# Последнее танго в Париже

Роберт Элли

«Последнее танго в Париже» – роман американского прозаика Роберта Элли, произведший впечатление разорвавшейся бомбы из-за откровенно-эротических сцен. Центральная тема книга – непобедимая страсть, захватывающая человека, лишающая его способности мыслить и рассуждать. Книга написана автором по его (совместному с Ф. Аркалли) сценарию и вышла в свет одновременно с фильмом Б. Бертолуччи с Марлоном Брандо и Марией Шнайдер в главных ролях. В свете сокрушительного успеха фильма роман Элли был безоговорочно причислен к классике жанра.

## Глава первая

Ослепительное зимнее солнце, запутавшись в витых арках нарядного двухъярусного моста метро, бросало кружевные тени на темные воды Сены. Под эстакадой для поездов, напоминающей своды высокого пышного зала, по широкой пешеходной галерее спешили люди, минуя друг друга в молчании, словно исполняли некий странный и неизбежный обряд. Разветвлявшиеся вверху колонны из сизого железа были тем последним штрихом, который превращал галерею в островок art nouveau, застывший во времени. Далекое январское солнце было бессильно согреть эту картину великолепного упадка, оскверненную гниловатым запахом реки, чадом пережаренных каштанов, которым несло с набережной, надсадным воплем металла под колесами прогромыхавшего вверху поезда. Долгая жалоба его сирены стала первым аккордом изысканного и необузданного концерта. Танец начался.

Двое людей шли по галерее, направляясь в одну и ту же сторону. Их уже захватил единый ритм, хотя они об этом и не подозревали; они не были знакомы и не смогли бы объяснить, какое немыслимое стечение времени и жизненных обстоятельств свело их вместе. Каждый из них воспринимал этот мост, этот день, эти горбатые силуэты парижских домов на фоне неба совершенно по-своему, если вообще воспринимал, и вероятность того, что они встретятся, казалось бы, равнялась нулю.

Он профилем походил на ястреба, злой и неуступчивый даже в горе, ибо, бесцельно мотаясь от колонны к колонне, он плакал. У него было крупное мускулистое тело, он двигался с небрежностью стареющего спортсмена, ерошил короткими пальцами свою шевелюру, и руки, что он глубоко засовывал в карманы пальто из верблюжьей шерсти – грязноватого, однако прекрасно пошитого в стиле, который прославился благодаря неким печально известным американским гангстерам, – то были руки рабочего человека. Распахнутый ворот рубашки обнажал крепкую толстую шею.

– Господи, сучий ты потрох!

Его отчаянный вопль утонул в грохоте пронесшегося над головой поезда. В ту минуту лицо мужчины, небритое и искаженное мукой, вдруг стало похожим – тонкостью угловатых линий, изысканным рисунком губ и глазниц – на лицо женщины; тем не менее оно оставалось грубоватым и жестким. На вид ему было лет сорок пять, он был красив какой-то беспутной красотой. Встречные мужчины, спешившие под тенями арок, уступали ему дорогу.

Женщина была раза в два моложе его. Она лихо сдвинула набекрень шляпу из мягкого коричневого фетра с широкими полями. У нее был заносчивый вид, свойственный молодым и красивым представительницам прекрасного пола. На ходу она соблазнительно, чуть ли не вызывающе двигала ягодицами, раскачивая сумочку на длинном кожаном ремешке. На ней было долгополое пальто из белой замши, лицо утопало в пышном воротнике из серебристого песца. Ресницы были слегка тронуты тушью, надутые губки тщательно подкрашены, что придавало им влажный и свежий вид. Даже под длинным пальто хорошо просматривалось ее налитое сильное тело, которое, казалось, жило своей собственной жизнью.

Их звали – Пол и Жанна. Для нее запах Сены, осколки солнца на стеклах окон со свинцовыми рамами в эркерах домов вдоль набережной, вспышки электрических искр с исподу поездов метро над головой и хищные взгляды мужчин – все лишний раз говорило о полноте жизни. Для него же такие мелочи не имели никакого значения, если даже он и обращал на них внимание, ибо являли собой всего лишь случайные приметы ненавистной действительности.

Она первой его увидела – и не отвела взгляда, когда он рассеянно, но в упор посмотрел на нее: в этот миг между ними возникла некая связь. Мужчина, про которого она подумала – неприкаянный, вдруг показался ей интересным, возможно, из-за того, что плакал и одновременно привлекал и отталкивал ее ощущением заложенной в нем подавленной агрессивности. Он же увидел в ней всего лишь очередной объект желания, более притягательный, чем другие, но все же именно – объект, подброшенный ему слепым роком на пути бессмысленных блужданий по жизни.

Жанне вдруг захотелось коснуться его влажной небритой щеки; он же с удивлением ощутил прилив похоти, еще не веря в то, насколько это реально. Несколько секунд они шли рядом, нога в ногу, причем лица их не выражали решительно ничего, помимо легкого любопытства; затем она вырвалась вперед, словно была связана с ним, как судно с якорем, невидимой, однако прочной нитью, дошла до конца галереи – и, выйдя из роскошного окружения fin de siecle[1], очутилась в мире грубой современности, где клаксоны звучали немузыкально, синий купол неба казался слишком крутым и прозрачным, а связующая их нить порвалась или ослабла, так что ее как бы и не было.

Жанна миновала кафе «Виадук» на улице Жюля Верна. Прохожих на улице не было, хотя утренний час пик еще не кончился и Париж дрожал от рева автомобилей. Она дошла до дома с высокими железными дверями, заделанными матовым желтым стеклом. Над звонком к консьержке красовалось написанное от руки объявление: «Сдается квартира на пятом этаже». Жанна отошла и, прищурившись, оглядела гнутые балкончики, выступавшие на фоне синего неба. Она набрела на этот дом совершенно случайно, и ей стало любопытно, какую же это квартиру она может снять за фасадом с приземистыми, толстенькими, фаллической формы колоннами и приспущенными шторами, которые придавали окнам вид сонных, полуприкрытых веками, однако бесстыже прищуренных глаз. У Жанны был жених, и они с Томом часто обсуждали, как наконец заживут вместе, хотя все эти обсуждения носили общий, чуть ли не отвлеченный характер. Теперь ей подумалось, что в этом доме их абстрактные мечты могут обрести реальную плоть.

Ей послышались чьи-то шаги, она оглянулась, но улица по-прежнему была пустынна. Жанна вернулась в кафе. Рабочие в комбинезонах сутулились над никелированной стойкой за чашечкой крепкого кофе и дешевого коньяка, готовясь к долгому рабочему дню. Они проводили Жанну, ворвавшуюся в кафе, откровенно плотоядными взглядами – мужчины всегда мужчины, – но она, не обращая на них внимания, сбежала вниз по лестнице к телефону.

Жанна поспешила к телефонной кабинке, светившейся в самом конце коридора, но тут сбоку открылась дверь мужского туалета и вышел Пол. Она никак не ожидала его здесь увидеть, почему-то испугалась и прижалась спиной к стене, чтобы он смог пройти. Он наградил ее мимолетным взглядом, втайне радуясь, что она оказалась рядом и их пути случайно пересеклись. Он почувствовал прилив той же слепой мгновенной похоти, что охватила его, когда она попалась ему на глаза в галерее под мостом метро, но снова не стал приглядываться ни к ее лицу, ни к одежде. Еще одна злая шутка судьбы, посылающей ему в его горе такую пошлятину, как смазливая деваха!

Он прошел мимо, даже мимолетной улыбкой не дав понять, что узнал ее, и вышел из кафе.

Жанну эта встреча немного встревожила: она вновь ощутила странное притяжение, как тогда, в галерее, и почему-то почувствовала себя униженной. Она вошла в кабинку, опустила жетон и набрала номер, не озаботившись закрыть дверцу.

– Мамуля, – сказала она, – это я… Тут, в Пасси, сдается квартира, хочу посмотреть… Конечно, потом пойду на вокзал встречать Тома… Я еще позвоню… Ну, целую, пока.

