тому же, сегодня утром она выглядела очень усталой. Но не беспокойся, у нас будет поздний ленч, и тогда ты сможешь поговорить с ней, – сказал Шредер.

Она, должно быть, встала сразу после того, как он ушел. Но не ошибся ли он, услышав в голосе Шредера странные задорные нотки. Гаррисон не мог решить окончательно.

– Ты готов? – продолжил Шредер. – Ты, наверно, тоже спал не очень хорошо? Ты тоже выглядишь усталым.

– Готов? – переспросил Гаррисон. – Шестое здание, большой секрет, будущее? уж я-то не уйду спать, обещаю.

– Сначала в библиотеку, – сказал Шредер, – я хочу показать тебе кое-какие книги и задать несколько вопросов.

Гаррисон вдруг почувствовал напряжение.

– А это не будет так же больно, как вчера?

– О, нет, – Шредер покачал головой. – Если я прав, ты даже найдешь все это очень интересным.

Они допили кофе, и Гаррисон отвез Шредера к зданию библиотеки. Там Шредер открыл электронным ключом дверь, сделанную из бронированного стекла.

Затем Гаррисон направил кресло к книжным полкам, рядами выстроившимся вдоль стен. Найдя книги, – сотни, тысячи книг, – он позволил руками пробежаться по их корешкам.

– Эти полки всего лишь два метра высотой, – сказал Шредер. – Ненавижу высокие полки, до которых можно дотянуться только с помощью стула! Но они занимают все четыре большие комнаты на обоих этажах. Здесь более трехсот десяти тысяч книг. Твердые переплеты, мягкие переплеты, журналы, периодика, первые издания, редкие коллекционные экземпляры, бульварные издания. Да, но у них у всех есть одно общее. Можно сказать, единая тема.

– Да что вы? – Гаррисон выразил вежливое любопытство.

– Таинственное, необъяснимое, сверхъестественное, странное, тайные знания...

– Колдовство? Я никогда особо не интересовался...

– На полке, которой ты сейчас касаешься, – перебил Шредер, – стоят книги по сверхъестественному. Около двухсот томов. Справа от тебя – пятьдесят томов по одержимости, слева – тридцать – по алхимии. Здесь у нас астрономия, а дальше по правой стороне – астрология. По астрологии есть еще много книг.

Теперь Шредер стоял. Он взял Гаррисона за локоть и подвел его к стеллажу, стоящему в стороне. Маленький столик около него был завален книгами.

– Как бы то ни было, это моя любимая тема, видишь, у меня здесь есть даже стол, где я могу сидеть и читать, не поднимаясь в обсерваторию.

Гаррисон почувствовал странный холодок. Как будто холодным ветерком подуло от его хозяина, ветерком, похожим на тот, что он почувствовал в саду, когда они искали грибы. Возможно, что-то произошло с голосом Шредера – он наполнился новой (сдерживаемой?) энергией.; Но сдерживаемый или нет этот холодок сказал Гаррисону: что бы Шредер ни говорил или ни делал, следующие несколько минут он будет абсолютно серьезен.

– Ты помнить, что ты ответил вчера вечером, когда я сказал, что мне осталось жить мало времени? – спросил Шредер. – Ты сказал, что...

– Вы будете жить вечно, – закончил за него Гаррисон. Когда он говорил, перед его внутренним взором возникло какое-то слово, оформилось и независимо от его желания сорвалось с губ. – Реинкарнация.

Шредер тяжело задышал, а Гаррисон только улыбнулся. Он всегда быстро соображал. Через мгновение промышленник снова взял его за локоть.

– Сядь, – он пододвинул Гаррисону стул. Они сели около стола, и Гаррисон услышал, как Шредер листает страницы книги.

– Реинкарнация, да. Метаморфоза. Ты веришь?

Гаррисон пожал плечами.

– Наверное, я мало думал об этом.

– Люди думают об этом с тех пор, как самые первые из них научились думать, – произнес Шредер. – И именно поэтому я есть и буду продолжать существовать! У меня более двухсот сорока работ по этому вопросу на всех языках, а их существует еще больше, тех, которых я не удостоил моей коллекции. И я скажу тебе кое-что. Чем старше человек становится, тем он больше об этом думает. Это – как вера в Бога, Чем ближе ты к смерти, тем чаще склонен верить.

