Джеймс Херберт
Крысы

Пролог

Старый дом пустовал больше года. Он стоял, заброшенный, на берегу пересохшего канала, и зелень, постепенно разросшаяся вокруг стеной, закрыла его со стороны дороги. С тех пор как увезли старуху, домом никто не пользовался. Правда, как-то соседские ребятишки разбили несколько стекол. Но это было совсем неинтересно. Какой смысл швырять камни, если в ответ – мертвая тишина.

После смерти мужа старуха жила одна. Она никогда не выходила из дома, и лишь изредка за кружевом занавески смутно маячила ее тень. Старуха никогда не раздвигала шторы – только смотрела сквозь них.

Каждую неделю бакалейщик доставлял ей продукты, в том числе сухое молоко, и оставлял их у черного хода. Раз в три месяца банк оплачивал ему счета, но никто никогда не проявлял никакого интереса и не предъявлял никаких претензий по поводу продуктов. Ему просто вручали список всего необходимого, но если он иногда забывал положить фунт масла или два фунта сахара, никто не замечал, никто не жаловался.

Пожалуй, бакалейщик был единственным, кого волновала судьба старухи.

Когда муж старухи был еще жив, бакалейщик изредка видел ее. Но и тогда она почти все время молчала. Они вообще были странные люди. Никогда никуда не ходили, никого не приглашали в гости. Обеспечены они были неплохо, потому что долгое время жили за границей. После возвращения муж нигде не работал. Потом старик умер – бакалейщик не знал, от чего. Говорили, что это был рецидив какой-то тропической болезни, которую он подхватил за границей. После его смерти никто не видел старуху, но бакалейщик слышал ее. Ничего особенного – лишь скрип ступенек да звук открываемой двери. А однажды он услышал, как она на кого-то кричала. На кого – он не знал. Люди стали спрашивать друг друга о старухе, но никто ничего не знал. Однажды ночью кто-то слышал, как старуха плакала. Другие слышали смех. Но потом больше месяца царила абсолютная тишина.

Только когда бакалейщик нашел на крыльце нетронутой последнюю доставленную им коробку с продуктами, он с неохотой обратился в полицию. С неохотой – потому что боялся худшего и не хотел лишаться регулярных выгодных заказов.

Выяснилось, однако, что старуха не умерла, а только сошла с ума. Послали за полицейским. Потом приехала “скорая помощь”. И старуху увезли. Для бакалейщика это было то же самое, что она умерла – заказы прекратились. Все было слишком хорошо, чтобы длиться долго.

Так дом опустел. Никто не входил в него, никто не выходил, никому не было до него дела. Через год дом едва можно было разглядеть с дороги. Первый этаж закрывали кусты, второй – деревья. Постепенно о существовании дома забыли.

Глава 1

Генри Гайлфойл медленно и неуклонно спивался. Он начал пить шесть лет назад. Тогда ему было сорок. До этого Генри считался удачливым продавцом Мидлэндской компании и собирался стать менеджером всего района. Потом случилась беда. К своему несчастью, Генри влюбился в одного из младших продавцов. Пять недель он возился с молодым Френсисом, брал с собой в деловые поездки по всей стране. Сначала Гайлфойл не был уверен, что парень пойдет на это, но со временем застенчивость и тихая замкнутость Френсиса уменьшили пропасть, которую Генри обычно трудно было преодолеть с другими мужчинами.

Генри так никогда и не узнал, почему Френсис решил стать продавцом. Профессия не соответствовала его характеру. Сам Гайлфойл чувствовал себя как рыба в воде в любой компании. Ему ничего не стоило, сбывая товар, отпустить грязную шуточку, лукаво подмигнуть, похлопать по спине, чтобы расположить покупателя. Профессиональные достоинства скрывали недостатки его мужской натуры. К тому же он был хорошим актером. Френсис – иное дело. Гомосексуализм, казалось, приглушил его характер. Парень постоянно испытывал чувство вины, и это только усиливало его застенчивость и замкнутость. Наверное, он выбрал специально профессию продавца, чтобы доказать самому себе, что может работать с людьми. Возможно, он полагал, что необходимость думать о других позволит ему забыть о собственных недостатках.

Однажды они остановились в маленьком отеле в Бредфорде. Свободным оказался только один номер на двоих с односпальными кроватями. После обеда они долго пили с клиентом в заурядном стриптиз-клубе. Это был темный подвал, который назывался-то клубом лишь потому, что в нем имелся бар, а посетители платили взносы.

Весь вечер Гайлфойл исподволь наблюдал за Френсисом. Парень смотрел на девушек достаточно заинтересованно, но без той похоти и вожделения, которые были написаны на лицах клиентов и самого Гайлфойла. Когда одна из выступивших девушек сбросила последнюю деталь туалета, Гайлфойл с деланным добродушием хлопнул парня под столом по ноге и на долю секунды задержал руку на его бедре. Их глаза встретились, и Генри понял... О, это сладостное мгновение, когда он окончательно убедился!

Конечно, он и раньше замечал кое-какие признаки. И даже устраивал Френсису небольшие испытания и проверки. Ничего смелого, ничего такого, что могло бы вызвать хотя бы малейшее смущение в случае отказа. И вот сейчас он убедился окончательно. В глазах юноши он увидел не удивление, не опасение и уж, конечно, не тревогу, а такую радость. Остаток вечера пролетел, как во сне. Всякий раз, когда Генри смотрел на Френсиса, сердце его начинало бешено колотиться, но он продолжал вести себя безупречно. У его вульгарного и отвратительного, невероятно отвратительного клиента не возникло ни малейшего подозрения. Они были мужиками в мире мужиков и поэтому улыбались грудастым и уродливым женщинам. Мальчик, конечно, неопытен, но они ему покажут, как ведут себя настоящие мужики, когда перед ними голые бедра и мясистые сиськи! Гайлфойл осушил свой стакан, откинул назад голову и рассмеялся.

Когда они вернулись в отель, выбранный Генри не случайно, Френсиса замутило. Юноша не привык пить, а Генри накачивал его виски целый вечер. Сейчас он жалел об этом. Не перестарался ли? Френсиса стало тошнить еще в такси по дороге из клуба. Потом его вновь вырвало в номере – Генри едва успел дотащить его к раковине. Мальчик был в полубессознательном состоянии. Гайлфойл заказал черный кофе и влил в него три чашки. Пиджак и рубашка Френсиса запачкались. Гайлфойл нежно снял их и смыл самые больше пятна.

Потом Френсис расплакался.

Он сидел на кровати, обхватив голову руками, и бледные плечи его судорожно вздрагивали. На длинные тонкие пальцы упал локон белокурых волос. Генри сел рядом с юношей и положил ему руку на плечо. Френсис опустил голову на грудь Гайлфойла, и тот обнял его.

Они долго сидели так. Гайлфойл баюкал парня, как пятилетнего малыша. Постепенно рыдания Френсиса стихли и перешли в редкие всхлипывания.

Гайлфойл медленно раздел Френсиса и уложил в постель. Несколько минут он смотрел на него, потом разделся сам, лег рядом и закрыл глаза.

Никогда Генри не забудет эту ночь. Они занялись любовью, и мальчик удивил его тем, что не был таким неопытным, как казался.

Тем не менее Генри влюбился в него, хотя прекрасно осознавал всю опасность своего положения. Он не раз слышал грустные истории о романах между мужчинами среднего возраста и юношами. Но он был счастлив. Впервые за все время он после занятия любовью с мужчиной ощущал себя чистым. Не было ни вины, ни презрения к самому себе, ни отвращения. Напротив, Генри испытывал необыкновенное чувство свободы и полноты жизни.

Добившись солидного заказа от клиента в Бредфорде, они вернулись домой. Какое-то время все шло хорошо.

Через несколько недель Генри Гайлфойл рассчитывал стать менеджером всего района. У него было много больших заказов, и они виделись с Френсисом каждый день и почти все вечера.

Потом все стало меняться. Неуважительно начала вести себя с ним молодежь. Ничего особенного – просто время от времени Гайлфойл слышал за спиной резкие ответы. Коллеги старше стали сторониться его. Они не избегали Генри, но в его компании чувствовали себя слегка напряженно. Гайлфойл списал это на свое скорое повышение по службе.

Однако вскоре он начал замечать двусмысленные ухмылки на лицах некоторых машинисток, а старая дева, мисс Робсон, даже перестала с ним разговаривать.

И наконец тот роковой день. Генри Гайлфойл только что вернулся с обеда из паба, где для него всегда был зарезервирован столик, когда он находился в городе. Он зашел в туалет, заперся в кабине, спустил брюки и сел. Задумавшись об одной сделке, которую он собирался провернуть, когда станет менеджером района. Генри рассеянно взглянул на дверь и похолодел. Дверь был покрыта рисунками, и все они были о нем. Очевидно, после того, как кто-то начал первым, это превратилось в игру. За рисунки даже выставлялись оценки. Грубые карикатуры изображали Гайлфойла и Френсиса. Ошибки быть не могло. Он сразу узнал юношу по длинным локонам, ниспадающим на лоб, и тонким чертам лица. Рисунки глумились над его любовью. Глумились жестоко и безобразно.

Кровь бросилась Генри в голову, на глазах выступили слезы. Как они посмели? Как могли они разрушить дорогую ему любовь? Эти грязные недоумки приходили сюда, в туалет, и, хихикая, корябали на двери.