Повесив трубку, она поднялась наверх. Улица выглядела совсем не по-зимнему, а словно выпавшей из времени года. Тихо проплыл глянцевитый черный «ситроен», но общего впечатления не нарушил. Безлюдные леса, казалось, поддерживают, как костыли, изящное старинное здание в середине квартала. Она с минуту помедлила перед дверями кафе, втягивая ноздрями аромат живых цветов, пришпиленных к тулье шляпы; с удовольствием отметив, что мужчины в кафе пожирают ее глазами, она повернулась и не спеша направилась к дому, где сдавалась квартира.

Нажав на звонок, Жанна открыла створку тяжелых железных дверей. За матовым желтым стеклом открылся большой полутемный вестибюль, пропитанный запахом «Галуаз»[2] и какого-то довольно противного блюда, которое доходило на плите в одной из квартир верхнего этажа. Свет, с трудом пробивавшийся из высоких, давно не мытых окон, выхватывал из темноты контуры старого, в железных завитках, лифта; перегородка из того же матового стекла отделяла холл от комнаты консьержки. Жанна подошла к узкому отворенному оконцу.

Тучная негритянка сидела спиной к окошку и читала газету. Жанна кашлянула, чтобы привлечь ее внимание, но та не пошевелилась и не выказала ни малейшего интереса.

– Я насчет квартиры, – подала голос Жанна. – По объявлению.

Консьержка обернулась, и Жанна увидела, что у нее бельма на обоих глазах.

– По объявлению? – переспросила та, злобно уставившись в угол своей комнатенки. – Мне об ем никто ничего не говорил.

И, отвернувшись, принялась напевать под нос что-то монотонное, похожее на плач по покойнику.

– Я бы хотела поглядеть, – заявила Жанна.

– Снять хотите?

– Там видно будет.

Консьержка, судя по всему, с превеликим трудом поднялась и принялась причитать:

– Снимают. Пускают жильцов. Что хотят, то и воротят. А я, как дура, узнаю самой последней. Сигаретки не найдется?

Жанна вздернула сумочку, извлекла пачку «Житан» и протянула в оконце. Консьержка выудила сигарету, и Жанна поспешно убрала руку – не хотела, чтобы та до нее дотронулась. Консьержка не торопясь прикурила, наклонив огромную голову, чтобы попасть концом сигареты в огонек зажигалки, и глубоко затянулась. Пачку она и не подумала возвращать – сунула в карман латаной шерстяной кофты.

– Когда-то тут по-другому было, – заявила она. – Поднимись, если хочешь. Но я с тобой не пойду, я боюсь крыс.

Голос у нее был древний-предревний. Словно Жанна пыталась пробиться в некий враждебный потусторонний мир, населенный тенями, а страж у входа отчаянно ее не пускал. Эта старуха, подобно Харону у врат Гадеса, требовала с нее плату за перевоз. Не дай бог, еще пропаду в глубинах этого дома, подумала Жанна.

Консьержка порылась в груде больших ключей на полке над креслом.

– Нету ключа, – проворчала она. – Чудные дела тут у нас творятся.

Дверь квартиры рядом с клеткой лифта со скрипом приоткрылась. Жанна увидела, как в щель просунулась высохшая рука с пустой бутылкой, неловко поставила бутылку на кафельный пол, исчезла и дверь с шорохом закрылась.

– По шесть бутылок в день высасывают, – рассеянно заметила консьержка, словно говорила не о людях, а о животных.

Жанна повернулась, собираясь уйти. Обшарпанный вестибюль действовал ей на нервы, но еще больше ее пугало чувство потерянности – будто она попала в такое место, где время остановилось и не было обычных людей, занятых обычными житейскими заботами, а остались только увечные и полумертвые.

– Погоди, – окликнула консьержка, – не уходи. Где-то должен быть запасной.

Она порылась в ящике и выудила старый медный ключ.

– Вот, – сказала она и сунула ключ в руку Жанне, которая передернулась от прикосновения мягкой рыхлой плоти. Но она не успела отдернуть руку – консьержка вцепилась в нее пальцами и ощерилась в идиотской улыбке, обнажившей темные гнилые зубы.

– Ты молоденькая, – хихикнула она, погладив запястье девушки.

Жанна вырвалась и пошла к лифту. Консьержка все еще хихикала, когда Жанна с грохотом захлопнула дверцу; древний подъемник со вздохом пополз вверх. Дом показался ей мавзолеем, построенным с роскошью и размахом, чьи обитатели, не в силах соответствовать величию здания, позволили ему обветшать. Ничто не нарушало тишину, только шум старого лифта да грохот дверцы, когда Жанна вышла на пятом этаже.

Дверь квартиры, тяжелая и широкая, была из полированного дерева, казавшегося почти черным в тени шахты лифта. Шарообразная медная ручка с пазами сияла потертостью – на своем веку она повидала множество рук. Жанна отперла дверь и позволила ей самой открыться в прихожую. От размеров квартиры и ее красоты у Жанны захватило дух. Пол в прихожей был выложен черно-белой плиткой; панели были того же темного дорогого дерева, что и дверь. Жанна почтительно, чуть ли не с опаской вошла в коридор. В гостиной ее взгляд остановился на изысканном узоре паркета и мягко-желтых стенах, как бы обтянутых старым пергаментом. Из давно не мытых высоких гнутых стекол в окнах эркеров лился рассеянный солнечный свет, наполняя комнату янтарным сиянием. Комната была идеально круглой формы. Лепнина с узором в виде овалов и стрелок пропадала у верхнего края окон, где на узкой полосе шириной не более метра уже много лет как отвалилась штукатурка.

Пятна потеков уродовали мягкое золото стен, а там, где некогда висели картины в тяжелых прямоугольных и овальных рамах, остались темные пятна, словно запечатленные тени съехавших жильцов. Здесь царила атмосфера изысканного упадка и роскоши с привкусом декаданса. В самой причудливости квартиры было нечто чувственное, и это привлекало Жанну, но ее отталкивали дух разложения и едва ощутимый запах плесени, который связывался в ее представлении со смертью.

Она вошла в круглую гостиную и раскланялась, широким жестом сняв шляпу. Тряхнув головой, она разметала густые золотисто-каштановые волосы, которые были собраны под шляпой, вышла на середину комнаты и сделала пируэт – медленно-медленно, воздев в восхищении руки и пожирая комнату взглядом. Ее ослепил свет, лившийся из наполовину прикрытых решетчатыми ставнями окон; тени, казалось, подобрались поближе.

И тут она заметила его. Он сидел, привалившись к батарее, уткнувшись лицом в колени. Она вскрикнула и, непроизвольно вскинув руку ко рту, прикусила пальцы. Он не пошевелился.

– Кто вы? – выдохнула она, медленно отступая к двери и стараясь взять себя в руки. – Вы меня напугали, – продолжала она, пытаясь унять дрожь в голосе. В этот миг она узнала его: мужчина на мосту. – Как вы сюда попали?

– Через дверь.

Голос у него был низкий и звучный. Он говорил по-французски с иностранным акцентом, отрывисто и с очевидным презрением к этому языку.

Жанна остановилась в дверях. Пол не двинулся с места; ей оставалось только повернуться и уйти, но она почему-то медлила.

– Дура я, дура, – сказала она. – Оставила дверь открытой. Но я не слышала, как вы вошли.

– Я вошел раньше. – В его голосе проскользнула зловещая нотка.

Жанна повернулась и снова поглядела на его профиль. В ней пробудилось любопытство.

– Как это? – спросила она, но неуместный ее вопрос остался без ответа.

Пол поднялся во весь рост и расправил крупные плечи, которые хорошо вписывались в эту огромную комнату. Он скользнул по паркету с тяжеловесной грацией. В глазах его светился ум, взгляд был очень сосредоточенным; он насмешливо посмотрел на Жанну и, подняв руку, продемонстрировал второй ключ, зажатый в толстых пальцах.