– И вы действительно верите, – произнес Гаррисон тоном, констатирующим факт.

– Да, верю. Ричард, у меня есть сын. Благодаря тебе он все еще живет. Он здоров, он будет красивым, умным. У него будет все. Если бы у меня в запасе было двадцать лет, или даже десять, может быть, я смог бы найти путь вернуться – переселиться в тело своего сына.

У Гаррисона возникло желание рассмеяться, но он ничего подобного не сделал, а просто сидел неподвижно. Он все еще чувствовал тот холодок, то напряжение в голосе Шредера, его руки покрылись гусиной кожей. Нет, это было неподходящее для смеха время. Этот человек был совершенно серьезен.

– Вернуться в тело вашего сына? – наконец сказал Гаррисон. – Захватить его разум, вы хотите сказать? Вернуться как Томас Шредер?

Он почувствовал отрицание Шредера, почувствовал, как тот затряс головой.

– Нет, нет. Это невозможно. – (И снова – с видом абсолютной искренности и убежденности). – Это больше было бы похоже на партнерство. Я был бы Генрихом, а Генрих – мной. И мы продолжали бы жить вместе. Но.., у меня нет десяти лет. У меня нет даже десяти месяцев. Генрих маленький ребенок, почти младенец. Он ничего не знает. Вернуться в него, если это вообще возможно, было бы равносильно тому, что потерять себя. Я бы ничего не знал! Ты понимаешь?

– В его неискушенном мозгу, вы, более опытный, разлились бы, растянулись бы, вас осталась бы только малая толика. Даже не зная этого, он изгнал бы вас. Ваша личность исчезла бы навсегда.

– Точно! Твоя хватка удивительна. Теперь холодок усилился. Гаррисон понял, что Шредер наклонился ближе и почувствовал его горячее неприятное дыхание. Он вдруг испугался того, что Шредер мог сказать в следующую минуту. Но того, что произошло дальше, он никак не ожидал.

– Ричард, а как же сны?

– Сны? Какие сны?

– Разве ты не видишь сны, когда спишь?

– Ну, конечно, вижу, как и все, но недавно... – он замер на полуслове, мурашки побежали у него по спине. Судорожно глотнув воздуха, он представил себе наводящее страх лицо промышленника, каким он видел его у дверей “Европы” в Белфасте. И вдруг оно полностью совпало с другим липом, которое, как он думал, навсегда осталось в царстве ночного кошмара.

Лицо в небе – лицо человека-Бога – лысая голова с куполообразным, лбом, огромные глаза за толстыми линзами.

Гаррисон затряс головой, но бесполезно. Все больше деталей всплывало из того старого сна исключительно из-за вопроса Шредера, вспыхивая перед его внутренним взором, как кадры из какого-то старого фильма.

Светловолосый, коротко стриженый человек стоит около серебристого “мерседеса” на вершине какого-то невозможно крутого утеса...

Все закрутилось в мозгу Гаррисона.

– Ричард, с тобой все в порядке? Голос Шредера, полный участия, казалось, доносился издалека, за миллионы миль отсюда. Он вытащил Гаррисона обратно в реальность. Но, хотя остаток его сна оставался в тумане, те два образа остались в его памяти резкими, нестерпимо яркими. Лицо человека-Бога в небе – лило Шредера, а стриженым человеком с “мерседесом” мог быть только Вилли Кених. Эти образы и еще один: горящий, завернутый, в коричневую бумагу сверток, кубик связанной энергии и слишком яркие опаляющие, ослепляющие свет и жар.

Пальцы Шредера вонзились в его запястье.

– Ричард!

– Я.., в порядке. Вы что-то пробудили во мне. Что-то пугающее, забытое, что я вспомнил только сейчас.

– Что? – Шредер не отпускал его руку. – Что я пробудил в тебе?

– Память. Я вспомнил сон. Сон, который прежде часто повторялся. По крайней мере, его отдельные фрагменты. В этом сне я видел вас и Вилли Кениха.

– Да? А когда это случилось? Тогда, когда ты узнал, что приедешь ко мне?

– Нет, задолго до этого. Со мной что-то происходило в течение примерно трех недель. Повторяющийся кошмар, который возвращался все снова и снова. Предостережение. В нем были вы, Кених и бомба!

– Бомба? – голос Шредера стал тихим до шепота.

Гаррисон кивнул.