С полчаса Гайлфойл тихо проплакал в туалете. Наконец до него дошло, как нелепо, как смешно все это выглядит со стороны: мужчина средних лет, влюбленный в юношу, сидит в туалете со спущенными штанами и рыдает над словами и рисунками тех, кто ничего не смыслит в его жизни.

Не в силах вернуться в контору и терпеть ухмылки так называемых друзей, Генри пошел домой и выпил там сразу целую бутылку виски. Так началось падение Генри Гайлфойла.

На следующий день он вышел на работу, но теперь все стало по-другому. Теперь он знал истинное отношение к себе и видел насмешку в каждом слове.

В обеденный перерыв Генри опять поехал домой, купив по дороге бутылку. Через две недели он пришел в себя, но Френсис к этому времени внезапно исчез. Он уехал не попрощавшись, а лишь оставив записку, в которой сообщал, что ему жаль уезжать, но он больше не может выносить насмешки и издевательства сослуживцев.

Генри отправился к Френсису домой. Мать юноши устроила ему скандал и ясно дала понять, что их роман закончился. Окончательно его убедила в этом ее угроза обратиться в полицию. Френсис был очень молод.

Падение Генри Гайлфойла было стремительным. Он потерял шансы на продвижение по службе и не знал, что послужило главной причиной этого: его репутация или то обстоятельство, что теперь он редко бывал трезвым. Скорее всего и то и другое.

Он уволился и переехал в Лондон, чтобы затеряться в море таких же потерпевших крах людей. Следующие шесть лет Генри работал мало, зато постоянно пил, пока не пропил все деньги. Его вышвыривали из квартир значительно чаще, чем он мог припомнить. Изредка он подрабатывал на рынках, чаще всего в Спиталфилдсе, толкая тележки и загружая машины. На заработанные гроши Генри покупал дешевую выпивку. Спал он где придется. Какое-то время ему удавалось удовлетворять свои сексуальные потребности в пыльных старых кинотеатрах. Правда, дважды ему угрожали: один раз потихоньку, второй – с громкими криками и кулаками. Свидетели его позора стали все зрители. В конце концов Генри Гайлфойл опустился так, что и это все стало ему недоступно. От него жутко воняло. Казалось, все поры его пропитала грязь, собранная на рынке и в сараях, где он ночевал. Все желания и потребности его тела были сожжены алкоголем.

Теперь его беспокоило только одно: как сберечь скудные заработки, чтобы купить очередное забвение?

Всю эту неделю Генри напряженно работал, сражаясь со своей страстью к спиртному, чтобы в субботу купить бутылку дешевого джина. Гайлфойл и сам не мог объяснить, как прожил целую неделю без выпивки. Наверное, помог образ бутылки, который ни на минуту не покидал его воображение.

* * *

Генри Гайлфойл, едва волоча ноги, брел по темным улицам вблизи доков. Голова у него кружилась, походка была неуверенной. Он залез через разбитое окно в какой-то заброшенный дом. В районе еще не расчищенных развалин через горы мусора, шатаясь, пробрался в его дальнюю часть – чтобы не нашли полицейские.

Он сел в углу комнаты, бывшей когда-то кухней, и поднес к губам бутылку. Почти опорожнив ее. Генри впал в пьяное оцепенение.

Через несколько часов Гайлфойл внезапно проснулся. Его затуманенный мозг что-то отметил, но что именно, он не мог понять. Генри допил остатки джина и вдруг почувствовал резкую боль в левой руке. Он быстро поднес руку ко рту и в это время услышал какой-то шорох. Гайлфойл бросил бутылку в угол, откуда донесся шум. Тыльная сторона левой руки была вся в крови. От запаха крови Генри вырвало джином. Гайлфойл перекатился на бок и замер, дрожа. Внезапно он вновь ощутил боль в вытянутой левой руке. Тогда Генри понял, что кто-то грызет его сухожилия. Он закричал, попытался встать, но споткнулся и упал, больно ударившись лицом. Он хотел ощупать лицо, но вдруг почувствовал, что к руке прицепилось что-то теплое и тяжелое.

Генри попробовал стряхнуть эту тяжесть, но какое-то существо намертво впилось в его руку. Генри попробовал оторвать это существо другой рукой и наткнулся на щетинистую шерсть. Несмотря на охватившую его панику. Генри понял, что в него вцепилась крыса. Сильная, большая. Настолько большая, что ее вполне можно было принять за маленькую собаку. Только она не рычала, и у нее не было длинных ног, которыми она могла бы отбиваться. А руку Гайлфойла продолжали яростно грызть острые, как бритва, зубы.

Он вновь попытался встать, но теперь острая боль пронзила ноту. Генри отчаянно закричал. Лишающая сознания боль ползла вверх по ноге к паху. Потом чьи-то зубы впились ему в бедро.

Крошечные лапки пробежали по нему снизу вверх. Ощутив горячее дыхание. Генри наклонил голову, чтобы рассмотреть, кто же это взбирается по человеческому телу с такой скоростью? Огромные зубы, нацелившиеся было на его горло, впились в щеку и вырвали из нее огромный кусок.

Из щеки хлынула кровь. Генри Гайлфойл принялся яростно отбиваться руками. Скорее, скорее из этого страшного места! Когда ему показалось, что он нашел дверь, кто-то тяжелый прыгнул ему на спину, и он опять упал.

“Крысы! – крикнул он про себя. – Меня заживо съедают крысы! Господи, Господи, помоги мне!”

У него вырвали кусок с затылка. Придавленный щетинистой массой, Генри уже не мог подняться. Твари пожирали его тело, пили кровь...

По спине Гайлфойла пробежала судорога, перед глазами поплыли неясные тени. Потом в них вспыхнула красная нестерпимая боль. Больше Генри ничего не видел – крысы вырвали ему глаза... Напоследок Гайлфойл почувствовал разливающееся по всему телу тепло. Только тепло. Боли он уже не ощущал. Он умер, ни о чем не думая, не вспомнив даже о своем любимом Френсисе.

В эту ночь крысы впервые попробовали человечины. Но, сожрав Генри Гайлфойла, они не утолили голод и вновь отправились на поиски пищи. Теперь только такой, какой они отведали в старом заброшенном доме.

Глава 2

Опять то же самое, думал Харрис, шагая по пыльной дороге в школу Святого Майкла.

Еще одну чертову неделю учить этих маленьких негодяев. Вот счастье – преподавать рисование подлецам, чьи лучшие работы красуются на стенах туалетов. Господи Иисусе!

Каждый понедельник он думал об одном и том же. Самыми тяжелыми были первые три урока. К обеду его отношение к ученикам постепенно теплело. В этой толпе подлецов все же можно было найти одну-две яркие искорки. У Томаса есть мозги, у Барни – талант, а у Кеуфа... Кеуф хитрый малый. Он никогда не станет бухгалтером или банкиром, но не беспокойтесь, он будет делать деньги. Пусть и не очень честные, но Кеуф будет жить хорошо.

Харрис часто спрашивал себя, чем Кеуф отличается от остальных? Парень не очень-то успевал по основным школьным предметам, не имел особо впечатляющей фигуры... Но в свои четырнадцать лет он уже обладал той дерзкой самоуверенностью, которая и выделяла его из основной массы. Может, это из-за трудного детства? Но почти у всех детей из этого района было трудное детство. Чего от них ждать? Их отцы работали на фабриках или в доках. Матери у большинства тоже работали. Так что дети приходили из школы в пустые дома. А когда по вечерам возвращались родители, у них не находилось времени для детей. И все же во времена его детства жизнь была намного тяжелее. Сейчас и докеры, и фабричные рабочие зарабатывают хорошо, намного больше, чем он в школе. Сейчас, пожалуй, единственное отличие рабочих от представителей среднего класса – произношение и акцент.

Харрис сам вырос здесь, и Ист-Энд не был для него тайной. Он вспомнил, как во время учебы в Школе искусств рассказывал товарищам о месте, в котором вырос. “Как ярко!” – воскликнула одна девушка. Ярко! Ну что же, можно сказать и так. В тридцать два года он вернулся сюда учить маленьких копий самого себя. Сначала маленькие негодяи попытались сесть ему на шею, потому что для них рисование было не более чем игра, а преподаватель рисования казался странным типом. Но Харрис их проучил, да так, что сейчас они даже шепотом боялись разговаривать в его присутствии. Фокус состоял в том, чтобы выявить вожаков и соответственно и их обработать. Пользоваться их языком, но можно было воспользоваться их стилем. Хорошая затрещина, например, творила чудеса. Харрис был молод и должен был показать, что он тоже твердый орешек.

На самом деле все это было довольно смешно. Однажды ему с трудом удалось удержаться от смеха, когда один из маленьких негодяев попытался переглядеть его. В конце концов, Харрису удалось завоевать их уважение. Поэтому он немного смягчился, не настолько, чтобы они воспользовались этим, но достаточно, чтобы дать им немного расслабиться.

Единственной загадкой для него оставался Кеуф. Харрис знал, что может наладить с парнем контакт. Они оба знали это. Но обычно в последний момент, перед тем как взаимопонимание могло быть достигнуто, в глазах Кеуфа начинали плясать чертики и учитель понимал, что опять проиграл.