– А, ключ, – произнесла она. – Значит, вы и взяли его…

– Она сама мне его дала, – поправил он, продолжая насмешливо разглядывать Жанну. Ее очевидное беспокойство казалось ему чем-то ничтожным, чуть ли не смехотворным. Ему было без разницы, поверила она или нет, останется или уйдет, однако его забавляло ее замешательство.

– Мне пришлось подкупить консьержку, – заметила Жанна и сама удивилась, что так охотно вступила с ним в разговор. Почему она сразу же не ушла от этого странного мужчины, который недавно плакал на мосту, а потом затаился среди теней пустующей квартиры? Может, он чокнутый, подумалось ей.

– У вас американский акцент, – сообщила она ему, словно сам он об этом не догадывался, и поняла, что сморозила глупость.

Пол ничего не сказал, повернулся и принялся царственно расхаживать по комнате, по-хозяйски разглядывая вощеный паркет, с которого давно сошел блеск, и облупившиеся стены. Он выглядел столь же самодовольным, сколь сильным.

– Меня притягивают старинные дома, – сказала Жанна.

– Снять в таком доме квартиру не так уж накладно, – снисходительно заметил он и провел пальцем по каминной полке. Остановился и уставился на слой пыли, вспоминая, как потряс его вид мертвой жены, как он сбежал из гостиницы, когда прибыла полиция, и какой ужас читался на лицах постояльцев. Что было потом, он не помнил. Лицо девушки на мосту, вероятно, заставило его осознать утрату: в девушке было столько жизни.

– Кресло хорошо бы смотрелось у камина, – обронила Жанна.

– Нет, – возразил он, – кресло будет стоять у окна.

Это прозвучало как приказ.

Жанна держалась от него на расстоянии, хоть ей и хотелось взглянуть на него поближе, рассмотреть, как он одет, поглядеть в светлосерые глаза, что скрывались в тени под надменным куполом лба. Она не могла понять, почему его возражения доставляют ей удовольствие, и ей очень хотелось смягчить его.

Осмотрев гостиную, они перешли в смежные помещения, причем оба делали вид, что сама квартира занимает их в большей степени, чем эта неправдоподобная встреча, чреватая обещанием – или угрозой – некоей развязки. Они вошли в столовую; он, в согласии с требованиями вежливости, пропустил ее вперед и чуть отстал. У стены громоздились связки пожелтевших газет; старое трехногое бюро завалилось; на гору сломанных ящиков, стульев и прочей мебели была наброшена грязная простыня. Пол попробовал выровнять бюро, добиваясь, чтобы оно застыло в неустойчивом равновесии, и в то же время ждал, как поведет себя девушка. Пол чувствовал – она тянется к нему и в то же время боится, и решил, что не станет ей помогать: пусть решает сама. А что будет дальше – ему все равно, ибо в его глазах и он сам, и она были двумя нелепыми существами, лишенными цели или смысла жизни.

Он зажмурился и прогнал воспоминания о прошлой ночи. Открыв глаза, он увидел, что Жанна расстегнула пальто, явив на свет желтую мини-юбку и пару невообразимо длинных ног в облегающих сапожках из мягкой телячьей кожи. Из-под края юбки выглядывали крепкие соблазнительные бедра. В рассеянном свете комнаты ее упругая кожа, казалось, испускала сияние. Пол заметил, что у нее большие груди, не нуждающиеся в поддержке бюстгальтера. Жанна расправила плечи.

– Вы намерены снять квартиру? – спросила она.

– А ты?

Теперь голос у него звучал хрипло.

– Еще не решила.

Пол подошел к окну. До самой реки тянулись крытые жестью и черепицей крыши Пасси, море немыслимых угловатых плоскостей, окрашенное в блеклые голубовато-серые тона; вдали вертикальной иглой торчала Эйфелева башня, похожая на огромную антенну, высасывающую силу у неба. Они оба смотрели на башню, она – дивясь ее величию, он – претенциозности. Пол поймал в стекле отражение Жанны и еще раз прошелся внимательным взглядом по ее телу. В животе у него сделалось пусто, во рту – сухо.

Жанна ощущала его взгляд каждой клеточкой тела и чувствовала себя неловко и в то же время как-то возбужденно, словно наслаждалась тем, что он ее чуть-чуть унижает.

– Интересно, кто тут жил? – заметила она. – Квартира давно пустует.

Она вышла в коридор и направилась к ванной комнате, ожидая, что он двинется следом, но по звуку шагов поняла, что он пошел в кухню. Рассеянным взглядом она обежала ванную, прислушиваясь к тому, как он бродит в другом конце квартиры. Комната купалась в свете, который падал через застекленное окно у потолка прямо над ванной. Отделка сдвоенной старинной раковины гармонировала с рамкой овального зеркала. Жанна задержалась перед ним пригладить волосы и проверить, не сошла ли косметика. Затем, мгновенно решившись, задрала пальто и юбку, спустила трусики и села на унитаз. Она понимала, что ведет себя непотребно, не только не заперев, но даже не прикрыв дверь ванной, и что он может в любую минуту войти, но это-то ее и возбуждало. Ей было жутко, что он может застать ее в таком положении, однако хотелось, чтобы это случилось.

На кухне Пол, прислонившись к стене, разглядывал трубы под потолком. Шум спущенной из бачка воды вывел его из задумчивости и пробудил желание. Жанна вернулась в кухню. Они разминулись, отводя друг от друга глаза, и разошлись по разным комнатам. Оба понимали – затягивая осмотр квартиры, они увеличивают вероятность того, что между ними что-то произойдет. Никто из них особо этого не желал и к этому не стремился, и тем не менее ни он, ни она не хотели отступать от избранной линии поведения. Как будто кто-то расписал для них все движения и им было неохота ломать настрой пьесы или разрушать атмосферу предначертанности, возникшую в стенах этого дома.

Тут некстати зазвонил телефон. Жанна подняла трубку в спальне, Пол одновременно с ней – в столовой. Незнакомый голос сошел на нет, связь оборвалась, но Пол и Жанна продолжали прижимать трубку к уху, вслушиваясь в дыхание друг друга. Она хотела, чтобы он с нею заговорил, пошел на какую-нибудь пустяковую уступку – проявил в чем-то слабость, – и тогда она сможет просто встать и уйти. Жанна была не в состоянии опустить трубку, хотя девушку отчаянно подмывало с маху хлопнуть ее на рычаг старинного, в завитушках аппарата. Удерживала ее от этого его непреклонная самонадеянность. Быть может, Пол об этом догадывался, ибо гордился своей властью над ней.

Он осторожно положил трубку на пол, поднялся, быстрым шагом пересек круглую гостиную и вышел в коридор. Он увидел, что она присела, опустившись на одно колено, и все еще прижимает трубку к уху. На солнце ее волосы казались ослепительно рыжими, словно были охвачены пламенем; другой рукой она придерживала расходящиеся полы пальто. Он остановился, любуясь напряженными мускулами ее бедра, затем бесшумно подошел к ней вплотную и успел уловить у нее на лице выражение ребячьего нетерпения – Жанна непроизвольно провела по губе кончиком языка.

Она его увидела и торопливо положила трубку на рычаг; от замешательства и испуга она не могла поднять на него глаза. В эту минуту она равно страшилась и ненавидела его.

– Ну что, решили? – спросила она с невольно прорвавшимся в голосе раздражением. – Снимаете эту квартиру?

– Да. Это было решено с самого начала.

Убедившись в своей власти над нею, он немного смягчился.

– Но теперь я колеблюсь, – продолжал он. – Тебе она нравится?

Он взял ее за руку и помог встать. Ее прохладные нежные пальцы мягко легли в его широкую ладонь; она ощутила в ней скрытую силу, как и в его пальцах, когда-то огрубевших от многолетнего ручного труда. Они впервые коснулись друг друга и не спешили разнимать руки. Никогда еще она не чувствовала себя такой беззащитной.

– Тебе она нравится? – повторил он, когда их руки разжались. – Квартира?