– Последний раз, когда я видел этот сон, – в ночь перед “Европой”!

– В ночь перед “Евро...” – повторил немец, его слова ослабли до выдоха.

Первый раз в жизни Ричард Гаррисон порадовался, что он слепой. Порадовался по крайней мере тому, что не мог видеть лица Шредера. Но тем не менее, он его чувствовал. Взгляд удивления, медленно переходящий в...

Во что? Недоверие? Надежду?

... Или триумф?

* * *

– Гипнотизер? Вы серьезно? – Гаррисон еще не знал, что этот вопрос был недостоин его хозяина. Если Шредер сказал, что он сделает что-то, значит, он сделает это.

– С твоего позволения, да.

– Но зачем? Я не понимаю.

Теперь они находились в обсерватории, в библиотеке Шредера. Они сидели за большим круглым столом в лучах солнца, падающих через закругленные окна. Поверхность стола была металлической, гладкой и прохладной. Шредер поднялся наверх в только недавно пущенном в ход крошечном лифте, установленном специально для его кресла-каталки. Гаррисон поднялся по лестнице.

– Мне хотелось бы узнать те отрывки сна, которые ты можешь вспомнить. Хороший гипнотизер, возможно, смог бы вытащить их из тебя. Я знаком с некоторыми из лучших.

– Но неужели это так важно? Я хочу сказать, что не могу даже вспомнить теперь, было ли это все на самом деле. Вы понимаете, что я имею в виду? Я могу что-нибудь напутать. Он мог мне присниться после взрыва, когда я был в госпитале.

– Я так не думаю, – ответил Шредер. – Несколько минут назад ты был совершенно уверен. Нет, я бы предпочел верить, что это был знак. У тебя есть способности, Ричард.

– Да, ну? Откуда вы можете это знать?

– Из наблюдений, – ответил Шредер. – Например, твои инстинктивные реакции. Иногда ты как бы предчувствуешь событие, прежде чем оно произойдет. Возьми хотя бы нападение Гюнтера на нас в лесу. Ты чувствовал, слышал, знал, что он был там, даже прежде, чем я заподозрил это. А ведь я вижу очень хорошо. И я знал, что в лесу были люди.

– Ну, это общепризнанный факт, что если теряешь какой-нибудь орган чувств, то оставшиеся четыре обостряются, пытаясь компенсировать потерю.

– Со временем, да, – согласился Шредер. – Но твои четыре выжившие после катастрофы чувства не имели достаточно времени, чтобы развиться до такой степени, а раз развились, значит ты еще более необычен, чем я предполагал.

– Так что насчет сна, который так сильно интересует вас?

– Что? Могу ли я верить своим ушам? Как я мог быть частью того сна прежде, чем ты встретил меня!

Гаррисон нахмурился, из глубин его сознания, казалось, поднимались глубокие тени.

– Теперь я могу больше вспомнить.

– Тогда продолжай, – сказал Шредер. – Продолжай, пожалуйста.

– Там была девушка с огромными глазами и блестящими черными волосами.

– В самом деле? У нее было имя?

– Не могу вспомнить, – покачал головой Гаррисон. – Но... Я никогда не видел ее лица. Все, что я знал о ней, я знал прикосновением, иногда слышал что-то от нее, думаю, я знал ее тело, но не уверен.

– А был в этом сне еще кто-нибудь, кого ты никогда не видел?

– Да, мужчина, – Гаррисон попытался сосредоточиться, – Человек в замке. Никакого описания, но...

– Да?

– Кажется, он был высокий, худощавый и.., лжец. Обманщик!

Шредер нахмурился и слегка отпустил запястье Гаррисона.

– Что-нибудь еще о нем?

– Только то, что я не мог добраться до него. Я пытался попасть к нему, но что-то сдерживало меня.

– А какую роль я играл в твоем сне?

– Не знаю. Лицо в небе. Ваше лицо. Я думал о вас, как о человеке-Боге.

Шредер снова сжал его руку.

– А Вилли?

– Друг. Он.., показал мне дорогу. Это трудно объяснить. Он стоял на высокой скале, указывая путь, около него – ваш “мерседес”.

– “Мерседес”, да, – кивнул Шредер. – Мой символ. Здесь, в Германии, у меня их несколько. Все они серебристого цвета. И за границей я всегда нанимаю такой же. Что еще?

– Может... Машина?

