# История ленивой собаки

Алан Уилльямс

«The Tale of the Lazy Dog», перевод И. Русаковой

## Глава 1. Человек на крыше

Сержант Дон Вейс заступил на дежурство в 19.00, как раз когда начался дождь. Пробежав несколько ярдов от джипа с парусиновым верхом до укрытия у входа в склад, он успел вымокнуть до нитки. Вейс ослабил ремешок под подбородком и, сдвинув на лоб черно-белую каску с буквами М.Р.[1], вытер рукой липкую петушиную шею с прыгающим при каждом глотке кадыком. Потом установил свой карабин М-16 в полуавтоматический режим, поправил каску и оглядел место своего ночного бдения: ряды складов из кирпича из угольной пыли, скелеты сторожевых вышек, залитые потоками дождя, отскакивающими от грязного асфальта проездов и испаряющимися в горячий стоячий воздух, пахнущий отработанным керосином и раздираемый звуками реактивных двигателей, подобно сотням футов рвущейся бумаги.

Следом за дождем наступила темнота, как будто в огромном зале постепенно выключились прожектора, и вскоре сквозь кинжальные потоки воды Вейс с трудом мог разглядеть силуэты двух своих напарников, стоявших всего в пятнадцати футах от него по углам склада. Сам Дон охранял вход – двойные широкие двери из серой листовой стали с белой трафаретной надписью: США – ГОС. СОБСТВЕННОСТЬ – ВХОД ЗАПРЕЩЕН.

Вейс был не в настроении. Он и два его напарника обычно назначались в наряд в центральном воздушно-транспортном комплексе или дежурили у главных ворот, где была столовая, удобства и широкое поле деятельности: вереницы местных девушек на велосипедах, которых необходимо было останавливать для проверки документов, а иногда, если уже наступил комендантский час, и обыскивать. Там было также достаточно большеглазых девушек с желтой кожей в юбках, прикрывающих лишь половину бедер, которые работали в Команде поддержки военных и знали каждого из военизированной полиции по имени.

Но этот склад стоял на отшибе. Как и другие вокруг него, он был закрыт и не имел окон. Даже после нескольких месяцев службы на летном поле познания Вейса в области географии этого места были весьма смутны.

Звезд не было, но, взяв за ориентир бежевое свечение на юге, где располагался город, и красные полосы, появляющиеся на небе слева, где каждые несколько минут в воздух поднимались истребители, Вейс решил, что он находится где-то приблизительно в центре огромного складского комплекса к востоку от основного, транспортного. А справа, за сторожевыми вышками и проволочным заграждением под высоким напряжением, на фоне дуговых фонарей над минным полем можно было разглядеть ряды грузовых самолетов с высоко поднятыми хвостами и раздутыми корпусами – С-123, «Геркулесы» и «Карибоу», способных поднять пять тонн груза и приземлиться на посадочную полосу длиной чуть больше трех корпусов самолета.

Вейс выругался, подумав о том, что он делает возле этого одиноко стоящего склада. Если они захотят что-нибудь уничтожить, так это самолеты, и, как обычно, сначала последует артобстрел и ракетный удар, а потом они пошлют вперед людей-миноискателей, которые будут кричать, как обезьяны, и разбрасывать сэтчел-бомбы, пока военные полицейские расстреливают их у проволочного заграждения. Так почему же, черт возьми, этот склад так важен, что он и его коллеги должны целых четыре часа мокнуть и подыхать от скуки, не имея даже шанса выпить чашечку кофе?

Дождь постепенно стихал, а далеко за периметром аэродрома опускались вспышки, постепенно переходя в неоновые огни, медленно приближающиеся к земле. Вейс наблюдал за тем, как они исчезают из виду, когда справа появились зажженные автомобильные фары, быстро двигающиеся в его сторону по залитому водой проезду. Сержант выпрямился и чуть вскинул автомат, направив короткий ствол на фары, готовый прошить машину из конца в конец в полном автоматическом режиме – 30 патронов в секунду.

Это был длинный «флитвуд седан» с затемненными стеклами, так что увидеть, кто сидел внутри, было невозможно. Вейс не спускал глаз с машины, она остановилась, подняв волну грязи, из нее выскочил офицер в полевой форме и, в два шага подойдя к сержанту, выкрикнул:

– Сержант Вейс, наряд от АТСО-3?

Вейс вытянулся и отдал честь.

– Сколько у вас людей, сержант?

– Три человека, сэр.

– Всего три? Боже! – офицер вытер рукой смуглое, потное лицо. – Наряд от штаба только три человека?

– Ровно столько они со мной отправили, сэр.

– Каков приказ?

– Охранять до 22.30, сэр.

Офицер некоторое время молчал, работая при этом челюстями, будто у него что-то застряло в зубах и он пытается от этого избавиться.

– Хорошо, – неожиданно сказал он, – выполняйте приказ, пока мы не вернемся, чтобы перебросить груз на четвертую транспортную стартовую дорожку. Для погрузки прибудет грузовик с подъемником и вооруженный патруль под командой полковника Миллера. Пароль «Хэппи Хаунд». Все понятно?

– Да, сэр.

– Я пришлю дополнительный наряд. И я хочу, чтобы вы, Вейс, забрались на крышу, смотрели во все глаза и, пока не прибудет патруль, никого сюда не подпускали. Никого! Ясно?

– А дополнительный наряд, сэр?

– Что – наряд?

– Как я их узнаю, сэр?

Офицер пристально посмотрел на Вейса и кивнул:

– Я лично вернусь с ними. В конце проезда дважды мигну фарами. А теперь забирайтесь на крышу!

Он повернулся и прыгнул в джип, машина уже начала разворачиваться, когда Вейс крикнул:

– Маккалски!

Один из солдат, охраняющих склад, волоча ноги по грязи, подошел к Вейсу:

– В чем проблемы, сержант?

– Ты слышал, что он сказал? Пришлют дополнительный наряд. Может, они нам не доверяют, – он взглянул на стальные двери у себя за спиной и пожал плечами. – И что, черт побери, они там хранят? Он сказал, за грузом прибудет «упакованный» полковник и грузовик с подъемником! Наверное, там что-то особенное.

– Может, последние номера «Плейбоя»? – каска скрывала улыбку Маккалски.

– Ага, только чего они это отгружают отсюда? – раздраженно сказал Вейс. Он посмотрел на крышу – добрых 20 футов в высоту и ни тебе парапета, ни укрытия. Вейс повернулся к Маккалски: – Помоги мне подняться, – сказал он, поставив автомат на предохранитель и повесив его на шею.

Маккалски сцепил руки и подставил их сержанту, Вейс запрыгнул ему на плечи и чуть не сорвал водосточный желоб, подтягиваясь на крышу.

Вейс сразу понял, что тут находиться небезопасно. Крыша – грубая бетонная поверхность – была слегка выпуклой, чтобы могла стекать вода, но настолько плохо сработана, что больше половины было залито водой, минимум, на два дюйма. Шагнув вперед, Вейс почувствовал, как вся крыша прогнулась под ним, словно доска на вышке для прыжков в воду. Вейс достаточно долго прожил на ферме, чтобы испытывать гордость от хорошо выполненной работы, поэтому в этот момент злость его переключилась уже на все местное население. «Сколько налогов растрачивается на передоверенные контракты с этой бестолочью!» – подумал Вейс. Бетон настолько пропитался влагой, что скорее походил на пластилин.

Вейс сделал еще один шаг, послышался приглушенный треск. Сержант закричал, выбросив руки вперед, когда огромный кусок крыши провалился вместе с ним и упал в темноту.

* * *

Приземлившись почти вверх тормашками, Вейс взглянул наверх и увидел на краю дыры с неровными краями, там, где раньше была крыша, голову Маккалски в большой каске.

– Что случилось, сержант? С тобой все нормально?

Еще несколько вспышек осветило небо, на этот раз они были гораздо ближе, и в их пурпурном свете Вейс смог сесть и оглядеться по сторонам. Сначала ему показалось, что склад пуст: те же стены из кирпича из угольной пыли, что и снаружи, пол засыпан штукатуркой и забрызган каплями дождя.

– Ты в порядке, сержант? – снова окликнул его Маккалски.

Вейс попробовал приподняться и скривился от боли.

– Тащи фонарик, слышишь? – крикнул он. – Кажется, я сломал ногу. – Вейс сидел, опершись на руки, вытянув вперед ноги и сыпал проклятиями. – Чертовы гуки[2]! – стонал он, слушая, как Маккалски спускается по стене снаружи.

Вдруг его рука скользнула под разорванную бумагу. Пурпурные вспышки медленно затухали, и в их дрожащем свете он наконец заметил, что весь пол покрыт бумагой – темные, неровные прямоугольники простирались вокруг, как плохо уложенная плитка. Сержант ощупал бумагу под собой. Она была прочная и шероховатая, как тюленья кожа, именно в такую упаковывали амуницию.

Но сейчас Вейс лежал не на простых упаковках. До того, как вспышки света окончательно погасли, он успел лишь краем глаза увидеть то, что было упаковано в бумагу. Потом сержант несколько секунд просто сидел в кромешной тьме, вцепившись в разорванную бумагу, в ушах у него начало звенеть.

Яркий луч фонарика ослепил Вейса, он инстинктивно разгладил надорванный край упаковки и услышал голос Маккалски:

– Ты можешь встать, сержант?

Вейс прикрыл глаза ладонью:

– Просто брось мне фонарик, и все.

Фонарик упал в нескольких футах от сержанта и откатился в угол. Вейс, кривясь от боли, пополз за ним, сжимая пальцами плотные края упаковок, каждая размером с небольшой кирпич. Добравшись до фонарика, Вейс попытался отдышаться и осветил небольшую упаковку под руками.

– Эй, сержант! – кричал Маккалски, но Вейсу казалось, что его голос идет откуда-то издалека, он уже почти разорвал ногтями плотную бумагу.

– Сержант, дополнительный наряд!

На этот раз Вейс даже не услышал своего подчиненного. Он склонился над вскрытой упаковкой и не мог оторвать от нее глаз.

– Господи, – пробормотал сержант. – Иисус Христос на велосипеде!

## Глава 2. «…В стране, которой никогда не было»

Мюррей был практически последним пассажиром, покидающим самолет, за ним следовала только одна пожилая женщина с иссиня черными волосами и свиньей. На время двух часов полета свинью пристегнули в вертикальном положении дополнительным ремнем, а нижнюю часть животного обмотали мешковиной.

Длинноногому, длиннорукому Мюррею было около тридцати пяти лет, на нем был песочного цвета костюм, на шее болталась «лейка» в потрескавшемся футляре, в руках он нес парусиновый чемодан. Стюардесса в обтягивающей юбочке поклонилась и с интересом посмотрела на него. На этой линии европейцы были редкостью: неустойчивое расписание, безопасность не гарантирована (самолет, совершавший первый рейс на этой линии, бесследно исчез, пролетая над джунглями, а с ним и все двадцать высокопоставленных пассажиров, включая членов экипажа).

Внизу у трапа в парусиновых туфлях на резиновой подошве стоял мужчина с револьвером – вроде полицейского. Недалеко сидела собака. Мужчина чрезвычайно увлекся, наблюдая за тем, как собака вылизывает свои интимные места, и не обратил особого внимания на Мюррея, когда тот вышел из самолета на слепящий, желтый солнечный свет и легкой походкой зашагал по летному полю, но не в направлении терминала.

Было далеко за полдень и очень жарко. Мюррей прошел мимо двух «Дакот», подобных той, на которой он прибыл, на борту каждой – витиеватая надпись на санскрите – название национальной авиалинии. Возле одного из самолетов орудовал молотком миниатюрный смуглый механик, он поднял голову и улыбнулся Мюррею. Мимо стоящих в ряд сборных складов Мюррей прошел к строению с вывеской: «Хай-Ло. Буфет. ОТКРЫТ 05.00-21.00. ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА США. КИПЫ ПРИНИМАЮТСЯ». Мюррей был на чужой территории, однако здесь не было ни охранников, ни прожекторов, ни сторожевых вышек, ни электро– или минного заграждения по периметру. Лишь один похотливый полицейский и счастливый механик.

Мюррей вспотел от жары и остановился. Летное поле было более мили в ширину, вдалеке виднелись ангары с изогнутыми крышами и ряды транспортных самолетов, похожих на выброшенную на берег стаю серебряных рыб. Никакого движения. Казалось, даже в буфете ни души. Это было затишье перед сумерками, когда наступит время возвращения самолетов с последних рейсов и начнется двухчасовая деятельность по обслуживанию самолетов, их перезаправке и подготовке к первым утренним полетам.

Это был самый отдаленный уголок летного поля, отданный исключительно гражданскому транспорту. Терминал напоминал провинциальный французский вокзал: старые часы на контрольной башне и балкон с железными изогнутыми перилами для наблюдателей. Под надписью на четырех языках: «Ненависть не остановит ничто, кроме вселенской любви. Будда» сидели на корточках две женщины в черном с косичками. Когда Мюррей входил в терминал, они даже не взглянули на него.

Уже почти все пассажиры прошли иммиграционный контроль. Мюррей подошел к стойке, и три очень маленьких офицера в погонах с белым кантом начали сосредоточенно изучать его зеленый ирландский паспорт со стертой позолоченной арфой и галльскими буквами. Большинство страниц в паспорте были перештампованы визами и иммиграционными печатями четырех континентов. Офицеры задержались на странице с личными данными. Наконец один из них воскликнул: «Профессор!» – все трое широко заулыбались и пропустили Мюррея дальше.

В таможенном зале шел шумный спор о свинье, которая к этому времени уже избавилась от мешковины и успела в нескольких местах испачкать пол. Таможенники со скучающим видом пометили мелом чемодан Мюррея, даже не попросив открыть его. Несколько полуголых мальчишек, собравшихся под надписью: «К ВАШИМ УСЛУГАМ. 50 КИПОВ – ОДНО МЕСТО БАГАЖА», устроили свалку в борьбе за право поднести чемодан Мюррея. Водитель в рубашке с золотыми запонками вел такси – абсолютно новую «тойоту» – по центру дороги на скорости примерно сто километров в час, положив руку на гудок. Мимо проносилось множество велосипедистов-акробатов; машины петляли, чтобы не задеть их. С шоссе, идущего от аэропорта, вдоль которого над вонючей водой стояли на сваях лачуги, «тойота» свернула на неожиданно тенистый бульвар без дорожного покрытия. Полустертые, блеклые вывески: Coiffeur de Paris, Le Jockey Taileur, Cafe Tout Va Bien, Tiger Beer. Буквы местами отсутствовали.

Они проехали мимо единственного в городе светофора, который так и не заработал со времени последнего визита Мюррея, чуть больше года назад, и свернули на главную улицу. По сторонам – одноэтажные деревянные магазинчики, заваленные под самую крышу щедрыми дарами Большой Силы: американскими моющими средствами, французской косметикой, шотландским виски, джином, бурбоном, сигаретами «Кинг сайз», печеньем, электробритвами и фенами, стиральными машинами, часами, фотоаппаратами, транзисторными приемниками, даже портативными телевизорами, хотя ближайшая передающая станция находилась более чем в шестистах милях от города.

И золото. Золото было разложено, как фрукты на рыночных прилавках. Самых разных оттенков, от бледно-желтого до темного, медного. Тонкие обручи, массивные печатки, браслеты, серьги, кулоны, цепочки, амулеты, статуэтки тонкой работы, тарелки, чашки, чайные сервизы из золота.