– Нужно подумать, – ответила она. Ей стало тревожно и было трудно думать о чем бы то ни было.

– Так не тяни резину, – сказал он, и этот жаргонный оборот прозвучал в его устах как угроза.

Он вышел. Жанна услыхала звук удаляющихся по коридору шагов и грохот захлопнувшейся входной двери, после чего наступила тишина, которую нарушало лишь ее собственное дыхание. Где-то за два квартала прогудел автомобильный клаксон – и все. Ушел, решила она, и ее внезапно захлестнуло чувство опустошенности. Она подняла с пола шляпу и, погрузившись в свои мысли, пошла к парадной двери. Войдя в гостиную, она вздрогнула и подняла глаза. Пол ждал ее, прислонившись к стене. При ярком свете он выглядел еще массивнее, когда стояч вот так, закинув голову и полуприкрыв глаза. Руки он скрестил на груди. Пальто на нем было расстегнуто, открывая плотное мускулистое туловище и ноги.

Жанна произнесла:

– Я думала, вы ушли.

– Я запер дверь.

Он медленно направился к ней, не отрывая взгляда от ее широко раскрытых светло-синих, подернутых влагой глаз, в которых было больше покорности, чем страха.

– Я сделал не то?

– Нет, нет, – ответила она, стараясь перевести дух, – я просто решила, что вы ушли.

Ее слова прозвучали как приглашение.

В мгновение ока Пол оказался с ней рядом, взял в ладони ее лицо и впился поцелуем в губы. Она в замешательстве уронила на пол шляпу и сумочку и опустила руки ему на плечи. На мгновение они застыли как изваяния. В круглой гостиной все замерло, только в солнечном свете танцевали пылинки; мертвую тишину нарушало лишь их судорожное дыхание. Казалось, для них, как и для этой комнаты с ее поблекшей красой, время остановилось и теперь они отрезаны от мира и от собственных раздельных существований. Сама комната воодушевляла их и поддерживала в этой короткой безмолвной прелюдии к любви.

Внезапно Пол подхватил ее на руки и понес через всю гостиную к простенку у окна, понес с такой легкостью, будто она была малым ребенком. Жанна обняла его за шею, на ощупь такую же могучую и крепкую, как ствол дерева, и принялась гладить мускулы, которые переливались у него на спине под пальто из какого-то гладкого материала. От него шел легкий кисловатый запах – пота и чего-то другого, что она не могла распознать, – запах мужчины, самца, никто из ее знакомых парней так не пах, и этот запах сильно ее возбуждал. Он поставил ее на пол, но не выпустил из могучих рук, привлек к себе и начал гладить груди сквозь тонкую блузку, потом умело и быстро ее расстегнул, скользнул руками под блузку, подхватил груди ладонями и большими пальцами провел по соскам. Шершавая грубая кожа на подушечках его пальцев вызвала у нее прилив желания, она прижалась к нему.

Словно сговорившись, они одновременно начали сдирать друг с друга одежду. Она вцепилась в него сквозь брюки, он залез рукой ей под юбку, за резинку захватил в горсть трусики и сорвал их единым махом. У Жанны от такой дерзости занялся дух, она в страхе и ожидании приникла к нему. Осторожно просунув левую руку между ее ног, он едва не оторвал ее от пола, а правой мгновенно расстегнул и приспустил брюки. Затем обеими руками схватил Жанну за ягодицы, приподнял и насадил на свой инструмент.

Они вцепились друг в друга, как дикие звери. Жанна карабкалась вверх по стволу его тела, зажав его бедра коленями, обхватив руками шею, словно заблудившееся дитя. Он же все глубже проникал в Жанну, прижав ее к стене; какой-то миг они неловко боролись друг с другом, как в рукопашной, но потом нашли общий ритм и начали трудиться в согласии. Их тела сближались и отступали – партнеры в интимнейшем из всех танцев. Ритм становился все неистовее, музыка и весь мир были забыты, они стонали, и задыхались, и бились о стену, чтобы продлить эту страсть, и унеслись за пределы самой страсти, капля по капле и без сожаления испуская дух на изодранном оранжевом коврике.

Они неподвижно разметались на полу, не касаясь друг друга, их дыхание понемногу выравнивалось. Потом Жанна от него откатилась, закинула руку за голову и посмотрела на небо. Шли минуты; и он и она молчали.

Они поднялись и, повернувшись друг к другу спиной, привели себя в порядок. Жанна сдвинула шляпу набекрень, как раньше, первой проследовала по коридору и вышла на лестничную площадку. Пол запер дверь, Жанна вызвала лифт и смущенно отвернулась от Пола. Только что они предавались неистовой плотской утехе – и вот уже, покинув пустую квартиру, стали друг для друга чужими.

Жанна ощутила признательность, когда Пол повернулся и начал спускаться по лестнице, а не вошел с нею в лифт. Однако им волей-неволей пришлось снова встретиться в вестибюле. Интересно, что еще он может вытворить, подумала Жанна. Она шла впереди, он едва не наступал ей на пятки. Они миновали закрытое окошечко консьержки, оказались у дверей, вышли на улицу.

Их ослепило солнце, встретила парижская разноголосица. Пол сорвал с двери написанное от руки объявление о сдаче квартиры, скомкал и выбросил в сточную канаву. Они на миг замерли в нерешительности, затем повернули в противоположные стороны и разошлись, ни разу не оглянувшись.

## Глава вторая

Все случилось так внезапно и быстро, совсем как изнасилование, только Жанна-то знала, что это не так. У нее все еще стоял в ноздрях его запах, она ощущала его крепкое тело, но чувствовала, что всего лишь приятно возбуждена и вконец ошеломлена. Она отказывалась этому верить. Как дико: она, оказывается, способна до конца раскрыться перед совершенно незнакомым мужчиной, приняв в себя его плоть и семя, а после отправиться на свидание с другим мужчиной, которого уверяла в своей любви, и ни словом не обмолвиться ему о случившемся. Несообразность всего этого ее волновала.

На вокзале Сен-Лазар было полно народу. Огромный купол отражал и усиливал пыхтение выпускаемого пара, беспорядочное шарканье тысяч подошв об асфальт платформ. Теперь вокруг все двигалось и шумело – грубая действительность, – тогда как раньше ей довелось испытать ощущение остановившегося времени и воплощение любовных фантазий.

Жанна купила в кассе перронный билет и прошла на платформу. Она пробиралась против движения, высматривая Тома в толпе. Интересно, подумалось ей, заметит ли он в ней какую-то перемену. Знакомые частенько рассуждали о его сверхъестественной проницательности. Это ее немного тревожило, хотя в такой огромной толпе ее тайне не грозило разоблачение.

Она привстала на цыпочки, выглядывая Тома, и не обратила внимания на молодого человека в джинсовой куртке, который подобрался к ней сзади и начал снимать черной ручной камерой «Аррифлекс». Рядом с оператором присел на корточки худой мужчина в наушниках и с портативным магнитофоном «Награ» на ремне через плечо. В руке он держал микрофон и поворачивал его рыльце в разные стороны, фиксируя фоновые шумы. За ними стояла помощница режиссера со стопкой листов. Другие пассажиры и встречающие останавливались поглазеть на съемку, но высматривавшая Тома Жанна не догадывалась о том, что происходит у нее за спиной.

Наконец она его углядела. На нем были короткая кожаная куртка с меховым воротником, яркий желто-зеленый «эскотский» длинный шарф и расклешенные брюки. Он выглядел моложе своих двадцати пяти, у него были черные волосы, аккуратно подстриженные и расчесанные, раскованная пружинистая походка, а улыбка – открытая и невинная, как у маленького мальчика.

Жанна пробилась сквозь толпу и бросилась ему на шею. Его объятия на миг показались ей сдержанными, даже братскими – по сравнению с неуступчивостью могучих рук и плеч Пола. В эту минуту локомотив, у которого они стояли, дал задний ход и пустил струю пара. Жанна увернулась и только тут увидела съемочную группу.