– Машина? Кажется, ты не совсем уверен. И я почувствовал, что ты произнес это слова с заглавной “М”.

– Да, так и есть, вы правы.

– И что это была за машина?

– Я не совсем уверен насчет нее. Я не знаю, что это была за Машина. Но, кажется, я ехал верхом на ней.

В бессилии Шредер затряс головой. Гаррисон почувствовал, что тот хочет знать еще больше.

– Там трудно было разобрать детали, – сказал он немцу.

– Снова ты предвосхищаешь меня, – быстро заметил Шредер. – Твое восприятие почти телепатическое. Но, пожалуйста, продолжай. Что еще ты помнишь из этого сна?

– Еще только одно, – сказал ему Гаррисон, – собаку, черную суку.

Шредер резко задышал и от возбуждения вскочил на ноги.

– Собаку? Черную собаку? Суку? Господи! – он ударил кулаком в ладонь другой руки, затем заворчал и споткнулся, схватившись за край стола для поддержки. В следующее мгновение он покачнулся, прежде чем упасть на сидение. Его дыхание стало прерывистым от боли.

– Полегче, – сказал ему Гаррисон. – Господи! Нельзя же гробить себя из-за какого-то чертова сна.

Шредер фыркнул, а затем резко рассмеялся.

– Чертова сна? Мой Бог – чертов сон! Ричард, чем больше я тебя узнаю, тем больше убеждаюсь, что ты.., что ты...

– Что я?

– Послушай, – сказал Шредер. – Это был не обычный сон, Ричард. Это было предвидение первого порядка. Но мне кое-что неясно. Если ты на самом деле видел эту бомбу в своем сне...

– ..видел ее. Она взорвалась!

– ..тогда почему ты вошел со мной в “Европу”?

– Этот сон никогда не был достаточно четким. Мне никогда не удавалось привязать его к действительности. Да и почему я должен был это делать? Я видел этот сон в течение трех недель. В Северной Ирландии много парней видят во сне бомбы. И это ни с чем не связано. По крайней мере до тех пор, пока я, сидя на полу там, в вашей комнате отеля, не увидел саму бомбу, и понял, что сейчас произойдет. Но, вероятно, бомба отбросила все куда-то в мое подсознание. Господи, только сейчас это снова всплыло на поверхность, но даже теперь я не уверен до конца.

– Ты разрешишь мне пригласить гипнотизера? Уверяю, это будет профессионал.

– Если это доставит вам удовольствие. Но я все равно до сих пор не понимаю, к чему все это.

– Очень хорошо, я попытаюсь объяснить, но чуть позже. Сначала пойдем со мной.

Шредер встал и подвел своего собеседника к дальнему краю стола, который по существу образовывал платформу большого отражающего телескопа. Он поместил руки Гаррисона на цилиндрическое тело инструмента и позволил его пальцам определить очертания прибора.

– Телескоп, – сказал Гаррисон. – Для...астрологии!

– И астрономии тоже, – ответил Шредер, – но в основном, да, для астрологии. Это древняя и довольно точная наука. Моего личного астролога зовут Адам Шенк. Он претендует на то, что происходит от Блистательного Порты. Порта изобрел фотографию, написал часто не правильно цитируемую “De Furtivis Literarum Norils” и несколько томов по астрологии, геометрии, астральному проецированию и силе человеческой мысли. Он также написал памфлет на реинкарнацию, очень редкая копия которого есть у меня в библиотеке. Я полагаю, что заявление Шенка гениально, потому что он, похоже, сохранил и расширил многие аспекты деятельности Порта.

Шенк приезжал ко мне сюда три недели назад. Он работал, ел, спал, занимался и делал выводы здесь, за этим самым столом, почти в полном одиночестве. Часть из того, что он рассказывал, навела меня на мысль связаться с тобой и привезти тебя сюда. К тому времени я уже решил обеспечить тебя – выплатить свой долг, но после того, что рассказал мне Шенк... – Гаррисон ощутил, как Шредер обреченно пожал плечами. – Теперь это получило дальнейшее развитие.

– На самом деле, – сказал Гаррисон, – я отчасти знаю, что связан с вами. Не знаю как и почему, но чувствую эту связь. Это очень расстраивает меня. Недостаток информации может быть хуже, чем слепота. Все связано в один огромный узел. И мне надо распутать его. Где все это началось?