Такси остановилось возле одного из самых внушительных строений в городе – у трехэтажного оштукатуренного здания с балконами и вывеской: «Бар Des Amis». А чуть выше едва разборчивая, облупившаяся надпись желтой краской: «Отель». Мюррей дал водителю доллар, перешагнул через открытый водосток и вошел через открытую дверь в бар.

После солнечного света там было темно, чувствовалось дуновение от невидимого вентилятора. За стойкой бара решал кроссворд во французской газете юноша в отлично сшитом белом пиджаке. Мюррей сказал ему несколько слов, и юноша кивнул головой в сторону девушки, сидящей за кассой. Она была с нежной кожей, маленькая и пухленькая, как симпатичная обезьянка. Мюррей подошел к ней, представился на французском и объяснил, что он телеграфировал из Пномпеня и забронировал номер.

– Мосье Уайлд? – девушка подала ему большой железный ключ и конверт из веленевой бумаги, адрес был отпечатан на машинке: «М-ру Уайлду. Отель Des Amis, Вьентьян, Лаос».

Внутри лежала бумага с золотой каемочкой – приглашение в Канадское посольство на прием в честь Дня независимости Канады, одной из стран, представляющих Международную контрольную комиссию.

Мюррей взглянул на обратную сторону приглашения и нахмурился. Кажется, не он один телеграфировал из Пномпеня о своем приезде. На обратной стороне было накорябано: «Увидимся на приеме. Дж. Ф.». Мюррей посмотрел на часы – почти пять. Прием в 6.30. Они оставляли ему не так много времени.

– Когда это прислали? – спросил он девушку.

Она пожала плечами, соскользнула со стула, почти исчезнув при этом за стойкой, подошла к юноше и что-то ему шепнула.

– Позавчера, – сказала она вернувшись. – Это принес мосье Джордж.

Мюррей кивнул, стараясь скрыть легкое раздражение. Мюррей собрался заняться в Лаосе своими делами по собственному расписанию, хотя он должен был признать, что дипломатический прием – не самое худшее место для старта. Вьентьян – административная столица Лаоса – был маленьким городком, где для чужака верный способ привлечь внимание – это «лечь на дно». Девушка отошла, чтобы обслужить невысокого человека, который только что вошел в бар и заказал перно. Только Мюррей убрал конверт и подхватил чемодан, как его окликнул странно знакомый голос:

– Мюррей Уайлд? Давненько не виделись!

Мюррей, сощурившись, посмотрел в сторону залитого солнцем входа в бар. Входивший мужчина был маленький и лысый, почти старик, в очках с линзами из горного хрусталя и с седым пушком над ушами. Он говорил и выглядел, как немного опустившийся английский лавочник: в почти белом костюме и в рубашке с раскрытым воротом.

– Простите… – начал Мюррей.

– Наппер, – сказал мужчина, – Хамиш Наппер, выпьем?

– Спасибо, пиво.

Мюррей забрался на табурет и все еще пытался вспомнить, кто же это такой, когда совершенно нетипичным для англичанина жестом мужчина пожал ему руку. Вот тут Мюррей его и вспомнил. Это был ужасный вечер. Чуть больше года назад в саду Британского посольства. Нервы у Мюррея были на пределе, от постоянного недосыпа и выпивки он чувствовал себя совершенно разбитым. Они на пару подпирали дерево и остервенело спорили о войне. Мюррей ссылался на свой недавний опыт и был слеп от злости и виски, старик что-то невнятно тараторил, опираясь на «прожитые годы» и «задний ум». Он пробыл в Индокитае более двадцати лет и теперь занимал какой-то неопределенный пост в Политической секции. Как-то в 1954 году, во время визита Британской миссии в Ханой, Наппер играл в футбол против Хо Ши Мина. Играли девять на девять, Великобритания проиграла, потому что никто в этой команде не осмелился заблокировать президента, боясь сорвать переговоры.

Мюррей вспомнил старика из-за его рук. Сейчас в полутьме бара их прикосновения были особенно неприятны: влажные, распухшие ладони с мягкими подушечками между суставами.

– Так вы все еще здесь? – спросил Мюррей. – Вас не вытолкали?

Наппер издал гортанный смешок и тряхнул головой:

– Наболтали лишнего той ночью. Мне кажется, мы оба были слегка под хмельком. Да, я все еще здесь, хотя пришлось бросить некоторые старые привычки. Скажем так – опять прильнул к бутылке, – он толкнул пустой стакан через стойку в сторону девушки. – На это ушло время, и первые недели были сущим адом. Доктора довели меня до двух папирос в день, но припухлости на руках и ногах еще не прошли.

– Когда вы уезжаете?

– В конце года. К этому времени отслужу полный срок и выйду в законную отставку. Должен сказать, в посольстве чертовски благородны в этом смысле. Даже пошучивают, говорят, что не могут отсылать старый хлам обратно в Королевство. Вредит Службе.

– И что вы будете делать?

– Полная пенсия, бунгало неподалеку от Годалминга, рыбалка. Может, даже напишу мемуары. У меня тут полно историй, – он постучал пальцем по лысине, – от них кое у кого в Уайтхолле волосы встанут дыбом. Вся проблема в том, что, мне кажется, я не смогу этого сделать.

– Полагаю – государственная тайна?

– О, к черту тайны. Просто когда я сажусь и пытаюсь их написать, ничего не могу вспомнить. – Наппер улыбнулся, глядя в бокал, и вдруг спросил:

– А вы что делаете в Лаосе?

Мюррей пожал плечами:

– В-и-В. Высыпаюсь и восстанавливаю силы.

– Я называю это О-и-О. Общение и Опьянение, – Наппер хохотнул и отпил перно. – Работаете над какой-нибудь историей?

– Нет. А что, есть такая? – Мюррей насторожился, вспомнив, что за этим смешным, близоруким и немного грустным лицом скрывается ум, которому от имени Ее Величества доверялись важные и деликатные миссии в этом уголке земного шара. – Есть что-нибудь, о чем я должен знать? – непринужденно продолжил Мюррей. – Вынашивается какой-нибудь переворот?

Наппер покачал головой:

– Они запретили перевороты, вы не знали? «В Лаосе перевороты запрещены». Это официальный правительственный указ.

– Чудесная страна.

– Лучше всех, – сказал Хамиш Наппер. – Вы полюбите ее, смягчает всех, даже русских. Всех, кроме этих проклятых американцев! Везде суют свой нос. Сначала закрыли казино, потому что оно находилось на третьем этаже лицея для девочек. А заведение-то открывалось только вечером. А теперь, вы знаете, что они собираются сделать? Они хотят вынудить правительство запретить марихуану. Только подумайте! Практически единственный основной продукт этой страны, и они хотят его ликвидировать всего лишь потому, что семьи их военных боятся, что их подрастающее отродье – кажется, они называют их подростками – может привыкнуть к «травке». А вы знаете, сколько в американском посольстве в Лаосе военных атташе? 85! 85 чертовых военных атташе! – выкрикнул он, не контролируя себя от злости. – А у нас и у русских только два, официально, – Наппер залпом допил перно.

В бар вошла девушка и направилась к ним. Европейка, высокая и темноволосая, в брюках и военном френче маскировочной окраски. Хамиш Наппер обернулся и поприветствовал ее на безупречном французском, к нему мгновенно вернулось веселое настроение.

– Это Жаки, – представил Наппер, – миссис Жаклин Конквест, – добавил он с меньшим энтузиазмом.

Мюррей и Жаки обменялись рукопожатием. У нее было круглое, симпатичное лицо, спокойное и неулыбчивое.

– Что будете пить? – спросил Наппер на французском.

– Я не могу остаться, – сказала Жаки, всматриваясь в темные углы бара. – У меня кое с кем назначена встреча.

Очки Наппера лукаво блеснули, французская речь оттачивала его манеры и придавала почти хищническую хитрость:

– Следовательно, есть кое-кто еще, не так ли?

На лице девушки появилось отдаленное подобие улыбки, она пожала плечами:

– Tu penses![3] – Жаки повернулась к Мюррею. – До свидания, мистер Уайлд. Пока, Хамиш!

Они смотрели ей в спину, Жаки грациозно перешагнула через водосток и исчезла из виду.

– Кто она такая? – спросил Мюррей, указывая девушке-барменше на пустые бокалы.

– Жаки? Вышла замуж за дерьмо. Ее муж – американский парень по имени Максвелл Конквест – дурацкое имя! – его перевели сюда из Сайгона. Не думаю, что они счастливы. Половину своего свободного времени она проводит, разгуливая кругом, как во сне. Никого она, здесь не искала, просто некуда больше пойти. Она бы не стала здесь с нами пить – ее муженек не одобрил бы этого. Муженек – стопроцентный хороший американский мальчик, принимает душ три раза в день и никогда не поднесет ко рту бокал, если лед не из хлорированной воды. Ублюдок.

– Чем он занимается?

– Шпион. ЦРУ. Почти все время занят тем, что с парнями полковника Бучбиндера из американского соединения вынашивает заговоры против лаосских политиков. Предполагается, что он занимает такую же должность, как и я. Мы не ладим.

– И вы занимаетесь тем же – вынашиваете заговоры?

– Я? Ха! – Наппер снова хохотнул, на этот раз, как показалось Мюррею, слишком легко. – Обычные делишки – такой старой развалине, как я, не доверят что-нибудь серьезное, – он допил и слез с табурета. – И все же вынужден уйти. Правительство Ее Величества зовет!

Наппер вытащил из кармана пачку больших купюр, нежно-розовых и лиловых, каждая по сто кипов, как старые франки, только вместо замков и кардиналов – пагоды и танцующие девушки, и, не успел Мюррей возразить, бросил их через стойку барменше.

– Я плачу, старина. Еще увидимся.

Наппер шел, волоча ноги и немного покачиваясь, через несколько шагов он слегка подпрыгивал.

Мюррей подумал, что его должен был бы позабавить этот тип, однако ничего такого не чувствовал, Вьентьян никогда нельзя было назвать престижным местом для дипломата, но, раз уж Британия подписала совместное женевское соглашение по Лаосу, пост в столице был важен. И Мюррей подумал: «Вряд ли стали бы в британском министерстве иностранных дел терпеть престарелого, не равнодушного к выпивке, а в прошлом и к опиуму, болтуна, если бы он действительно ничего из себя не представлял». А Хамиш Наппер все еще работал – проработал, видимо, уже больше двух десятилетий – в деликатной особенно для Юго-Восточной Азии сфере с расплывчатым названием «политическая разведка». И вместо того, чтобы давным-давно убрать Наппера, ему позволяют отслужить полный срок, который закончится к концу года. А до конца года, рассуждал Мюррей, поднимаясь по каменным ступенькам в свой номер на втором этаже, еще несколько месяцев. Нет, Мюррей не собирался жалеть мистера Хамиша Наппера.

* * *

Мюррей прошел несколько сот ярдов вниз к реке, к ресторану Королевского дворца Ланг Ксанг. Солнце клонилось к закату, и на главной ухабистой улице появилось множество снующих туда-сюда машин, их количество удивляло. Нескончаемый поток сверкающих фар и хромированных частей «шевроле», «ситроенов» и «фольксвагенов», дюжины маленьких японских машин неслись по центру дороги. Стоя под вывеской бара «Des Amis», Мюррей задержался, вспомнив удивление, которое возбудил в нем этот феномен Вьентьяна в прошлый приезд. Загадка была в том, откуда взялись все эти машины и куда они едут? По Южному шоссе, идущему вдоль Меконга вниз к Саваннакету, в сухой сезон могли проехать только большие автобусы и машины с четырехприводным двигателем, а старое шоссе Route Nationale Treize, ведущее вверх к королевской столице Луангпхабанг, было перекрыто силами Патет Лао[4] через тридцать километров от начала. Больше из Вьентьяна не было дорог, только паром изредка курсировал через реку в Таиланд и обратно.

«Но Лаос, – рассуждал про себя Мюррей, – непредсказуем». Наезжающие умы из Госдепартамента прозвали эту страну «Лаос-Хаос». Война, десятилетие сотрясающая джунгли и горы, уже, как минимум, дважды отдавалась в канцеляриях Свободного Мира. Седьмая эскадра США была приведена в боевую готовность, спешно созывались конференции между Москвой, Лондоном и Вашингтоном.

И все же здесь, во Вьентьяне, коммунисты Патет Лао сохраняли за собой штаб – хорошо обставленный французский особняк с портретами Мао и Хо и с ухоженным садом, выходящим на «Утренний рынок», где опиум и конопля продаются вперемешку с крашеным шелком и авторучками. Мюррей Уайлд, уставший и превратившийся в циника от пропитанных глупостью, хитростью и жестокостью прелестей этого континента, однажды написал о Лаосе; «…война, которой никогда не было в стране, которой не существовало».

Насколько он мог надеяться, это было одно из наиболее близких к истине его определений.

Спустились мягкие сумерки. Мюррей дошел до реки.

Сквозь непрекращающуюся трескотню цикад в высокой траве у реки прорывался шум проезжающих мимо машин. Королевский ресторан Ланг Ксанг стоял на собственной территории, от ворот, поддерживаемых каменными слонами, шла подъездная дорожка, запруженная правительственными лимузинами и лимузинами дипломатического корпуса. Все сооружение первоначально было задумано одной из мечтательных лаотянских царственных особ как огромный отель для приема гостей в день, когда Вьентьян будет столицей Водных Олимпийских игр на Меконге. Царственную особу смел переворот, деньги испарились, на Меконге игры не проводились, и так и не прибыли туристы. Все, что успели построить на месте дворца Ланг Ксанг – ресторан, бар и танцевальный зал, любопытное смешение Корбюзье и Сесл Битон, – осколки стекла и ржавая сталь сочетались с причудливым железным плетением и позолоченными эргетами на крутой, наполовину не достроенной крыше пагоды, поднимающейся от реки подобно сюрреалистическому трамплину.

Вход был забит веломобилями, водители покуривали или спали на пассажирских местах. Офицер Лаотянской Королевской армии взял карточку Мюррея и указал ему на двустворчатые двери в танцзал, к которым вела неметеная цементная дорожка. Посол и его жена встретили Мюррея натянутыми улыбками и пригласили на борт бэндвагона[5] международной дипломатии.

Пока по всему миру холодная война велась с помощью пропаганды, торгового эмбарго, передвижения войск, угроз и шантажа, здесь, в Лаосе, конфликт развивался под двумя люстрами и под крепкие напитки с острыми идеологическими пошлостями, разбавленными банальным шутовством. Мюррей слышал немало историй о подобных дипломатических сборищах в Лаосе, которые нередко заканчивались каким-нибудь происшествием. Например, один из членов Индийской контрольной комиссии, имевший безупречную репутацию, как-то, поспорив о самолетах ICC, отвесил оплеуху коллеге-поляку; а после одного особенно шумного разбирательства с Датской дипломатической миссией видный член Британского посольства провел ночь на диване поверенного в делах китайского коммуниста.

В зале было около пятидесяти человек, половина в униформе, все стояли небольшими группами в соответствии с национальностью и рангом. Мюррей решил, что к этому времени неутомимый официант в белом пиджаке и тапочках с вышивкой обходил всех с выпивкой только по второму кругу. Для того чтобы был нарушен официальный протокол, требовался еще как минимум час. Мюррей знал в лицо примерно полдюжины человек; впервые за много дней он понял, что ему никуда не надо торопиться. Человек, на встречу с которым пришел Мюррей, должен был появиться в нужное время сам.