Удивленная, она высвободилась из объятий Тома.

– Они что, обознались или как? – спросила она с явным раздражением.

Том повернулся к камере с горделивой улыбкой. Он был режиссером до мозга костей, создателем фильмов, достойным учеником Трюффо и Годара[3], и в основе его документальной манеры – французы называют ее cinema verite[4] – лежал метод непосредственной съемки скрытой камерой, для чего он, бывало, с готовностью пускался даже на обман. Для Тома истина заключалась в шестнадцатимиллиметровой пленке, крутящейся со скоростью двадцати четырех кадров в секунду. Он являл собой утонченного voyeur[5], предпочитавшего общаться с жизнью через объектив камеры. В этом смысле он был прямой противоположностью Полу.

– Это кино, – объяснил он, – а они – моя съемочная группа. Мы делаем фильм.

Он легко коснулся губами губ Жанны; в этом его жесте было нечто озорное.

– Когда я тебя целую, из этого можно сделать кино.

Он тронул ее волосы.

– Когда я тебя ласкаю, из этого тоже можно сделать кино.

Воодушевившись, он было пустился в рассуждения о тонкостях своего видения мира. Жанна вернула его на землю.

– Хватит! – потребовала она и замахала руками, отгоняя группу.

– Это мои ребята, – возразил Том, – я же тебе сказал.

И, словно это все объясняло, Том поднял чемодан и повел Жанну к концу платформы, сопровождаемый съемочной группой.

– Послушай, – сказал он, – я снимаю фильм для телевидения. Называется «Портрет девушки», и эта девушка – ты.

– Нужно было спросить у меня разрешения.

Звукооператор подобрался ближе и подсунул Жанне микрофон.

– Да, – ответил Том, огорченный тем, что она не сумела воздать должное его изобретательности. – Вероятно, мне показалось забавным начать с того, как девушка приходит на вокзал встречать своего жениха.

– Значит, ты поцеловал меня, зная, что это кино? Трус!

Поглощенный своей картиной, Том посчитал эту вспышку всего лишь проявлением ее простодушия и нежно погладил Жанну по щеке.

– В основном это повесть о любви, – заметил он. – Сама увидишь.

Камера работала.

– А теперь скажи-ка, Жанна, – продолжал Том, – что ты поделывала, когда меня не было?

Она без заминки выпалила:

– Думала о тебе дни и ночи и ныла: «Милый, не могу жить без тебя».

Взрывоопасный момент. Но как не доходит ирония до дурачков и детишек, так не дошла она и до Тома. Наконец-то Жанна вошла в роль, которую он определил для нее, подумал он и просиял. Ее игра захватила его.

– Magnifique![6] – воскликнул он и махнул оператору: – Блестяще. Стоп!

## Глава третья

Неподалеку от вокзала Сен-Лазар, на узкой, все еще вымощенной булыжником улочке, где с трудом могут разъехаться два автомобиля, а прохожий услышит итальянскую или английскую речь не реже французской, располагались несколько пансионов, где давали кров временным жильцам. В этих маленьких гостиницах имелся свой состав постоянных обитателей – опустившиеся интеллектуалы и художники, актеры-неудачники, одна-две проститутки; остальные комнаты сдавались приезжающим и потрепанным жизнью представителям парижского полусвета: солдатам-дезертирам, наркоманам, сводникам, воришкам и прочей подобной братии. Люди эти были очень разные, однако существовала между ними тонкая незримая связь, благо все они оказались более или менее неудачниками в жизни и жили под одной крышей. Запахи помойки и прокисшего вина, грохот поездов метро на соседней станции «Бир-Хаким», расположенной на эстакаде, нестройный шум, доносившийся из углового бара, ощущение, что совсем рядом украдкой занимаются противозаконными делишками, – все это было хорошо знакомо обитателям улочки, как и жесткие узкие койки, одна сносная кормежка в сутки и молитвы о ясной погоде.

На этой улочке Пол прожил пять лет – в одном из таких пансионов, на хозяйке которого женился. После ее самоубийства гостиница переходила к нему, однако это его отнюдь не радовало: он презирал гостиницу и то, что она олицетворяла.

Вернувшись с улицы Жюля Верна, он несколько часов не мог заставить себя войти в помещение, где его жена покончила с собой. Но когда наступил час ленча, а горничная так и не спустилась, Пола разобрало любопытство и он поднялся на третий этаж, тяжело ступая по протертой дорожке, покрывавшей лестницу. По гостинице разносился вой тенор-саксофона – из комнаты в дальнем конце с окнами во двор, где сравнительно дружно жили чернокожий алжирец с женой. Алжирец, музыкант-самоучка, с утра до вечера дудел в свой инструмент, но Пол ни разу не попросил его перестать – не потому, что ему нравилась эта музыка, а потому, что она была не лучше и не хуже шума с улицы и жалоб постояльцев. Музыка была чувственной и одновременно невыразимо печальной. Полу к тому же она казалась совершенно бессмысленной.

На третьем этаже Пол толчком распахнул дверь без номера, и его взгляду предстало помещение, больше всего похожее на место чудовищной бойни. Кровью, казалось, было залито все – кафель у ванны, пластиковая занавеска душа, заходившая нижним концом за край ванны, зеркало над раковиной. Все в комнате несло отпечаток такой кровавой жестокости, словно здесь забили до смерти нескольких человек.

Пола замутило, его охватила злость. Он молча пересек помещение и остановился у окна, дожидаясь, когда горничная закончит мыть ванну. Ему хотелось заплакать, но он не мог: в нем все онемело. Он решительно не знал, почему жена наложила на себя руки, и от этого его горе становилось еще более нелепым и одиноким. Возможно, она сделала это без всякой причины, разве что хотела поставить его в тупик.

Кран был открыт до упора. Горничная вылила в сток ведро воды пополам с кровью, выпрямилась и тупо уставилась на Пола.

Пол глядел через двор в комнату, где алжирец все еще играл на своем саксофоне. Щеки у него раздувались, а мускулистые предплечья бугрились, когда он жал на клапаны, вознося инструмент над головой. Жена, стоя перед ним на коленях, терпеливо пришивала спереди к брюкам пуговицу. Закончив, она перекусила нитку, едва не припав ртом к мужнину паху. Пол не воспринял простой интимности этой сцены.

– Я бы давно тут вымыла, – сказала горничная, – но полицейские не давали. Они не поверили, что это она сама сделала, – крови уж больно много.

Она швырнула в угол окровавленную тряпку и взяла новую, затем опустилась на колени и принялась оттирать кафель.

– Меня как дурочку заставили все им изображать, – продолжала она и, передразнивая полицейских, затараторила: – «Значит, пошла туда… Прошла сюда… Отдернула занавеску?» Мне пришлось делать все, как она. – Горничная замолчала, отколупывая ногтем пятно ссохшейся крови. – Постояльцы всю ночь не спали, в гостинице было не повернуться от полицейских. Все так и набросились на кровь, не оторвать. Так и шпионят.

Пол обвел взглядом комнату. Медная кровать – металл потускнел, – комод в царапинах, рваные ширмы со стилизованным в восточном духе рисунком летящих птиц – типичная обстановка любой третьеразрядной французской гостиницы, и однако же Роза выбрала именно эту комнату, которая пахла смертью еще до ее самоубийства.

Горничная кинула тряпку в ведро, наполовину заполненное розовой от крови водой, и стала отмывать занавеску.

– Они спрашивали, может, она печалилась. Или была несчастливой. Или вы дрались с ней, били друг друга. А еще – когда вы поженились. Почему у вас нет детей. Грязные свиньи! Только что ноги об меня не вытирали.

Говорила она совершенно спокойно. Пол знал, что она и другие служащие не любили Розу, та проявляла искреннее участие к их жалкому существованию и они приучились рассчитывать на большее, чем заслуживали.