– Для меня это началось в гитлеровской Германии, – начал свой рассказ Шредер. – У фюрера в чести были те, кто пользовался черной магией, темными силами. И они действительно пользовались. Они задавали ему вопросы, а он обращался за ответами к черным силам. Он верил в метафизическую силу разума. И, поверь мне, он несомненно обладал такой силой или, если ты сомневаешься, послушай его речи. Это были не просто громкие слова, Ричард.

– Может быть, он просто хватался за соломинку, как мы, – сказал Гаррисон. – Я имею в виду его военные усилия.

– Я не знаю. Конечно, он был сумасшедшим. Но если это могло помочь ему править миром, тогда он должен был попробовать. Но все же, он занимался этим поверхностно. Однако в его окружении были... Одно время я был очень дружен с одним из них. Даже несмотря на то, что я всегда считал его человеком с причудами. Определенные эксперименты, в некоторых из них я сам принимал участие, помогли мне убедиться, что потусторонний мир существует более реально, чем это может объяснить официальная наука. Возможно, по мне и незаметно, но у меня очень сильно развита интуиция.

– Я заметил, – ответил Гаррисон с кривой усмешкой, – вы часто действуете интуитивно, как и я.

– Но я также и восприимчив. Кстати, мои предчувствия чаще срабатывают, чем подводят меня. Надеюсь, что скоро мне удастся доказать, что ты – тоже сосуд.

– Сосуд?

– Приемник для неких сил, которые мы обобщенно называем экстрасенсорными.

– Продолжайте дальше, – помолчав, сказал Гаррисон.

– Ну, а в конце войны, после крушения я заинтересовался, скажем так, тайными науками. Я никогда не афишировал этот интерес. То, что я узнал, было выгодным. Понимаешь, в бизнесе я тоже действую интуитивно. К одна тысяча девятьсот пятьдесят второму году я был миллионером, а к пятьдесят седьмому – мультимиллионером. Сейчас..? Скажу в двух словах: я очень, очень богат.

Однако я не хочу утомлять тебя всей этой историей, – она займет слишком много времени. Просто верь мне, когда я говорю тебе, что до тонкостей изучил некоторые тайные науки. Конечно, я в них не мастер, нет, потому что я начал слишком поздно, но я постоянно общаюсь с мастерами.

Адам Шенк один из них. Он настоящий астролог, великий сновидец и толкователь снов. Короче говоря, он один из столпов экстрасенсорики, а что касается того, почему он пришел ко мне, то он сказал, что я нужен ему, что влияние космоса на мою жизнь приходит в фокус. И что точка Духа лежит в каком-то постороннем человеке, иностранце, которому я должен вернуть большой долг.

– То есть во мне, – сказал Гаррисон.

– А в ком же еще? Поэтому Шенк пришел, составил мой гороскоп, моих ближайших друзей и твой...

– Мой? – Гаррисон почувствовал легкое раздражение.

– Да, это было необходимо. Если эта мысль тебя обижает, тогда извини. Но к тому времени я уже собрал вместе так много твоих, скажем так, “черточек”, что это было нетрудное задание. И так как ты был явно определен моим собственным гороскопом, я потребовал, чтобы он сделал и твой.

Раздражение Гаррисона прошло, теперь разговор развлекал его. Внезапно все происходящее показалось ему забавным и смехотворным.

– Я слушаю, – сказал он, – и пытаюсь не потерять нить рассуждений, но...

– Тише! – резко оборвал его Шредер. – Нить рассуждений, говоришь? Да уж, лучше тебе не терять эту нить. Мы сейчас говорим о твоем будущем. А может быть, и о моем будущем... – И снова странный холодок обдал Гаррисона из ниоткуда.

– Прогнозы Шенка, – продолжил Шредер, – все еще здесь, на этом самом столе. – Послышался шорох бумаг. – Вот твой. Подержи его, пока я буду читать. Если ты не веришь мне, возьми его к Вилли и попроси прочесть.

Полоска картона дюйма три шириной и девять длиной, тяжелая, как приказ о смертной казни, легла в руку Гаррисона. Он протянул ее на голос Шредера.

– Ладно, – сказал он, – что там? Шредер собрался с духом.

– Всего лишь набор слов. Некоторые связаны между собой, некоторые – сами по себе, написаны чернилами в столбик с левой стороны полоски. С правой – находится шкала времени. Готов ли ты, Ричард Гаррисон?