Мюррей взял бокал и начал «циркулировать» по залу. Индийцы стояли узким кружком – на удивление крупные мужчины с шоколадным цветом кожи в белоснежной форме – и с солидным видом вели беседу, попивая виски с содовой. В другом углу стояли поляки – подозрительно неуклюжие квадратные белые мужчины с широкими носами и вялыми губами, голубино-серая форма с эполетами и серебряными орлами сидела на них так, словно была пошита для другого, более благородного сословия.

Французский журналист, присоединившись к Мюррею, одной стороной рта, тоном хорошо осведомленного человека начал объяснять, что после чехословацкого кризиса старая польская делегация была отозвана и всех представителей заменили на русских или поляков, рожденных в России. Тогда это совсем не заинтересовало Мюррея. Он смотрел на доминирующую над остальными группу американцев в центре зала. С ними была девушка, которую он встретил днем в баре «Des Amis» – миссис Жаклин Конквест. Мюррей узнал ее только со второго взгляда: свободный маскировочной окраски френч и брюки заменила плотно облегающая оболочка из темно-синего шелка, подчеркивающая длинные ноги, высокие бедра и великолепную, большую грудь. Волосы были забраны наверх, отчего даже на расстоянии в ползала ее лицо казалось гораздо тоньше, а глаза больше и темнее.

Мюррей направился в их сторону. Ему был знаком всего один человек из группы американцев – приятный долговязый молодой человек по имени Люк Уилльямс – заведующий Информационным бюро США, а нынешний статус Мюррея как писателя и независимого журналиста позволял ему самому представлять себя.

Люку Уилльямсу была известна репутация Мюррея, и он представил его так, что, пожалуй, впору было смутиться. Двое мужчин сухо кивнули, а девушка была так же невозмутима и неулыбчива, как и в баре днем, и что-то подсказало Мюррею, что афишировать их знакомство было бы неразумно. Один из других двоих, ее муж, стройный мужчина с непроницаемым лицом, в застегнутой на все пуговицы рубашке, с застегнутым на все пуговицы ртом и с раскосыми глазами. Мюррей сразу отнесся к нему с недоверием. Ни Конквест, ни его жена не пили.

Второй мужчина – новый шеф американского соединения в Лаосе полковник Бучбиндер, мускулистый и коротко подстриженный, с рукопожатием портового грузчика; его глаза за очками в роговой оправе не двигались и не мигали, пока он говорил:

– Рад знакомству, мистер Уайлд! Сожалею, что не был здесь во время вашего последнего визита, но в этот раз, уверен, мы наверстаем упущенное, у вас будут огромные возможности увидеть в действии нашу программу экономической помощи на всех уровнях национальной жизни и убедиться, как она влияет на обстановку в этой стране…

Девушка смотрела куда-то поверх их голов, сконцентрировав внимание на обшарпанной стене в пятнах плесени – взгляд тотальной скуки.

– Люк снабдит вас комплектом информации, – продолжал полковник Бучбиндер, – любыми деталями об оказываемой нами помощи на сегодняшний день. И всеми остальными сведениями, которые вам интересны, – он перевел совиный взгляд на высокого улыбающегося юношу слева от себя, – Люк в вашем распоряжении!

– Сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам, сэр, – просиял Люк. – Вы знаете мой офис напротив главного комплекса посольства?

Мюррей поблагодарил его, а полковник Бучбиндер и Конквесты покинули их, чтобы присоединиться к своему послу. Девушка отвернулась без единого жеста, даже не кивнув. Ни она, ни ее муж не произнесли ни слова, но Мюррей постоянно ощущал на себе холодный взгляд цээрушника и обрадовался, когда тот наконец ушел. Мюррей с благодарностью повернулся к Люку:

– Послушайте, вы кое-что можете для меня сделать. Я в Лаосе всего на несколько дней, что-то вроде транзита между новыми заданиями, но меня очень интересует, – он непроизвольно понизил голос, и американец был вынужден склонить к нему голову, – сброс риса.

Люк выпрямился и широко улыбнулся:

– Конечно. Без проблем. Хотя это уже делали.

– Все когда-то уже делали, – сказал Мюррей. – Меня интересуют некоторые специальные фотоэффекты: раннее утро, взлет на рассвете и сброс как можно дальше к северу. Сброс на самой большой высоте.

Улыбка американца испарилась, и он слегка нахмурился:

– Это очень высоко и очень далеко на севере. Начало на высоте девять тысяч футов, и это очень близко к территории чикомов[6].

– Вы туда летаете – я хочу это увидеть.

– Вы никогда не видели сброс риса?

– Нет. Поэтому я к вам и обращаюсь.

– Насколько я могу судить, там в горах, на севере, довольно рискованно. Особенно если испортится погода. А в горах – высоко или низко – это одно и то же. Мы производим простенький сброс риса всего в сорока минутах отсюда, за Сиангкхуанг. Если начнется шторм, вы и там немало развлечетесь.

– Не подходит, – сказал Мюррей. – Я наразвлекался в этой жизни. Старею. Хочу увидеть настоящий сброс как можно севернее, насколько вы сможете выбить мне пропуск, и взлет как можно раньше утром.

Люк Уилльямс с сомнением кивнул головой:

– Посмотрим, что я могу сделать. Может, понадобится личный отказ от ответственности, а это требует времени.

– Почему? Я подписал кучу таких бумаг и в ситуациях почище этой. Если только, конечно, вы не хотите сказать, что процент потерь в ваших вылетах на север слишком высок…

– О нет, не поймите меня неправильно, это всего лишь формальность. Вы знаете, какие эти штатские! Мы здесь не имеем дел с военными.

– Я подпишу все, что вы мне дадите, – сказал Мюррей.

– Есть семья: жена, дети? – молодой человек говорил так, будто был лично заинтересован.

Мюррей покачал головой:

– Никого, о ком бы вам пришлось волноваться, если со мной что-нибудь случится. Вам, или «Эйр Америка», или кому-либо другому. Со мной это будет как с камнем, брошенным в океан.

Американец стоял и вертел в руке бокал, в котором был охлажденный чай.

– Если появятся какие-то сложности, – наконец сказал он, – думаю, я смогу все уладить через полковника Бучбиндера. В этих полетах последнее слово за ним.

Мюррей одарил его быстрой, успокаивающей улыбкой:

– Спасибо, Люк. Но попробуйте сделать все без полковника. Конечно, я хочу, чтобы это было официально, но не слишком официально. Мне бы не хотелось вдруг начать делать информационные бюллетени для авиа США; «Руки, протянутые через океан» и прочая чушь.

– Я вас прекрасно понимаю, – с неподдельной искренностью сказал Люк. – Думаю, я смогу все устроить на нужном уровне. Вы наверняка остановились в «Фрэндс Бауди Хаус»?

– Естественно, – они понимающе улыбнулись друг другу. – Когда, как вы считаете, вам все станет известно?

– Если все пройдет – к завтрашнему полудню.

– Тогда просто позвоните в бар и оставьте сообщение, – Мюррей, чуть поколебавшись, взял бокал с подноса, с которым официант вновь обходил гостей. – Кстати, Люк, вы знаете некоего Джорджа Финлейсона?

– Вы имеете в виду Бензозаправку?

– Кого?

– Так его здесь называют: вечно с бокалом в руке, и никто никогда не видел его пьяным. Он британец. У этого человека лучшая в мире работа.

– Он работает на IMF, Международный валютный фонд ООН, не так ли?

Люк рассмеялся:

– Ну, от IMF он получает жалованье, если вы это имеете в виду. В действительности он работает на FARC (Контроль иностранных вспомогательных резервных фондов). Это одна из сумасшедших компаний по поддержанию лаотянской экономики. Их поддерживает IMF, основные фонды поступают из США, Британии, Франции и Японии. Идея состоит в том, чтобы стабилизировать кип, скупая его по свободному валютному курсу пятьсот к доллару.

– А чем именно занимается Финлейсон?

– Финлейсон буквально – FARC. Единственный работник плюс очень аппетитная молодая вьетнамочка, которая, как предполагается, работает на телексе. Раз в неделю из Национального банка Лаоса им сообщают, сколько кипов сброшено в подпол: обычно где-то около 10 – 15 миллионов – и Бензозаправка отправляет телекс человеку IMF в Бангкоке, который организует возмещение дефицита в твердой валюте. После этого Бензозаправке остается лишь подъехать к банку на Фангум-стрит – это такая маленькая вилла – две комнаты и подвал, – забрать мешки с деньгами, отвезти их домой и сжечь в специальном мусоросжигателе, который мы установили у него в саду.

– Честно сказать, – добавил Люк, – когда FARC начали операцию, они топили деньги в Меконге, а рыбаки вылавливали их ниже по реке у Тхакхека. Это называлось «держать кип на плаву». Такое может быть только в Лаосе.

– Как получилось, что такую работу дали англичанину? (Все, что Мюррей знал о прошлом Финлейсона, это то, что тот был банкиром в Гонконге.)

– Я слышал, он получил ее через рекламу в лондонской «Таймс». Во всяком случае, он подыскал себе неплохую работенку: работаешь полдня в неделю и получаешь до черта денег, не облагаемых налогом, и притом не в кипах! А вы с ним не знакомы?

– Пока нет. Хотя именно он пригласил меня сегодня сюда.

– Ух-ухх, – американец снова заулыбался и добавил на полтона ниже, – он стоит как раз у вас за спиной.

* * *

– А, здравствуйте, рад, что вы пришли. Извините, что поздновато объявился, масса работы. Добрались благополучно? Никаких сложностей с приземлением и всем остальным? Номер в отеле устраивает?

Джордж Финлейсон был крепким мужчиной с большим мрачным лицом, пропитанными никотином усами и начинающими редеть волосами над широким влажным лбом. У него были чрезвычайно открытая манера держаться и низкий, ровный голос с легким эмигрантским акцентом. Он напомнил Мюррею диктора английского телевидения, передающего сводки о погоде. Вот только эти дикторы не носят тяжелые браслеты в виде цепи из двадцатичетырехкаратного золота.

– Вы знаете, ежедневно в девять вечера отключают электричество, – продолжал Финлейсон, уныло глядя в бокал шампанского. – После большого потопа в прошлом году старый французский генератор совсем развалился. Русские обещали нам новый, но он еще не прибыл.

Наступила неловкая пауза, во время которой Мюррей почувствовал дискомфорт от присутствия долговязого Люка.

– И что происходит? – наконец спросил он.

– Нигде нет света, не работают кондиционеры, за исключением американцев – у них свой генератор.

– А до девяти? – спросил Мюррей, взглянув на наполовину горящую люстру.

– Это из Таиланда, кабель идет через Меконг. Естественно, поставки ограничены. Сейчас на северо-востоке Таиланда хватает своих проблем. Повстанцы-коммунисты, опиумные войны. Обычные сложности.

– Это просто скандально, – вмешался Люк. – Русские заключили сделку, а теперь отлынивают, так как, по их мнению, правительство Соуванна слишком склоняется в сторону Свободного мира. Они должны были поставить генератор два месяца назад.

– А что же Свободный мир? – спросил Мюррей. – Мы не можем позволить себе генератор?

Люк Уилльямс со смехом тряхнул головой.

– О, мы сделаем даже больше, мистер Уайлд! Мы строим им плотину. Всего в двадцати милях отсюда, на Намнгум. Стоимость сооружения – пятнадцать миллионов долларов. Около пятисот футов шириной, а резервуар, когда его достроят, будет больше двухсот футов в глубину. Это изменит всю экономическую структуру Лаоса, поверьте мне!

– Верю, – пробормотал Мюррей, но он думал совсем не об экономическом положении маленького старого Лаоса. С подачи американца в голове у него зародилась идея. – И как далеко вы продвинулись в строительстве этой плотины?

– Они строят ее уже третий год, – сказал Финлейсон. – Джунгли, грязь, инфляция против, и пока выигрывают.

– Главное заграждение уже почти закончено, – вызывающе сказал Люк, – а с тех пор, как пошли дожди, резервуар заполнился на сто футов, до пуска осталось каких-нибудь несколько месяцев.

Джордж Финлейсон никак не прокомментировал американца, так как в этот момент в темноте, за французскими окнами, оркестр Лаотянской Королевской армии в форме, представляющей собой смешение униформы гостиничного коридорного и наполеоновских гусар, грянул что-то хаотичное, напоминающее «Полковник Боуги». Мюррей заметил, что в зале стало очень тихо, все замерли, подняв в руках бокалы, и тут он понял, что исполняется лаотянский государственный гимн. Казалось, это монотонное, невыразительное гудение будет продолжаться до бесконечности, а потом Мюррей увидел, что на трибуну в сопровождении посла Канады поднимается лаотянец в безупречно сшитом деловом костюме.

Гимн наконец отзвучал. Финлейсон, который все это время стоял навытяжку, как часовой, быстро взглянул на часы.

– Время речей, – пробормотал он, – еще полчаса – и отключат свет. Мы отдали дань уважения, как насчет того, чтобы смыться отсюда и где-нибудь поужинать?

Люк ушел, у трибуны под звуки аплодисментов началось какое-то волнение. В центре увеличивающейся толпы стоял крохотный лаотянец – грудь колесом, в алом с зеленым мундире с золотой тесьмой и обилием огромных медалей. Лицо военного было похоже на ломоть ржаного хлеба, глаза отсвечивали красным, челюсти золотом. Тощий посол замер на ступеньках трибуны и пораженно слушал.

– Проблемы, – пробурчал Финлейсон, – это генерал Оум Раттибоум, командующий войсками Северной провинции. В прошлом месяце его опиумные фабрики сожгли китайцы – банда Коу минтанг, которая осталась после того, как Чианг Кайшек отошли назад к Формоса. Какая-то свара из-за того, что Оум после последнего урожая взимает слишком большие налоги. Оум в ответ послал эскадрилью королевских воздушных сил и разбомбил все к черту. Говорят, погибло около пятисот человек. Американцы и ICC были в бешенстве и пытались заставить правительство отправить его в отставку.

Они шли к выходу, а в зале тем временем нарастал шум голосов, пронзительных лаотянских и заунывных европейских.

– Так всегда, – сказал Финлейсон, – будет больше виски, шампанского и тостов, и все утихомирятся… на какое-то время. Но я не удивлюсь, если Оум совершит еще одну попытку переворота. Выждет до следующего месяца, когда Соуванна отправится в Париж на операцию, и двинет с севера свои войска.

– Я думал, они запретили перевороты, – сказал Мюррей.

Они пересекли вестибюль, спустились по ступенькам и прошли мимо веломобилей, водители которых тут же проснулись и кинулись за ними, как собаки за костью.

– Это не остановит Оума, – сказал Финлейсон. – За последние четыре года он дважды пытался совершить переворот. В последний раз у него чуть не получилось, однако генерал потратил шесть драгоценных часов на ужин с одним французом в Луангпхабанге вместо того, чтобы маршировать на Вьентьян.

– Это был правый или левый переворот?

Финлейсон покачал головой:

– Ни то, ни другое, старина. Когда дело касается Оума – это абсолютно личное.

– Вы его друг? – улыбнулся Мюррей.

– Шапочное знакомство, если можно так выразиться. У нас довольно много общего, – добавил он загадочно, когда они приблизились к машине, большому пыльному «мерседесу» с сиденьями, обтянутыми сморщенной, потрескавшейся кожей. – Запрыгивайте. Здесь, дальше по реке есть французское местечко, вполне приличное для Вьентьяна.

Мюррей сел рядом с Финлейсоном, машина засвистела, как астматик, и тронулась с места.

– Итак, Оум Раттибоум помимо других войн участвует в опиумных?

Финлейсон пожал плечами и переключил скорость:

– Можно только догадываться. Никто не знает, что происходит в этой стране, даже генералы. Предполагается, что численность Королевской Лаотянской армии – пятьдесят тысяч человек. Чепуха, конечно. Хорошо, если они имеют тысяч пятнадцать. Оум и другие генералы попросту вытягивают жалованье на тридцать пять тысяч несуществующих солдат, – продолжил он, когда «мерседес», подняв клубы пыли и гравия, понесся прочь.

– Значит, их несложно подкупить?

– Подкупить? Гораздо сложнее предложить конфетку ребенку!

Когда по встречной полосе они подъехали к воротам со слонами, навстречу им пронеслась длинная черная машина с лаотянским флагом, она прошла всего в нескольких дюймах от «мерседеса», и Мюррей понял, что если бы она ехала по своей стороне, столкновения «лоб в лоб» было бы не миновать.

Финлейсон вел машину с удивительным спокойствием. «Мерседес» с грохотом мчался по рытвинам вдоль берега широкой черной реки. Немного помолчав, Мюррей сказал:

– Вы знаете миссис Жаклин Конквест?

– Жаки? Конечно! Чудесное создание, не правда ли? Бедная рыбка.

– О?

– Без воды, старина. Замужем за цээрушником, чего еще ожидать? Вы знакомы с ее мужем?

– Не разговаривали.

– Не самый привлекательный человек во Вьентьяне. К счастью, он скоро возвращается в Сайгон. Вы ведь и сами приехали оттуда, не так ли?

– Через Пномпень.

Финлейсон поднял брови:

– Не думал, что журналистов пускают в Камбоджу, особенно после того, как кто-то из вашей братии написал, что мать Сианука содержит все бордели.

Мюррей, улыбаясь, смотрел на освещенную фарами извилистую дорогу.

– По паспорту я профессор университета.

– А, да, – кивнул Финлейсон, – кажется, Чарльз Пол говорил мне об этом. Вы читали лекции во Вьетнаме в Хюэ, верно?

– Верно. Читал, писал и бунтовал.

– Что вас заставило бросить это и заняться журналистикой?

– Я не бросал. Университет бросил после наступления Тета. Они прикрыли факультет иностранных языков.

Финлейсон резко крутанул руль, чтобы объехать собаку – паршивое горбатое существо, – и на мгновение Мюррей снова очутился на улицах сырого, утреннего Хюэ: обстреливали здание университета, и Мюррей, прихрамывая, бежал зигзагами; шрапнелью ему оторвало кусок ляжки; его подсадил в джип морской пехотинец с белым лицом в звании капрала, они ехали сквозь теплый дождь, и капрал, не переставая, повторял одну и ту же молитву; кругом трещали автоматные очереди, Мюррей, истекая кровью, неловко сидел рядом; джип свернул за угол, и они увидели собаку, тощую, как гончая, под шкурой торчали ребра; она вгрызалась в живот разбухшего трупа вьетнамца в серых мокрых брюках, с отброшенной в грязь рукой; в воздухе стоял пресыщенно кисло-сладкий запах, Мюррей почувствовал привкус желчи во рту и, когда капрал, сыпля сквозь сжатые зубы пуританскими проклятьями, вскинул М-16 и пристрелил собаку одной короткой очередью, перегнулся через дверцу и выблевал в грязь.

– Вы приятель Чарльза Пола? – вдруг спросил Финлейсон, и Мюррей резко вернулся к реальности. – Как он там поживает в Камбодже?

– Живет не жалуется. Когда он с вами связался?

– Примерно десять дней назад. Сказал, вам нужно, чтобы кто-нибудь показал вам округу, помог наладить контакты, познакомил с людьми и все такое прочее.

– И поэтому прием? Мы не могли встретиться вместо этого в каком-нибудь тихом баре?

– Вечером во Вьентьяне нет тихих баров, старина. Гораздо лучше встретиться на открытом месте. Вы получили возможность познакомиться с Люком Уилльямсом и Бучбиндером, не говоря о мистере и миссис Конквест.

Впереди сквозь листву деревьев замигали огоньки, Финлейсон съехал на песчаную обочину и затормозил у низкого кирпичного здания с красной неоновой надписью: «La Cigale – Genuine Cuisine Francaise»[7]. Он пошел вперед, золотой браслет на его запястье сверкал в свете вывески, как наручники.

Внутри было тихо и на удивление безлюдно, на столах свечи, за стойкой – ряды разноцветных бутылок. Финлейсон выбрал столик в углу и начал изучать большое меню, написанное от руки.

– У них очень хорошие жареные креветки, – сказал он, – и есть удивительно хорошее вино, молодое и очень свежее.

Мюррей предоставил ему сделать заказ подошедшему официанту-полукровке и обратил внимание, что Финлейсон, как и Хамиш Наппер, с легкостью беседует на французском; и так же, как в случае с Наппером, это заставило Мюррея воспринимать Финлейсона серьезнее, не как комичного англичанина за границей, а как человека реального и тем не менее таинственного. Он заказал «Рикард» как аперитив, рыбный суп, белое вино и речных креветок, а потом откинулся на стуле, глядя на Мюррея. Солидный и самодовольный, Финлейсон занимал собой весь стул.

– Итак, вы познакомились со стариком Полом в Камбодже? Не могли бы вы рассказать, как?

– А он сам вам не рассказывал?

– Не касаясь деталей. Только самое важное. Но, я думаю, детали тоже важны, если мы собираемся полностью доверять друг другу.

– Совершенно верно. В прошлом месяце я был в Пномпене в своего рода неофициальном служебном отпуске и повстречался с ним в ресторане. Это был поздний ланч, мы были единственными европейцами в зале, и он пригласил меня выпить.

– И тогда вы доверились ему?

– Нет. Только через два дня после знакомства. Он нанял машину, чтобы съездить в Ангкорват, и пригласил меня составить ему компанию. Я согласился. – Мюррей замолчал и в который раз за последний месяц подумал о том, что легкость, с которой он принял тогда решение, возможно, доказывает, что вся его жизнь предопределена каким-то роком.

– И какое он произвел на вас впечатление?

– Жирный.

Финлейсон усмехнулся:

– Да, мой Бог, он действительно жирный!

Мюррей подумал, что Пол, возможно, самый толстый из всех, кого ему приходилось видеть. Оживший Мичелин, шины жира врезались в плохо сидящий шелковый костюм, огромные ляжки свисали со стула – пышный, болтливый гурман с козлиной бородкой и нелепым локоном над одним глазом. Говорил он эрудированно, но забавно, прерываясь звонким, почти девичьим смехом. Сначала Мюррей сравнил его про себя со смешным профессором из фарса 19-го столетия, но через два часа знакомства, когда была выпита большая часть бутылки отличного коньяка, он узнал, что Чарльз Пол воевал на стороне анархистов в Испании, был двойным агентом Свободной Франции во время войны, а через два десятилетия, во время агонии Algerie Francaise снова появился в Северной Африке, работая против OAS на секретные службы голлистов. Пол отказался уточнять, чем именно он занимается в Камбодже, но по нескольким неприкрытым намекам Мюррей понял, что он работает кем-то вроде «советника» изменчивого правителя Камбоджи. Принц Нородом Сианук – универсальный диктатор, кинорежиссер, актер, кларнетист, поэт, поп-певец, человек-оркестр в политике, который зашел так далеко, что редактировал газету оппозиции, где раз в неделю самолично атаковал себя. Мюррей одобрял Сианука и был заинтригован Полом. Он решил на несколько дней сойтись поближе с французом и поэтому согласился отправиться с ним к руинам древней столицы Камбоджи – Ангкорвату.

Финлейсон, который имел привычку прерывать беседу и надолго умолкать, увлекся супом. Мюррей покончил с «Рикард» и, пробуя вино, подумал о том, как символично, что эта идея зародилась в Ангкорвате, в джунглях, на огромном пространстве, куда с трудом проникали солнечные лучи, среди поднимающихся из разъеденных временем камней храмов, подобно великолепному Версалю. Именно здесь, отдыхая на террасе с видом на мертвое озеро, Мюррей рассказал Полу свою историю. Тогда он не придавал ей особого значения: для Мюррея это был просто интересный анекдот войны, которая была полна ими, жестокостью и абсурдом. Его история была прямым пересказом истории, поведанной Мюррею за рюмкой в одном из В-и-В баров Бангкока молодым подвыпившим американцем. Мюррей пересказал ее слово в слово, как услышал сам, но француз так сильно пыхтел и потел, что Мюррею показалось, что его не особенно слушают.

Только позднее, когда они возвращались из Ангкорвата, Пол снова затронул эту тему. От его слов Мюррей напряженно выпрямился на сиденье и силился понять, шутит француз или нет. Конечно, он шутил – это было безумие, фантазия, инспирированная сверхъестественной обстановкой Ангкорвата и выпитым затем вином в туристическом отеле. Но каким-то образом что-то в манере Пола – некий акцент на тайное влияние и безжалостность – постепенно заставило Мюррея поверить в то, что это не безумие и не фантазия. После этого Мюррей начал задумываться: за работой, в постели, в ресторане, в самолете, разговаривая, выпивая, бездельничая – его мозг не переставая работал, исследуя каждую возможность, малейшую вероятность, пока вся сумасшедшая схема не начала оживать, приобретая реальные, опасные черты. Это было так, будто Мюррей вдруг стал переживать в деталях повторяющееся наваждение. Его лишь интересовало, насколько Пол доверился Финлейсону и, если доверился, то насколько серьезно был воспринят?

Банкир перешел в наступление на тарелку с креветками. Мюррей отпил белое вино и сказал:

– А как вы познакомились с Чарльзом Полом?

Финлейсон задумчиво жевал.

– Время от времени я вынужден по работе бывать в Камбодже, – наконец сказал он. – Впервые я наткнулся на него в «Cercle Francais» в Пномпене.

– А чем именно он занимается в Камбодже?

– Он вам не рассказывал?

– Скажем так – он был уклончив.

Финлейсон с мрачным видом покачал головой:

– Он – скользкий дьявол. Честно говоря, я никогда не воспринимал французов. Сначала кажется, их интересуют только вино, женщины, хорошая кухня, интеллектуальная жизнь, но чуть копни и – что обнаруживаешь? Треснутое копыто, вот что. А вообще-то я всегда не доверял бородатым.

– Он верит вам.

Финлейсон немного удивленно посмотрел через стол:

– Продолжайте.

– Именно он вывел меня на вас. Не знаю, как много он вам рассказал, но если бы он действительно вам не доверял, он бы далее не упомянул вашего имени.

Финлейсон замер, держа вилку на весу:

– Да, должен признать, так или иначе мы с Полом довольно хорошо знаем друг друга. Белые люди, можно сказать, крепко связаны между собой, особенно когда бизнес связан с этими азиатами. Иногда они чертовски скользкие.

– Мне показалось, вы сказали, что не доверяете ему?

– Я его допускаю настолько, насколько могу оттолкнуть, а это не очень далеко, – Финлейсон позволил себе немного улыбнуться. – Но нельзя все время работать в одиночку и доверять только себе и никому больше, верно? – Он подался вперед, усы в пятнах никотина дергались, словно передавали спецсообщение. – Я должен признать, – добавил он, – когда дело касается бизнеса, мы повязаны Друг с другом, как воры, – и снова намек на улыбку заиграл на лице Финлейсона.

– И он все рассказал?

– Он рассказал то, что, по его словам, ему рассказали вы. Я бы назвал это скелетом.

– И как это много?

– Хотите, чтобы я все восстановил?

– Если можно.

Мюррей доел креветки и, попивая вино, слушал монотонный, тихий пересказ, почти слово в слово повторяющий историю, которую Мюррей услышал от молодого американца в Бангкоке. Когда Финлейсон закончил, он улыбнулся и заказал еще одну бутылку вина.

– И каково ваше мнение, как профессионала? Вы верите в это?

Финлейсон пощипал усы и посмотрел на стойку бара, к которой шумной толпой подошли американцы и заказывали «Джим Бим Бурбон» на камнях.

– Ну, – медленно сказал он, – я думаю, это правдоподобно.

– Но правда ли это? Могут они действительно держать такое количество одновременно в одном месте? – теперь Мюррей склонился вперед и при тусклом свете свечи пытался поймать взгляд Финлейсона. – Возможно ли это?

– О, конечно. Безусловно, я не имел такого рода дел со Вьетнамом. В основном моя работа связана с иностранной помощью здесь, в Лаосе. Но мне, действительно, попадаются некоторые золотые цифры. И они очень неустойчивы. Как вы знаете, после золотого кризиса в 1957-м большая часть торговли переместилась отсюда в Сайгон. Сейчас это самый крупный мировой рынок золота – китайские красные покупают его через Лондонский объединенный фонд золота. По международному закону все покупки золота должны производиться в долларах, в американских, конечно. И, если те цифры, которые я видел, верны, сумма значительная.

– И какая часть из них – горячие деньги?

– Скажем так: большая часть – теплые.

– И все в долларах?

– Естественно. Кто захочет иметь дело со старыми вьетнамскими пиастрами, когда кругом зелененькие?

– И что же происходит с этими зелененькими?

– Их стараются вывезти из страны. Они называют это «выплеск». Это делается каждые шесть-восемь месяцев. Деньги вывозят в какое-нибудь безопасное место, обычно на Филиппины, а потом переправляют назад, в старые добрые Штаты.

Финлейсона прервал один из американцев у стойки бара, который заметил Бензозаправку и, пошатываясь, подошел к их столику.

– Привет, Джордж! Как дела с кипом?

– Спасибо, удовлетворительно, – Финлейсон попытался представить Мюррея. – А как полеты?

– Вверх-вниз, как всегда. На прошлой неделе одна потеря – С-4 6, полетел двигатель, и он втемяшился в горы. Ну и житуха, четыре сотни баксов в неделю, и ты сгораешь в вонючих лаотянских горах! Ладно, увидимся, Джордж.

– С удовольствием, – пробормотал Финлейсон. – Пилоты «Эйр Америка», – сказал он Мюррею, когда они остались одни. – Это подразделение ЦРУ – единственная чартерная авиакомпания в мире, которая не перевозит пассажиров, но летает везде и сбрасывает все, что угодно.

Бензозаправка осушил стакан, а Мюррей напряженно думал, изучая согнутые спины пилотов у стойки бара, и молчал.

– А что насчет этого американского сержанта? – спросил Финлейсон. – Что вы с ним обсуждали?

– Напрямую – ничего. Для начала – он служит в военной полиции и не хочет провести три года за решеткой, плюс позорящие рекомендации при увольнении. Все, что он сказал, это то, что он может провести меня на летное поле поглазеть и даже, возможно, организует для меня их форму. Но эта сторона дела вас не касается, – Мюррей снова перегнулся через стол. – Джордж, позвольте мне задать вам личный вопрос.

– Валяйте.

– Когда-нибудь в своей жизни вы совершали что-нибудь незаконное?

Финлейсон выпучил светлые глаза:

– Незаконное? Что за мысль? И думать забудь, старина!

– А как насчет Национальной лаотянской лотереи в прошлом году? – улыбнулся Мюррей. – Единственная и неповторимая в своем роде на весь мир – уникальная лотерея без единого выигрыша? – Мюррей внимательно вглядывался в лицо собеседника, но бесполезно: оно ничего не выдавало.

– Я полагаю, Чарльз Пол рассказал вам об этом?

– А разве это не общеизвестно? Вы даете совет министерству финансов Лаоса: говорите им, что это хороший способ повысить госдоход – а потом берете свою маленькую долю.

Финлейсон медленно кивал головой, глядя в бокал с вином:

– Что верно, то верно, – сказал он. – Это было немного не по правилам, согласен. Но я все же думаю, что Полу не следовало трепать языком.

Мюррей улыбнулся:

– Возможно, вы не совершили ничего слишком уж незаконного в прошлом, но все будет совершенно по-иному, если вы свяжетесь с нами. Понимаете?

– Понял.

По голосам пилотов у стойки стало понятно, что они уже накачались: они орали и швыряли игральные кости. Мюррей позавидовал им. Четыре сотни долларов в неделю с примесью риска, и никаких моральных обязательств.

– Итак, что вы хотите, чтобы я сделал? – тихо спросил Финлейсон.

– Узнайте время, дату и место следующего «выплеска». Вы можете это сделать?

– Буду держать ухо близко к земле. Иногда то тут, то там всплывают кое-какие факты.

– Мне нужны не «кое-какие факты», Джордж. Если вы собираетесь войти в долю, то узнаете все или ничего. Что вам известно о предыдущих «выплесках»?

– О, о них было слышно, но обычно это случается только после операции. Я помню, потому что им всегда дают кодовые названия. Последнее – «Хэппи Хаунд», до этого были – «Майти Маус» и «Буллпап». Словно дети с важными игрушками, правда похоже?

– Узнайте название, время и место следующего «выплеска», Джордж. – В это время американцы у стойки бара бурно спорили насчет пари. Мюррей сидел очень тихо и ждал реакции банкира.

Некоторое время Финлейсон вытирал салфеткой губы, а потом еще какое-то время вертел в руке бокал, разглядывая его на свет.

– Если я могу быть так здравомысляще неблагоразумен, – наконец сказал он, – я должен иметь гарантии вашей честности. Я хочу сказать, если что-нибудь пойдет не так…

Мюррей кивнул:

– Что-нибудь не так и…

– Я хочу сказать, старина, мне не известно, каковы ваши действительные планы в этом деле. Мне известно, что за этим стоит Пол, возможно, выкладывает наличные и так далее. Но каковы ВАШИ планы?

– Мне нужно два пилота, – сказал Мюррей. – Два лучших пилота Юго-Восточной Азии с железными нервами и без лишних колебаний. Два пилота, которые смогут быстро в темноте поднять транспортный самолет средних размеров – «Карибоу» или С-123 – и пролететь несколько сотен миль над верхушками деревьев без радара или радиокомпаса и смогут посадить его в таких же условиях вслепую.

– А вы? – в голосе Финлейсона не было волнения, просто здоровая подозрительность.

– Я? – Мюррей улыбнулся и допил вино. – Я – носитель идеи, перемещенный интеллектуал. Если все провалится, насчет меня не волнуйтесь. Я не стану шантажировать вас через IMF. Просто потом опишу все и представлю как вымысел. На этом можно будет неплохо заработать. Но в данный момент я единственный из нас, кто как аккредитованный журналист может обратиться в авиа США с просьбой поприсутствовать при сбросе риса; кто может без особых на то разрешений пройти на летное поле: пересекать границы и не отвечать при этом на заковыристые вопросы; может появляться в запретных зонах, не вызывая лишних подозрений. Подходит?

Финлейсон кивнул и жестом попросил принести счет.

– Позвольте только вот о чем вас спросить, Уайлд, если это прозвучит не очень нагло. Чем вы занимались до того, как приехали в Азию?

– Разорял богатую жену.

Финлейсон никак это не прокомментировал и снова просто кивнул. Пилоты у стойки перестали переругиваться и заорали, требуя еще выпивки. Когда Мюррей и Финлейсон проходили мимо к выходу, один из них, тот, который подходил к их столику, развернулся на табурете и прокричал, передразнивая английский акцент:

– Твое здоровье, старина Джордж!

– Всем доброй ночи, – ответил Финлейсон, решительно подавив агрессивность.

Остальные пилоты, тупо улыбаясь, наблюдали за ними: крупные, надраенные, стопроцентные американские парни лет сорока пяти, все перевидавшие на своем веку и теперь, накачавшись алкоголем, отдыхавшие, сидя на разбухших бумажниках вдали от дома.

«Господи, – подумал Мюррей, когда они шагнули в теплую ночь. – Не удивительно, что они летают в горы! Только интересно, получают ли они также и за риск?»

* * *

– Приветствую вас, нам повезло, сэр! – Люк сбросил длинные ноги со стола и с мальчишеской улыбкой подался вперед в кресле. – Удалось устроить вас на сброс завтра на рассвете. Естественно, если погода будет благоприятствовать.

Мюррей сел напротив. Кабинет был гол, большую часть одной стены занимала контурная физическая карта Лаоса и Северного Вьетнама. С фотографии в рамочке на них с видом присутствующего на похоронах смотрел президент США.

Люк раскурил трубку, и она начала пускать колечки дыма, словно игрушечный паровозик.

– Завтра в 5.30 утра вы должны зарегистрироваться в аэропорту, «Эйр Америка», ворота № 2. Взлет по расписанию в 6.30. Этот полет на север продлится два с половиной часа. К середине утра погода портится, поэтому вы должны вылететь так, чтобы оказаться в зоне сброса, когда солнце разгонит туман в горах. Вам подходит?

– Вполне. Где зона сброса?

Люк развернулся в кресле и ткнул мундштуком трубки в верхнюю часть карты:

– Это числовая сетка, нам не дают точных координат до самого вылета. Все, что я могу сказать – это на севере, недалеко от границы с Северным Вьетнамом. Сбрасывать будут рис и пшеницу в тройных мешках для антикоммунистических племен Мео. Вот здесь в нашей листовке, – Люк развернулся обратно и бросил через стол толстую папку с надписью «КОРОЛЕВСТВО ЛАОС. НЕОБХОДИМАЯ ИНФОРМАЦИЯ». – А вот ваш пропуск благонадежности. Дадите его капитану Джассиа в офисе менеджера по транспорту авиа США. Когда окажетесь за воротами, вам любой подскажет, где его искать.

– У ворот не будет никаких проблем? – небрежно спросил Мюррей.

Люк, смеясь, покачал головой:

– Нет, нет, здесь в Лаосе мы со всеми в дружеских отношениях! Сброс риса – вот как их можно завоевать. Знаете, мы сбрасываем оборудование для целых школ: доски, учебники, даже комиксы с надписями, переведенными на местный диалект. Слова, а не выстрелы – вот путь к победе!

«И так говорим все мы», – подумал Мюррей, вставая и пожимая протянутую руку. Люк проводил его до двери и вышел с Мюрреем на слепящий солнечный свет.

– Не забудьте одеться потеплее, – сказал он вдогонку, – парочка газет и запасная нижняя рубашка не помешают. В этих самолетах очень холодно. И не забудьте паспорт, так, на всякий случай.

– Спасибо, – Мюррей жизнерадостно помахал на прощанье рукой.

«Полезный симпатяга Люк очень пригодился, – подумал он, – следовало бы взять его в долю, подкинуть что-нибудь за беспокойство. Но Люк Уилльямс сделал это из любви, из любви к свободе и к новому миру отважных, где горные племена читают „Пинатс“ и едят рис, падающий с небес».

Мюррей пошел к взятому им напрокат джипу «виллис», который он припарковал подальше от посольства, в тени вата характерной фаллической формы. Парусиновый верх джипа был опущен с обеих сторон, и Мюррей уже почти влез в машину, когда увидел появившуюся из-за угла храма девушку. Она снова была в брюках и в черном китайском мундире, застегнутом под самое горло, и в соломенной шляпе конической формы, которая затеняла ее лицо. Девушка остановилась возле джипа.

– Мистер Уайлд? Мы встречались вчера с мистером Наппером и потом еще на приеме.

Мюррей стоял и неуверенно улыбался. Впервые он слышал, как она говорит на английском, правильно, с заметным французским акцентом, будто отказываясь перенять протяжную манеру произношения мужа.

– Могу я подвезти вас куда-нибудь? – спросил он.

– Нет. Я иду в американское посольство. Спасибо.

Мюррей, прикрыв глаза рукой, смотрел на жаркую, сонную улицу и пытался найти какой-нибудь способ задержать Жаклин. Время ланча прошло, кафе закрылись на сиесту, а для респектабельной выпивки было еще слишком рано; только в конце главной улицы были открыты темные забегаловки с кондиционерами, но Мюррей не хотел рисковать получить отказ.

– Вчера я не поняла, – неожиданно сказала она, – что вы тот самый мистер Уайлд, который преподавал в университете Хюэ. Факультет иностранных языков, верно?

– Верно. Вы знаете Хюэ?

– Bien sur! Или, вернее сказать, я знала его до того, как он был разрушен. Это был самый красивый город на Востоке. То, что они сделали – преступление! – голос Жаклин неожиданно возвысился от переполнявших ее эмоций и тут же снова стал ровным. – Вы были там, когда это случилось, не так ли? Должно быть, это было ужасно.

Однако Мюррей промолчал, и в воздухе повисла тяжелая пауза. У него вдруг пропало всякое желание беседовать дальше о Хюэ, это было слишком болезненно для короткого предварительного разговора. Несколько секунд они молча стояли друг перед другом в тени храма.

– Как давно вы во Вьентьяне? – наконец произнес Мюррей, вспомнив бар «Des Anus», в этот час тихий и прохладный.

– Большую часть времени мой муж служит во Вьетнаме. Мы здесь уже четыре месяца, но на следующей неделе вернемся обратно.

– Вы живете в Сайгоне?

– Американцы выделили нам там дом. Не очень-то весело, но, по крайней мере, лучше, чем в этой деревне. Надеюсь, нас когда-нибудь пошлют в Гонконг, – она слегка безнадежно пожала плечами. – Mais on ne salt jamais.

– Идемте, выпьем немного в отеле, может, это напомнит вам о Франции, – сказал он с наигранным энтузиазмом. Какую-то долю секунды она колебалась:

– Нет, я должна идти в посольство. Спасибо.

Мюррей тоскливо смотрел вслед Жаки, ее тело свободно двигалось под просторным китайским кителем, и думал о том, когда у него в последний раз была такая девушка? Может быть, никогда. Он даже не спросил ее, откуда она.

* * *

В джипе было душно. Когда Мюррей разворачивал бывшую в употреблении французскую карту дорог «Croquis Routier de L'Indo-Chine»[8], купленную им в то утро в местном книжном магазине, на ней оставались влажные следы его рук. В продаже не оказалось современных карт страны. На составленной американцами, казалось, не было городов и деревень, а только числовые сетки и азимуты радиокомпаса. Мюррей также отыскал поверхностную карту Вьентьяна – большой, бесполезный документ, на котором обозначены только дружественные посольства, почта и библиотека. Однако на ней была указана дорога в аэропорт и, что самое главное, место, где она соединяется с заброшенной Route Nationale Treize, ныне шоссе 13 на Луангпхабанг.

Именно к этому шоссе и ехал Мюррей, предварительно высчитав время и расстояние и записав эти данные в записную книжку. Он решил объехать американское посольство, где мог наткнуться на Люка, который наверняка поинтересовался бы, куда он держит путь. Мюррей сделал крюк, обогнув «Утренний рынок», проехал мимо охраны сада Патет Лао к широкой пыльной авеню в сторону Монумента погибшим – впечатляющей имитации Триумфальной арки. По прошествии десяти лет с начала строительства все еще не законченный монумент был щедро облеплен золотыми листьями и, оседлав прекратившую существовать дорогу, должен был служить напоминанием о жертвах войны, которой еще не было.

Проехать под аркой было невозможно, так как внутри, в ряду золотых Будд, начались какие-то строительные нововведения. Мюррею пришлось объехать грязную дорогу мимо посольств в Лаосе. Солидные каменные резиденции стояли на богатых землях, где раньше у французских колонистов был суд, и были заселены различными группами сквоттеров[9], усталыми, одинокими, высушенными жарой мужчинами с разрушенной печенью. Их политическая центровка была сбита благодаря ежедневным битвам с лаотянской телефонной службой, сводящим с ума противоречивым слухам о сражениях как прошедших, так и предстоящих, и реалиям огромной, несуществующей армии, руководимой несколькими ленивыми офицерами, которые большую часть своего времени занимаются контрабандой золота и наркотиков.

Лишь американцы на своей герметично запечатанной, гигиеничной территории с собственными системами водоочистки и канализации, а также с собственным телевидением, жили в счастливом ожидании того, что Лаос выживет в 20-м столетии. И у них было что для этого предложить: не только рис, школьные доски и комиксы, но также и плотина. Высокая плотина на Намнгум.

Примерно через милю после монумента Мюррей миновал заброшенный дорожный знак «RN5. ХАНОЙ 579 KM», а через несколько сотен ярдов еще один, такой же жалкий – «RN13, ЛУАНГПХАБАНГ 224 KM». С этого места дорога стала быстро ухудшаться. Горбатая, с глубокой колеёй, она чуть приподнималась над рисовыми полями, где по горло в воде барахтались буйволы и присели на ходулях хижины с плетеными крышами. В дверях хижин толпились дети, когда мимо проезжал джип Мюррея, они махали руками и выли от удовольствия. Но он их почти не замечал, все его внимание было сконцентрировано на дороге, теперь он заметил, что вдоль одной стороны идут новые стальные телеграфные столбы с единственным проводом.

Еще через две мили Мюррей уткнулся в слона с двумя мальчишками на спине, который занял всю дорогу. Мюррей сбавил скорость, вид впереди заслоняла еле двигающаяся серая сморщенная гора. Судя по французской карте, поворот должен был быть через 20 км от города, к этому времени он проехал больше половины, но дорога была слишком узкой, чтобы объехать слона. От пота щипало лицо и резало глаза, рубашка прилипала к сиденью. Мюррей попробовал просигналить, но мальчишки восприняли это как приветствие и, улыбаясь, помахали ему руками, а слон продолжал неуклюжей походкой тащиться дальше. Мюррей сохранял хладнокровие, помня, что терпение – главный секрет и преимущество в этой стране. Только американцы спешили и суетились, но их было немного, по крайней мере, он на это надеялся.

Рисовые поля закончились. Впереди поднимались высокие джунгли, и Мюррей, воспользовавшись небольшим расширением дороги, объехал слона и нырнул между деревьями. Теперь дорога шла вверх, в желтую грязь вдавлены следы огромных шин и гусениц, словно от доисторических рептилий. Поворот на Намнгум, хоть он и не был обозначен, нельзя было не заметить: следы резко поворачивали вправо, где деревья были повалены и пни, наполовину утопленные в грязи, были выкорчеваны бульдозерами; впереди же от старой Route Nationale Treize, идущей на север, отходили только узкие тропинки, вскоре исчезающие в джунглях.

Мюррей включил четвертую передачу и начал подъем к плотине. Стальные телеграфные столбы свернули вместе с ним – единственный провод мог обрезать в любой точке на протяжении двадцати миль даже самый «темный» партизан Патет Лао. Но Мюррей думал о другом: телефоны могли быть инструментом, приводящим в замешательство, особенно в такой стране, как Лаос.

Он напряженно думал, сопоставляя время и дистанцию – 14 миль за 50 минут, принимая во внимание слона, – и не отрывал глаз от обманчивых теней джунглей. И вдруг неожиданно Мюррей оказался на месте. Последний крутой поворот – и колея выровнялась, превратившись в широкую дорогу, выложенную лоскутами стальной сетки, которую использовали в целях безопасности на аэродромах. Мюррея захлестнула волна возбуждения.

В стороне от дороги росли редкие пальмы, они согнулись от влажной жары и напоминали сломанные зонтики. За ними – плотина. Люк Уилльямс говорил, что она около пятисот футов в ширину и до двух сотен в глубину. Мюррею она показалась даже больше, изгибающийся пролет из мраморно-белого бетона отлого спускался между лесными утесами вниз, в неопределенную темноту, ниже освещенного солнцем уровня.

Мюррей остановил джип в конце стальной дороги и вышел, прихватив «лейку» и блокнот. Сквозь жужжание, тиканье и сопение джунглей ему послышался шум двигателя. В остальном было неестественно тихо. Мюррей сделал несколько снимков дороги, ведущей к стене плотины, и отметил топкую поверхность под ногами. Хлюпая башмаками по грязи, просачивающейся сквозь сетку, он подошел к будке охраны, откуда выскочил и отсалютовал часовой-лаотянец – шлем чуть великоват – ребенок, переодетый солдатом. Дальше стояло еще одно здание с решетками кондиционеров на окнах. Мюррей заметил, что провод, сопровождавший его от самого Вьентьяна, заканчивался на крыше этого дома, там же была установлена мощная радиопередающая антенна.

Справа в джунглях, как раз перед черной впадиной резервуара, была вырублена широкая поляна – терраса взбитой грязи с беспорядочно разбросанной разнообразной техникой, выкрашенной в ярко-желтый цвет: гусеничными тракторами, самосвалами, бульдозерами, механическими копателями и ковшами; все они были похожи на яркие желтые игрушки, их колеса и бока были заляпаны более тусклой желтой грязью, только металлические ковши сверкали на солнце, в их челюстях, между зубьев, как недожеванное мясо застряла грязь.

Мюррей насчитал десять грузовиков, каждый вместимостью как минимум десять тонн. А бульдозеры могли сдвинуть с места дом средних размеров. «Американцы не делают такие вещи в полсилы», – подумал он. Господи, благослови Америку! Мюррей пошел дальше к краю плотины. Возможно, где-то и продолжалась работа, теперь он более отчетливо слышал шум двигателя, но в остальном по-прежнему было до странного тихо.

Последние двадцать ярдов дороги были из бетонных широких плит, уложенных на ширину трехполосного шоссе. Мюррей на ходу фотографировал под разными углами и с разной скоростью, пока не кончилась пленка. Он остановился и порылся в карманах в поисках новой кассеты. В конце стены не было ни барьера, ни даже парапета. Не было видно ни дуговых фонарей, ни фонарей «молния» – ничего из неотъемлемого снаряжения в целях безопасности во время ночной работы. «Ночью, – подумал Мюррей, – здесь наверняка тихо, как в гробу».

Он подошел к краю стены и заглянул в резервуар. В этот момент солнце скрылось за тучей, и вся плотина оказалась в тени. Мюррея слегка передернуло: резервуар был похож на огромный колодец, уходящий вниз, в темноту, к неподвижной черной воде.

Мюррей сделал пару шагов вперед и, направив «лейку» вниз, на воду, прикинул, что от верха стены до поверхности воды не меньше ста футов. Но он так и не щелкнул фотоаппаратом: чья-то рука схватила его за локоть.

* * *

Это был тяжеловесный мужчина с красным лицом под строительной каской такого же ярко-желтого цвета, что и техника на поляне.

– Простите, сэр, – говорил он медленно и вежливо, но мощная рука, поросшая светлыми волосами и покрытая пятнами чайного цвета, жестко держала Мюррея чуть выше локтя всего в нескольких дюймах от края плотины. – Чем вы тут занимаетесь? – спросил мужчина, голос его на этот раз прозвучал резче, и Мюррей свободной рукой опустил «лейку».

– фотографирую, – ответил он и начал высвобождаться от волосатой хватки.

– Ты слишком много здесь нафотографировал, – сказал мужчина, но неожиданно отпустил Мюррея. – Ты кто?

Мюррей был осторожен и не спешил. Он шагнул назад от края плотины и вытащил бумажник с карточками прессы. Мужчина изучал их, сдвинув брови, а потом кивнул:

– Хорошо. Ты – газетчик, меня это устраивает. Но у тебя должно быть разрешение для прохода сюда. У нас проблемы с безопасностью.

– Проблемы? – невинно переспросил Мюррей, отступая все дальше от края плотины.

– Комми. Вся страна кишит ими.

– И ты думаешь, я похож на партизана Патет Лао с партбилетом в кармане?

Американец покачал головой:

– Я не о комми гуках. Их полно кругом, но они нас не беспокоят. Я говорю о ребятах типа поляков и русских: приходят сюда с камерами, суют свой нос куда не надо, и пока не окликнешь, не различишь, кто есть кто.

– Есть какие-то причины, по которым они не могут приехать сюда и поглазеть?

– Это государственная собственность.

Мюррей выдавил улыбку:

– Чье правительство? И чья собственность?

В какой-то момент он подумал, что мужчина вот вот ударит его, но вместо этого тот улыбнулся улыбкой висельника, но вполне дружелюбно:

– А черт! Хочешь пива?

– С одной бы управился, – благодарно сказал Мюррей, когда они шли назад к зданию, находившемуся за сторожевой будкой, возле которой все еще стоял часовой-лаотянец и смотрел на них безо всякого выражения.

– Этот маленький ублюдок должен был проверить твои документы, – сказал американец, зло кивая в сторону «игрушечного» солдатика, который, улыбаясь, закивал в ответ. – Я не хотел тебя обидеть, – продолжал он и пнул ногой дверь, выпустив наружу поток холодного несвежего воздуха, – но у меня есть инструкции, – мужчина махнул Мюррею на пластиковый стул, подошел к холодильнику и вытащил пару банок пива «Шлитц». – Лично мне плевать с высокой колокольни, пусть они приходят и прут всю плотину по частям в Китай. Все равно наверняка через год-другой она достанется чикомам.

Пока американец говорил, Мюррей быстро оглядел комнату. Стол с телефоном, полки, встроенный сейф, стенной календарь со смуглой полинезийской девицей с раздутым, как тыква, бюстом, однако соски были подозрительно бледнее самого тела. «Видимо, какой-то деликатный рекламщик не захотел тревожить чувствительных защитников Свободного мира», – подумал он. В углу стоял высокочастотный радиоприемник, работающий на батарейках.

Хозяин плюхнулся на стул напротив Мюррея и начал открывать пиво:

– Зовут Том Донован. Ты британец, верно?

– Ирландец, по крайней мере, большая часть меня. Родился в Эннисе. Мюррей Уайлд. За тебя, Том!

Американец широко улыбнулся, и вскоре они завели льстивую беседу о том, кто, когда и где, и чьи предки куда направились, и чем прославились великие ирландские фамилии. Потом Мюррею была поднесена большая часть печальной истории Тома Донована: инженер в Питсбурге, корпус морских пехотинцев, Сицилия, Неаполь, несправедливое увольнение за незначительные валютные нарушения, разведен, трое детей – две взрослые дочери (Том просто понятия не имеет, где они сейчас) и сын (он погиб в автокатастрофе). И вот теперь Том здесь «в вонючей Азии помогает дяде Сэму строить плотину для страны, которая ни хрена в них не смыслит».

По прошествии получаса, внимательно слушая и осторожно подталкивая собеседника, Мюррей смог, не вызывая у него подозрения, получить максимум возможной информации о плотине. Девяносто процентов рабочих – лаотянцы, и девяносто процентов из них почти всегда отсутствуют или накачиваются местной «огненной водой», известной под названием «лао-лао», или «белое свечение». Нет, американских охранников нет – не положено из-за нейтралитета, – только местный часовой, и тот уходит на закате. Если кому-то очень захочется, он может приходить и пополнять свои запасы, сколько влезет. Только большую часть времени сюда ничего не поставляется. Американец грохнул волосатой рукой по столу:

– Уже пять недель, как я заказал турбинный вал. И что, он прибыл? Ни хрена! Это место еще похуже Вьетнама: оборудование воруют еще до того, как его переправят в страну! Три года мы рвем пуп для этих лаотянцев, и ради чего? Они не знают, что такое плотина, большинство из них никогда не пользовалось унитазом!

– Мне говорили, ее закончат через три месяца? – спросил Мюррей.

– Три месяца? Дерьмо собачье! Когда чикомы придут сюда, мы все еще будем ее строить.

Снаружи забарабанил дождь. Мюррей встал, чтобы уйти.

– Приезжай в любое время, Мюррей, буду рад! Я здесь почти всегда, кроме уик-эндов. И скажу тебе, здесь жутко одиноко. Но, если будешь когда-нибудь проезжать мимо, знай, в морозильнике всегда найдется пиво.

Мюррей поблагодарил американца, нырнул под дождь и, склонив голову, побежал к джипу. Единственный часовой-лаосец исчез. Мюррей развернул машину и поехал обратно во Вьентьян.

## Глава 3. Сброс

Мюррей остановился перед воротами №2 Вьентьянского международного аэропорта «Ваттай» в пять часов утра. Было тепло и безветренно, а небо напоминало перламутровую поверхность морской раковины; однако, следуя совету Люка Уилльямса, он надел две нательные рубашки и помимо фотоаппарата нес с собой запасную рубашку, завернутую в два номера «Бангкок Уорлд».

Его никто не остановил. Шлагбаум из проволочной сетки под яркой афишей «Эйр Америка – руки, протянутые через океан» был уже поднят. На огромном пыльном летном поле был слышен шум работающих вдалеке двигателей. Пройдя по стрелке «Эйр Америка. Справочное», Мюррей подошел к двери с табличкой «Майор В. И. Джассиа – транспортный менеджер. Пожалуйста, входите».

Навстречу ему встал и протянул руку темный, гладко выбритый мужчина в цветастой рубашке и синих слаксах:

– Доброе утро, сэр! Мистер Мюррей Уайлд – я Билл Джассиа. Люк Уилльямс переслал мне ваши бумаги. Вы немного рановато.

– Я подумал, может, удастся посмотреть, как загружают рис. И выпить чашечку кофе. Мой отель просыпается поздно.

– Конечно, сэр. Только сначала закончим с формальностями.

Мюррей дал ему пропуск, полученный накануне от Люка, а Джассиа протянул ему знакомую ксерокопию извещения «ближайших родственников в случае несчастного случая». Как обычно, Мюррей вписал в этот документ имя и адрес офиса своего литературного агента – симпатичной, подозрительно квалифицированной молоденькой женщины, которой он, с тех пор как развелся, изредка уделял внимание во время своих редких визитов домой.

– Хорошо. Я проведу вас, – сказал майор и вывел его в коридор.

Они вошли в длинную комнату с низким потолком, освещенную неоновыми лампами. Трещали телепринтеры, было очень холодно. Несколько мужчин в штатском работали перед картами, расцвеченными флажками и номерами. Мюррей не заметил ни одного человека в униформе. Все мужчины были чуть старше тридцати, несмотря на ранний час они были очень бодры и свежи. Это поколение прошло Вьетнам и Корею, но не рассталось с идеализмом, и все они были оптимистично настроены.

– Существуют две категории сброса риса, – объяснял майор Джассиа, – «милк-ран»[10] и "роллер-коастер[11]". Первый – чепуха, развлекательный полет над холмами, но во время второго вы поднимаетесь высоко в горы, там, сэр, частенько грозы и полное отсутствие видимости, и вот тут уж «пристегните ремни!» – он улыбнулся. – У вас билет на «роллер-коастер», мистер Уайлд.

В комнате по стенам были развешаны образцы аэрофотосъемки неопределимых территорий, погодные карты и огромный плакат «МЫ ВЕРИМ В БОГА», а возле дверей, когда они уходили, Мюррей заметил еще одну надпись поменьше: «Во время полетов запрещено пользоваться транзисторными радиоприемниками и электробритвами на батарейках. Ваша безопасность – наша безопасность. Спасибо».

– Сколько времени занимает погрузка? – спросил Мюррей. Было уже почти 5.15, а взлет по расписанию в 6.30.

– Не больше сорока пяти минут. У вас есть время выпить кофе и познакомиться со своими пилотами. – Они зашли в знакомый Мюррею Хай-Ло Буфет. Внутри было опять очень холодно, играла мягкая духовая музыка – Рэй Коннифф против усиливающегося шума турбопропеллеров. Майор Джассиа подвел Мюррея к столику, за которым сидели двое мужчин в летной форме и пили черный кофе.

– Джентльмены, позвольте представить – Мюррей Уайлд, писатель и журналист из Великобритании. Мистер Уайлд, это ваш главный пилот Сэмюэль Райдербейт. Ваш ко-пилот мистер Джонс. Мистер Уайлд, джентльмены, присоединится к вам на время полета «Эпплджек 6»[12].

Мужчины за столом молча кивнули. Мюррей разглядывал пилотов, и у него начали появляться опасения. В противоположность работающим в операторской ни один из них не выглядел свежим или бодрым. Ко-пилот Джонс, старший из двоих, был небрит, глаза спрятаны под черными очками. Это был устрашающего вида негр с серым оттенком кожи и провалившимися щеками, когда он поднимал чашку, кофе выплескивался через край.

Второй – Райдербейт, может потому, что он был представлен как главный пилот, вызывал еще большие опасения.

Это был высокий мужчина с орлиным носом и гладко выбритым лицом зеленоватого оттенка, продолговатые глаза его были удивительно яркими, но с бледно-оранжевым ободком. Молния на костюме главного пилота была наполовину расстегнута, под ним был надет черный шелковый блейзер, на ногах – черные летные замшевые ботинки.

Майор Джассиа обратился к Райдербейту:

– Сэмми, мистер Уайлд очень хочет посмотреть погрузку. Может, ты покажешь ему после того, как он допьет свой кофе. – Райдербейт снова кивнул, перспектива быть гидом Мюррея не вселила в него особого энтузиазма. Майор повернулся и сказал:

– А теперь, мистер Уайлд, я должен идти, на этот рейс записан еще один пассажир, я должен его встретить в офисе в 5.30.

– Что за пассажир? – спросил Мюррей.

– Кажется, какой-то фотограф. Во всяком случае, ваш коллега.

«Проклятье!» – подумал Мюррей. Он сел напротив Райдербейта, и несколько секунд они с хмурым видом смотрели друг на друга через стол из нержавеющей стали. Джонс отошел в угол, налил из бака ледяной воды и стал пить из бумажного стаканчика.

– Когда-нибудь делал это, Уайлд?

– Нет.

– Фотографируешь или пишешь?

– И то и другое, – ответил Мюррей, к нему подошла официантка-лаотянка, и он заказал черный кофе.

– Печатаешь на машинке или пишешь вручную? – спросил Райдербейт, с хитрым видом подавшись вперед.

– Печатаю, – тупо ответил Мюррей. Он смотрел в эти желтые глаза с расширяющимися, как у кошки, зрачками и пытался определить акцент собеседника.

– Знал я одного писаку, – продолжал Райдербейт, – свихнувшийся поэт, этот недоносок отращивал ноготь, потом надрезал его по центру и пользовался, как пером. Когда-нибудь слышал о таком способе в твоем деле?

– Никогда, – сказал Мюррей, его раздражало, что он никак не может определить акцент Райдербейта. Вроде бы американский, и тем не менее нет. Может, австралийский? Акцент был сильный, агрессивный и в то же время удивительно отрывистый и почти чопорный.

– Если собираешься с нами на прогулку, лучше выпей это, – неожиданно предложил Райдербейт, когда официантка принесла кофе Мюррея. Он вытащил из-за пазухи объемистую фляжку, обтянутую свиной кожей, и, не спрашивая разрешения, щедро плеснул в чашку Мюррея. – Это хороший наполеоновский бренди! Не усмехайся, солдат. Ты еще будешь рад, что выпил. Ты не видел метеосводок, в отличие от меня и Нет-Входа Джонса, у нас есть такая привилегия.

Вернулся ко-пилот и со вздохом уселся за стол, Райдербейт обнял его за костлявую шею:

– Верно, Нет-Входа? Мы видели метеосводки, и мы не боимся! Мы исполняем свой священный долг ради мира и свободы в этом наипрекраснейшем уголке планеты, – он улыбнулся Мюррею, обнажив два ряда острых, белых зубов. – Мистер Уайлд, позвольте вам представить Нет-Входа Джонса, одного из невоспетых героев борьбы с коммунизмом! – Райдербейт, не спуская хитрых глаз с Мюррея, с любовью тряхнул своего коллегу, и вдруг Мюррей узнал акцент – немного искаженный, как у всех, покинувших страну, и тем не менее легко узнаваемый. Южная Африка.

Мюррей вздохнул и подумал: этого мне как раз и не хватало! Сумасшедший белый наемник и негр с похмелья, оба заправились «наполеоном» в 5.30 утра и готовы лететь в горы возле границы Китая с Северным Вьетнамом. Либо в «Эйр Америка» все рехнулись, либо этот Сэмми Райдербейт и Нет-Входа Джонс действительно очень хорошие пилоты.

После их первой стычки Райдербейт вдруг стал очень дружелюбен.

– Мистер Уайлд, а вы не знаете, почему этого старого солдата зовут Нет-Входа?

Джонс стряхнул с себя руку Сэмми и простонал:

– Ай, перестань, Сэмми, дай нам отдохнуть.

– Нет, нет, я расскажу мистеру Уайлду. В конце концов, его жизнь будет частично в твоих руках.

Мюррей взглянул на часы: до отгрузки осталось только двадцать минут.

– В прошлом году Джонс на корректировщике Л-19 совершал разведывательный полет. Один из тех, мистер Уайлд, о которых не следует говорить вне Лаоса, так как в министерстве безопасности забеспокоятся и начнут кипятиться, потому что это дурно, понимаете…

– О, заткнись, – стонал Джонс, но стоны его были не эффективны.

– Короче говоря, Патет Лао случайно подстрелили его, а так как у Л-19 днище что бумага, а старина Джонс был беспечен и не защитил задницу, то прямо туда он и получил пулю, – Райдербейт снова приобнял негра, который, казалось, был слишком утомлен, чтобы сопротивляться. – А так как этот старый солдат не верит в смерть, он провел свой маленький самолет над горами и приземлился в Луангпхабанге, да так аккуратно, что никто ничего не понял, пока они не вытащили его наружу, а на полу в кабине было море крови, не говоря уже о том, сколько просочилось через дыры. И вы знаете, мистер Уайлд? – он склонился к Мюррею, продолжая трясти негра, – когда они привезли Джонса в госпиталь, врачи нашли только выходную рану размером с кофейную чашку, – он вдруг дико усмехнулся. – Но весь фокус в том, что они не смогли найти входное ранение. Они искали и искали, но пуля Патет Лао вошла и вышла из Джонса, не оставив входного ранения.

– Оставь, Сэмми, – бормотал ко-пилот, – это старая история.

Мюррей улыбнулся и встал:

– Как насчет погрузки риса, мистер Райдербейт?

Райдербейт медленно поднялся и хитро ухмыльнулся:

– О погрузке не волнуйся, солдат. Разгрузка – вот что должно тебя волновать.

На улице быстро светало. Райдербейт забрался в припаркованный снаружи «мини-моук» «Эйр Америка».

– Ты чертовски увлечен своим делом, должен сказать, – сказал он, заводя машину. – Не многие журналисты будут стремиться попасть на «роллер-коастер», а потом еще волноваться по поводу погрузки. Какой-нибудь скрытый мотив?

Он быстро провел «мини-моук» по пустой широкой площадке в направлении ангаров, которые просматривались вдалеке и в лучах рассвета напоминали фантастические декорации. Мюррей искоса посмотрел на Райдербейта и с необъяснимым ужасом заметил, что пилот тоже смотрит на него.

– А, солдат?

– Я не совсем вас понимаю, – Райдербейт волновал Мюррея гораздо больше, чем предстоящий сброс. – Я собираю материал.

– Брось, солдат, я не ребенок, и ты тоже. Знаешь, я читаю, и не только местные листки, – он кивнул на сверток из «Бангкок Уорлд», который Мюррей все еще держал под мышкой. – Ты серьезный писатель. Я знаю твой тип: ты хочешь сделать историю в процессе, свидетель сброса, запишешь все детали в записную книжку. Будешь опираться на опыт, в отличие от привычного хора вонючих голосов на пресс-конференциях и разборках по поводу бедных педиков, разрезанных пополам очередью из пулемета пятидесятого калибра, пока они прогуливались по травке. Пару абзацев, а?

Мюррей неподвижно сидел и смотрел на неясные очертания транспортных самолетов с открытыми сзади для погрузки корпусами. Плотно сжатые кулаки лежали на коленях. Идея ударить в рыло своего пилота до того, как они поднялись в воздух, не очень прельщала Мюррея.

Райдербейт свернул налево и провел «мини-моук» под крылом самолета.

– Я не хочу тебе хамить или еще что-нибудь, – продолжал он. – Я просто хочу знать, почему ты хочешь увидеть, как куча чертова риса выгружается из грузовика в чертов самолет?

Они остановились. Самолет впереди не имел ничего общего с современными транспортными самолетами с высоко задранными хвостами. Это была приземистая, неуклюжая машина с низким хвостом и большими открытыми боковыми дверями, в которые с грузовика подъемником два упакованных в хаки лаотянца загружали рис.

– Узнаешь? – спросил Райдербейт. – С-46 – ветеран Второй мировой войны и все еще летает. Как старушка «Дакота», это один из самых крутых самолетов. Только она уже пожилая.

– Вы что, не летаете на современных – С-12 3 или «Карибоу»?

– Не на «высокий» сброс. Это старое корыто, скажу я тебе, стоит не так уж много, даже в виде металлолома. Они не могут позволить себе терять современные самолеты.

Мюррей кивнул, наблюдая за тем, как из ангара появился самосвал, подъехал к подъемнику и почти беззвучно избавился от мешков. Подъемник, словно большая ложка, поднял мешки и впихнул их в открытые двери С-4 б, где два лаотянца по роликовой колее откатили их в брюхо самолета.

Вы теряете много таких самолетов? – наконец спросил он.

– Мы теряем их, но говорить об этом неприлично. Не с журналистами во всяком случае. Я ведь не знаю, можно ли тебе доверять, а, солдат? – Райдербейт, сидя за рулем машины и криво улыбаясь, наблюдал за Мюрреем.

А тот думал о том, была ли это обычная манера Райдербейта принимать любопытных журналистов или тут было что-то более тайное. Он решил сменить тему.

– Вы из Южной Африки?

– Родезия. Проклятые повстанцы.

– Они выставили вас?

Райдербейт завел машину:

– Солдат, они выставили меня отовсюду. Йоханнесбург, Браззавиль, Рио, Каракас, Генуя. Называешь их, и сразу всплывают три грязных слова: Сэмюэль Дэвид Райдербейт. Юго-Восточная Азия практически единственное место, где меня все еще держат. Здесь, в Бангкоке и в старом Сайгоне. – Он вел машину обратно к буфету, но на этот раз гораздо медленнее.

– Довольно смешно, но одно из немногих мест, откуда меня не вышвырнули – Родезия, – добавил Райдербейт. – Пойми меня правильно, я за старика Смитти! Хоть я и еврей, но я не такой, как ваши мягкобрюхие белые либералы. Нет-Входа – единственный кафр, для которого у меня найдется время. К тому же он лишь на малую часть кафр. Его дед принадлежит старой уэльсской фамилии.

– Так что же случилось в Южной Африке?

– Трудности, Домашние трудности. Дважды. Вы женаты, мистер Уайлд?

– Больше нет.

Райдербейт тихонько хохотнул:

– Я был женат трижды. Единственный человек в мире, который заставляет свадебные колокольчики звенеть, как будильник! И все три раза это были настоящие богатые сучки. Первая развелась со мной через полгода за крайнюю жестокость. Второй брак длился около года, а потом опять я получил отставку – все повторилось. Третья жена была самой богатой из них: по ноздри в венесуэльской нефти, и притом красотка. И в третий раз все пошло по кругу, но ее это не волновало. Проблема была в том, что я, видишь ли, разведен всего один раз.

Мюррей улыбнулся:

– И вы уехали оттуда? Где вы научились летать? Военно-воздушные силы Родезии?

– А где же еще! Научили меня садиться на крикетное поле и снова взлетать, не сбивая при этом спицы ворот. Хорошее местечко Родезия, вот только очень маленькое, слишком много чертовых коктейлей вокруг плавательных бассейнов. Знаешь, о чем я?

– Я там не был, но, думаю, что знаю.

Райдербейт затормозил возле Хай-Ло Буфета, открыл дверцу «моука» и вытащил переплетенные метеокарты. Он задержался в машине:

– Мне кажется, вы знаете очень много, мистер Уайлд. Мне же интересно узнать, почему такой известный писака, как вы, интересуется жалким сбросом риса на севере Лаоса? – он вышел из машины и пошел к буфету.

Мюррей на секунду замер на месте и подумал: «Не это ли, по Финлейсону, означает найти двух лучших пилотов Юго-Восточной Азии?» Обуреваемый сомнениями, он вошел вслед за Райдербейтом в буфет и остановился как вкопанный.

Нет-Входа сидел там же, где они его оставили, а напротив – женщина, которая обернулась, когда они вошли, в свободном полевом френче защитной окраски. Она пила кофе, держа чашечку двумя руками. Это была Жаки. Она коротко улыбнулась вошедшим, не выказав при этом никакого удивления.

Они сидели бок о бок, пристегнувшись ремнями к стульям с парусиновыми сиденьями, как раз у открытой двери. Восемь тонн риса, упакованного в тройные мешки, проштампованные: «Даровано Соединенными Штатами Америки», лежали вдоль роликовой колеи, которая, как миниатюрная железная дорога, проходила по полу самолета и заканчивалась у двери.

С потолка свисали стропы нескольких парашютов. Шесть толкачей – отборные представители парашютно-десантных войск Таиланда, данные взаймы Лаосу, – сидели на мешках с рисом, на них была стеганая униформа, но никаких ремней безопасности. Внутри самолета было тускло, масляно и пахло духовкой. Сэмми Райдербейт и Нет-Входа Джонс выруливали в конец взлетно-посадочной дорожки, из-за грохота двух массивных двигателей с пропеллерами говорить было невозможно.

Мимо двери проносились клубы дыма, вырывающиеся из двигателей. Мюррей увидел, как промелькнули три «Ильюшина» – часть амбициозной программы помощи русских в начале 60-х, захлебнувшейся позднее, так как не прибыли запчасти, – их выпотрошенные каркасы лежали в высокой траве у края летного поля. Последовало несколько сильных толчков, левый двигатель напротив двери болезненно кашлянул, словно огромное животное, весь самолет задрожал, взвыл и начал тяжелый бег на взлет.

Девушка спокойно и ровно сидела рядом с Мюрреем и смотрела на болтающиеся в воздухе ботинки толкачей, сидевших выше на мешках. Мюррей уже оправился от потрясения, которое испытал, когда увидел ее в буфете. Сначала он стоял и с разинутым ртом пялился на нее, пока Райдербейт тратил минуты летного времени, плотоядно пожирая ее глазами и заботливо предлагая бренди из своей фляжки, от которого она отказалась. Теперь Мюррей пытался разобраться, что к чему. Причина, по которой она оказалась на борту этого самолета, довольно проста: она вообразила себя фотолюбителем, услышав вчера в посольстве, что предстоит сложный сброс риса, и, не зная, чем заняться, она решила отправиться на прогулку. Мюррею уже приходилось сталкиваться с подобным типом женщин. В Юго-Восточной Азии их пруд пруди – скучающие леди толкутся в опасных местах в полном парамилитаристском снаряжении мужчин и избавляются от разнообразных неврозов, присутствуя там, где происходит основное действие.

Единственное отличие Жаки от этих леди, помимо того, что она гораздо симпатичнее большинства из них, это то, что ее муж работает в ЦРУ. А это, если учитывать, чем был занят Мюррей, могло, мягко сказать, помешать делу.

Самолет наконец оторвался от земли и летел над городом, в сторону от великой петляющей коричневой реки; солнце показалось над горизонтом, его свет отражался в мозаике рисовых полей, которые напоминали осколки разбитого зеркала. Таиландцы решили закурить, один из них протянул Жаклин Конквест пачку сигарет «Кинг-сайз» с фильтром, но она, искусственно улыбнувшись, отрицательно покачала головой. «Девушка, которая не пьет, не курит и не улыбается, – подумал Мюррей. – Что же она делает?» На коленях у Жаклин лежала массивная японская камера с объективом, как телескоп, и рукояткой, благодаря которой напоминала миниатюрную базуку. Мюррей заметил, что она не взяла с собой запасной одежды, а под раскрытым воротом френча была видна лишь слегка загорелая кожа. Из двери сквозило, и воздух был уже не таким теплым. Он отстегнул ремень безопасности и начал разворачивать сверток с запасной рубашкой, а потом остановился, задумавшись, предлагать ли ее девушке. Могли возникнуть сложности – шесть тайских парашютистов с непроницаемым выражением лица внимательно наблюдали за ними. Подумав, Мюррей предложил Жаки два номера «Бангкок Уорлд», чтобы быть услышанным, ему пришлось кричать.

Она приняла газеты и, спокойно расстегнув френч, положила газеты поперек плоского живота, под обильно заполненным белым шелковым лифчиком без косточек; шесть толкачей продолжали курить и наблюдать.

Чуть позже внимание Мюррея привлекла проплывающая внизу плотина на Намнгум. Изрезанная земля с разбросанными по ней крошечными желтыми машинами напоминала игровую площадку ребенка. Косые солнечные лучи не освещали резервуар, и он был таким же черным, как и всегда. «В этой воде невозможно ничего увидеть», – подумал Мюррей. Он встал в открытом дверном проеме, схватившись за парашютные стропы и сделал несколько снимков своей «лейкой». Они летели на высоте около четырех тысяч футов и продолжали круто подниматься. Плотина исчезла, и Мюррей, дрожа от холода, сел на место.

– Что вы надеетесь добыть в этом путешествии? – прокричал он на французском, обращаясь к девушке. – Несколько фотосувениров китайской границы?

Жаки пожала плечами:

– Мы не подойдем так близко к Китаю, – она говорила менее громко и склонилась близко к Мюррею, и он почувствовал аромат великолепных духов. – Мне бы следовало спросить вас о том же, – добавила она. – Вы ведь не фотограф, не так ли? Тогда почему известный писатель хочет сделать фотографии одного из этих дерьмовых сбросов?

Фраза «дерьмовых сбросов» удивила Мюррея, но не так, как содержание сказанного Жаки. «Ну вот, опять приехали! – подумал Мюррей. – Сначала этот ужасный родезийский еврей, а теперь эта неулыбчивая, длинноногая француженка, жена цээрушника, и оба хотят знать, почему ирландский журналист напросился присутствовать при сбросе риса в северном Лаосе. Может, мне просто не везет?» – подумал Мюррей. Любой журналист может слоняться по этой стране, и за несколько дней ему никто не задаст ни одного вопроса. Может, он излишне подозрителен?

– Я иллюстрирую собственные статьи, – прокричал он ей в ответ, – американские журналы платят.

– Вас интересуют деньги?

– Как и всех. А вас нет?

Жаки снова пожала плечами, демонстрируя такую же скуку и пренебрежение, как и на приеме во Вьентьяне, потом она откинулась на стуле и закрыла глаза.

В самолете стало очень холодно. Мюррей надел под пиджак запасную рубашку и стал пробираться мимо мешков с рисом к кабине пилотов. Там было гораздо теплее. Из-под кресел вырывался горячий металлический воздух и смешивался с завесой дыма от гаванской сигары «Ромео и Джульетта», зажатой Райдербейтом между зубами. Все в кабине казалось старым, ободранным и грязным; на полу окурки и смятые картонные упаковки; со стены с панелью управления, как кишки, пучками свисали обнаженные провода.

Самолетом управлял Нет-Входа, он все еще был в черных очках и притянул рычаг к себе, поднимая самолет над горными хребтами, поросшими джунглями, вверх к розовато-лиловому небу. Райдербейт взглянул на Мюррея:

– Как там наша симпатичная пассажирка? – прокричал он, сняв наушники.

– Уснула.

Райдербейт покачал головой:

– Мы подняли ее слишком рано, вытянули из кроватки от муженька-трезвенника!

– Вы его знаете?

– Черт возьми, еще как! Как-то подрался с этим ублюдком. Обвинял меня после одной аварии: я поднял шасси до того, как оторвался от земли. Он был прав. Я немного выпил, но это произошло не по моей вине. Эти штуки поднялись из-за неполадок в гидравлической системе. Могло произойти и с самым трезвым из нас.

– А где был Максвелл Конквест? – спросил Мюррей, пытаясь угадать, насколько полегчала фляжка в свиной коже со времени взлета.

– Конквест был на борту. Это была работа для двоих, я должен был перевезти этого трезвенника для выполнения одной из «тсс-тсс» миссий на американскую базу недалеко от тропы Хо Ши Мина, где официально янки, эксперты по семенам, старались разнообразить местные агрокультуры или что-то вроде этой туфты. Один из этих ублюдочных семенных экспертов – Максвелл Конквест, если не брать в расчет, что он делает с прекрасной леди, той, в салоне! – Райдербейт прервался резким смешком. – В общем, когда мы опустились на полосу, нас, скажем так, немного тряхнуло, и Максвелл повредил себе задницу, думаю, отбил копчик. Но это не помешало ему назвать меня спятившим алкоголиком, что, собственно, меня совсем не задело, я слышал определения и похуже. Но потом, когда я помог этому недоноску выбраться из самолета, он сказал, что напишет рапорт и проследит, чтобы меня лишили лицензии. А такие разговоры Сэмюэль Райдербейт воспринимает серьезно. Ну так вот, я ударил эту кучу дерьма, залепил что-то вроде пощечины, а он имел наглость даже с ушибленной задницей ударить меня в ответ. Оказалось, он знает мерзкие приемчики. Короче говоря, я потерял два зуба и у меня была сломана челюсть, и это было к лучшему, потому что я смог подать на него жалобу в американское посольство – нападение с запрещенным оружием под названием «каратэ». Передо мной даже извинился сам посол. И у меня осталась лицензия.

– Конквест будет в восторге от того, что вы взяли его жену на борт.

– Да-а, меня это тоже немного беспокоит. Если бы я знал заранее, я бы не допустил этого. Я только надеюсь, что в этот раз ничего не случится.

– Все будет в порядке, на следующей неделе он отбывает в Сайгон и забирает с собой жену.

– Может, мне удастся свидеться с ней разок-другой, пока мужа нет поблизости.

О чем это вы?

– В следующем месяце я сам еду в Сайгон.

– Вы хотите сказать, что тоже отработали здесь свое? – спросил Мюррей, и в голове у него замелькали мысли, ни одна из которых не касалась Жаклин Конквест.

– Точно так – это часть моего контракта с «Эйр Америка». На нашей международной линии очень много работы, мистер Уайлд. Как выразился бы рекламный агент, мы обеспечиваем безопасный и надежный сервис в трех последних штатах Америки – в Лаосе, Таиланде и Южном Вьетнаме.

– И их не волнует, что вы не являетесь гражданином Америки?

– Это волнует их в самую последнюю очередь. Во время «тсс-тсс» полетов на борту самолетов нет никаких опознавательных знаков, и если я приземлюсь в недружелюбные объятия, никто ничего обо мне не узнает. Это одно из преимуществ, которое дает родезийский паспорт. И что делать красным? Ну, проведут они меня по улицам Ханоя. А что сделают янки? Пожмут плечами и скажут, что я один из бедных белых африканских отбросов, которого подстрелили во время контрабандного полета над Юго-Восточной Азией. И здесь полно таких, как я: ребята из Конго, Алжира, Йемена. Теперь Вьетнам. Все самые веселые места планеты!

– И вы занимаетесь этим только ради денег, ради четырех сотен долларов в неделю?

Райдербейт хмуро взглянул на Мюррея:

– Ты, кажется, очень хорошо информирован?

– Таков тариф, не так ли?

– В общем-то, да. Иногда платят больше за «тсс-тсс» полеты над тропой Хо Ши Мина, где Нет-Входа получил пулю в задницу.

Ко-пилот сидел в наушниках и не слышал их разговора. Из голоса Райдербейта вдруг испарилась вся благожелательность:

– Ты ведь что-то здесь выуживаешь, не так ли, Уайлд? Ну а теперь давай, хватит вилять. Я уже довольно много наговорил, слишком много для журналиста, если уж на то пошло. Я сделал тебе одолжение, так как я больше чем уверен, что ты не собираешься ничего об этом писать. Не желаешь возвратить комплимент?

Перед тем, как ответить, Мюррей постарался быстро все обдумать. Либо Райдербейт обладает шестым чувством, либо он патологически подозрителен, либо его навели. Плюс «Эйр Америка». Деятельность этой авиалинии была, если не прибегать к жестким выражениям, неясной и двусмысленной. Это была зарегистрированная коммерческая компания, действующая на чартерной основе, но ни для кого не было секретом, что большую часть заказов, а также поддержку они получали от ЦРУ. И если Мюррей процитирует хотя бы половину того, что ему рассказал Райдербейт, работа родезийца будет стоить не дороже датированного задним числом чека после игры в покер с незнакомцами в поезде. И Райдербейт, если он только не умственно отсталый или сумасшедший, должен был прекрасно это понимать.

Существовало только одно объяснение поведению Райдербейта – он знал, чем Мюррей занимается в Лаосе. Ему рассказали. И рассказать могли только два человека – Джордж Финлейсон и Чарльз Пол. Мюррей как раз размышлял о том, зачем кому-то из них это понадобилось, когда самолет вдруг начал дрожать. Нет-Входа чуть отпустил рычаг, и окна заволокли темные завихрения облаков.

– Долго еще до сброса? – спросил Мюррей, стараясь выиграть время.

– Прилично, – Райдербейт отстегнул ремень, встал и взял Мюррея за руку. Пол сильно накренился. Пальцы Райдербейта, длинные и гибкие, как весь он, крепко держали Мюррея. – Пойдем назад и немного поболтаем, солдат.

Жаклин Конквест снова сидела выпрямившись на стуле и смотрела на облака. Райдербейт прокричал ей пару любезностей на ужасном французском и жестом указал Мюррею на парусиновые сиденья вдоль стены в нескольких футах от Жаки. Мюррей начал сожалеть о том, что отдал ей оба номера «Бангкок Уорлд». Райдербейт же, казалось, не чувствовал холода, который становился все сильнее. Он достал бренди и предложил Мюррею, который на этот раз с благодарностью принял угощение, а потом и сам надолго приложился к фляжке, облизал губы и осклабился:

– Ну, в чем там дело, солдат? Работа на вонючие газетенки не может принести большой добычи.

– Мне хватает, спасибо.

Родезиец тряхнул головой:

– Не отнимай зря мое время, Мюррей Уайлд-сэр. Что за игра? Золото, оружие, опиум? Ты не будешь первым, кто пытается вовлечь бедного, невинного пилота «Эйр Америка» в свои дела и заставить его пролететь над какой-нибудь отдаленной территорией, где закон не так уж силен, и сбросить несколько мешков, в которых совсем не обязательно упакован рис. N'est-ce pas? – Райдербейт сильно ударил Мюррея ладонью по колену.

– Я бы выпил еще бренди, – сказал Мюррей. В это время пол опять начало трясти.

– Не выпей все. Он может нам понадобиться до того, как мы приземлимся.

Мюррей выпил, закрутил крышку и ждал. Теперь было абсолютно ясно, как обстоят дела. Финлейсон выслушал его в первый вечер в Cigale,[13] видимо, сказанное Мюрреем произвело на него впечатление, и он начал быстро действовать: узнав, что Мюррей планирует отправиться на «роллер-коастер», банкир смог, возможно, через услужливого Люка Уилльямса, организовать все так, чтобы главным пилотом Мюррея был наемник из Родезии, который готов был сделать все что угодно и для кого угодно при условии, что оплата будет удовлетворительной.

Райдербейт хранил молчание, и Мюррей решил, что пора каким-то образом решить этот вопрос.

– Вы говорили с Джорджем Финлейсоном?

– Старина Бензозаправка! Конечно, я знаю его. Вьентьян – маленький город. Бензозаправку каждый знает.

– Что же он вам рассказал?

– Ну нет! – Райдербейт поднял указательный палец, будто давал клятву. – Тут я ссылаюсь на Пятую поправку. На том основании, что это может скомпрометировать нашего доброго друга Джорджа Финлейсона. Скажем так, он бросил несколько слабых намеков. Бензозаправка, как вы уже наверняка поняли, мистер Уайлд, – английский джентльмен. Во всяком случае, он изо всех сил старается им быть. И сидя в своем воображаемом кресле в Уайтхолле или в Будл, или где там еще отсиживаются британские банкиры-аристократы в эти темные дни правления социалистов, Джордж Финлейсон намекнул, что вы, достопочтенный британский писатель с похвальной карьерой во вьетнамском университете за спиной, заинтересованы в определенном рискованном предприятии. Подходит? Пол, вызывая тошноту, резко ушел вниз, как начавший падение лифт.

– Лучше пристегнитесь, я пойду помогу Джонсу. Скоро сброс. – Райдербейт посмотрел на Жаки и пробормотал: – Я полагаю, эта красавица понимает, что на этом корыте нет туалета? Мы просто держимся за стропы и свешиваемся за борт. Ей это может показаться немного неудобным, – его улыбка потускнела, и он добавил: – И потом, что она вообще делает на этом самолете?

– Это вы мне скажите. Я думаю, для нее это развлекательная прогулка. По крайней мере, я надеюсь, что это так и ничего больше.

Взгляд, который Райдербейт бросил на миссис Конквест, выражал больше, чем обычный распутный взгляд родезийца:

– Да-а, я тоже на это надеюсь, – он на секунду замолчал. – Мы продолжим наш деловой разговор позже. Увидимся, солдат! – Райдербейт развернулся и сказал что-то толкачам-таиландцам, которые тут же отбросили сигареты и начали слезать с мешков.

Сэмми Райдербейт вернулся в кабину.

Мюррей и Жаклин Конквест свесились за борт самолета, надежно обмотав кисти рук стропами парашютов, и смотрели на медленно проплывающий под ними северный Лаос. Ландшафт менялся с удивительной быстротой: смятый мохеровый ковер насыщенно-зеленого цвета вдруг линял до костей и жесткого мяса глубоких расщелин, с огромных высот обрушивались водопады. И облака, как холодный дым, проплывали мимо двери, оставляя на металлических частях и пряжках парашютов капельки влаги. Потом вдруг снова воздух становился чистым, но из-за рассеянного желтого Света возникал странный эффект – словно смотришь из батискафа на дно океана: темно-зеленые камни, поросшие водорослями и зияющие в них темно-пурпурные дыры. Высота, или глубина, тоже приводила в замешательство. То казалось, она измеряется несколькими тысячами футов, а потом вдруг уступ горы проходил так близко, что можно было разглядеть листву на вершинах деревьев, сбитые в кучу хижины и тропу, прорезающую джунгли.

Было 8.40 утра. Они провели в самолете уже более двух часов. Один из толкачей достал складной нож и перерезал веревки, привязывающие первую связку из восьми мешков к деревянной тележке, а другие начали оттаскивать ее к дверям. Мюррей и Жаки отошли в сторону. Тележка дошла до края роликовой колеи, таиландцы удерживали груз над полом, пока один из них вбивал деревянный брусок между тележкой и роликами. Они были маленькими, но невероятно сильными. Груз весил приблизительно полтонны. Самолет резко накренился и начал огибать гору, от сильного крена казалось, что деревья растут почти горизонтально. Мюррей снова увидел хижины и желтую дорогу на вершине горы. Опять наплыли облака, и такие плотные, что он с трудом видел Жаки, прислонившуюся к двери, а когда они рассеялись, Мюррей увидел в ее мрачных, темных глазах страх.

Они в третий раз летели над той же вершиной горы. Где-то над головой пронзительно зазвенел звонок. Один из толкачей что-то крикнул и выдернул деревянный брусок из-под тележки. Остальные дружно налегли, и все мешки перевалились за борт. Сначала они падали очень быстро и кувыркались на лету, потом скорость падения замедлилась и мешки, казалось, дрейфовали к земле. Мюррей видел, как из-за деревьев появились маленькие фигурки, похожие на муравьев. Мешки падали по прямой линии вдоль края дороги. Толкач-парашютист, который кричал перед сбросом и, очевидно, командовал остальными, поднял голову, улыбнулся и показал большой палец Райдербейту, который выглянул из кабины в салон.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Military police – военизированная полиция.

2

Gook – унизительная кличка людей азиатской национальности.

3

Ты думаешь? (Фр.).

4

Патет Лао – силы сопротивления Единого национального фронта (Нео Лао Итсала).

5

Bandwagon (амер.) – сторона, одержавшая верх на выборах и тому подобное.

6

Сокращ. от Chinese communists – китайские коммунисты.

7

La Cigale – Настоящая французская кухня. (Здесь – название кафе.)

8

Автомобильные дороги Индокитая.

9

Squatter – поселившийся на государственной земле с целью ее приобретения.

10

milk-run – 1) полет с частыми остановками. 2) легкий полет с небольшой бомбежкой.

11

Roller-coaster – «американские горки».

12

Applejack – яблочная водка.

13

La Cigale* – название кафе.