– Потом, – продолжала горничная, – они заявили: «Твой хозяин психованный. Ты знаешь, что он был боксером?» Ну и что? А потом был актером, потом играл в оркестре на бонго[7]. В Мексике был революционером, в Японии – журналистом. Однажды отправился на Таити, бродил по острову, учил французский…

Список достижений, коими он некогда гордился, но в последние годы начал считать бессмысленными. Роза могла бы все изменить в его жизни.

– Затем приехал в Париж, – продолжала свой рассказ горничная, – здесь познакомился с состоятельной женщиной и вступил с ней в брак. «Так что же делает твой хозяин? Живет за ее счет?» – Горничная пожала плечами, не отрываясь от работы. – Тут я спрашиваю: «Теперь можно прибраться?» А они в ответ: «Не смей ничего трогать. Ты и вправду считаешь, что она покончила с собой?»

Она встала и вытерла руки о фартук.

– А потом он толкнул меня в угол, хотел…

– Почему у тебя вода льется? – оборвал ее Пол.

Она отвела со лба прядь сальных волос, наклонилась и одним махом закрыла кран.

– Ну вот, теперь порядок, – заметила она, оглядев комнату, словно всего лишь убрала за нашкодившим постояльцем. – И следов не осталось.

Пол отвернулся и уставился на большой пустой чемодан, брошенный на постели. В нем Роза хранила старые подарки, какие-то непонятные письма и фотографии, мелкие сувениры, в том числе даже форменный воротничок католического патера, – как попал к ней этот воротничок, Пол так и не понял. Содержимое чемодана Пол спрятал от полицейских – не потому, что боялся, как бы они чего там не раскопали, а чтобы лишить их удовольствия порыться в чужих вещах. Все эти памятки даже намеком не подсказали ему, почему Роза наложила на себя руки, да и с самой Розой они как-то совсем не вязались. Он думал, что знает жену, что наконец-то добился устойчивой духовной связи с другим человеком, но ошибся. Вся жизнь Пола слагалась из последовательности романтических – и заведомо обреченных – увлечений, и все его связи, сколь бы рискованными они ни бывали, кончались ничем. В молодости это не имело значения, но в последнее время до него начало доходить, что жизни его положен предел и он рискует встретить смертный час в одиночестве.

– Что они сказали про чемодан? – спросил он.

– Что не верят, будто в нем ничего не было. Что тут им не повезло.

Горничная извлекла из кармана фартука старомодную опасную бритву и, как ни в чем не бывало, протянула Полу со словами:

– Вот ваша бритва.

– Не моя.

– Им она теперь без надобности, следствие окончено.

Пол попробовал на палец прохладное тупое лезвие, пощупал гладкую костяную ручку. Вот этим лезвием Роза и положила конец своей жизни, что ж, он от него не откажется.

– Они велели ее вам отдать, – сказала она и уставилась на него во все глаза.

Пол опустил бритву в карман пиджака.

– Убери чемодан, – приказал он.

Служанка пошла к кровати.

– У нее вся шея была изрезана.

Пол снова ее оборвал.

– Там проведут вскрытие, – сказал он и вышел из комнаты.

Саксофонист теперь играл по-другому – в глубоком звучании инструмента чувственность явно забивала грусть, и Пол подумал о девушке и о том, что случилось утром. На душе у него было мрачно, и мысль о голом сексе, сексе без любви и без чувственной вовлеченности, показалась в его состоянии привлекательной. Пусть хоть так, хоть на минуту – но согреться и забыть о тщете человеческих упований и неизбежной смерти. В подвале гостиницы стояла ненужная мебель, он уже договорился, чтоб ее перевезли. Так отчего не пойти по проторенной дорожке! Отправив пару-другую убогих стульев и кресел в квартиру на улице Жюля Верна, он застолбит на нее права.

Пол спустился по лестнице и вышел из гостиницы, на ходу прихватив пальто. Девушка, конечно, может и не прийти второй раз, но как знать, как знать…

## Глава четвертая

Жанна поднималась на лифте, сама не зная зачем. Старинный механизм хрипел, вздыхал, грозил не дотянуть до пятого этажа. Ей уже хотелось, чтобы лифт спустился в душный вестибюль, где по-прежнему не было ни души и лишь сумасшедшая консьержка сидела у себя, повернувшись спиной к крохотному оконцу и что-то нескладно напевая под нос. Жанна пыталась внушить себе, что она и вправду намерена снять квартиру, если мужчина, которого она там встретила, ее не опередил. Но сейчас ее занимала отнюдь не квартира.

Она позвонила и сразу же еще раз нажала на кнопку. Никакого движения в этом выпавшем из времени мавзолее, который рисовался ей в приглушенных осенних золотисто-красных тонах. Она так сильно сжимала в руке ключ, что ладонь вспотела.

На верхнем этаже открылась дверь, послышались шаги. Жанну вдруг охватила непонятная паника. Она и сама не понимала, чего больше боится: что ее увидят или что ее спугнут на самом пороге безрассудного приключения. Стремительно сунув ключ в скважину, она повернула его и толкнула дверь. Квартира приняла ее в свои объятия; она почувствовала себя как дома. Даже не оглянувшись, Жанна быстро прикрыла за собой дверь.

Она свернула в узкий коридор, куда выходили двери нескольких комнат, и медленно пошла вперед. Все было в точности таким, каким ей запомнилось. Солнце успело переместиться и теперь высвечивало противоположную стену круглой комнаты. В его мягком сиянии потеки и трещины на плотных обоях напоминали тонкие линии кардиограммы. Испытанные утром возбуждение и ощущение нереальности вернулись к ней вновь. От той встречи она была сама не своя и продолжала думать о ней, даже когда Том снимал ее для своей картины. Сейчас она не знала, чего ожидать.

Уловив какое-то движение, Жанна повернулась на каблучках и увидела в углу у батареи отопления большую рыжую кошку – та затаилась в тени и следила за девушкой. Жанна затопала и двинулась на кошку, при этом она шипела, словно кошка была ее соперницей. Девушку возмутило, что эта тварь явилась без приглашения и так нагло ее разглядывает. Кошка вспрыгнула на подоконник и была такова: окно было открытым. Продолжив преследование, Жанна подбежала к окну, но увидела все те же крыши и вдалеке напротив – иглу Эйфелевой башни, насмешливо выпирающей в массивной своей неизменности. С того берега Сены донесся вой полицейской сирены – и смолк. Квартира снова превратилась в надежное убежище.

– Эй, кто тут есть! – позвал голос из коридора.

На секунду Жанну опять обуяла паника, как перед тем на площадке. Она подняла ключ и выставила его перед собой, словно щит.

Она ожидала увидеть крепкого мужчину в пальто из верблюжьей шерсти, но вместо него в дверях, ножками вперед, появилось кресло, которое нес некто в синем выцветшем комбинезоне и поношенных башмаках. Кресло опустили, и Жанна увидела грузчика в потертом берете. Изо рта у него свисала сигарета «Галуаз».

– Все путем, дамочка, – произнес он с сильным марсельским акцентом, – куда ставить?

От изумления Жанна утратила дар речи. Не дожидаясь ответа, грузчик прошел на середину комнаты и поставил кресло на пол.

– Можно было хотя бы позвонить в дверь, – сказала она, чувствуя себя крайне глупо.

– Было незаперто.

Грузчик отклеил от губ сигарету и пустил дым из ноздрей. От слюны кончик сигареты сделался темно-коричневым.

– Здесь, что ли, поставить? – спросил он, показав на кресло.

– Нет, перед камином, – распорядилась Жанна.

Тот скривился, передвинул кресло и вышел вразвалку. Жанна решила, что и ей, пожалуй, лучше уйти. Она направилась к двери, но путь ей преградил второй грузчик – он волок несколько стульев.

– Стулья? – спросил он и, не дожидаясь ответа, начал расставлять их кругом в центре комнаты.

Тем временем первый грузчик внес столик – круглый, с покрытой пятнами крышкой вишневого дерева, на сильно поцарапанной ножке. Столик явно не сочетался со стульями – те были сделаны в псевдовиндзорском стиле из какого-то более светлого дерева, вероятно из ясеня, и Жанна подумала, уж не американец ли хозяин всей этой мебели. Жанна держала антикварную лавочку, и ей показалось странным, как это мужчина мог собрать такой разномастный набор. Впрочем, откуда ей было знать, что мебель раньше стояла в различных номерах старой гостиницы.

– А стол куда? – спросил грузчик.

– Не знаю, – сказала Жанна, сделав вид, будто это ее квартира. – Он решит.

Вторжение грузчиков испортило ей настроение: судя по мебели, квартиру уже снял кто-то другой. Она снова направилась к двери, настроившись уйти, и снова ей преградили дорогу: на сей раз грузчики волокли двуспальный матрас, сгибаясь под его тяжестью. Они свалили ношу в маленькой комнате дальше по коридору, так что одним концом матрас остался торчать из двери.

Когда они уходили, Жанна дала каждому по пятифранковой бумажке.

Теперь путь к бегству был свободен – но слишком поздно. Внезапно и резко щелкнул закрытый замок. Она выглянула в коридор и увидела широкую спину Пола, облаченную в знакомое пальто.

Впервые в жизни на Жанну напал самый настоящий ужас. Ее мысли забились, как птица в западне. Ну почему она не ушла раньше, когда было можно? Отступив в комнату, она упала в кресло, подтянула под себя длинные ноги, обняла их руками и застыла с отрешенным видом. Прислушиваясь к его приближающимся шагам, она повернулась таким образом, чтобы не видеть его лица, когда он появится. Она совсем было собралась разыграть удивление, но он, войдя, даже не посмотрел в ее сторону. Глубоко засунув руки в карманы пальто, он начал прохаживаться, разглядывая мебель с несколько презрительной миной.

Так он приблизился к креслу, в котором сидела Жанна. Она собиралась объяснить ему, что пришла всего лишь затем, чтобы вернуть ключ, но не хотела начинать разговор: вдруг он первый даст ей как-то понять, что рад ее приходу.

Но его первая фраза прозвучала прямым приказанием:

– Кресло будет стоять у окна.

Не успела она открыть рот, как Пол с недюжинной силой приподнял кресло за подлокотники и, оторвав передние ножки от пола, оттащил его вместе с сидевшей в нем Жанной к окну. Затем выпрямился, снял пальто и небрежно бросил на спинку стула. Под пальто был светло-серый пиджак в мелкую клетку и водолазка, которая изрядно его молодила. С их предыдущей встречи он успел побриться и как следует причесаться. На взгляд Жанны, теперь у него был почти представительный вид. Она подумала, что это ради нее он привел себя в порядок, и перестала бояться.

Тем не менее она сказала, как бы оправдываясь:

– Я пришла вернуть ключ.

Он пропустил ее слова мимо ушей.

– Давай-ка помоги, – приказал он.

Тон, каким это было сказано, напрочь исключал возражения. Жанна вскочила словно по команде «смирно» и скинула пальто, ощущая всем телом, что с тех пор так и не удосужилась натянуть трусики. Она тряхнула головой, обрушив на плечи волну рыжеватых волос. Платье из синтетики вызывающе облегало ее высокую грудь, но Пол был занят другим.

– Быстро ты, однако, вселился, – сказала она, кивнув на ключ, который до этого положила на столик. – Я-то пришла, чтобы отдать ключ тебе.

– Плевал я на ключ.

Он поднял за спинку один из стульев, сунул Жанне, впервые поглядев ей в лицо, и распорядился:

– Расставь вокруг стола.

Жанна передернула плечами, но послушалась. Повиноваться этому незнакомцу, который совсем не считался с приличиями, доставляло ей какое-то извращенное наслаждение, но в то же время ей было не по себе.

– Я вообще хотела выбросить ключ, – сказала она, не оборачиваясь, и для храбрости провела пальцами по твердой лакированной спинке стула, которая поверху была на ощупь полукруглой и резной. Указательным пальцем она медленно провела по изгибу, проследив взглядом за движением своего длинного ломкого ногтя.

– Но так и не смогла, – продолжала она. – Какая же я дурочка!

Маленькое признание, на которое, полагала она, он так или иначе отреагирует. Она же раскрылась ему в своей беззащитности, это-то он должен понять. Он ведь тоже человек, хоть есть в нем что-то жестокое и агрессивное.

Жанна повернулась к нему, но его уже не было в комнате.

– Эй, ты, – раздраженно окликнула она, огорченная и одновременно не поверившая собственным глазам: ему и вправду было на все наплевать, и это после всего, что случилось утром! – Где ты там? Мне нужно идти.

Ответа не последовало. Она было подумала, что он ушел, но пальто – вот оно, висит на спинке стула. И снова ей стало страшно. Где же он?

Она миновала гостиную, где под простыней пылилась старая мебель, и вышла в коридор.

Он стоял у двери в маленькую комнату, разглядывая выступающий конец матраса, одной рукой упершись в бок, другой опираясь о стену.

– В маленькой комнате матрас не поместится, – констатировал он, словно это и без того не было ясно.

– Я не знаю твоего имени, – сказала Жанна.

– У меня нет имени.

Вот те раз, подумала Жанна.

– Сказать тебе, как меня зовут?

– Нет.

– Но меня…

Она никак не ожидала удара. Он, похоже, всего лишь дернул кистью, но тыльной стороной крепким ударом повернул ей голову. У Жанны отвалилась челюсть и распахнулись глаза – настолько это было внезапно, жутко и гнусно.

– Не хочу я знать твоего имени, – заявил он с угрозой, упершись взглядом в ее глаза. – Нет у тебя имени, и у меня тоже нет. Тут никого никак не зовут. Никого!

– Ты чокнутый, – всхлипнула Жанна, схватившись за щеку, и расплакалась.

– Может, и чокнутый. Но я ничего не желаю знать о тебе. Плевать мне, где ты живешь и откуда взялась. Ничего не хочу знать. Ничего! Ясно?!

Он уже перешел на крик.

– Ты меня напугал, – пожаловалась она, утирая слезы.

– Ничего! – повторил он. Теперь он говорил спокойно, глядя ей прямо в глаза. – Мы с тобой будем встречаться здесь и не будем знать, кто как живет за стенами этой квартиры.

Его голос оказывал на Жанну гипнотическое действие.

– Но почему? – робко спросила она.

Полу не было ее жалко. Он подошел и положил руку ей на горло. Под мягкой и нежной кожей прощупывались напряженные сухожилия.

– А потому, – сказал он, – что имена нам тут ни к чему. Мы забудем все, что знаем, – всех знакомых и все наши дела, всю нашу жизнь. Забудем все напрочь.

Она попыталась это представить.

– Но я не смогу. А ты сможешь?

– Не знаю, – признался он. – Ты боишься?

Она не ответила.

Пол начал не спеша расстегивать на ней платье. Наклонился поцеловать Жанну, но та отвернулась.

– Сейчас не хочу, – сказала она, опустив глаза. – Позволь мне уйти.

Пол сжал ее руку. Впустую.

– Завтра, – пробормотала она, поднесла его руку к губам и поцеловала. – Прошу тебя, завтра я тебя захочу.

Они застыли, глядя друг другу в глаза, – тюремщик и его нежная поднадзорная, – и никто не знал, что за этим последует.

– Ладно, – наконец вымолвил он. – Добро. Так хоть в привычку не войдет.

Он склонился к ней, запустив руку ей в волосы, вдыхая ее запах.

– Не целуй, – попросила она. – Поцелуешь – я не смогу уйти.

– Я тебя провожу.

Они медленно прошли по коридору, словно не желая расставаться. Не касаясь друг друга, они тем не менее остро ощущали взаимное притяжение и то, чем способна их одарить телесная близость. Именно это их связывало намертво. Пол отомкнул дверь, Жанна вышла на площадку.

Она обернулась попрощаться, но тяжелая дверь уже затворилась.

## Глава пятая

После ухода Жанны Пол испытал не душевный подъем, а всего лишь мрачное чувство превосходства. Большего он и не ждал, но даже это выветрилось у него из памяти, когда он вернулся в гостиницу, ощутил вонь гниющей рыбы из сточной канавы на улице, куда опрокинулся мусорный бак, услышал вопли, про которые сперва подумал – где-то кого-то истязают, и лишь потом сообразил, что это орет оставшийся без присмотра младенец. Он задался вопросом, кричала ли Роза, кончая с собой, однако решил, что она ушла от него молча, как жила с ним все эти годы. Этим своим молчанием да еще тем, что не оставила ему предсмертной записки, она уязвила его глубоко и надолго. Жизнь вообще была в его глазах грязью, мерзостью и мукой: любой резкий звук или досадная мелочь действовали ему на нервы, так что порой он с огромным трудом удерживался от диких выходок.

В холле гостиницы не было ни души. За маленькой конторкой, на которой лежала потрепанная регистрационная книга, – Пол держал ее лишь постольку, поскольку этого требовали правила, а не потому, что его интересовали фамилии постояльцев, – находилась его комната, и дверь в нее стояла открытой. Там кто-то был. Пол тихо скинул пальто, бросил на конторку и скользнул в дверь. Сейчас он бы с радостью схватился с кем-нибудь врукопашную, но это была его теща, флегматичная женщина средних лет в простом черном пальто и шляпе с вуалью. Веки у нее покраснели, под глазами набрякли мешки, похожие на синяки. Толстый слой пудры не мог полностью скрыть нездоровую бледность кожи. Она вытащила ящик комода и стоя лихорадочно рылась в Розиных вещах.

Он не стал ей мешать. Матушка – она сама попросила так ее называть, и он легко привык к этому обращению – вызывала у него смешанные, однако отнюдь не плохие чувства. Она и ее муж-лизоблюд относились к мелкой буржуазии, которую Пол презирал; но он знал, что теща любила дочь и безуспешно старалась ее понять. Пол считал, что только он понимает Розу, и жестокий удар, нанесенный по этой самонадеянной убежденности прошлой ночью, заставил его проявить теперь к теще больше терпимости. В конце концов, Матушка сама отдала им гостиницу, хотя ни к чему хорошему это не привело. Возможно, у них бы что-нибудь получилось, если б они уехали из Парижа…

Она обернулась и увидела Пола. С секунду они помешкали, потом разом шагнули друг другу навстречу и обнялись. Пол ощутил под руками ее плотное тело и вспомнил, как они с Розой по воскресеньям ездили поездом в свой летний домик недалеко от Версаля. Матушка неизменно давала им в дорогу рагу или еще какую-нибудь немудреную снедь и местное белое вино, сухое и немного шипучее, которое не пьянило.

– Я приехала пятичасовым, – сказала она и взглянула на него устало и горько. – О господи, Пол, – всхлипнула она.

Ему нечего было ей сказать, он страшился расспросов. Быть может, она поймет, что всякие вопросы бессмысленны. Она отвернулась и принялась, будто что-то ее заставляло, перебирать бумажки, пуговицы, булавки и другие личные мелочи на столике у постели Пола.

– Отец в постели, с астмой, – сообщила она. Ни она, ни Пол не жалели, что старик не приехал: у него не лежала душа ни к зятю, ни к дочери, хотя он из трусости не говорил об этом прямо. – Доктор его не пустил. Оно и к лучшему.

Она подошла к платяному шкафу и открыла его, не спросившись у Пола; порылась в платьях Розы, провела рукой по верхней полке, одну за другой достала Розины сумочки и грудой свалила на постель. Каждую она переворачивала и встряхивала, но обнаружила только старую губную помаду.

– Что вы ищете? – с растущим беспокойством спросил Пол. Пожалуй, их обоюдной симпатии надолго не хватит, подумалось ему.

– Какого-нибудь объяснения, – ответила Матушка. – Письма, знака. Быть того не может, чтоб моя Роза ничего не оставила родной матери. Ни единого словечка.

Она разразилась долгими захлебывающимися рыданиями. Пол собрал сумочки, положил на полку, закрыл шкаф. На шкафу стоял чемодан, где Роза хранила всякие памятные мелочи; Пол уперся в него взглядом. Не имеет смысла показывать их ей, они все равно ничего не объясняют.

– Я же сказал вам по телефону, – произнес он. – Она ничего не оставила. Искать бесполезно.

Он поднял большой парусиновый саквояж, с которым она приехала, и почувствовал – тяжеловато для короткой поездки. Ему не хотелось, чтобы она задерживалась в гостинице: своим видом она напоминала ему о Розе и обо всех вопросах, оставшихся без ответа.

– Вам нужно отдохнуть, – сказал он тоном, исключающим возражения. – Наверху есть свободные комнаты.

Пол повел ее к лестнице. Матушка заметила, как износилась дорожка и как вылезает из-под прутьев на каждой ступеньке; не ускользнуло от ее внимания и то, что круглый плафон медной лампы у конторки дал трещину, а прозрачные каемки на матовых стеклах в парадной двери с год как не протирались. Появился в гостинице и запах, какого она не помнила, – вроде запаха старого камамбера[8], – и она вдвойне порадовалась, что муж не поехал.

На лестнице они разминулись с чернокожей парой – алжирцем-саксофонистом и его женой; на обоих были чуть слишком просторные пальто, оба обнажили в улыбке белые ровные зубы. Пол им кивнул, но Матушка остановилась и проводила их взглядом. Когда она была тут хозяйкой, чернокожих в гостиницу не пускали. Она удивленно воззрилась на Пола. Он ответил ей спокойным невыразительным взглядом. Он не собирался выслушивать от нее жалобы, повернулся, прежде чем она успела открыть рот, и пошел наверх.

Все двери, похоже, давно требовалось покрасить, и оттого они выглядели еще более безликими. Из-за одной доносилось гудение пылесоса. Пол распахнул соседнюю, и они вошли. На крохотном столике стоял кувшин молочного стекла, но цветов в нем не было. Пол опустил саквояж на середину постели, она осела, устало вздохнув пружинным матрасом.

– Бритвой? – спросила Матушка, и Пол поморщился. Он этого ждал, и все же вопрос застал его врасплох. Ответить значило почти то же, что поддаться приступу тошноты.

– Да, – тусклым голосом сказал он.

– Когда это случилось?

Пол решил один раз все ей рассказать, чтобы впредь не возвращаться к этой теме ни при каких обстоятельствах.

– Точно не знаю, – начал он, – я работал в ночную смену. Последний постоялец вернулся около часа. Я запер дверь и…

Он закрыл глаза и снова увидел эту картину: маленькая комната залита невероятным количеством крови, осевшая в ванне Роза, неприступная и суровая даже в своей кровавой смерти. Он не смог пройти дальше кровати – не потому, что зрелище оказалось ему не по силам, а из-за страха: он боялся бритвы – того, как способен ее употребить. Она бы могла его подготовить, движением ли, словом или как-то иначе смягчить удар или подсказать объяснение. Могла бы устроить так, чтобы горничная или портье Раймон первыми наткнулись на этот ужас. Хотела ли она уязвить его еще глубже, или ей было уже все равно? В любом случае это было чудовищно.

– Она покончила с собой вечером, – сказал он и поставил точку.

– А дальше?

Она повторяла как эхо; Пол понимал – на любые его слова обязательно последует новый вопрос.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Конец века (фр).

2

Сорт дешевых крепких французских сигарет с резким запахом.

3

Трюффо Франсуа (1932-1984) и Годар Жан-Люк (р. 1930) – выдающиеся режиссеры, мастера послевоенного французского кинематографа «новой волны».

4

Реальное кино, кино действительности (фр.).

5

Подглядыватель, подсматриватель (фр.).

6

Великолепно (фр.).

7

Маленькие карибские барабаны, на которых ритм отбивают руками.

8

Сорт французского сыра с гниловатым запахом.