– Что, все так плохо?

– Все.., замечательно. Гаррисон кивнул.

– Посмотрим, найду ли я это замечательным, – произнес он.

– “Ричард Гаррисон”, – начал Шредер. – “Темнота. Шкала времени: сейчас”.

"Предверие ада. Шкала времени: через шесть месяцев”.

"«ВК» и Черная Собака, "С" ? Шкала времени: к трем годам”.

"Девушка "Т". Шкала времени: через восемь лет”.

«„РГ“ – „ГШ“...»

«Свет!»

Гаррисон похолодел, по его телу снова побежали мурашки. Он вздрогнул.

– Вы что-нибудь понимаете? – с дрожью в голосе спросил он.

Шредер видел его состояние, но тем не менее вернул ему вопрос обратно.

– А как бы ты прочитал это?

– Мумбо-юмбо!

– Не правильно! У этого есть смысл. Ты сейчас слепой и шесть месяцев ты будешь жить без смысла, как бы в преддверии ада. Затем произойдет судьбоносная перемена. Ее свершат “ВК” и Черная собака, “С”. Через три года ты встретишь девушку, “Т”, с которой твоя связь должна продолжаться в течение четырех лет до...

– До Машины, – произнес Гаррисон.

– Да.

– А “ВК” ? А “РГ” – “ТШ” ? – Гаррисон знал ответы, но хотел услышать их от Шредера.

– Вилли Кених, Ричард Гаррисон, Томас Шредер, – ответил тот.

– А свет? – голос Гаррисона был очень тихим.

– Если темнота означает слепоту, то свет может значить только зрение.

– Через восемь лет я снова буду видеть?

– Похоже, что так.

– Но как?

– Новые хирургические технологии, почему бы и нет?

– То есть мне сейчас кинута соломинка. Очень странное ощущение.

– Я знаю, – ответил Шредер. – О, я так хорошо знаю это! Но ухватись за нее, Ричард, и цепляйся за драгоценную жизнь. Верь мне, ты не одинок.

* * *

– А чьи еще гороскопы у вас есть? – спросил Гаррисон после нескольких минут молчания.

– Вилли Кениха, – ответил Шредер. – Моего сына, Генриха. Моей жены, мой собственный и Вик... – от попытался оборвать последнее слово, но было уже поздно.

– Вики? И что там у Вики?

– Ничего! – Шредер попытался уйти от ответа. – Она просто была здесь, когда приехал Шенк, вот и все. Ее гороскоп никак не связан с тобой. Никакой связи.

– Никакой связи? Между Вики и мной? Да нет же, должна быть. Прочитайте мне его, пожалуйста.

– Но, Ричард, я...

– Вы ничего не знаете об этой связи, – сказал Гаррисон, даже не представляя, что, на самом деле, Шредер знал о ней все. – Пожалуйста...

Шредер вздохнул.

– “Вики Малер”, – начал он и, сразу же остановился.

– Пожалуйста! – взмолился Гаррисон.

– Ну, как хочешь. – Теперь голос немца был больше похож на карканье. – “Вики Малер, темнота. Шкала времени: сейчас”.

– “Смерть. Шкала времени: через год!"

– Нет! – закричал Гаррисон. Он потянулся вперед и выхватил картонку из пальцев Шредера, действуя инстинктивно, но абсолютно точно. Скомкав картонку, он бросил ее на платформу телескопа. Шредер схватил его за трясущийся сжатый кулак.

– Ричард, Шенк мог и ошибиться. Такое тоже случается. Он всего лишь человек. И он будет готов допустить, что мог ошибаться. – Он помолчал. – Но не.., часто.

Лицо Гаррисона исказилось, зубы сжались.

– Вики должна умереть? Как? Почему?

– Вики приехала сюда из санатория Зиберта, где он проверял ее глаза. Зауль надеялся, что, возможно, есть шанс хотя бы частично вернуть ей зрение. Пока она была там, он обнаружил болезнь. Очень редкую. Он знает, что именно из-за нее Вики ослепла и что это заболевание прогрессирует. Один из видов рака. Сейчас как раз переломный момент. Насколько он переломный, покажут результаты анализов, которые будут готовы послезавтра.

– А Вики знает об этом?

– О, да. О болезни, но не о гороскопе.

– И что эти анализы покажут вам?