Харрис не раз спрашивал себя, стоит ли вообще игра свеч? Он мог бы уйти в другую школу – у него был неплохой выбор. Но он хотел помогать детям, похожим на него самого в детстве. И все же дело было не только и не столько в благородстве. Здесь была его территория, здесь он был своим. К тому же за работу в “непривилегированных” районах платили больше... Да, у Барни есть задатки. Может, попытаться уговорить родителей отдать его в Школу искусств?..

Мысли Харриса прервал звонок на урок. Идя по коридору, он услышал за собой топот ног. Две девчонки лет по четырнадцать, придерживая прыгающие груди, пробежали с хихиканьем мимо. Славные девчонки, улыбнулся про себя Харрис.

Примерно в середине урока в класс вошел Кеуф. Он был в своей обычной форме: клетчатая рубашка с короткими рукавами, брюки на подтяжках, из-под брюк виднеются тяжелые сапоги.

– Доброе утро, Кеуф! – поздоровался Харрис.

– Доброе утро! – последовал высокомерный ответ.

– Как мило с твоей стороны, что ты решил к нам присоединиться. – Молчание. – Ну что ты придумаешь на этот раз? Не мог встать из-за больной спины?

Хихиканье девочек заставило Харриса немедленно пожалеть о сарказме. Таким способом не сломать барьер отчужденности.

“О Господи, – подумал Харрис, – у него плохое настроение! Да, во времена моей юности все было наоборот – дети боялись, когда у учителя плохое настроение. А я вот должен надеяться, что не очень его огорчил”.

Только теперь Харрис заметил, что рука мальчика перевязана окровавленным грязным платком.

– Подрался? – мягко поинтересовался Харрис.

– Нет.

– Что же тогда случилось? – На этот раз жестче.

– Меня укусили, – неохотно ответил парень.

– Кто?

Кеуф уставился на ноги, стараясь скрыть краску смущения.

– Чертова крыса! – ответил он.

Глава 3

Карен Блейкли радостно взвизгнула, когда щенок, играя, лизнул ее в нос. Девочке был годик, и она была без ума от этого веселого создания, которое без устали играло с ней. Карен схватила пса за хвост пухленькими ручонками и потянула изо всех своих крошечных сил.

Щенок весело тявкнул, запрыгал, повернулся к девчушке мордой и провел по ее личику влажным языком. Это вызвало взрыв восторженного смеха.

– Шейн! – строго прикрикнула мать Карен, входя в комнату. – Ты не должен лизать ребенка. Сколько раз тебе говорить?

Щенок робко смотрел на хозяйку, высунув язык и радостно дыша. Та налила в мисочку воды и поставила на пол. Щенок принялся жадно лакать.

– Карен, сейчас мы тоже выпьем чашку вкусного чая, а потом пойдем в магазин. – Паула Блейкли улыбнулась дочери. Малышка, не оставляя щенка в покое, дергала его за ногу.

Щенок и девочка родились примерно в одно время. Карен появилась на свет раньше срока, а Шейн был подарком от мужа. Майк считал, что щенок будет отвлекать Паулу, ожидающую рождения первенца. Но в этот же день у нее начались схватки, и ее отвезли в больницу. Ребенок родился через двенадцать часов. Боли оказались достаточно сильными, чтобы убедить Паулу, что можно ограничиться одним ребенком. “Как я люблю эту малышку! Больше, чем Майка, – подумала Паула. – Наверное, потому, что Карен – единственное в мире, что действительно принадлежит мне. А может, и не только поэтому. Может, потому, что я сама родила ее, сама ввела в этот мир”.

Глядя на смеющегося ребенка, Паула улыбнулась. А может, она так любит дочь, потому что та очаровательное создание?

Паула и Майк не хотели сразу заводить ребенка. Они не могли себе позволить этого. Им еще повезло, что так быстро удалось найти дом. Правда, дом находился в плохом районе, слишком близко от доков. Но Паула и Майк прожили в Попларе большую часть своей жизни, и поэтому район для них не имел большого значения. Правда и то, что сам дом был не из лучших, но все-таки не трущоба! Паула позаботилась об этом. Другие дома на улице, возможно, и были запущены, но в своем жилище Паула поддерживала безупречную чистоту. Скоро они накопят денег и переедут в Баркинг или Илфорд, поближе к гаражу Майка. У Майка хорошая работа, слишком хорошая, чтобы бросать ее. Они просто переедут в район получше, где кошек и собак держат не только для того, чтобы они ловили мышей.

Мысли Паулы прервал свисток чайника. Молодая женщина выключила газ и достала из буфета жестянку с чаем. Оказалось, что заварка кончилась. Майк по утрам пил кофе, но Пауле кофе никогда не нравился из-за горьковатого вкуса. Она с детства пила только чай, и чайник в ее доме редко оставался холодным.

Паула бросила взгляд на дочь. С ней ничего не случится, если сбегать за чаем к соседке? Девочка была занята Шейном. Она сосредоточенно наблюдала, как щенок лакает из миски. Паула решилась. За несколько минут Карен не успеет ничего натворить.

Взяв из буфета чашку, Паула выскользнула из кухни, оставив дверь приоткрытой и надеясь, что Карен не заметит ее ухода.

Девчушка восторженно смотрела, как ест щенок. Она даже сунула в миску пальчик и облизнула его, но тут же выплюнула, решив, что эта еда ей не годится. Внезапно Шейн замер. Шерсть на его загривке поднялась дыбом. Щенок уставился на приоткрытую дверь и зарычал. Дверь вела в коридор и находилась рядом с дверью, ведущей в подвал. На пороге кухни показалось какое-то черное существо. Шейн бросился к нему, схватил и замотал головой. Крыса пронзительно завизжала. Из подвала выскочила еще одна крыса и прыгнула на собаку. В шею щенка впились острые зубы. Шейн яростно закрутился на месте, пытаясь стряхнуть вторую крысу, но и не отпуская первую. Третья тварь прыгнула ему на спину, раздирая кожу когтями. Шейн заскулил от боли и страха, а на кухню вбегали все новые и новые твари.

Девочка заплакала, видя, как ее любимца обижают эти дурно пахнущие существа.

А крысы все прибывали. Среди них появились такие, что заметно отличались от обычных крыс. Они были крупнее, двигались осторожно и не обращали никакого внимания на собаку. Принюхиваясь, они двинулись вперед – к миске с собачьей едой рядом с детской кроваткой. В две минуты они опустошили миску и повернулись к ребенку...

Издыхающий щенок, наверное, почувствовал, что Карен грозит опасность. Собрав последние силы, он вырвался из скопища крыс и бросился на защиту ребенка. Не обращая внимания на повисших на нем трех тварей, Шейн накинулся на огромную крысу. Та уже успела укусить Карен за ножку. Щенок подбросил чудовище высоко вверх и повернулся к остальным. Он продержался всего несколько секунд. Потом его накрыла черная шевелящаяся масса, и крысы разорвали его на куски.

Когда Паула Блейкли вернулась, кухня шипела дьявольскими существами. Они яростно рвали что-то окровавленное. Паула заметила среди них что-то маленькое и белое. Над черной массой чудовищ дрожала детская ручонка.

– Карен! – в ужасе закричала женщина.

Она вбежала на кухню и стала ногами наносить пинки направо и налево. Страх и отчаяние придали ей новые силы. Паула схватила руку и потянула. Показалось детское тельце с двумя жирными крысами, вцепившимися в него. Паула попыталась сбить их с ребенка, даже не чувствуя, как остальные набросились на ее ноги. Обе крысы упали на пол. Но не из-за ударов Паулы Блейкли. А потому что нежное детское мясо не выдержало их веса и оторвалось.

Паула, прижимая к груди мертвую дочь, с криком выбежала из дома. Крысы доели собаку и скрылись в подвале. При этом крупные покинули кухню первыми.

Глава 4

Харрис проводил Кеуфа в больницу. Нельзя было упустить шанс, позволявший установить контакт с учеником. Тем более что у него было “окно”. Уже по пути в больницу парень стал вести себя вполне нормально – без всяких задирок и вывертов. В приемном покое “Скорой помощи” их немного попросили подождать.

– Так как же все это случилось, Кеуф? – спросил Харрис.

– Ну, я опаздывал... Потом пошел самым коротким путем. Вдоль канала.

– Да, я знаю эту дорогу.

Мальчик удивленно поднял брови, но продолжил:

– Я шел под мостом. Ну, знаете, там, где стоит дом смотрителя шлюзов... Вдруг вижу – две крысы волокут дохлую кошку. Господи, вы бы видели, какие они были огромные, мистер Харрис. Не меньше самой кошки. Они не жрали ее, а тащили. Я бросил в них кирпич. – Парень замолчал и посмотрел на окровавленный платок. – А они вместо того, чтобы убежать, повернулись и уставились на меня. В одну я попал, но ей хоть бы хны! Потом, чтоб я сдох... о, извините, они бросились на меня. Если в вы видели, как я дунул от них. Но одна все же успела укусить меня за руку. Я бросил ее ногой в канал, перемахнул через стену и помчался. Самое смешное, что, когда я оглянулся, вторая крыса сидела на стене и смотрела мне вслед. Наверное, она погналась за мной и тоже залезла на стену. Я не стал ждать, что будет дальше, а решил поскорее уносить ноги.