– Сколько времени ей осталось.

– И никакого лечения?

– Об этом даже нет и речи.

– Вы сказали мне, что этот гороскоп может ошибаться.

– Я.., солгал.

– Этот Шенк, должно быть, мошенник! – взорвался Гаррисон. – Он наверняка знал, что она была в санатории. Должно быть, узнал почему. Он связался с Зибертом. Он жулик. Если она должна умереть... – он почти задохнулся на этом слове, – ., она должна умереть. И зачем этот таинственный ублюдок вытащил такое на свет?

– Нет, нет, Ричард, – Шредер попытался успокоить его. – Адам – хороший друг. Я знаю его более двадцати лет. Он очень честный человек.

Гаррисон схватил смятую картонку и свой гороскоп и засунул их в карман.

– Я попрошу Кениха прочитать их мне.

– Неркели ты думаешь, что я буду врать тебе в таких вопросах? – вздохнул Шредер.

– Допустим, что я не хочу верить вам. Но я верю. И я слеп! У Вилли хорошие глаза. Подтверждение уничтожит мои сомнения.

Гаррисон почувствовал, что Шредер кивнул.

– Очень хорошо. Я понимаю, каково тебе сейчас.

– А что там с вашим гороскопом? – спросил Гаррисон, – и Вилли?

– Вот мой, – Шредер вручил ему карточку. – Там все просто: “Томас. Смерть. Шкала времени: через шесть месяцев”.

Гаррисон схватил Шредера за руку.

– Господи! Этот Шенк – кровавый убийца. Нет, – колдун. Разве вы не видите, что он колдун? Он сказал вам, что вы скоро умрете, и вы, доверяя ему, просто настраиваете себя на смерть!

– Нет, – ответил Шредер, на фоне страсти Гаррисона его голос звучал тихо. – Я знал об этом раньше, чем Адам сказал мне, даже раньше, чем об этом сказали мне мои доктора. Они только подтвердили то, что я сам чувствовал внутри. Мои кишки сдают.

– Но всему этому нет никаких доказательств, – Гаррисон безумно помотал головой. – Ничего из этого не должно произойти. Это всего лишь гороскопы, и все. Да к тому же еще и отвратительно составленные! Я все еще думаю, что этот Шенк – шарлатан.

– А мои доктора? А Зауль Зиберт? – Шредер покачал головой. – Нет, время покажет тебе, как ты ошибаешься. – И снова Гаррисон почувствовал неестественный холодок.

– А что там насчет Вилли Кениха? – спросил он. – Он тоже будет принесен в жертву этой сверхъестественной чепухе?

– Нет, с будущим Вилли все в порядке. В ею гороскопе говорится: “В. Кених. Шкала времени: шесть месяцев”, а дальше только одна единственная запись. Просто твое имя: “Ричард Гаррисон”.

Гаррисон опять затряс головой.

– Видите? Никакого смысла.

– Но почему тогда это так беспокоит и злит тебя?

– Я.., я не знаю. Послушайте, давайте играть начистоту?

– Очень хорошо, – сказал Шредер, – скажи мне, только честно, что ты думаешь обо всем этом.

Гаррисон кивнул и облизнул пересохшие губы.

– Вы верите, что по прошествии шести месяцев вы умрете?

– Я знаю это.

– И что где-то через восемь лет вы возродитесь, переселитесь.., в меня?

– Это возможно, но не без твоей помощи. По крайней мере, не без твоего разрешения.

– Каким образом?

– Сначала ты должен принять главное. А затем, когда я приду к тебе, ты должен принят; – меня.

– Два разума в одном теле?

– Я уже говорил тебе, что это не совсем так Скорее, объединение разумов. Мы не будем осознавать, что нас там двое. Я буду тобой, а ты – мной.

Гаррисон, нахмурившись, покачал головой.

– Бесполезно. Я, наверное, не понимаю, что такое реинкарнация.

– Странно, – сказал Шредер. – Такой умный человек, как ты... Да спроси любую амебу...

– Амебу? Еще загадки?

– Послушай, – сказал Шредер, – что такое амеба если не классический случай продолжительной реинкарнации? Мы могли бы принять за факт, что любая амеба, которую мы видим в микроскоп, является оригинальной первичной амебой из доисторических океанов. Карнокинез не только подтверждает преемственность видов, но и их оригинальную тождественность.