Харрис улыбнулся, услышав о крысах величиной с кошку. Скорее всего они тащили маленького котенка, а все остальное – фантазия Кеуфа. Правда, он с детства помнил, что стена канала высокая, и даже Кеуфу пришлось поднапрячься, чтобы перелезть через нее. А крыса? Харрис знал, что некоторые крысы умеют лазать, некоторые живут на деревьях. Но залезть на шестифутовую стену – это уже чересчур!

В этот момент внимание всех, кто был в приемном покое, приковала бьющаяся в истерике женщина. Ее волокли двое санитаров “Скорой помощи”. Женщина, не переставая кричать, судорожно прижимала к себе какой-то окровавленный сверток. Сестра попыталась забрать его, но женщина еще крепче прижала сверток к груди. Тело ее сотрясали рыдания.

Только тогда Харрис догадался, что женщина прижимала к себе ребенка. Но, судя по всему, вряд ли он был живым. Бедняжка, подумал учитель. Появился доктор и стал пытаться успокоить теряющую от горя рассудок женщину. Он тоже попробовал забрать у нее ребенка, и тоже безрезультатно. Потом они с сестрой увели женщину.

Присутствующие были потрясены. Потом все одновременно заговорили. Харрис повернулся к Кеуфу. Тот был бледен, и у него сильно дрожали колени.

“Не такой уж ты и крутой, как притворяешься”, – подумал Харрис, но промолчал.

Им пришлось подождать, прежде чем их приняли. Доктор был молод, намного моложе Харриса. “Когда доктора и полицейские кажутся вам мальчишками, значит, приближается старость”, – подумал учитель.

– Так. Давайте посмотрим, что тут у нас, – сказал доктор и начал снимать платок с руки Кеуфа. – Какой ужас! – воскликнул он, разглядывая следы огромных зубов. – Кто это тебя так?

– Крыса, – ответил за Кеуфа Харрис.

– Опять крысы? – Доктор начал чистить рану, и мальчик непроизвольно вздрогнул.

– Что вы хотите этим сказать? – заинтересовался Харрис.

– Ну... женщина, которую недавно привезли. На ее ребенка тоже напали крысы. Кошмар! – Доктор намазал рану мазью и начал бинтовать. – Естественно, мертвый. С такими ранами просто невозможно выжить. Мать в состоянии шока, во всем винит себя. Пришлось сделать ей укол, чтобы успокоить и заняться ее ранами.

Харрис на несколько секунд почти лишился дара речи. Он всегда так реагировал, когда с детьми случалась беда. Слишком уж много довелось ему повидать ребятни, с которой обращались жестоко. Так что теперь он уже не умел сохранять хладнокровие и невозмутимость.

– Но ведь крысы не нападают на людей, – наконец заговорил Харрис. – Я имею в виду... Конечно, мне известно, что они могут напасть на грудного ребенка... И даже на взрослого человека, если их загоняют в угол. Но эти... Эти... Представляете, вместо того чтобы убежать от этого парня, они погнались за ним. Не стали прятаться, а напали на него. Вы когда-нибудь слышали такое?

– Да, я знаю, – кивнул доктор и взял с подноса шприц. – Легкий укольчик – и можешь идти, – улыбнулся он Кеуфу. – Санитары мне рассказали, что крысы растерзали собаку, чтобы добраться до ребенка. Соседи потом заходили в дом. Говорят, что собака разорвана в клочья. И никаких следов крыс. Только несколько полусъеденных трупов. Наверное, с несколькими крысами успела справиться собака, а потом их трупы стали пожирать сородичи-каннибалы. Дверь в подвал была полуоткрыта, но никто не решился спуститься туда. По-моему, это работа для полиции. Ну, вот и все. – Врач положил шприц на поднос. – Завтра придешь, хорошо? Посмотрим, как ты себя будешь чувствовать. – Он повернулся к Харрису. – Очень странное происшествие. К нам вообще-то и раньше обращались с крысиными укусами. Иногда после укусов даже возникали болезни. Рядом доки, так что все это вполне объяснимо. Но подобного еще не было. Как-то даже не верится. Будем надеяться, что это исключительные случаи.

Харрис и Кеуф вышли из больницы. Учитель заметил, что парня все еще бьет дрожь.

– В чем дело? Тебя потрясла смерть ребенка? – сочувственно спросил Харрис.

– Нет. Просто мне не по себе. – Кеуф провел здоровой рукой по лицу. “Трусит, – мелькнула мысль у учителя. – Хотя едва ли... Может, это от укола? Или притворяется, чтобы не идти в школу? Впрочем, нет. Бледность и пот на лбу притворством не вызовешь”.

– Ладно, беги домой. Если завтра будешь неважно себя чувствовать, можешь не приходить в школу. Но обязательно зайди в больницу и покажи руку. – Харрис знал, что завтра не увидит Кеуфа. Парень ни за что не упустит возможность не прийти в школу. Да ладно, он и сам был таким же в детстве. Кто же откажется посачковать день!

– Пока! – попрощался Кеуф и скрылся за углом. Возвращаясь в школу, Харрис думал о крысах и возможных последствиях их нашествия. В детстве он не раз видел этих отвратительных тварей. Однажды они всей семьей сидели за воскресным обедом. Вдруг с улицы на подоконник вспрыгнула кошка с дохлой крысой в зубах. Все аж подскочили от неожиданности. Кошку прогнали, посмеялись и долго шутили потом, что она хотела внести свою долю в воскресный обед. Потом Харрис вспомнил другой случай. Одна из соседок как-то прибежала, крича, что за ней по улице гналась крыса. Муж соседки схватил кочергу и побежал расправиться с наглой тварью, но крыса спряталась в одном из разрушенных бомбежкой домов.

Харрис считал, что все это в далеком прошлом. Но то, что случилось нынче в районе доков, лишний раз доказывало, как легко можно оторваться от реальности, когда живешь в верхнем этаже дома по Кингс-Кросс. Конечно, Харрис знал, что крысы существуют и сейчас, но был абсолютно уверен, что санэпидемстанция загнала их в прямом смысле под землю. К тому же сейчас масса прибыльных компаний, которые занимаются уничтожением грызунов. В конце концов, Харрис решил, что два события с крысами в один день – просто совпадение. Вот и все. Сейчас ведь не четырнадцатый век!

Глава 5

Каждую ночь бродяги собирались в одной из развалин, сохранившихся после войны в Ист-Энде. Сегодня они выбрали развалины некогда величественного храма – на кладбище. Одинокая колокольня – вот и все, что осталось от него теперь. Кладбище находилось неподалеку от оживленной дороги в Уайтчепель и довольно близко от станции метро “Алдгейт”. Оно густо заросло кустами, повсюду чернели открытые могилы... В эту ночь собралось шестеро. Все эти люди медленно, но верно травили себя непрерывным употреблением денатурата. Каждый из них достиг глубин отчаяния и отрешился от жизни среди обычных людей. Они редко разговаривали друг с другом. Их мысли были слишком заняты собственными несчастьями, чтобы думать о других.

Среди них была женщина. Но ее, одетую в бесформенное тряпье, трудно было отличить от мужчин. Мэри Келли было сорок девять, а выглядела она лет на двадцать старше. Она проклинала людей, проклинала саму себя, но больше всех проклинала Бога. Того самого Бога, перед которым преклонялась полжизни. Давно это было. Тогда она жила еще в Ирландии.

В детстве Мэри трижды по воскресеньям и по разу в другие дни ходила к мессе. В пятнадцать лет она даже решила уйти в монастырь, но уединенная тихая жизнь в монастыре не подходила ее живой, хотя и очень религиозной натуре. Вернувшись домой, в город Лонгфорд, Мэри вскоре поняла, что и здесь для нее слишком скучно. Священник пытался уговорить ее остаться, но однажды на исповеди Мэри призналась ему в таком, что он всерьез задумался, а стоит ли отговаривать ее от отъезда? Во всяком случае, если она уедет, для местных парней будет лучше.

Старый священник был поражен, как в такой религиозной девушке могли таиться сильные плотские желания? В конце концов, он решил, что у него будет больше шансов спасти ее заблудшую душу, если Мэри останется под его присмотром в Лонгфорде. Поэтому он пошел к родителям девушки и уговорил их заставить ее остаться. Родителям Мэри приходилось кормить еще шестерых детей. Так что поначалу им не очень-то захотелось оставлять лишний рот. Но приходский священник в Ирландии имеет огромное влияние на свою паству.

Однако в очередную субботу Мэри призналась в страшном грехе, который касался молодого священника, недавно приехавшего в Лонгфорд.

К облегчению пастора, чей стареющий ум не мог больше справляться со странностями этой распущенной святоши, Мэри Келли в понедельник уехала.

Она отправилась в Дублин и устроилась в бар рядом с О’Коннел-стрит. Там она, конечно, знакомилась с мужчинами и не давала отпор никому, кто пытался за ней ухаживать.

Через некоторое время Мэри уволили. Но не из-за распространившейся славы, а потому, что жена хозяина как-то застала своего мужа с Мэри в погребе за бочонками. После этого Мэри Келли устроилась в столовую местной пивоварни, и там мужчины быстро поняли, что она легкая добыча. Одна только странность девушки удивляла их и порождала множество шуток: Мэри, прежде чем забраться в постель, трижды читала “Аве, Мария”, стоя рядом с кроватью на коленях и крепко, как ребенок, сцепив руки. Мужики веселились бы еще больше, если бы знали, о чем она просит деву Марию. В первой молитве девушка просила о том, чтобы не забеременеть, во второй – чтобы не подхватить какую-нибудь заразу, а в третьей – просила оргазма. Мэри узнала о том, что существует оргазм, от своих подружек по столовой и поняла наконец, чего ей не хватало все эти годы. Ее сексуальность никогда не находила удовлетворения, и, не зная истинной причины, Мэри искала все больше и больше мужчин. Секс всегда доставлял ей удовольствие, но теперь Мэри поняла, что он может быть не просто приятным, а сказочным, и она была полна решимости изведать это ощущение. По-прежнему каждое воскресенье Мэри ходила к мессе, а в первую пятницу каждого месяца получала Святое Причастие. Вскоре она начала ходить в церковь по два-три раза в неделю и читала молитвы по четкам во имя исполнения своей сексуальной мечты. Ей даже в голову не приходило, что она делает что-то неправедное. Бог создал людей, чтобы они наслаждались сексом. Иначе он бы не дал им этого чудесного дара. Разве в детстве она не видела, как ее родители занимались любовью, даже не подозревая, что дочь не спит и прислушивается к их прерывистым, восторженным вздохам? У нее и сейчас звучал в ушах последний вскрик матери, за которым тотчас же следовал громкий храп отца.

На то, что девушка посещает церковь, вскоре обратил внимание отец Махар и предложил Мэри помогать в Доме Божьем. Ей нравилось менять цветы, стирать пыль с алтаря и статуй святых. Она надеялась, что это маленькое пожертвование времени не останется незамеченным Богом.

Потом Мэри Келли стала помогать в распродажах подержанных вещей, навещать стариков и больных и даже записалась в церковный хор. Новая прихожанка произвела большое впечатление на отца Махара, и он решил навести о ней справки. Выяснив, что она работает на пивоварне вместе с несколькими другими его молодыми прихожанками, он стал расспрашивать их о Мэри. Но, кроме ухмылок и уклончивых ответов, ничего не добился. Это удивило отца Махара. Однажды к нему пришла миссис Малоун. Он знал и ее и ее мужа в лицо, поскольку они регулярно посещали церковь. Молодые, лет по тридцати пяти, они производили впечатление хороших и трудолюбивых людей. Миссис Малоун пришла дождливым утром во вторник. На ее обычно привлекательном лице застыло выражение тревоги. На лбу собрались морщины, грозившие стать постоянными.

– А, миссис?..

– Малоун, отец.

– Да, миссис Малоун. Чем могу помочь? – Священник говорил особенно мягко, потому что всегда чувствовал в женщинах, подходивших к нему не в часы служб, надвигающуюся истерику.

– Это Том, отец. Он... – начала Маргарет Малоун дрогнувшим голосом. Неожиданно шлюзы раскрылись, и из глаз женщины хлынули слезы. Миссис Малоун полезла в сумочку за платком.

“Как быстро, – подумал священник. – Сколько все же в ней копилось, если передо мной так быстро сломался барьер?” Обычно в подобных случаях до слез можно было узнать половину истории. Он не раз уже слышал такие рассказы. Том изменял. Или его перестало интересовать ее тело. А может, вечерами по пятницам после нескольких кружек пива он бьет ее. Как успокоить этих бедняжек, как убедить, что все проходит, заставить поверить, что обращение к Богу, по крайней мере, помогает в борьбе с жизненными невзгодами?

– Ну, ну, миссис Малоун. Давайте присядем, и вы мне все, не торопясь, расскажете. – Он взял ее за руку и повел к скамье в глубине церкви.

Пожилая женщина в черной шали на костлявых плечах ставила очередную свечку за упокой своего мужа, умершего шесть лет назад. Она не обращала на них никакого внимания – не раз видела это и раньше. Да и сама не раз сидела на такой же скамье с другим священником много лет назад, изливая свои беды сочувствующему, но тем не менее бессильному пастору?

Маргарет Малоун наконец взяла себя в руки.

– О, отец, мой Том нашел другую женщину.

Отец Махар потрепал ее по плечу и вздохнул, ожидая, когда слезы уймутся.

– Она работает на пивоварне, – наконец взяла себя в руки миссис Малоун. Длинные рыжие пряди ее волос намокли от слез. – Это продолжается уже не одну неделю. Он ходит к ней по вторникам и четвергам. Сначала Том говорил, что идет в паб, но Дейрдре Финнеган сказала, что много раз видела их вместе. Когда я спросила его об этой женщине, он просто рассмеялся и сказал, что она, по крайней мере, лучше... – Маргарет Малоун вовремя остановилась, вспомнив, что говорит со священником. – Но ему плевать, отец! Вот что обидно. Ему плевать, что я знаю. Ему плевать на детей. Она околдовала его. Я не знаю, что делать, отец. Что мне делать?

– Во-первых, не надо впадать в панику, миссис Малоун, – попытался утешить ее отец Махар. – Большинство мужчин на разных этапах жизни проходят через это. Но это ровным счетом ничего не значит. Увидите, он к вам вернется, и любовь будет такой же сильной, как раньше. Будьте смелее! – Он замолчал. А сейчас следует проявить практичность. – Не знаете, как ее зовут? Может, мне поговорить с ней?

Он не был уверен, что за рыданиями правильно расслышал имя и фамилию. Что-то вроде Мэри Келли.

Отец Махар был ошеломлен. Сегодня, как обычно, Мэри Келли пришла на еженедельную исповедь. После того как она закончила список простительных грехов, он спросил ее о Томе Малоуне. Она даже не пыталась ничего отрицать и вполне откровенно рассказала об их связи. А когда он спросил, почему она раньше не исповедовалась в этом, девушка удивилась – с какой стати? Ведь это не грех.

Священник не поверил своим ушам. Бедное дитя и в самом деле не ведало, что грешит, и делало все это абсолютно невинно. Задав Мэри еще несколько вопросов, отец Махар начал сомневаться в ее здравомыслии.

Мэри Келли поведала пастору обо всех своих романах, рассказала, почему так регулярно ходит в церковь и о чем так горячо молится.

Она рассказала об этом, как о чем-то естественном и само собой разумеющемся. Когда же девушка попросила пастора специально помолиться о том, чтобы она сумела достичь оргазма, священник был так потрясен, что не смог ничего ответить.

Отцу Махару требовалось время, чтобы обдумать, как быть. Он попросил Мэри зайти к нему утром перед службой. Что делать? Несомненно, девушка нуждается в помощи врача, но как может врач излечить такую аморальную натуру? И как может священник помочь девушке, которая не способна постичь разницу между хорошим и дурным?

Почти всю ночь отец Махар молился, просил Бога указать путь, как спасти молодую невинную душу от ужасной судьбы. На следующее утро он терпеливо попытался объяснить Мэри, почему то, чем она занималась и о чем молилась, греховно. Вот если бы она полюбила одного мужчину, за которого вышла бы замуж, если бы отдавалась ему для того, чтобы построить семью и иметь детей, – все было бы хорошо. Но отдавать свое тело любому мужчине? По первому его желанию и только для удовлетворения похоти? Это разрушает образ Святого Духа, таящийся в каждом человеке. И это очень грешно. Бог любит ее и наделил всем, чтобы она была счастлива. И Мэри должна ценить этот божественный дар и беречь его только для мужа.

Мэри рассмеялась. Правда, не вызывающе. Просто она решила, что священник глуп. Ее ум воздвиг заслон на пути рассуждений о греховности секса.. И никакие доводы не могли разрушить этот заслон. Раньше Мэри трепетно ловила каждое слово отца Махара, сейчас она обращалась с ним, как с ребенком. Да можно ли всерьез говорить такие глупости?

Отец Махар описал болезни, которыми она могла заразиться, дома и семьи, которые могла разрушить, объяснил, что такой образ жизни принесет только несчастья. Но все было бесполезно. Какая-то часть мозга Мэри словно захлопнула дверь и не впускала ни одного аргумента, ни одного довода.

В конце концов, отцу Махару пришлось предложить, чтобы они вместе сходили к доктору, его хорошему знакомому. Доктор просто побеседует с Мэри и поможет ей вернуться на правильный путь. Идея эта показалась Мэри дурацкой, но чтобы доставить пастору удовольствие, она согласилась. Отец Махар записал Мэри Келли на прием к врачу на следующую среду, но больше ее не увидел.

Мэри переехала в другую часть Дублина и снова стала работать в баре. Она вела точно такую же жизнь, что и раньше. Нашла новую церковь, но теперь была более осторожна на исповедях.

Потом наконец она встретила мужчину, который осуществил ее мечту. Как ни удивительно, но повстречались они в церкви.

Тимоти Патрик был огромным, с какой бы стороны ни взглянуть. У него было типичное для ирландца красное лицо, жесткие белобрысые волосы, громадные ручищи, уши, торчавшие под прямым углом к голове. Его жадность, что к еде, что к жизни, была такой же непомерно огромной, как и он сам. Еще он был хорошим человеком, в меру набожным, честным и надежным. Тимоти Патрик ходил по церкви с подносом для пожертвований. Едва Тимоти и Мэри увидели друг друга, инстинкт тут же подсказал обоим, что наконец-то каждый нашел, что искал. Тимоти подождал Мэри после службы на улице и проводил до меблированных комнат. После этого они стали встречаться каждый день, а на седьмой день Тимоти привел Мэри в отель, и они занялись любовью.

Тимоти никогда еще не встречал женщин с таким темпераментом. Мэри же показалось, что наконец-то Бог услышал ее молитвы. Когда Мэри опустилась на колени рядом с кроватью, он рассмеялся. Но потом его тронула ее молитва с четками, которую она прочитала в знак благодарности. Он понимал, что в некотором роде это похвала ему.

Увидев его член, Мэри сперва испугалась, но тут же страх сменился невероятным возбуждением. Член был таким же громадным, как и весь Тимоти. Сначала Тимоти вел себя с ней бережно, бережнее, чем все предыдущие ее мужчины. Но, уступая ее требованиям, стал входить в нее все сильней и сильней. Его огромные руки ни на секунду не оставались в покое. Они сжимали ее груди, плечи, бедра... Мэри отбивалась изо всех сил, не позволяя ему стать хозяином положения. Она кусалась и царапалась до тех пор, пока не устала от собственной ярости и страсти. Потом все ее тело наполнило облегчение, напряжение спало. Мэри заплакала. Тимоти нежно погладил ей лицо пальцами. Он смеялся, болтал, но не выходил из нее. В ту ночь они занимались любовью до самого рассвета.

Они стали встречаться ежедневно. И каждый раз, оставаясь наедине, предавались сексу. Взаимное желание не уменьшалось и все время требовало удовлетворения. Через несколько месяцев Тимоти объявил Мэри о своем намерении переехать в Англию. Он хотел поискать более высоко оплачиваемую работу. Мэри он позвал с собой.

Тимоти ни разу даже не заикнулся о женитьбе, но Мэри, не раздумывая, согласилась поехать с ним. Через три недели они уже жили в северном Лондоне. Тимоти нашел работу на строительной площадке, а Мэри устроилась барменшей. Теперь она верила в Бога еще сильнее, чем прежде, и без устали благодарила его. В церкви, дома, даже в автобусе по пути на работу. Она лелеяла найденную любовь и знала, что ни один мужчина на свете не сумеет удовлетворить ее так, как это удавалось Тимоти. Правда, Мэри не сделала ни малейшей попытки, чтобы женить на себе Патрика.

Когда началась война, Тимоти, не обращая внимания на протесты Мэри, записался в армию. Мэри гордилась его поступком, но разлука ее страшила. Она знала, что ни один мужчина не сравнится в постели с Тимоти, но не была уверена, что вытерпит без секса, когда Тимоти не будет. Патрик уехал, но уже через четыре дня прислал письмо с просьбой выйти за него замуж, как только ему дадут отпуск. Теперь Мэри знала, что у нее хватит сил ждать его.

Но еще через три недели ночью во время маневров Тимоти задавил танк. Никто не знал, как это произошло. Его нашли в поле в полумиле от места расположения взвода. Великолепный торс Тимоти Патрика стал первой потерей английской армии во время войны. Спустя несколько недель один из армейских друзей Патрика приехал к Мэри и рассказал, что той ночью Тимоти решил выпить, чтобы не замерзнуть. Он достал где-то бутылку виски и ушел с ней. Парень предполагал, что около трупа Тимоти нашли раздавленную бутылку, но скрыли. Ради Тимоти и самой армии.

После смерти Тимоти Мэри потеряла веру в Бога. Дать так много и лишить всего одним жестоким ударом! Это оказалось ей слишком большим испытанием. Она возненавидела Бога с такой же силой, как когда-то любила его. Когда Мэри в третий раз попыталась поджечь церковь, ее поймали и поместили в лечебницу для душевнобольных. Через два месяца ее выпустили за примерное поведение. На второй день после этого она во время исповеди ударила священника в ухо ножом через деревянную перегородку кабины. Мэри Келли признали сумасшедшей и отправили в больницу. К тому времени, как ее выпустили, война уже закончилась, и Мэри попала в мир, который был слишком занят зализыванием собственных ран, чтобы еще беспокоиться и о ней.

Ее падение было неизбежным. Она продолжала искать удовлетворение и находила его единственно возможным способом. Только теперь она стала еще и зарабатывать этим себе на жизнь. Она начала пить, мужчины все больше и больше вызывали у нее отвращение. Ни один из них не мог сравниться с Тимоти. Она начала насмехаться над клиентами в их тщетных попытках удовлетворить ее и издеваться над их жалкими крохотными половыми органами. Однажды рослый и сильный парень, очень гордившийся своими мужскими достоинствами, ударил ее по лицу за то, что Мэри посмеялась над ним, и сломал ей нос. Заработки Мэри начали падать – некоторые клиенты отказывались платить из-за ее злых насмешек. Но Мэри не успокаивалась и продолжала в постели издеваться над ними. В полиции Мэри Келли знали как женщину, не дающую прохода священникам. Она готова была тащиться за священником целую милю, проклиная его или предлагая свое тело до тех пор, пока бедняге не оставалось ничего иного, как обратиться в ближайший полицейский участок.

Ее вновь и вновь отправляли в лечебницу, но быстро отпускали за примерное поведение. В конце концов, Мэри Келли заразилась триппером и, зная о болезни, с огромным удовольствием награждала ею мужчин. Когда жертвой насмешек стал хозяин дома, Мэри оказалась на улице. Ее красота увяла, мозг отказывался воспринимать реальность. Она опускалась все больше и больше. Два или три года она жила с пакистанскими эмигрантами в Кирпичном переулке. Ее использовали и по одиночке и группой, но постепенно Мэри надоела и им, и ее выгнали. Несколько месяцев спустя она вернулась и подожгла дом. В пожаре погиб пожарный и пятеро пакистанцев. Дом сгорел дотла. Мэри Келли никто не заподозрил.

Однажды ее нашли полумертвой среди развалин, оставшихся после войны. Она пролежала в больнице несколько месяцев. Подлечив, Мэри Келли передали Армии спасения. Ей подобрали жилье, купили новую одежду и устроили на работу в прачечную, надеясь спасти ее от самой себя. И это почти удалось. Мэри много работала, у нее появилась часть былой энергии, а мозг поставил новый заслон – на этот раз воспоминаниям. Но, становясь здоровее, ее тело стало требовать любовных утех. К несчастью, единственным знакомым мужчиной ее был представитель Армии спасения. Дважды в неделю он навещал Мэри в полуподвальной квартире. Когда Мэри попыталась соблазнить его, он предложил ей обратиться к Богу. Это было ошибкой. Мэри вдруг явственно вспомнила, какой радости ее лишил Бог, и это после того, как она усердно поклонялась ему. Она вспомнила своего Тимоти. Бог отнял его у нее. Даже Его слуги, священники, старались помешать ей найти свое счастье. И вот теперь этот человек, этот “солдат Бога”, пытается отвергнуть ее, прячась за Ним, используя Его имя, напоминая ей о Его предательстве.

Представитель Армии спасения бежал, когда истерический бред Мэри перешел в физическое насилие. Мэри ушла с квартиры и стала бродить по лондонским улицам, предлагая себя всем встречным мужчинам и проклиная тех, кто отказывался. Некоторые просто смеялись над ней, но большинство пугали ее безумные речи. В конце концов, Мэри Келли нашла утешение в “Джонни Уокере” – она покупала его на жалкие сбережения, оставшиеся после работы в прачечной.

Однажды ночью служащий ночлежки в Ислингтоне нашел какую-то женщину без сознания и вызвал “скорую помощь”. Сначала он подумал, что она просто пьяна, потому что от нее разило спиртным. Но потом заметил, что из-под юбки женщины сочится кровь. Доктору пришлось два часа удалять осколки стекла из влагалища Мэри Келли – та искала утешения в бутылке виски разными способами.

Мэри Келли оглядела своих пятерых собутыльников. И без того страшное лицо исказила гримаса презрения. Грязные, сморщенные старики. Среди них нет ни одного настоящего мужика. Ни один не угостил бы. Ничего, сегодня у нее есть собственная выпивка. И не денатурат, а доброе шотландское виски. Для того чтобы купить полбутылки, ей пришлось собирать подаяние всего три дня. Три дня Мэри отправлялась в Вест-Энд, туда, где стояли очереди в кино и театры. Она вставала перед людьми и, заглядывая им в глаза, протягивала руку за подаянием. Другой рукой она начинала чесаться. Она чесала голову, подмышки, груди, а когда рука начинала путешествие к паху, люди обычно не выдерживали и выкладывали денежки.

Мэри открыла бутылку и дрожащей рукой поднесла к губам.

– Что ты пьешь, Мэри? – раздался голос из темноты.

– Отвали!

Мэри знала, чем это кончится. Остальные, увидев ее выпивку, сразу начнут клянчить: ну, капельку, ну, глоточек. Но она не могла устоять перед соблазном помучить их. Ей хотелось унизить их, заставить просить. Она знала, что за одну только капельку они даже согласятся трахнуть ее. Потом она посмеется над ними еще больше. Старики забудут ее грязь, а она забудет их грязь. Они будут смешно заставлять вставать свои фитюльки, чтобы трахнуть ее и тем заработать выпивку, но у них ничего не получится. Вот тогда она посмеется над ними, наслаждаясь горем на их отвратительных физиономиях!

– Мэри, ну что ты пьешь? – подполз к ней один из бродяг.

– Не твое дело, скотина! – Несмотря на то что Мэри прожила в Англии много лет, в речи ее по-прежнему чувствовался сильный ирландский акцент.

Другие бродяги, выйдя из оцепенения, подняли головы и посмотрели в ее сторону. Тот, кто первым пополз к ней, был уже рядом. Два слезящихся желтых глаза жадно уставились на бутылку. Мэри крепко держала ее обеими руками.

– Ну Мэри, это я, Майер. – Глаза бродяги хитро блестели, когда он понял, что у Мэри почти полная бутылка шотландского виски. – Я знаю, что тебе нравится, Мэри. Дай мне капельку, и я сделаю это для тебя.

– Ты!.. – усмехнулась Мэри. – Ты!.. В прошлый раз ты даже не смог найти его. – Женщина начала хихикать, плечи ее затряслись. – Ты!..

Старик тоже хихикнул.

– Верно, Мэри. Но в этот раз все будет по-другому. Вот увидишь. – Его грязные пальцы начали возиться с брюками.

Мэри рассмеялась, раскачиваясь взад-вперед. Потом опять поднесла к губам бутылку.

– Подожди, Мэри, подожди, сейчас я его достану. – Майер время от времени останавливался, и по его лицу пробегала тревога. – Не пей все, Мэри. – Беспокойство сменилось триумфом, – он наконец вынул предмет своих поисков.

Мэри показала пальцем на его вялый пенис, и ее смех перешел в истерический визг.

– Ты... Ты этой штукой не смог бы трахнуть даже муху, старик! – выкрикнула она.

В этот момент чья-то рука схватила горлышко бутылки.

– Отдай, сука!

Над Мэри стоял бродяга, почти до глаз заросший курчавыми волосами. Но в руке его не было силы, а Мэри новые силы придали виски и смех. Она выдернула бутылку, сунула между ног и нагнулась над ней. Бородач слабо ударил ее по затылку, но женщина расхохоталась еще сильнее.

Старик Майер попытался сунуть руку между ее коленей, но Мэри еще крепче сжала бутылку.

– Ну, один глоток, Мэри, всего лишь один глоток, – молил он. Внезапно бородач пнул Мэри ногой, потом схватил за спутанные волосы и, выкрикивая ругательства, потянул голову назад. Мэри сбила его с ног. В это время Майер кинулся к бутылке, но тут же согнулся вдвое, получив удар коленом в пах.

Остальные трое бродяг съежились, наблюдая, чем это кончится. Потом медленно двинулись вперед, не сводя глаз с бутылки. Бородач с трудом встал и, шатаясь, похожий на взбешенного быка, бросился на женщину. Мэри вцепилась ему ногтями в глаза. Бродяга рухнул на колени, по лицу его потекла кровь. Мэри Келли повернулась к остальным. Те в страхе попятились.

– Скоты! – закричала Мэри и отвернулась.

Майер, стоя на четвереньках, продолжал слезливо клянчить. Бородач тер глаза. Остальные лежали, скорчившись, на земле. Мэри сделала несколько демонстративно громких глотков, задрала юбку и потрясла голым задом у них перед лицами. Потом она скрылась в кустах. Оттуда донесся ее ехидный смех.

Мэри остановилась у старой могилы, продолжая хихикать и что-то шептать. Все мужики одинаковые, думала она. Все слабаки. До единого! Она вспомнила о Майере с его крошечным членом, похожим на белого червячка под лунным светом. Как трогательно! Она не знала ни одного мужика, который... Нет, был один. Кто же это был? Давно... Она сделала несколько глотков и попыталась вспомнить, кого она когда-то любила, кто когда-то ей что-то дал? Но кто? И что он ей подарил? Этого Мэри Келли вспомнить не могла.

Она запрокинула голову, чтобы сделать очередной глоток, и в это время в ее открытое горло ударил камень. Мэри упала. Бородатый бродяга вырвал у нее бутылку и сделал несколько больших глотков. Остальные в это время пинали хрипящую на земле женщину. Вторым бутылку схватил Майер. Старик жадно глотал огненную жидкость до тех пор, пока не закашлялся. Бутылку подхватил третий. Бородатый, раскачиваясь из стороны в сторону, смотрел на извивающееся тело Мэри. Он знал эту суку. Он помнил, как она издевалась над его друзьями. А однажды она даже посмеялась над ним самим, когда он попытался оказать ей услугу. Бродяга взял огромный кирпич и с силой ударил им Мэри по голове. Потом выхватил бутылку у худого маленького человечка, к которому она только что попала, и принялся пить. Они сели в кружок рядом с затихшей Мэри, прикончили бутылку виски и взялись за свой денатурат.

В теле Мэри Келли еще теплилась жизнь. Кирпич проломил ей череп, из раны хлестала кровь, у нее были сломаны два ребра, а в горле зияла глубокая рана. Она долго лежала в грязи, жизнь постепенно оставляла ее. Единственное, что в ней пока еще жило, были губы. Они, казалось, беззвучно шептали молитву. Да еще пальцы все время пытались сосчитать до десяти.

Рядом, прижавшись друг к другу, спали пятеро ее собутыльников.

Первая крыса, принюхиваясь, медленно направлялась к Мэри. Запах крови поборол страх, но не притупил осторожность. Крыса была намного крупнее тех, что следовали за ней. И темнее. В нескольких футах от женщины крыса остановилась. Ее тело напряглось, по спине пробежала дрожь.

Внезапно крыса прыгнула на Мэри и, вонзив огромные зубы в горло, жадно принялась пить кровь. Женщина пошевелилась, но она была слишком слаба. Да и крыса все глубже вгрызалась в ее голосовые связки. Мэри Келли забила крупная дрожь, когда внезапно вторая тварь чуть ли не наполовину сунула морду в спутанные волосы над раной в черепе. По телу женщины пробежали конвульсии, оно вытянулось и безжизненно застыло на земле. И вдруг его со всех сторон облепили визжащие крысы.

Так закончилась жизнь несчастной Мэри Келли. Священникам так ч не удалось спасти ее душу. Впрочем, она по-настоящему никогда и не терялась. Потерялся лишь разум.

Крысы пили кровь и грызли мясо до тех пор, пока от трупа не остались лишь кости да несколько лоскутов кожи. Страшный пир продолжался недолго – крыс было много, так много, что даже не все насытились. Кровавая “закуска” лишь подстегнула их голод, только раздразнила желание полакомиться человечиной. Несколько крупных крыс стали подбираться к спящим бродягам.

На этот раз крысы набросились на своих жертв, забыв всякую осторожность. Двое пьянчуг были обречены с самого начала – крысы вырвали у них глаза, когда они еще спали. Теперь, слепые, окровавленные, они ползали среди могил, не в состоянии даже отбиться от наседающих со всех сторон грызунов.

Бородач встал на ноги и с трудом, вместе с половиной своей бороды, отодрал от лица извивающуюся мразь. Но не успел он подняться, как огромная крыса прыгнула ему в пах и одним рывком мощного тела оторвала ему половые органы. Бродяга завопил от боли и рухнул на колени. Сунув руки между ног, он пытался остановить фонтан крови, но на него тут же набросилась стая. Бродяга упал и исчез под волной черных щетинистых тел.

Другой бедняга даже не пытался подняться. Он скорчился на земле, закрыл лицо руками и взмолил о пощаде. Хрупкое тело его сотрясали рыдания. Крысы быстро отгрызли ему пальцы, впились в затылок, в голый зад, но полумертвый от ужаса человек даже не попытался двинуться с места.

Майер побежал. Никогда еще в жизни он не бегал так быстро. Старику удалось бы спастись, но в панике и в темноте он врезался в надгробную плиту, перелетел через нее и приземлился на спину. Его моментально накрыла волна крыс. Острые зубы в мгновенье ока разорвали слабое старческое тело на куски.

На дороге, огибающей кладбище, собралась толпа людей. Люди слышали крики и шум, однако никто не отважился углубиться в густые темные заросли. Все знали, кто ночевал здесь, в этих развалинах. Потому-то никто и не горел желанием выяснить, в чем там дело.

Вскоре появились полицейские. Вслед за ними приехала патрульная машина. В кусты направили мощный прожектор, и трое полицейских с фонариками в руках вошли на кладбище.

Они вернулись через несколько минут смертельно бледные. Один отошел к обочине, и его стошнило.

Глава 6

Харрис резко проснулся и автоматически потянулся к звенящему будильнику. Будильник всегда пугал его, когда заставал врасплох. В последнее время у Харриса появилась привычка просыпаться за несколько минут до звонка, чтобы не дать ему зазвенеть. После этого Харрис обычно дремал еще минут двадцать.

Но в это утро будильник застал его врасплох, – он еще крепко спал. Харрис попытался вспомнить сон. Какие-то зубы, острые, рвущие... Что-то кровавое...

“Черт побери, – подумал он, – это были крысы!” Теперь он вспомнил сон. Была ночь. Он выглянул из окна. И в лунном свете увидел под окном тысячи крыс. Все они смотрели на Харриса. Тьма замерших крыс. Тысячи злобных глаз. Потом крысы устремились вперед, сломали дверь и бросились вверх по лестнице. Слава Богу, что в этот момент зазвонил будильник!

Харрис со стоном перевернулся и обнял лежавшую рядом девушку.

– Доброе утро, Джуд!

Девушка свернулась клубочком и что-то пробормотала со сна. Харрис пробежал языком по ее обнаженной спине. Девушка выгнулась от удовольствия. Харрис просунул руку между ее рук и поджатых коленей и легко погладил плоский живот. Девушка повернулась к нему лицом и с наслаждением потянулась.

– Привет! – поздоровалась она и поцеловала Харриса.

– Уже поздно.

– Не так уж и поздно.

– Нет, поздно. – Дразня, он пробежал пальцами по внутренней поверхности ее бедер. – Разве тебе недостаточно вчерашней ночи?

– Недостаточно. – Джуди принялась целовать его ресницы.

– А мне достаточно. – Он засмеялся и откинул простыни. – Давай на кухню! Погреми там сковородками и кастрюлями.

– Свинья!

Девушка накинула халат и исчезла на кухне. Послышались звуки выдвигаемых и задвигаемых ящиков, воды, льющейся в чайник. Потом с кухни долетела музыка по “Радио Один”. Харрис лежал и думал о Джуди.

Они жили вместе шесть или семь месяцев, и любовь их с каждым днем становилась сильнее. Джуди была модельершей, хорошей модельершей. Они познакомились на вечеринке у общего знакомого. Джуди тогда разрешила Харрису остаться у нее на ночь, но ничего не позволила. Харрис, конечно, пытался, но встретил мягкий отпор. Удивительно, но на следующее утро он был рад этому. Через несколько недель, когда они поняли, что любят друг друга, он спросил, почему в тот вечер она разрешила ему остаться, но не позволила заняться любовью? Джуди не смогла объяснить, потому что сама не знала. Она удивлялась не тому, что не позволила ему заняться любовью, а тому, что оставила его у себя. До Харриса она ни с кем не спала, хотя и была два года помолвлена.

В ту ночь, сказала Джуди, в ней что-то шевельнулось. Почему-то ей стало жалко Харриса. Внешне он казался уверенным, но в душе, как она поняла, был маленьким растерянным мальчиком. Выслушав это, Харрис улыбнулся и сказал, что это его обычный прием обольщения женщин. Джуди кивнула и заметила:

– Да, это было заметно. Но все же под маской уверенности таилась потерянная душа, блуждающая в потемках. Ты, Харрис, неоднозначный человек.

На него слова девушки произвели впечатление. Ему понравилось, что хоть кто-то заинтересовался им. Дальше Джуди объяснила, что не могла отпустить его в ту ночь, что хотела находиться рядом, но до полной уверенности в его и своих чувствах не могла позволить рухнуть последнему барьеру.

Через несколько месяцев они сняли квартиру на Кингс-Кросс. Обсудив проблему женитьбы, они договорились подождать как минимум год, а уж потом решать – или да, или нет.

Порой, обычно когда Харрис бывал один, его охватывала прежняя суровость. Но когда рядом была Джуди, когда они шли, держась за руки, когда занимались любовью, нежность вытесняла из его души всю сдержанность и замкнутость. Его мысли прервал голос Джуди:

– О’кей, лентяй, завтрак почти готов.

Харрис спрыгнул с кровати, надел старый голубой халат и отправился в туалет, находившийся на лестничной площадке. Потом спустился за почтой. Вернувшись, он поцеловал Джуди в шею и сел за маленький столик.

– Хорошо, что ты меня позвала, а то бы у меня лопнул мочевой пузырь.

Джуди поставила перед ним тарелку с беконом и помидорами и села рядом есть свое крутое яйцо. Харрис терпеть не мог начинать день с яиц.

Харрис развернул “Миррор”, намереваясь просмотреть заголовки. Обычно он читал газету в автобусе по дороге в школу. Ему нравилось оставлять газету в учительской и тем вызывать неодобрение коллег, которые считали все газеты, за исключением “Таймс” и “Гардиан”, комиксами. Но заголовки он просматривал за завтраком.

– Господи, ты только послушай! – изумленно пробормотал Харрис с набитым хлебом ртом. – “Шесть бродяг съедены живьем крысами. Вчера поздно ночью случайный прохожий услышал крики и шум яростной борьбы на разрушенном кладбище Святой Анны в Степни и вызвал полицию. Полицейские обнаружили останки шести человек, очевидно, убитых крысами. Несколько крыс продолжали пожирать трупы. Район был немедленно оцеплен, и полиция в защитной одежде при помощи главной компании по уничтожению грызунов прочесала все кладбище в поисках крысиной норы, но не смогла найти никаких следов тварей. Ранее, в тот же день, тринадцатимесячная Карен Блейкли и ее собака подверглись нападению крыс у себя дома и были растерзаны ими. Мать девочки, Паула Блейкли, находится в больнице в критическом состоянии. Будет создан комитет по расследованию...”

Харрис молча закончил читать статью. Джуди обошла стол и заглянула ему через плечо.

– Какой ужас! – Она вздрогнула и прижалась к нему. – Неужели такое может случиться в наши дни?

– Я знал, что там кое-где остались ужасные развалины, но даже предположить не мог, что в них водится такая мерзость. – Он озадаченно покачал головой. – Наверное, это та женщина, которую я вчера видел в больнице. И Кеуф... Он сказал, что видел двух огромных крыс. Может, парень и не преувеличивал... Что, черт побери, происходит?

Харрис и Джуди оделись и вышли из дома. Работали они в разных концах города: Харрис в Ист-Энде, а Джуди в Вест-Энде, в большом универмаге, для которого она создавала модели. Они поцеловались и разошлись в разные стороны.

В автобусе Харрис размышлял над тем, являются ли эти три случая случайным совпадением или они связаны между собой? Одни и те же крысы совершали нападения или разные? Он решил порасспросить Кеуфа, но вспомнил, что парня сегодня в школе не будет. Ничего, спросит завтра.

Но и завтра Кеуф не появился. Когда Харрис пришел в школу, его вызвали в кабинет директора и сообщили, что вчера вечером парня срочно госпитализировали с высокой температурой. Сейчас он в критическом состоянии. Звонили из больницы и спрашивали, был ли с ним кто-нибудь, когда его укусила крыса? Еще они просили приехать учителя, который сопровождал его в больницу.

– Хорошо. Я только дам задание и поеду, – сказал Харрис встревоженному мистеру Нортону.

– Ничего, я все сделаю сам, – заверил его директор. – Поезжайте прямо сейчас. Они сказали, что это очень срочно. Только постарайтесь не задерживаться.

Харрис вышел из школы и торопливо направился к больнице. В регистратуре он начал объяснять, кто он, но ему сказали, что его ждут, и отвели в какой-то кабинет. Не успел Харрис сесть, как дверь открылась и в комнату вошли трое мужчин.

– Вы учитель мальчика? – поинтересовался один из них, устало садясь за стол. Он посмотрел на Харриса, утомленно прищурился и, не дожидаясь ответа, представил своих коллег: – Доктор Стрекли. – Доктор кивнул. – Мистер Фоскинс из министерства здравоохранения. – Фоскинс протянул руку. – Меня зовут Танстелл. Я секретарь больничного управления. – Он взял со стола какую-то бумагу, внимательно просмотрел ее и спросил: – Как вас зовут?

– Харрис. Что с Кеуфом?

Танстелл поднял голову.

– А вам еще не сказали? – Харрис похолодел. – Боюсь, что ночью он умер.

– Но его только вчера укусили, – недоверчиво покачал головой учитель.

– Да, мы знаем это, мистер Харрис. – Доктор встал, оперся руками о стол и пристально посмотрел на ошеломленного учителя. – Поэтому мы и попросили вас прийти. Вы приводили мальчика. Не скажете ли, где и при каких обстоятельствах его укусили?

– Но от простого укуса невозможно умереть. Тем более за день. – Харрис покачал головой, не отвечая на вопрос.

Танстелл отодвинул в сторону бумаги и громко сказал:

– Действительно, это кажется невозможным. Мы произвели вскрытие, чтобы выяснить, не болел ли чем-нибудь Кеуф. Мы предполагали, что укус мог спровоцировать острое развитие какой-либо болезни.

Сейчас мы отбросили эту версию, хотя и продолжаем проверку. Видите ли, женщина, которую вчера привезли... Вы, возможно, читали о ней в газетах – ее ребенок был растерзан крысами... На нее тоже напали крысы, когда она пыталась спасти дочь. Она умерла два часа назад.

– Но это значит, что все, кого укусят крысы...

– Да, мистер Харрис, – прервал его Фоскинс. – Человеку, которого укусила крыса, остается жить не больше двадцати четырех часов. Поэтому важно узнать как можно больше об этих необычных крысах. Они нам неизвестны и, несомненно, не водятся в Англии. Очевидцы утверждают, что они огромных размеров...

– Мы хотели бы знать все, что вам рассказал мальчик, – нетерпеливо проговорил Танстелл.

– Да, конечно, – кивнул Харрис. – Но отчего они умерли? – Он оглядел всех по очереди.

В комнате воцарилось неловкое молчание.

Наконец доктор Стрекли откашлялся и посмотрел на секретаря больничного управления.

– Думаю, будет справедливо, если мы доверимся мистеру Харрису. Я полагаю, что можно поверить его обещанию сохранить все в тайне. К тому же он хорошо знает район и сумеет нам помочь.

– Я родился здесь и почти все знаю... я точно знаю, где Кеуф видел крыс.

– Очень хорошо, – вздохнул Танстелл. – Только поймите, вы никому не должны говорить ни слова. Мы еще не вполне понимаем, с чем столкнулись. Пока у нас не будет полной уверенности, мы должны вести себя крайне осторожно. Все эти нападения могут оказаться простым совпадением. Нам не нужна паника среди населения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.