– Но мы не одноклеточные организмы, – заметил Гаррисон.

– Я знаю о нескольких своих предыдущих жизнях. – Шредер проигнорировал его замечание. – Их открыли при помощи гипноза. Если бы ты тоже, под гипнозом, “вспомнил” прошлые жизни, это было бы еще одним примером нашей совместимости.

– Но вы все еще не предъявили мне никаких доказательств.

– Доказательства предъявит время. Но, пожалуй, есть еще кое-что, что поможет мне убедить тебя.

– И что же это?

– Ты упомянул собаку из своего сна. Черную суку. И ты знаешь, как я отреагировал, когда ты сказал мне об этом.

– Да. Ну и что?

– Сейчас ты слышал о Черной собаке, “С”, упомянутой в гороскопе Шенка.

– Совпадение, – пожал плечами Гаррисон.

– За день до того, как Шенк приехал сюда, я получил письмо от одного человека из Миндена. Его имя Ганс Хольцер. Мы с Гансом давно знаем друг друга. Раньше он был психиатром, работал с контуженными на войне людьми. Он и сейчас психиатр, но только работает с собаками. Доберманами. Черными суками. Он тренирует их для слепых людей. Это самые лучшие, самые дорогие и самые необычные собаки-поводыри во всем мире. Я написал ему, что хотел бы приобрести для тебя такую собаку. И это было до Шенка, до того как я узнал о собаке из твоего сна. Подожди...

Он встал, подошел к телефону, набрал номер.

– Мина, мне требуется первое письмо к Хольцеру, написанное три недели назад. Да, мои собственные распоряжения о собаке для Ричарда Гаррисона. Пожалуйста, пусть кто-нибудь принесет его мне к двери библиотеки. Спасибо... – он положил трубку и повернулся к Гаррисону.

– Ты можешь взять и это письмо, чтобы Вилли прочитал его тебе.

– Хорошо, – сказал Гаррисон. – Допустим, я верю вам. Может быть, я схожу с ума, но как бы то ни было, я вам верю. Однако скажите, почему вы так уверены, что я приму эту собаку-поводыря?

Он почувствовал, что Шредер улыбнулся.

– Но ведь это очевидно, что возьмешь! Вера немца в тайный порядок вещей начинала раздражать Гаррисона. Внезапно он почувствовал, что с него довольно этой библиотеки и обсерватории. Он встал.

– Мы закончили?

– Да, закончили. Закончили на сегодняшнее утро. Слушай, солнце сегодня такое теплое, почему бы нам не поплавать, а? Вики тоже собиралась. Она любит воду. Ленч будет позднее, а в полдень...

– Другое здание?

– Да. Там ты узнаешь, что все это действительно существует, а не просто вереница совпадений. И, между прочим, когда я расспрашивал о твоем сне, это тоже не было совпадением.

– Я ни на минуту не сомневался в этом.

– С тех пор, как взорвалась бомба, во время моего долгого, хотя и бесплодного, несмотря на все затраченные усилия, выздоровления, я тоже видел сон. Это был всегда один и тот же сон: свет, сияющий в темноте. А когда я приближался к этому свету, я обнаруживал, что это зеркало.

– Зеркало?

– Самое настоящее, Ричард. Полированное стекло. И когда я заглядывал в него, там было не мое лицо, – я видел твое лицо! И ты, Ричард, не был слеп, потому что ты видел меня, и ты улыбался, – Шредер вдруг вздрогнул, – хотя и очень странной улыбкой...

## Глава 5

Когда они вышли из здания библиотеки, Вилли Кених ждал их с письмом к Гансу Хольцеру.

– Отдай его Ричарду, Вилли, – сказал Шредер, – позже он попросит тебя прочитать это письмо. А сейчас мы собираемся поплавать. Погода очень теплая и вода прибавит нам аппетита.

Позже, когда они сидели на солнышке на краю бассейна, Шредер заговорил с Вики.

– Дорогая моя, тебе надо быть осторожнее. Я в первый раз вижу у тебя синяки! Представляю, как ты здорово обо что-то ударилась! Я думал, ты справилась с этой проблемой много лет назад.

– Незнакомая обстановка, – сразу ответила она. – И ударилась я не особо сильно. И это не моя вина. По-моему, не столько я налетаю на вещи, сколько вещи налетают на меня! – засмеялась она.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru