# Смертельная скачка

Дик Фрэнсис

## Глава 1

Серая холодная вода сжимала борта ненадежной лодчонки. Я вздрогнул при мысли, что под нами пятьсот футов этой воды. И потом скалистое морское дно.

Мы отошли на час пути от Осло, и тогда мой друг Арне Кристиансен, выключив мотор, приготовился отвечать на мои вопросы.

Пасмурный мглистый день обещал дождь. Пронизывающий ветер свистел в ушах. Ноги у меня даже в теплых ботинках через четверть часа одеревенели. И немудрено: здесь, в фьорде, уже в октябре температура падает до сорока градусов по Фаренгейту[1]. Из нас двоих только Арне не замечал холода. Потому что я был без шляпы, без свитера, в легком плаще, надетом на обычный костюм. А Арне хорошо подготовился к нашей прогулке: красная двойная вязаная шапка с завязками под подбородком, закрывавшая уши, голубые штаны на теплой подкладке, всунутые в короткие, обтягивающие ногу резиновые сапоги, и красная парка, застегнутая впереди на серебристые кнопки. Выглядывавшие на шее черные и желтые полоски толстого свитера говорили о том, что и под паркой Арне одет тепло.

Арне отклонил приглашение прийти ко мне в «Гранд-отель», где я остановился, и назначил по телефону место встречи у памятника на Радхусплассен, огромной площади перед портом. Даже на этой открытой всем ветрам площади он все время бормотал о том, что нас могут подслушать с помощью аппаратуры, улавливающей звук на больших расстояниях. Поэтому Арне настоял, чтобы мы беседовали в лодке посередине фьорда. Прошлый опыт подсказывал, что лучше смириться с его вечной манией преследования. Это будет кратчайший путь к цели. Пожав плечами, я последовал за ним к набережной, где рядом со ступеньками, ведущими к воде, покачивалась на волнах бледно-зеленая плексигласовая лодка. Почти игрушечная.

Я совсем забыл, что на воде всегда гораздо-гораздо холоднее. И теперь, всунув замерзшие руки поглубже в карманы плаща, повторил последний вопрос:

– Как можно контрабандой вывезти из страны шестнадцать тысяч крон?

Прошло с десяток секунд, и никакого ответа. Арне выдавал слова с такой же щедростью, с какой налоговый инспектор предлагает скидку.

Он поморгал, потом опустил веки, будто обдумывая очередной ход в похожей на шахматы игре мыслей. Не то чтобы он сомневался, нет. Арне, как всегда, взвешивал все возможные последствия: ответ А может вызвать одну из пяти предполагаемых реакций, но ответ Б поведет к шести дополнительным вопросам, не будет ли разумнее предложить ответ В? Хотя в таком случае…

Эта особенность иногда делала разговор с ним невыносимо медленным.

Я попытался чуть подтолкнуть его:

– Ты говорил, что украденные деньги были в монетах и мелких купюрах. Сколько они занимали места? Могли бы уместиться в обычном кейсе?

Он снова несколько раз моргнул.

– Ты считаешь, он мог пройти с таким кейсом через таможню? Арне моргнул.

– Или ты думаешь, что он все еще где-то в Норвегии?

Арне открыл рот и ворчливо проговорил:

– Кто же знает.

– Когда иностранец останавливается в отеле, – сделал я еще одну попытку, – он должен заполнить анкету и показать паспорт. Анкету отправляют в полицию. Полиция проверяла эти анкеты?

Молчание.

– Да, – словно нехотя немного спустя проговорил он.

– И?

– Роберт Шерман не заполнял анкеты.

– Вообще не заполнял? Даже когда прибыл из Англии?

– Он не останавливался в отеле.

Терпение, подумал я. Боже, дай мне терпения.

– А где?

– У друзей.

– Каких друзей?

Арне задумался. Я понимал, что он знает ответ. Понимал и то, что он, очевидно, собирается ответить. По-моему, Арне просто не мог ускорить работу своего мозга. Боже, помоги нам, тем, кто берется за расследование.

Да ведь я и сам когда-то внушал ему: «Подумай, прежде чем отвечать». Вот он и думает.

За те три месяца, когда Арне Кристиансен в Англии изучал, как работает отдел расследований Британского жокейского клуба, мы хорошо узнали друг друга. Какое-то время Арне даже жил у меня в доме, мы постоянно вместе ездили на скачки. Он задавал вопросы, слушал и моргал, когда думал. Это было три года назад. Двух минут хватило, чтобы восстановить старое доброе чувство и вспомнить о терпении. Он мне нравился. И, наверное, именно своими эксцентрическими заскоками.

– Шерман останавливался у Гуннара Холта, – наконец выдал Арне. Я ждал.

– Холт – тренер, – добавил он через десять секунд.

– Боб Шерман выступал на его лошадях? Этот детски простой вопрос погрузил его в новый длительный процесс выбора хода в мысленной шахматной партии, но не прошло и полминуты, как ход был выбран.

– Боб Шерман выступал на одной из его лошадей, которая участвовала в скачках с препятствиями, когда Боб Шерман был в Норвегии. Ja. Он не скакал на лошадях Гуннара Холта, которые участвовали в гладких скачках, а не в стипль-чезе, когда он был в Норвегии.

Боже, дай мне силы. Но Арне еще не кончил.

– Роберт Шерман работал с лошадьми на ипподроме.

– Что ты имеешь в виду? – озадаченно спросил я. Арне опять посоветовался со своим внутренним Я, которое, видимо, согласилось, что ничего страшного не произойдет, если он объяснит.

– Ипподром тоже платит некоторым иностранным жокеям, когда их приглашают в Норвегию. Это делает заезды более интересными для зрителей. Так что ипподром платил Роберту Шерману за выступление.

– Сколько организаторы скачек платили ему? Поднявшийся бриз взболтал вокруг лодки воду и напустил мелкие волны. Этот фьорд был вовсе не похож на узкие каньоны, которые изображают на открытках с надписью: «Добро пожаловать в живописную Норвегию». На широком морском просторе, окаймленном разползшимися пригородами Осло, точками торчали маленькие скалистые островки. Ближайший из них казался чертовски далеко. Прибрежный пароходик прошел в полумиле от нас, и теперь мы слегка покачивались на пущенной им волне.

– Давай вернемся, – внезапно решил я.

– Нет, нет. – У Арне не хватило терпения обдумывать такое неразумное предложение. – Они заплатили ему пятнадцать тысяч крон.

– Я замерз, – пояснил я.

– Но ведь еще не зима, – удивился Арне.

– Но уже и не лето. – Я хотел засмеяться, но от холода начал стучать зубами, и губы не слушались.

– Роберт Шерман шесть раз приезжал на скачки в Норвегию. – Арне недоуменно посмотрел вокруг, словно только здесь понял, что и вправду уже не лето. – Это был его седьмой визит.

– Послушай, Арне, расскажешь мне об этом по дороге в отель. Ух-хух-ух.

– Что случилось? – Он озабоченно поглядел на меня.

– Я не люблю глубину.

Арне непонимающе вытаращил глаза. Я вытащил из кармана замерзший палец, поболтал им в воздухе и затем показал вниз. На лице у него засветилось понимание, и обычно сжатые губы растянулись в широкую ухмылку.

– Дэйвид, прости. Для меня вода – родной дом, так же, как и снег. Прости. – Он повернулся и придвинулся к корме, потом после паузы сказал:

– Роберт Шерман мог просто переехать в Швецию. Таможня… они не ищут кроны.

– В какой машине? – спросил я.

– Ах да. – Он задумался. Немного поморгал. – Может быть, друг подвез его.

– Включи мотор, – бодрым тоном попросил я. Он пожал плечами и несколько раз покачал головой, но все же склонился над мотором и нажал нужные кнопки. Я был почти уверен, что мотор останется таким же безжизненным, как мои пальцы, но он сразу же затарахтел. Арне резко развернул лодку, и мы направились к горячему кофе и радиаторам центрального отопления.

Маленькая лодка деловито прыгала на волнах, и встречный ветер обдавал брызгами левую щеку. Я втянул голову в воротник плаща и сделался похожим на черепаху.

Рот у Арне двигался, будто он что-то говорил, но из-за шума мотора, плеска волн и закрытых воротником ушей я ничего не слышал.

– Что? – закричал я.

Он, видимо, принялся повторять сказанное, но уже громче. До меня долетали только обрывки фраз, вроде «неблагодарная свинья» и «грязный вор». Я их воспринял как личный взгляд Арне на Роберта Шермана, британского жокея-стиплера. Арне переживал плохие времена с того дня, как ему сообщили, что исчез Роберт Шерман, потому что он был не только официальным следователем Норвежского жокейского клуба, но и отвечал за безопасность на ипподроме.

Вор, как под пыхтение мотора убеждал меня Арне, нанес оскорбление, во-первых, ему и, во-вторых, Норвегии. Гостям в чужой стране не полагается воровать.

– Норвежцы – честные люди, говорил он, приводя в доказательство статистику числа правонарушений в расчете на тысячу человек населения. Когда британцы приезжают в Норвегию, им следует помнить об этом.

Из сочувствия я не стал напоминать ему о набегах, которые совершали его соотечественники на Британию. Да потом и было это, наверное, больше тысячи лет назад. Современные викинги более склонны делать мирные фотографии Букингемского дворца, чем жечь города, насиловать женщин, мародерствовать и грабить. Из-за Боба Шермана мне стало стыдно за британцев, и слова извинения сами вырвались изо рта.

Но Арне продолжал негодовать – к несчастью, когда он затронул эту тему, его уже не приходилось подталкивать. Фразы вроде «поставил меня в невыносимое положение» так и соскальзывали у него с языка, словно он часами упражнялся в их произнесении. По крайней мере мысленно. После кражи прошло три недели и четыре дня. А сорок восемь часов назад председатель Норвежского скакового комитета позвонил и попросил меня направить в Норвегию расследователя от Британского жокейского клуба, чтобы тот на месте посмотрел и решил, что он может сделать. Как вы, видимо, догадались, я направил самого себя.

Я еще не встречался с председателем комитета, не видел скачек, фактически не был еще в Норвегии. Я болтался посредине фьорда с Арне, потому что Арне был единственным человеком, кого я здесь знал.

Три года назад, когда Арне был в Англии, его волосы, сейчас аккуратно убранные под теплую красную шапку, отливали золотом. Теперь на висках они чуть серебрились. Глаза остались такими же ярко-голубыми, но морщинки вокруг них углубились, и он сильно раздался в поясе. Брызги летели ему на кожу, обветренную, но не загорелую, желто-белую кожу, с оврагами и буграми, оставленными сорока с чем-то зимами.

Арне все еще бурчал себе под нос обиженный монолог, галопируя по утоптанной дорожке негодования. Я перестал слушать. Слишком холодно. Вдруг он на полуслове замолчал и, вскинув брови, уставился куда-то поверх моего левого плеча. Я оглянулся. Большой катер, тоже направляясь к берегу, недалеко от нас скользил по фьорду, его нос стремительно разрезал воду, и высокие волны взлетали вверх, будто тяжелые серебряные крылья. Я поглядел на Арне, он пожал плечами, и казалось, катер не заинтересовал его. Но тут, будто выбрав подходящий момент, мотор зашипел, закашлял и замолчал.

– Прекрасно, – громко сказал Арне, хотя я не находил ничего прекрасного в нашем положении. – Эти люди помогут нам, – объявил он, показывая на приближавшийся катер. Потом без колебаний встал в утлой лодке, широко расставил ноги и замахал над головой руками в ярко-красной куртке.

Съежившись на лавке, я наблюдал за приближением катера.

– Они возьмут нас на борт, – пообещал Арне. Но катер вроде бы не собирался сбрасывать скорость. Я видел его сверкающий черный корпус и острый, разрезавший воду нос, а серебряные крылья волн взлетали так же высоко, как и раньше.

Если не выше. Я начал тревожиться и посмотрел на Арне.

– Они не видят нас, – сказал я.

– Должны увидеть. – Арне еще энергичнее замахал руками, опасно раскачивая неустойчивую лодку. – Эй! – закричал он в сторону катера. И потом что-то еще по-норвежски.

Ветер относил его слова в море. Рулевой на катере не слышал и не видел. Тяжелый сверкающий черный корпус с острым носом направлялся прямо на нас.

– Прыгай! – крикнул Арне и прыгнул сам. Красная молния прорезала серую воду.

Я медлил. А вдруг невообразимое не случится? Вдруг острый нос отшвырнет лодку, и хрупкий плексиглас легко отскочит в сторону и, будто птица, запрыгает по волнам.

Я перевалился через борт секундой раньше, чем острый нос раздавил стекловолокно, словно яичную скорлупу. Что-то колоссальное ударило меня по плечу, когда я еще не очухался от шока, и я камнем пошел вниз навстречу ревущей вязкой мгле.

Упавшие в воду так же часто погибают от лопастей винта, как и тонут. Но я не вспомнил об этом, пока два лемеха, вспенив воду, не мелькнули над головой, не задев меня. Отплевываясь и жадно хватая ртом воздух, я всплыл на дневной свет и увидел катер, беззаботно уходивший к берегу.

– Арне! – закричал я, что было так же бессмысленно, как нырять за жемчугом в Темзу. Волна шлепнула меня по открытому рту, и я сглотнул двойную порцию соленой воды. Море оказалось гораздо неспокойнее, чем когда я смотрел на него из лодки. Я барахтался в высоких порывистых волнах с белыми барашками на гребнях. Когда я звал Арне, брызги били меня по глазам, но я продолжал кричать все с большей озабоченностью за него и со страхом за себя, но ветер, разрывая слова, разносил их по сторонам.

От лодки не осталось никаких следов. Мое последнее впечатление, что катер раздавил ее на мелкие кусочки, которые, без сомнения, теперь, медленно кружась, опускаются на дно. Я вздрогнул скорее от представленной картины, чем от холода.

И нигде никаких следов Арне. Ни головы в красной вязаной шапке, ни красных рук, взлетающих над волнами, ни бодрой улыбки, говорящей мне, что море для него – родной дом и что путь к спасению и к горячим оладьям один – плыть к берегу, только к берегу.

В сером тумане со всех сторон меня окружала земля. Но не близко. Мили две, насколько я мог видеть. Осторожно, чтобы не уйти под воду, я начал освобождаться от одежды, все еще в отчаянии высматривая Арне, все еще надеясь увидеть его.

Но на поверхности воды не было ничего, кроме высоко взлетающих волн. Я подумал о винте катера и вспомнил резиновые сапоги, обтягивающие ноги Арне. Они наполнились водой в первые же секунды. Еще я подумал, почему мне не пришло в голову, что Арне мог поплыть к берегу, и если я не собираюсь утонуть на этом месте, то мне тоже пора приниматься за дело. Я сбросил ботинки и теперь боролся с «молнией» на плаще. Потом расстегнул пуговицы на пиджаке и вспомнил о бумажнике и, хотя это казалось безумием, влез в карман, достал бумажник и засунул его под рубашку. Потом вытащил руки из рукавов и одним движением освободился от плаща и пиджака. Они быстро напитались водой, волны отнесли их в сторону, и вскоре два темных пятна скрылись из вида, уйдя в глубину. Я выскользнул из брюк, и они последовали за пиджаком. Жаль, подумал я, хороший был костюм.

Вода оказалась на самом деле очень холодной. Я поплыл. К берегу. В Осло. Куда же еще?

## Глава 2

Мне было тридцать три, я считал себя выносливым и помнил только то, что меня интересовало. К примеру, я знал, что при температуре воды тридцать три градуса по Фаренгейту[2] средний человек может прожить в ней меньше часа. Я старался плыть не спеша, делая спокойные широкие гребки, чем отодвигал момент наступления усталости. Вода во фьорде Осло была, конечно, теплее, но ненамного – видимо, градусов на пять выше точки замерзания. Наверное, такая же, как в этот момент на курортах Брайтона в Англии. Сколько может прожить обычный человек в такой холодной воде? Нда-а, этих цифр я не знал. Придется проверить на собственном опыте. Плыть долго. Две мили, а может, и больше. Но другого ничего не остается.

Обрывки знаний, полученных в детстве на уроках географии, совершенно бесполезны. «Теплое течение Гольфстрим омывает берега Норвегии…» Гольфстрим, старина, куда же ты свернул?

Прежде холод не казался мне реальной силой. По-моему, я раньше никогда не мерз, хотя иногда мне бывало холодно. Теперь холод глубоко забирался в каждую мышцу, и от него саднило кишки. Руки и ноги ничего не чувствовали, кроме страшной тяжести. У лучших пловцов на длинные дистанции всегда есть защищающий от холода слой подкожного жира. А у меня его нет. Кроме того, они покрывают себя водоотталкивающей мазью, и рядом с ними плывут лодки сопровождения, с которых рекордсменов по первому требованию поят через специальные трубочки горячим какао. Чемпионы долго тренируются, прежде чем ставить рекорды. Не помню, чтобы я когда-нибудь хотел быть пловцом на длинные дистанции.

Моим разъеденным солью глазам казалось, что ближайшая земля все время уходит вдаль. И, по-моему, по фьорду Осло лодки должны бы так же сновать, как машины по площади Пиккадилли. Но я не видел ни одной.

Проклятие, подумал я, чертовски хорошо бы не утонуть. Мне совершенно не хочется отправиться на корм рыбам.

Я продолжал плыть.

* * *

Дневной свет медленно угасал. Море, небо и горы вдали – все стало темно-серым. Начался дождь.

Я продвигался страшно медленно, земля совсем не приближалась и, казалось, никогда не приблизится. Мелькнула мысль, нет ли какого-нибудь течения, которое относит меня назад, но, когда я оглянулся, островок позади меня совсем скрылся из вида. Механически я выбрасывал вперед руки и отталкивался от воды ногами, а усталость наваливалась все сильнее.

Время шло.

Долгое плавание осталось позади, а впереди в наступающих сумерках мерцали булавочные точки огоньков. Каждый раз, когда я смотрел на берег, их становилось больше. Город готовился к вечерней темноте.

Слишком далеко, подумал я. Огни слишком далеко. Земля и жизнь совсем рядом, но мне не добраться до них.

Подо мной ужасно много воды, а я никогда не любил глубину.

Утонуть… Какая холодная одинокая смерть.

Я плыл. Другого выбора не было.

Когда еще один огонек засиял слева в высоте, понадобилась, наверное, минута, чтобы мои заторможенные мозги восприняли новость. Я как мог высунулся из воды, стараясь стереть с глаз капли дождя и моря и понять, откуда идет свет и как до него добраться. Солидная серая линия земли была ближе, гораздо ближе, чем когда я смотрел в последний раз. Дома, свет, люди. Все где-то там, на скалистом холме.

Поблагодарив судьбу, я взял курс на пятнадцать градусов левее и быстро поплыл, будто раскаявшийся скупец, транжиря сбереженные запасы жизненных сил. Какая глупость. Впереди лежал вовсе не обжитой берег. Долгожданная земля, когда я достиг ее, оказалась отполированной волнами, отвесной скалой, перпендикулярно уходящей в воду. Ни выступа, ни трещины, чтобы, уцепившись, отдохнуть, оставаясь в воде. Я мог бы потрогать землю, если бы захотел, но это ничего бы не дало. Конечно, где-нибудь была расселина, если я бы проплыл чуть дальше, но у меня уже не оставалось сил.

Хуже всего пришлось в последние четверть мили. Я из последних сил продвигался вперед навстречу бьющим в лицо волнам, словно в бреду мечтая о теплой спокойной воде, в которой чемпионы ставят рекорды. Ведь там можно постоять на дне или подержаться рукой за устойчивый, твердый бортик. А я просто лежал на животе и вяло хлопал руками по воде, стараясь восстановить дыхание, которое потерял, не знаю когда. Какие-то тонны навалились на грудь, я закашлялся.

Здесь не темнело так, как на юге. Постепенно наступили обычные норвежские сумерки. Я бы не удивился, если бы мне сказали, что сейчас три часа ночи. И вдруг холодный мокрый бетон коснулся моей щеки и показался таким теплым и приветливым, как пуховая перина.

Тяжелые шаги ритмически мерили причал вокруг эллинга и вдруг остановились. Я высунул повыше голову и помахал рукой.

Он что-то спросил по-норвежски. Я издал звук, похожий на карканье, он отошел от эллинга и осторожно приблизился ко мне. Чуть видный силуэт в пелене дождя. Он повторил вопрос. Но я опять не понял.

– Я англичанин, – с трудом выговорил я. – Можете помочь мне?

Несколько секунд прошло, и ничего не случилось. Потом он ушел. Вот так, устало подумал я. По крайней мере, выше пояса я был в Норвегии и в безопасности. У меня не осталось сил вытащить ноги из воды и выбраться на набережную. Но я это сделаю. Через минуту или две. Сделаю, дайте только время.

Человек вернулся и привел друга. А я, неблагодарный, не понял его. Вновь пришедший, вглядываясь сквозь дождь, спросил:

– Вы англичанин? Вы сказали, что вы англичанин? – Его тон предполагал, что если я англичанин, тогда вполне объяснима странная причуда – купаться в октябре в рубашке и нижнем белье, а потом лежать, отдыхая, на слипе эллинга.

– Да, – ответил я.

– Вы упали с корабля?

– Что-то вроде. – Я почувствовал, как его рука обхватила меня под мышками.

– Пойдемте. Надо выйти из воды.

Я пополз по наклонной плоскости слипа и с их помощью взобрался наверх. На причале громоздились рельсы и шпалы. Я сел на землю и прислонился спиной к штабелю шпал. Только бы хватило сил встать.

Они о чем-то посоветовались по-норвежски. Затем говоривший по-английски сказал:

– Мы отведем вас ко мне домой, чтобы высушить и согреть.

– Спасибо, – проговорил я, и только бог знает, как был им благодарен.

Один из них снова ушел и скоро вернулся на обшарпанном старом грузовике. Они устроили меня на сиденье рядом с водителем, хотя я собирался залезть в кузов, и, проехав с четверть мили, привезли в маленький деревянный дом, стоявший рядом с двумя или тремя другими. Кругом ни деревни, ни магазина, ни телефона.

– Это остров, – объяснил мой спаситель. – Один километр в длину и три сотни метров в ширину. – Он сказал мне свое имя, что-то вроде Гоурз.

В маленькой, ярко освещенной гостиной было тепло от огромной плиты, занимавшей, наверное, шестую часть комнаты. Теперь я разглядел его: невысокий, дружелюбный человек средних лет, с руками, привыкшими к работе. Он посмотрел на меня, покачивая в ужасе головой, сначала достал одеяло, потом после недолгих поисков толстую шерстяную рубашку и брюки.

– Вы не моряк, – уверенно определил он, глядя, как я сбрасываю мокрую рубашку и трусы.

– Не моряк, – согласился я.

На пол шлепнулся бумажник. Удивительно, что он не утонул, я и забыл про него. Спаситель, говоривший только по-норвежски, любезно поднял бумажник и вручил мне, широко улыбаясь. Он был очень похож на своего друга.

Меня все еще трясло, зубы стучали, но мне все же удалось рассказать, что случилось, и спросить, как я могу попасть в город. Они несколько раз покачали головой, потом переговорили между собой и наконец кивнули.

– Когда вы согреетесь, мы отвезем вас на лодке, – сказал говоривший по-английски. Он взглянул на бумажник, который теперь лежал на полированном сосновом столе. – Мы просим только, чтобы вы заплатили за горючее, если можете.

Мы вместе достали промокшие деньги и расправили их на столе. Я предложил, чтобы они взяли, сколько хотят. Посоветовавшись, мои спасители выбрали купюру в пятьдесят крон. Я настоял, чтобы они взяли две такие банкноты. Они запротестовали, мол, горючее не стоит так дорого. Но в конце концов отложили две бумажки в сторону, остальные быстро высушили для меня на плите, их края загнулись, будто у засохшего сыра. Потом они снова посоветовались и извлекли из буфета бутылку со светло-золотистой жидкостью и маленький стаканчик. Эту скромную порцию спиртного они с улыбкой протянули мне.

– Skal, – сказали они.

– Skal, – повторил я. Они с интересом наблюдали, как я пью. Летучее пламя обожгло горло, потом согрело желудок, и вскоре тепло побежало по замерзшим мышцам и сосудам.

Мои спасители удовлетворенно улыбались.

– Akevitt, – сказал хозяин и спрятал драгоценную бутылку для следующего незнакомца, который приплывет к его порогу.

Они предложили, чтобы я пока посидел в уютно выглядевшем кресле. Все мышцы у меня еще дрожали от слабости, и я с удовольствием устроился в кресле и наблюдал, как мои спасители достают клеенчатые непромокаемые плащи. К тому времени, когда они закончили приготовления, отвратительный синевато-багровый цвет кожи поблек, и я снова превратился в белого человека.

– Вам лучше? – улыбаясь, спросил хозяин.

– Гораздо лучше.

Они довольно кивнули, и не говоривший по-английски протянул клеенчатый плащ, чтобы я надел его. Они посадили меня на корму большой, пахнувшей рыбой лодки, и мы заскользили по мерцающему огнями фьорду к городу. Дождь не переставая стучал по клеенчатому капюшону. По дороге я прикинул, что пробыл в воде около двух часов, что абсолютно ничего не говорит ни о силе течения в фьорде, ни о моем мастерстве пловца, ни о расстоянии, которое я преодолел. Единственный вывод, какой можно с уверенностью сделать: температура воды была выше точки замерзания больше, чем на один градус.

## Глава 3

Мои спасители доставили меня в «Гранд-отель» и подождали, пока я переоденусь, чтобы вернуть им одолженную рубашку и штаны. Мы расстались, пожав друг другу руки с чувством теплоты и товарищества. И только когда они ушли, я сообразил, что не знаю их имен.

Больше всего мне хотелось забраться под одеяло и проспать полстолетия. Но мысль о жене Арне, ждавшей его дома, не давала покоя. Поэтому часа два я потратил на объяснения с различными норвежскими властями, рассказывая, что произошло.

Полиция, собрав все сведения, решила послать кого-нибудь сообщить миссис Кристиансен о случившемся. Я полагал, что мне следовало бы поехать тоже. Полицейские согласились. Мы отправились на их машине и позвонили в квартиру "С" на втором этаже большого деревянного дома в престижном районе недалеко от центра.

Дверь открыла женщина лет тридцати с четко очерченным приветливым лицом и ясными серыми глазами, которые теперь вопросительно смотрели на нас. Из теплой, уютной квартиры доносились звуки бетховенской сонаты.

– Миссис Кристиансен дома? – спросил я.

– Да, я миссис Кристиансен.

Меньше всего я ожидал, что у Арне такая жена. Увальням, подобным Арне, на мой взгляд, не подходила стройная молодая красавица с густыми золотистыми волосами, небрежными локонами спадавшими на плечи. Теперь уже чуть испуганно она перевела взгляд на полицейского.

– Я Дэйвид Кливленд, сегодня после обеда я был с Арне…

– Ох, это вы! – воскликнула она. – Входите, я так рада… – Она широко распахнула дверь и, обернувшись, позвала:

– Арне, иди посмотри, кто пришел. Он появился на пороге. Абсолютно живой. Остолбенев, мы разглядывали друг друга. Наверное, мое собственное лицо отражало то же удивление и шок, что и его. Затем он кинулся ко мне, вскинув руки, будто для объятий, и самая радостная улыбка, какую я еще никогда у него не видел, осветила холл.

– Дэйвид! Не могу поверить. Я уже сообщил, что ты утонул. – Он заграбастал мои руки и с жаром сжимал их. – Проходи, проходи, дружище, расскажи, как ты спасся. Я был так огорчен… Я рассказывал Кари.

– Кажется, мистер Кристиансен не утонул, – заметил полицейский за моей спиной. Это «кажется» прозвучало так забавно, что мы с большим чувством облегчения засмеялись. Даже полицейский улыбнулся.

– Меня подобрали рыбаки недалеко от Несоддена, – объяснил ему Арне. – Там же я сообщил об инциденте в полицию. Они сказали, что пошлют катер на поиски мистера Кливленда, но не надеялись найти его. Пожалуй, надо позвонить им.

– Спасибо, – сказал полицейский. – Это нам поможет. – Он улыбнулся еще раз и ушел.

Кари Кристиансен закрыла за ним дверь и пригласила:

– Проходите же, такое событие надо отпраздновать. – Она провела меня в гостиную, где по-прежнему гремел Бетховен. Кари выключила проигрыватель и сказала:

– Арне всегда ставит громкую музыку, когда расстроен.

Из холла доносился голос Арне, разговаривавшего по телефону. Из его быстрого объяснения на норвежском я выхватил только свое имя, произнесенное с удивлением и облегчением.

– Это удивительно, – повторял он, входя в комнату и потирая руки. – Удивительно. – Он жестом показал на широкую удобную софу у ярко горевшего камина. – Полиция в Несоддене сказала, что они посылали на поиски катер, но шел дождь, и быстро стемнело, они ничего не увидели.

– Сожалею, что принес столько хлопот, – вздохнул я.

– Дорогой мой, – Арне развел руками, – это пустяки. Выпьешь? Эх! Отпразднуем. – Он наполнил бокалы красным вином из уже открытой бутылки, стоявшей на столе.

– Арне весь вечер был так подавлен, – сказала Кари. – Это истинное чудо, что вы оба спаслись.

Каждый из нас по очереди рассказал историю своего спасения. Арне сразу же сорвал красную куртку и моментально сбросил сапоги. (Я подумал, что мне следовало бы знать, что человек, для которого море – родной дом, не станет носить тесные резиновые сапоги.) Несколько минут он выкрикивал мое имя, искал меня, но так и не увидел никаких следов.

– Когда я прыгнул в воду, – извиняющимся тоном объяснил он, – ты все еще сидел на корме лодки, и я подумал, что катер, должно быть, ударил тебя, и решил, что ты уже погиб, раз нигде в море тебя не видно.

Он поплыл, продолжал Арне свой рассказ, но, зная о приливах и отливах и розе ветров гораздо лучше, чем я, выбрал прямо противоположное направление. Недалеко от берега его подобрала маленькая, спешившая домой рыбачья лодка, у которой уже почти не оставалось горючего, чтобы снова идти в фьорд искать меня. Рыбаки доставили его в небольшой городок, где он сразу же сообщил о моем исчезновении. Там же он нанял лодку, на которой вернулся в Осло.

Моя история была настолько похожей на его, что могла быть рассказана в двух предложениях. Я доплыл до острова, и два человека на лодке помогли мне добраться до Осло.

Арне долго рылся среди бумаг, в беспорядке наваленных в шкафу, и наконец с торжествующим видом вытащил карту. Разложил ее на столе и показал на самую широкую часть фьорда, где катер раздавил нашу маленькую лодку.

– Худшее из всех возможных мест! – воскликнула Кари. – Почему вы так далеко забрались?

– Ты же знаешь меня. – Арне свернул и спрятал карту. – Люблю движение.

– Ты хочешь сказать, что не любишь, когда за тобой следят. – Кари снисходительно улыбнулась.

Арне воспринял ее слова с озадаченным видом, но мания преследования так и выпирала из него, будто Гулливер из толпы лилипутов.

– В полиции меня спрашивали, не заметил ли я название катера, – сказал я.

– Ты заметил? – удивился Арне.

– Нет, – я покачал головой. – А ты?

Арне начал моргать, как обычно, когда простейший вопрос вызывал безумную паузу и будто отправлял его на дно фьорда за консультацией. Наконец он нашел ответ:

– Я тоже не заметил.

– По-моему, на катере вообще не было названия, – решил я.

Они оба с удивлением взглянули на меня.

– Там должно быть название, – возразила Кари.

– Нда-а? У меня такое впечатление, что не было. Ни названия, ни регистрационного номера, ни порта приписки. Вероятно, у вас в Норвегии это и не требуется.

– Нет, почему же? – Кари явно недоумевала. – У нас все это тоже есть.

Арне ненадолго задумался, но не моргал, потом пояснил:

– Катер шел слишком быстро и прямо на нас. Конечно, на нем было название, мы просто не успели разглядеть. – Он словно бы поставил точку, дескать, тема исчерпана и больше не представляет интереса. Я кивнул в знак согласия, хотя остался абсолютно убежден, что на черном корпусе, кроме черной краски, никаких знаков не было. Неужели в этой части Северного моря такое раздолье контрабандистам, подумал я, но вслух сказал:

– Жаль. Ты мог бы потребовать компенсацию за лодку.

– Она застрахована, – ответил Арне. – Пусть это тебя не тревожит.

– Позор, что катер не остановился. – Кари не могла успокоиться. – Они должны были почувствовать удар. Даже большой тяжелый катер, как Арне описывал его, не может раздавить лодку и не заметить.

Сбил и удрал, мелькнула беззлобная мысль. Так бывает на дорогах, а почему не может случиться на воде?

– Арне боялся, что вы не умеете плавать.

– В бассейне, от бортика до бортика, – усмехнулся я. – На такие длинные дистанции раньше я и не пытался.

– Вам повезло, – серьезно заметила она.

– Арне тоже. – Я задумчиво разглядывал его: ведь он лет на десять старше меня, ему же пришлось тяжелее.

– Ох, нет, Арне прекрасный пловец. Он спортсмен, и во многих видах. Он сильный, выносливый. – Кари иронически улыбалась, но гордость жены явно чувствовалась. – Он постоянно выигрывает лыжные кроссы через всю страну.

В нише холла я заметил несколько пар лыж, теннисные ракетки, рыболовные снасти, горнолыжные ботинки и с полдюжины теплых курток вроде той красной, что утонула. Полная экипировка для человека, любящего движение.

– Вы ели? – вдруг спросила Кари. – Я имею в виду, после плавания. Подумали, что надо поесть? Я покачал головой.

– Я беспокоился об Арне.

– У Арне тоже не было аппетита. – Она, улыбаясь, встала и посмотрела на часы. Без десяти десять. – Сейчас я принесу что-нибудь вам обоим.

Арне откровенно любовался ею, пока она не скрылась в кухне.

– Что ты думаешь о ней, охо-хох? Какая красивая! Обычно мне не нравятся мужчины, которые приглашают повосхищаться своими женами, будто это их собственность, вроде машины или дома. Но я многое прощал Арне в, тот вечер.

– Да, – подтвердил я гораздо искреннее, чем во многих подобных случаях. И Арне понимающе подмигнул.

– Еще вина, – предложил он, резко встал и наполнил наши бокалы.

– У тебя и дом красивый, – заметил я. Он удивленно окинул взглядом гостиную.

– Это Кари. Она… Это ее работа. Она дизайнер по интерьерам. Квартиры. Офисы. Отели. Ну и все такого рода.

Их гостиная была отделана натуральным деревом на белых гладких стенах. Большие лампы с пергаментными абажурами окрашивали в теплый золотистый цвет обивку мебели, стилизованную под рогожу, и разбросанные, будто небрежно, яркие подушки. Смешение продуманности и случайности каждой детали обстановки создавало уют и впечатление наполненности жизни. Чересчур аккуратные квартиры всегда подавляли меня, в доме у Кристиансенов все было так, как мне нравилось.

Арне принес мне наполненный бокал и сам устроился напротив, поближе к пылающему камину. Вязаная шапка больше не скрывала волосы, и я заметил, что он поседел и стал выглядеть очень представительно.

– Завтра, – сказал я, – если возможно, мне хотелось бы встретиться с председателем комитета.

Арне недоумевающе взглянул на меня, будто забыл о настоящей цели моего визита.

– А-а-а. – Он немного поморгал. – Завтра суббота. В воскресенье Большие национальные скачки. Он будет на скачках в воскресенье.

Слова Арне означали, что нельзя портить человеку день из-за какого-то проворовавшегося жокея. Я пожал плечами и согласился перенести встречу на воскресенье.

– Тогда, может быть, завтра мне съездить к Гуннару Холту?

По какой-то причине мое предложение отнюдь не вызвало у Арне радости, он долго не отвечал, что-то бормоча. По отдельным словам я догадался, что он хотел завтра на весь день отправиться на рыбалку и боялся, что я попрошу его поехать со мной.

– Гуннар Холт говорит по-английски? – спросил я.

– О-о, да.

– Я поеду к нему сам.

Он одарил меня сияющей улыбкой и тут же вскочил, чтобы помочь Кари, которая появилась с нагруженным подносом. Она принесла кофе и сандвичи с креветками, сыром и ананасом. Мы их съели до последней крошки.

– Вы должны прийти к нам еще, – сказала Кари, – я приготовлю настоящий обед.

Арне горячо поддержал ее приглашение и открыл еще одну бутылку вина.

– Великий маленький повар, – с чувством собственника заранее оценил он кулинарное искусство жены.

Великий маленький повар откинул назад густые светлые волосы, и они рассыпались по длинной элегантной шее. У нее был благородный овал лица и на щеке три маленькие коричневые родинки, будто небрежно брошенные веснушки.

– Приходите в любое время, – еще раз пригласила она.

* * *

Я вернулся на такси в отель и только через час с трудом заснул. Утром проснулся в семь, чувствуя себя как боксерская груша. Принимая ванну, я заметил в зеркале на левом плече темно-малиновый кровоподтек размером с тарелку – воспоминание о столкновении с катером. Вдобавок от вчерашнего чрезмерного напряжения ныла каждая мышца. Дэйвид Кливленд явно не годился в чемпионы по плаванию.

Ванна, завтрак и костюм не улучшили настроения, не добавил бодрости и звонок Гуннару Холту.

– Приезжайте, если хотите, – проворчал он. – Но мне нечего вам сказать. Вы напрасно потратите время.

Как и все следователи, которые тратят уйму времени, слушая людей, которым нечего сказать, я, разумеется, поехал. У него была конюшня, примыкавшая к скаковой дорожке, и агрессивные манеры.

– Вопросы, вопросы, – сердито бормотал он, – а говорить-то не о чем.

Я расплатился с водителем такси.

– Не надо было отпускать такси, – заметил он, – вы же скоро поедете назад.

– Я могу вернуться поездом, – улыбнулся я.

– Вы не похожи на официального представителя Жокейского клуба. – Он с ухмылкой разглядывал меня.

– Буду очень признателен, если вы покажете мне своих лошадей, – сказал я. – Арне Кристиансен говорил, что у вас хорошие скакуны, и они в этом году выиграют много призов.

Естественно, он сразу расслабился и жестом показал на большое строение, расположенное на противоположной стороне утопающего в грязи двора, куда мы и направились. Он в высоких резиновых сапогах, я в начищенных ботинках. Всем своим видом он показывал, что мне не стоило приезжать без соответствующей экипировки. Гуннар Холт, маленький крепыш средних лет, был типичным тренером, который прекрасно ладил с лошадьми и, как я догадывался, гораздо хуже с их владельцами. На английском он говорил с ирландским акцентом.

Конюшня состояла из двух рядов стойл, повернутых «лицом» к широкому проходу посередине. Больше чем из половины дверей выглядывали лошадиные морды, и три или четыре конюха несли ведра с водой и корзины с сеном.

– Лошади только что вернулись с тренировки, – объяснил Гуннар Холт. – Мы тренируем их на песчаном покрытии скаковых дорожек. – Он открыл дверь первого в левом ряду стойла. – Этот парень завтра будет участвовать в Больших национальных. Видите его плечи? Великолепный экземпляр.

– Боб Шерман победил на нем в тот день, когда исчез, – заметил я.

Гуннар Холт без слов сердито взглянул на меня и вошел в стойло. Он осмотрел ноги лошади, в ней была не столько порода, сколько сила и характер. Крепкий орешек. Гуннар вернулся ко мне, вроде бы удовлетворенный осмотром.

– Откуда вы знаете? – спросил он.

Вряд ли я кому-нибудь поврежу, если отвечу.

– Арне Кристиансен дал мне список последних скачек Боба Шермана в Норвегии. Он считает, что на этой вашей лошади Боб мог бы выиграть Большие национальные скачки, и, если бы у Шермана была хоть капля здравого смысла, он бы приехал на эти скачки и украл бы их денежный фонд, то есть самый большой из всех.

– Да, это правда. – Холт разрешил себе чуть усмехнуться.

Мы продолжали обход конюшни, восхищаясь каждым ее обитателем. Там было лошадей двадцать, три четверти из них участвовали в гладких скачках, а не в стипль-чезе. И хотя все они прекрасно выглядели, ни одна не победила бы в Англии на более-менее приличных соревнованиях. Но по их виду и порядку в конюшне я сделал вывод, что Холт знает свое дело.

В дальнем конце здания, отделенном от конюшни, жили конюхи. Холт решил показать мне и это помещение. Спальню, умывальную, кухню.

– Боб много раз останавливался здесь, – сказал Холт.

Я окинул взглядом большую комнату: полдюжины двухъярусных коек, дощатый пол без ковра, грубо сколоченный деревянный стол и такие же стулья. Большая коричневая кафельная плита и окна с двойными рамами, завешанные похожими на одеяла занавесками, обещали защитить от будущих морозов. Несколько календарей с фотографиями девушек и детей украшали стены. Ничего похожего на номер в «Гранд-отеле».

– Боб останавливался здесь?

– Он считал, что здесь вполне прилично, – пожал плечами Холт. – И он экономил, не тратя на отель. Ведь правильно? И в этом нет никаких нарушений.

– Все правильно, – подтвердил я. Холт помолчал.

– Иногда он останавливался у владельца.

– У какого владельца?

– Ну-у… у того, кому принадлежит Уайтфайер. У Пера Бьорна Сэндвика.

– И много раз?

– Какое это имеет значение, сколько раз? – рассердился Холт. – Ну, может, два раза. Да, точно, два раза. Но не в последний приезд, а раньше.

– А вообще часто Боб приезжал?

– Раз шесть. Или семь… Или восемь.

– Этим летом?

– В прошлом году он не приезжал, если вы это имеете в виду.

– Ему нравилось работать здесь?

– Конечно, нравилось. Всем британским жокеям, которых приглашают, нравится. Понимаете, здесь хорошо платят.

– Что значит хорошо?

– Ну, им оплачивают проезд, жилье и другие расходы. Призовые деньги. Кроме того, гонорар за участие в скачках.

– Комитет платит за участие в скачках?

– Не совсем так. Ну-у… комитет платит жокею, но собирает эти деньги у владельцев, с чьими лошадьми жокей работает.

– Получается, что владелец оплачивает все: проезд, жилье, участие в скачках, процент от выигрыша и так далее. Правильно я понял?

– Правильно.

– А что делают, если, получая все это, жокей мухлюет в своем заезде?

– Владелец больше никогда не пригласит его работать, – с убийственной серьезностью ответил Холт.

Мы вышли из конюшни и снова пошлепали по грязи. Сегодня дождя не было, но казалось, он вот-вот начнется, и в воздухе висел туман.

– Зайдемте в дом, – предложил Холт. – Выпейте кофе перед тем, как пойдете на станцию.

– Великолепно, – согласился я.

Дом, маленькое деревянное бунгало, украшали тюлевые занавески и горшки с геранью на каждом подоконнике. Плита уже топилась, сбоку стоял оранжевый эмалированный кофейник. Гуннар взял на полке, висевшей над столом, две глиняные кружки и пакетики с сахаром.

– А Боба Шермана владельцы стали бы снова приглашать работать? – спросил я.

Он наливал кофе, помешивая его белой пластмассовой ложкой.

– Пер Бьорн Сэндвик пригласил бы. И Свен Ван-ген. Это владелец гнедой кобылы, что в дальнем конце конюшни. – Он помолчал. – Есть еще Рольф Торп. Боб проиграл скачки в тот день, когда приехал. А Рольф Торп считал, что лошадь могла бы победить.

– А он бы пригласил?

– Лошади не машины. – Пожал плечами Холт. – Понимаете, я не тренирую лошадей Рольфа Торпа. Поэтому откуда мне знать, пригласил бы он или нет.

– А кто их тренирует?

– Пол Сандби.

– Рольф Торп будет завтра на скачках?

– Естественно, – ответил Холт. – Он выставил фаворита на Большие национальные.

– А вы? Вы пригласили бы Боба опять работать для вас?

– Конечно, – без колебаний ответил он. – Боб хороший жокей. Он прислушивается к тому, что говорят ему о лошади. Он работает головой. Его бы столько раз не приглашали, если бы он был плохим жокеем.

Дверь без стука приоткрылась, и один из конюхов всунул голову. Светловолосый парень лет двадцати пяти в вязаной шапке с помпоном.

– Гунни, – сказал он, – не посмотрите кобылу, которая кровила, вроде она собирается рожать.

Тренер пообещал, что через минуту придет, и голова с помпоном скрылась.

– Он ирландец? – удивился я.

– Конечно. У меня три ирландца и один из Йоркшира. А трое местных. На норвежских скачках работает много британских конюхов.

– Почему?

– Здесь у них есть возможность стать жокеями, понимаете? Больше шансов, чем дома.

Мы допили кофе, хорошо сваренный и крепкий.

– А на чем Боб ездил? Он брал напрокат машину?

– Нет, не думаю. Когда он останавливался здесь, мы вместе ездили на скачки.

– Он когда-нибудь брал у вас машину? Или у кого-нибудь другого?

– У меня никогда не брал. По-моему, он ни у кого не брал, когда приезжал сюда.

– Вы куда-нибудь возили его в тот день, когда он исчез?

– Нет.

Из протоколов показаний свидетелей, которые ждали меня в день прибытия в отеле, я знал, что сразу после соревнований Боб Шерман собирался на такси ехать в аэропорт, чтобы успеть на последний самолет, вылетающий в Лондон. Но он к такси не пришел. Нанятый заранее водитель, не дождавшись пассажира, взял возвращавшихся в город после скачек зрителей.

Шерман мог уехать на общественном транспорте, на другом такси, водитель которого не знал его в лицо, или в машине своих знакомых. Я, кроме того, еще добавлял и его собственные две ноги. И вообще, очень легко уехать со скачек не замеченным теми, кто знал его, в особенности когда последний заезд кончился в темноте, как сообщалось в протоколах показаний свидетелей.

Я поставил пустую чашку на стол, и вдруг Гуннар Холт спросил:

– Вы можете что-нибудь сделать для жены Боба?

– Для жены? Я встречусь с ней, когда вернусь в Англию. Конечно, если найду что-нибудь полезное для нее.

– Нет. – Он покачал головой. – Она здесь.

– Здесь?

– Да, в Осло. И она не хочет ехать домой.

– Арне мне ничего не сказал.

– Она преследует его, как собака, – засмеялся Холт. – Она вроде вас, все время задает вопросы. Кто видел, как Боб уходил, кто ушел вместе с ним, почему никто не ищет Боба. Она приходит на каждые соревнования и спрашивает, спрашивает, спрашивает. Все уже устали от нее.

– Вы знаете, где она остановилась?

Он энергично кивнул и взял с полки листок бумаги.

– "Норсленд-отель". Второсортная гостиница. Далеко от центра. Вот ее номер телефона. Она дала его мне на случай, если я придумаю, чем могу ей помочь в поисках Боба. – Он пожал плечами. – Все очень жалеют ее. Но лучше бы она уехала.

– Вы не позвоните ей? Скажите, что я хотел бы задать несколько вопросов о Бобе. Допустим, сегодня во второй половине дня.

– Я забыл, как вас зовут, – заявил Холт, даже не подумав добавить «к сожалению» или «простите».

Я улыбнулся и протянул ему свое служебное удостоверение. Он прочел написанное там, потом недоверчиво посмотрел на меня, но все же набрал номер «Норсленд-отеля». Миссис Эмма Шерман взяла трубку.

– Мистер Дэйвид Кливленд приехал из Англии и старается найти вашего мужа, – сказал Холт в трубку и стал читать написанное в удостоверении, – он руководитель отдела расследований Британского жокейского клуба, Портмен-сквер, Лондон. Он хочет встретиться с вами сегодня во второй половине дня. – Холт выслушал ответ, потом взглянул на меня и спросил:

– Где?

– В ее отеле. В три часа.

Он повторил мои слова.

– Она будет ждать вас, – сообщил он, кладя трубку.

– Хорошо.

– Скажите ей, чтобы ехала домой.

## Глава 4

Эмма Шерман ждала меня в маленьком вестибюле отеля, сидя на краешке стула и озабоченно вглядываясь в лицо каждого проходившего мужчины. Прежде чем войти, я немного понаблюдал за ней через стеклянные двери. Маленькая, бледная и очень, очень нервная. Дважды она вскакивала и, когда человек проходил мимо, не обратив на нее внимания, медленно возвращалась на место.

Толкнув двери, я вошел в вестибюль, где едва ли было теплее, чем на улице, – явное свидетельство того, что власти в городе с центральным отоплением плохо справляются со своими обязанностями. Эмма Шерман, быстро окинув меня взглядом, снова уставилась на дверь. Я не соответствовал ее представлению о человеке, которого она ждала. Следом вошел мужчина лет шестидесяти, похожий на отставного военного, и она снова вскочила.

Он прошел к портье, не взглянув на нее, и взял ключ от своего номера. Еще больше нервничая, она снова медленно села.

Я подошел к ней.

– Миссис Шерман?

– Ох! – Она медленно встала. – Вы с сообщением от мистера Кливленда?

– Я Дэйвид Кливленд.

– Но… – начала она и замолчала. На усталом, измученном лице медленно проступало удивление, но тревога и озабоченность не исчезли. В ближайшие полчаса такое нервное возбуждение может перейти в состояние, близкое к обмороку. Кожа казалась почти прозрачной от истощения, а черные круги под глазами будто подчеркивали, какой у нее потухший, мутный взгляд. Ей было года двадцать два, и она могла бы быть хорошенькой, черты лица и волосы еще напоминали о былой привлекательности, но теперь это ее не интересовало. И в довершение всего, по-моему, она ждала ребенка.

– Где мы можем поговорить? – спросил я. Она беспомощно обвела глазами вестибюль, где стояли три стула и пластмассовое дерево. Совсем не уединенный уголок.

– В вашем номере, – предложил я.

– Ох, нет! – поспешно воскликнула она и потом уже спокойнее объяснила:

– Он очень маленький. Неуютный. Негде присесть.

– Тогда пойдемте, – сказал я, – найдем где-нибудь кафе.

Она вышла со мной на улицу, и мы направились в сторону «Гранд-отеля».

– Вы найдете его? – спросила она. – Пожалуйста, найдите Боба.

– Я сделаю все, что смогу.

– Он никогда не крал этих денег, – продолжала она. – Никогда.

Я взглянул на нее. Дрожь сотрясала ее с головы до ног, и она стала еще бледнее, чем раньше. Я остановился и взял ее под руку, она взглянула остекленевшими глазами, хотела что-то сказать и упала прямо на меня в тяжелом обмороке.

Хотя она весила не больше девяноста восьми фунтов[3], от неожиданности я еле удержал ее. Двое прохожих с сочувствием посмотрели на нас, но они не понимали по-английски. Третий понимал язык, но только что-то проворчал, мол, какой позор напиться в три часа дня, и, не задерживаясь, заспешил дальше. Обе руки у меня были заняты, и я попросил проходившую женщину подозвать такси. Она тоже неодобрительно посмотрела на нас и быстро скрылась в подъезде дома, но парень лет шестнадцати, проводив ее испепеляющим взглядом, подошел к нам.

– Она больна? – спросил он, тщательно выговаривая слова, как учат в школе.

– Больна. Вы можете найти такси?

– Ja. Я буду возвращаться. Вы будете, – он задумался, потом вспомнил слово, – ждать.

– Я буду ждать, – согласился я.

Он с серьезным видом кивнул и побежал к ближайшему перекрестку. Стройная фигура в повсеместной униформе молодежи: голубые джинсы и теплая куртка. Как и обещал, он очень быстро вернулся с такси и помог мне уложить в него девушку.

– Большое спасибо, – сказал я.

Он поклонился.

– Я изучаю английский.

– Вы говорите очень хорошо.

Когда такси отъехало, он помахал мне рукой: обе стороны расстались довольные друг другом.

Эмма Шерман еще в машине стала понемногу приходить в себя, что, кажется, успокоило водителя. Он не говорил по-английски, но по меньшей мере раз десять очень выразительно повторил одно слово. Это слово было «доктор».

– Ja, – согласился я. – Ja. В «Гранд-отель».

Он пожал плечами, но доставил нас к отелю, помог мне довести миссис Шерман до вестибюля и, когда мы усадили ее в кресло, получил причитавшуюся плату. «Доктор», – сказал водитель, уходя, и я согласился: «Ja».

– Нет, – прошептала жена Боба Шермана. – Что… случилось?

– У вас был обморок, – коротко сообщил я. – К доктору или не к доктору, но вам нужно полежать. Пойдемте. – Кое-как я поставил ее на ноги, довел до лифта, и мы поднялись на один этаж в мой номер. Не задавая вопросов, она опустилась на кровать и закрыла глаза.

– Вы не возражаете, если я пощупаю пульс? – спросил я.

Она ничего не ответила, я обхватил пальцами ее запястье и нашел замедленный, еле слышный пульс. Рука была липкая от пота, хотя и холодная. Она выглядела пугающе хрупкой.

– Вам надо поесть, – решил я.

Эмма Шерман покачала головой, не поднимая ее с подушки, но у меня мелькнула догадка, что обморок вызван не только нервным напряжением – видимо, она голодала. Жена Боба Шермана так беспокоилась о нем, что совсем не думала о себе. И к тому же еда в Норвегии очень дорогая.

Я позвонил в ресторан отеля, и они пообещали принести бульон, хлеб и сыр.

– И бренди, – добавил я.

– Бренди нельзя, сэр. По субботам и воскресеньям запрещено, такое правило.

Меня предупреждали, но я забыл. Удивительно, оказывается, есть страна с еще более безумными законами, чем в Британии. В номере стоял холодильник, где рядом с апельсиновым соком и минеральной водой лежала маленькая бутылка шампанского. Я всегда считал, что разливать шампанское по таким крошечным сосудам значит просто переводить хороший продукт, но хозяева отеля наполняют холодильники своих постояльцев на все случаи жизни. Эмма заявила, что она не может, не будет, однако выпила шампанское и через пять минут выглядела как увядавший цветок, вовремя поставленный в воду.

– Простите, – сказала она, опершись на локоть в постели и потягивая золотистые пузырьки из стакана, который я принес из ванной.

– Ничего страшного.

– Вы считаете, что я дура.

– Нет.

– Это потому, что они не хотят его искать… где он исчез. Они только говорят, мол, не могут найти… Но они даже и не искали.

– Они искали, – начал я, но она не готова была слушать, пока не выговорится.

– Потом Гуннар Холт сказал, что Норвежский жокейский клуб направил своего сотрудника для раследования… и я так надеялась, целые дни надеялась, что наконец кто-то найдет его… и теперь… вы…

– Я не то лицо, какое вы ожидали встретить, – заметил я.

– Я не думала, что вы такой молодой.

– Что вы предпочитаете, – спросил я, – доброго папашу или человека, который найдет Боба?

Но прошло слишком мало времени, и она еще не успела понять, что эти два качества необязательно совмещаются в одном лице. Она хотела найти Боба, но сама нуждалась в покое и поддержке.

– Он не крал этих денег, – твердо заявила она.

– Откуда вы знаете?

– Он не мог украсть. – Она говорила с убежденностью, но хотел бы я знать, не себя ли она пыталась убедить.

Раздался стук в дверь, и появился официант с подносом. Эмма чувствовала себя настолько лучше, что села за стол и медленно принялась за еду, то и дело отдыхая от слабости. Но когда она съела суп, стало ясно – моя догадка была справедлива: Эмма упала в обморок от голода.

– Через три часа мы пойдем обедать, – объявил я, когда она доела последний кусок хлеба.

– Ох, нет!

– Ох, да. Почему же нет? У вас будет много времени рассказать мне о Бобе. Несколько часов. И не надо спешить.

Она взглянула на меня, и впервые в ее взгляде мелькнуло понимание, затем почти в то же мгновение она обвела глазами номер, и тревога от того, что она находится в моей спальне, вспыхнула на лице, будто северное сияние на полюсе.

– Вы предпочли бы местный полицейский участок? – улыбнулся я. – Сидеть за столом напротив друг друга в комнате для допросов?

– Ох! Думаю, что нет. – Эмма чуть вздрогнула. – Я провела там много времени, понимаете? В неприятном положении. Конечно, все были со мной очень любезны, но они считают, что Боб украл деньги, и они относились ко мне как к жене жулика. Это… это ужасно – Понимаю, – сказал я.

– Понимаете?

Бледность не исчезла после еды, темные круги тоже, а глаза по-прежнему воспаленно глядели на меня, и нервное возбуждение вибрировало в каждом движении. Нужно что-то гораздо большее, чем бульон и шампанское, чтобы развязать эти узлы.

– Почему бы вам немного не поспать? – предложил я. – Вы выглядите очень усталой. Здесь вам будет спокойно, а мне надо написать кое-какие отчеты. Пока я отделаюсь от них, вы отдохнете.

– Я не могу спать, – автоматически вырвалось у нее, но, когда я решительно достал из кейса бумаги, разложил их на столе и включил настольную лампу, она встала, немного помешкала и наконец снова легла. Через пять минут, когда я подошел, чтобы взглянуть, она уже глубоко спала. Щеки впали, и бледно-голубые жилки проступили на веках.

Эмма лежала в расстегнутом пальто из верблюжьей шерсти и в платье в коричнево-белую клетку. Теперь, когда пальто распахнулось, выпирающий живот стал безошибочно заметен. Месяцев пять, наверное, подумал я.

Собрав бумаги, я снова уложил их в кейс. Протоколы допросов свидетелей и полицейские донесения, связанные с исчезновением ее мужа. Мне нечего было добавить к ним, потому и нечего было писать. Вместо этого я уселся в удобное кресло «Гранд-отеля» и стал размышлять, почему исчезают мужчины.

Главным образом, они бегут к чему-то или от чего-то. Иногда встречается соединение обоих поводов. К женщине или от женщины. К солнцу и морю. От полиции. К политически предпочитаемому обществу или от политических репрессий. К анонимности. От шантажа.

Иногда беглецы прихватывают чужие деньги, чтобы обеспечить себе будущее. Шестнадцать тысяч крон на первый взгляд не такое богатство, на которое мог бы польститься Боб Шерман. Каждый год он зарабатывал раз в пять больше.

Так к чему он бежал?

Или от чего он бежал?

И что я сумею сделать до понедельника, когда мне надо возвращаться в Лондон?

Эмма тревожно спала более двух часов, но иногда успокаивалась. Потом она начала метаться на постели, капельки пота выступили на лбу, что-то явно мучило ее во сне, и я решил разбудить несчастную женщину.

– Эмма, просыпайтесь. – Я тронул ее за руку. – Просыпайтесь, пора уже. Эмма.

Она открыла глаза, и в них еще застыли кошмарные сны. Ее начало трясти.

– Ох, – проговорила она. – Ох, боже мой…

– Все хорошо. Вы немного подремали. Это был всего лишь сон.

Наконец она совсем проснулась, но не окрепла и не успокоилась.

– Мне приснилось, что он в тюрьме… там были решетки, и он старался вырвать их… как сумасшедший… Я спросила, почему он хочет бежать, а он ответил, что утром его собираются казнить… Потом я разговаривала с кем-то из обвинителей и спросила, что Боб сделал, за что собираются казнить его? И этот человек ответил, что Боб украл скачки, а есть такой закон, если кто-то украдет скачки, то его казнят.

Она провела рукой по лицу.

– Это глупость, но кажется такой реальной.

– Ужасно, – сказал я.

– Но где он? – в отчаянии воскликнула она. – Почему он не напишет мне? Как он может быть таким жестоким?

– Возможно, письмо ждет вас дома в Англии.

– Нет. Я звоню… каждый день.

– Вы жили дружно, счастливы были вдвоем? – спросил я.

– Да, – не колеблясь, ответила она. Но, подумав секунд пять, предложила более правдивую версию:

– Иногда мы ссорились. В тот день, когда он приехал сюда, мы цапались целое утро. И подумать только, из-за такого пустяка. Боб провел ночь вне дома, хотя не должен был… Я плохо себя чувствовала и сказала, что он эгоистичный и невнимательный. А он взорвался и сказал, что я чертовски требовательная… А я сказала, что раз так, то не поеду с ним в Кемптон. Он замолчал и надулся, потому что он должен был работать с фаворитом на важных скачках, и ему нравилось, когда я где-то рядом, особенно потом, после заезда: это помогало ему расслабиться. – Она будто вернулась в прошлое и старалась изменить случившееся. – Ну, и он поехал один. А оттуда, как обычно, в Хитроу, чтобы успеть на самолет в шесть тридцать, который летит в Осло. Только обычно я ездила с ним, чтобы проводить его и отвезти машину домой.

– И встретить его вечером в воскресенье?

– Да. В воскресенье вечером, когда он не прилетел с обычным рейсом, я ужасно забеспокоилась, потому что подумала, что он здесь, в Норвегии, упал и получил травму. Я позвонила Гуннару Холту… Но он сказал, что Боб не падал, что он победил на фаворите и участвовал еще в двух заездах. Гуннар считал, что Боб, как и планировал, успел на самолет. Тогда я снова позвонила в аэропорт. Когда я звонила им раньше, они сообщили, что самолет приземлился вовремя. Я попросила их проверить, и они проверили. Шермана в списке пассажиров не было. – Она замолчала, потом с новым взрывом отчаяния продолжала:

– Неужели он не понял, что я несерьезно грозилась оставить его? Ведь я люблю его. Не мог же он бросить меня, не сказав ни слова?

Похоже, что именно так он и сделал.

– Давно вы женаты?

– Около двух лет.

– Дети?

Она посмотрела на свой коричнево-белый клетчатый живот и показала на него, взмахнув тонкими длинными пальцами:

– Это наш первый.

– Финансы?

– О, с этим все в порядке.

– Что значит в порядке?

– Прошлый сезон для Боба был удачный, мы немного отложили. Конечно, он любит хорошие костюмы и красивую машину… Но ведь это все жокеи любят, правда?

Я кивнул, хотя и больше знал о заработках ее мужа, чем она, потому что заранее проверил их доходы в отделе, который занимался сбором и распределением гонораров жокеев. Боб Шерман зарабатывал прилично, но недостаточно для образа жизни, какой они вели.

– Боб любил сочинять планы, как быстро заработать большие деньги, но мы никогда много не теряли. Я вечно отговаривала его, потому что я совсем не игрок, понимаете?

Я решил сделать паузу после этого откровения, а потом спросил:

– Политика?

– Что вы имеете в виду?

– Интересовался ли он коммунизмом?

– Боже милостивый, нет. – Она вытаращила на меня глаза.

– Был ли он борцом за мир, за экологию, за права сексуальных меньшинств, ну что-то в таком роде? Она даже засмеялась.

– Боб гроша бы ломаного не дал за политику или политиков. Он считал, что все они одинаковые: мыльные пузыри и лицемеры. Почему вы задаете такой необычный вопрос?

– У Норвегии общая граница с Россией, – пожал я плечами.

Ее удивление открыло мне, что она не знает ни географии, ни собственного мужа. Боб не такого сорта человек, чтобы променять хорошие костюмы, красивую машину и увлекательную работу на тусклое существование в тоталитарном государстве.

– Он упоминал о друзьях, с кем познакомился здесь?

– Я встречалась почти с каждым, о ком, насколько помню, Боб говорил. Я все спрашивала и спрашивала у них… у Гуннара Холта и его конюхов, у мистера Кристиансена, у владельцев… Единственный, кого я так и не нашла, это сын одного из владельцев. Мальчик по имени Миккель. Боб упоминал о нем раза два. Он сейчас куда-то уехал, вроде учиться.

– Были ли у Боба перед этим какие-нибудь неприятности?

– Какого рода? – Она выглядела несколько ошарашенной.

– С букмекерами?

Она отвернулась, и я дал ей время решить, как отвечать. Жокеям не разрешалось делать ставки на лошадей, участвующих в скачках. А я все же работал в Жокейском клубе.

– Нет, – нерешительно проговорила она.

– Вам лучше сказать мне, потому что я все равно узнаю, но вы можете ускорить дело.

Теперь она опять повернулась ко мне лицом и взволнованно, будто защищаясь, заговорила:

– Обычно он делал ставки только на ту лошадь, на которой сам выступал. В большинстве стран это считается законным.

– Меня его игра в тотализатор интересует только с одной точки зрения: имеет ли она какую-либо связь с исчезновением Шермана. Угрожал ли ему кто-нибудь?

– Ox! – безнадежно воскликнула она, будто только сейчас поняла, что это и есть причина, по какой Боб украл сравнительно небольшую сумму и сломал себе жизнь. – Он никогда не говорил… Да он никогда бы и не сказал мне. – Она сглотнула. – Полиция спрашивала меня, не шантажировал ли кто-нибудь Боба? И я ответила, что нет, конечно, нет… Но он бы скрыл от меня, чтобы не тревожить… Поэтому как я могу с уверенностью ответить? О господи, хоть бы он написал мне.

Глаза наполнились слезами, капельки скатывались по щекам вниз, она не замечала и не вытирала их, и через несколько секунд слезы высохли. За последние три недели, подумал я, она наплакалась на всю оставшуюся жизнь.

– Вы сделали здесь все, что могли, – сказал я. – А теперь вам лучше вернуться вместе со мной в Англию. Я вылетаю в понедельник во второй половине дня.

– Вы так быстро уезжаете? – В голосе прозвучало удивление и разочарование. – Но вы же не найдете Боба до понедельника.

– Вероятно, не найду. Но у меня во вторник встреча, которую я не могу пропустить. Наверно, будет разумнее, если я вернусь позже. Но вам лучше ждать результата поисков дома.

Она долго молчала и наконец тихим, усталым, безнадежным тоном произнесла:

– Хорошо.

## Глава 5

Из-за мании преследования у Арне постоянно возникали ненужные трудности. Он то и дело оглядывался, путал следы, чтобы никто не догадался, куда он идет. Чего он боялся в веселой, румяной от холода толпе, спешившей на Большие национальные скачки, знал, наверно, только его психиатр. Но, как всегда бывает, страдали от этого комплекса его друзья.

К примеру, он не захотел выпить стакан вина в уютном приветливом баре, где в камине горели королевской красоты бревна. Вместо этого в тонких кожаных ботинках и с посиневшими ушами Пер Бьорн Сэндвик, Арне и я маршировали взад-вперед по холоду, причем Арне чуть не вывихнул шею, выглядывая машины с аппаратурой прослушивания. Непонятно только, какую пользу мог кто-нибудь извлечь, подслушав наш разговор. Но Арне, видимо, лучше знал неприятеля. Зато есть надежда, философски подумал я, что в этот раз нас не раздавит катер.

Как и тогда, в фьорде, Арне прекрасно подготовился к прогулке на свежем воздухе: к голубой пуховой куртке он пристегнул теплый капюшон. У Пера Бьорна Сэндвика была фетровая шляпа. У меня – собственная голова. Может быть, со временем я тоже научусь готовиться к прогулкам.

Сэндвик, один из стюардов-распорядителей скачек, теперь сам рассказывал мне то, что я уже читал в его показаниях: каким образом Боб Шерман мог получить доступ к деньгам.

– Деньги приносят в служебную комнату, где их подсчитывают и регистрируют. Эта комната находится в том же здании, что и раздевалка жокеев, понимаете? Боб Шерман зашел в служебную комнату, так? Задал какой-то вопрос. А деньги лежали сложенными прямо у двери. Арне сам видел, как он входил туда. И Шерман, должно быть, сразу придумал план, как их взять.

– Как были деньги упакованы? – спросил я.

– В брезентовые мешки. Тяжелый двойной брезент.

– Какого цвета?

– Коричневого. – Сэндвик удивленно вскинул брови.

– Сваленные прямо на пол?

– В Норвегии очень мало преступников, – усмехнулся он.

– Да, я уже слышал. Сколько было мешков?

– Пять.

– Тяжелых?

– С деньгами, – пожал он плечами.

– Как они были завязаны?

– На кожаных шнурах с висячим замком.

Арне налетел на блондинку, которая шла навстречу. Она что-то сказала, и, судя по выражению его лица, таких слов трудно было ожидать от леди. Но и это не убедило нашего богатыря смотреть вперед. Некий враг притаился сзади и подслушивал. В этом Арне ни минуты не сомневался.

Сэндвик снисходительно улыбнулся. Высокий, любезный, неторопливый человек лет пятидесяти, властность, исходившая от него, не давила, а казалась легкой, как пушинка. Арне предупредил меня, что «этот человек стоит во главе норвежской нефти». Но в Сэндвике не чувствовалось обычного духа большого бизнеса, скорее напротив: ему будто доставляло удовольствие не создавать впечатления мощи и агрессивности. Воображаю, каким искусным оппонентом он бывал на заседаниях своего правления, словно капкан, спрятанный среди маргариток.

– Где хранились бы мешки, если бы Шерман не улучил момент, чтобы забрать их?

– Их бы заперли в сейф в служебной комнате, а в понедельник отвезли бы в банк.

– Под охраной, – вставил свое слово Арне, переводя взгляд с меня на Сэндвика, – ночного сторожа.

Но я знал, что к тому времени, когда сторож принял дежурство, мешки уже исчезли.

– Как случилось, что все служащие одновременно вышли из комнаты, так беспечно оставив деньги? Сэндвик всплеснул руками в толстых перчатках.

– Мы без конца задаем себе этот вопрос. Случайно. Комната оставалась пустой не больше пяти минут, даже, наверно, меньше. Нет никакого разумного объяснения, почему они все одновременно куда-то пошли. Но факт есть факт.

У него был высокий голос с красивым четким произношением. Но его почти совершенный английский звучал не так, как у человека, выросшего в Британии. Я долго размышлял почему и наконец понял: из-за его И, то есть буквы Ай. Англичане произносят И, втянув язык к горлу, норвежцы – прижимая к зубам. Норвежское И придавало акценту Сэндвика легкость и ясность, все, что он говорил, казалось логичным и понятным.

– В тот вечер никто не догадался, что мешки украдены, каждый из служащих считал, что кто-то другой спрятал их в сейф, раз они не стоят на полу. Только на следующий день, когда открыли сейф, чтобы отправить деньги в банк, обнаружили пропажу. И затем от Гуннара Холта мы услышали, что Шерман тоже исчез.

С минуту я подумал.

– По-моему, Гуннар Холт говорил, что Шерман раза два останавливался у вас?

– Да. – Сэндвик на мгновение поджал свой хорошо очерченный рот. – Два раза. Это правильно. Но я рад, что не в тот день, когда он украл деньги.

– Он нравился вам?

– О, да, – подтвердил он. – Я приглашал его не из любезности. Он завоевал для меня несколько побед, и я знаю, как выглядит спальня для конюхов у Гуннара. – Сэндвик чуть усмехнулся. – И дважды он гостил у меня. Но, кроме лошадей, у нас мало общих интересов. И мне казалось, что на самом деле ему у Гуннара удобнее.

– Вы могли предположить, что Шерман способен украсть?

– Мне никогда это не приходило в голову. Но я не очень хорошо его знал.

Арне не мог вынести тесного соседства зрителей на трибунах, поэтому мы смотрели первый заезд недалеко от последнего препятствия, ближе к линии финиша. Скаковая дорожка проходила по небольшой аллее, окруженной холмами, поросшими елью и березой, почти перпендикулярно устремленными к небу. Стройные темно-зеленые ели стояли бесконечными зубчатыми пирамидами, окаймленные сухими желтыми листьями и серебристыми стволами берез. А задником в этих декорациях служили нависавшие над горизонтом низкие облака, будто пушинки, гонимые легким ветром.

Несмотря на холодный серый свет и промозглый сырой воздух, настроение у зрителей было солнечное, средиземноморское. Английский жокей под бурные одобрительные крики толпы выиграл на фаворите первый заезд.

И в этот момент Сэндвик сказал, что пора идти на встречу с председателем комитета, который не мог увидеть нас раньше, потому что принимал за ленчем посла. Мы направились к зданию секретариата скачек, примыкавшему к трибунам, поднялись по лестнице, заполненной зрителями, и попали в большую комнату, где, кроме председателя, нас ждали еще пять-шесть стюардов. Пер Бьорн Сэндвик вошел первым, за ним я и потом Арне, откинувший назад свой капюшон. Председатель продолжал вопросительно смотреть на дверь, ожидая следователя из Британии. Иногда я думаю, помогало ли бы мне в работе, если бы я был толстый, лысый и в очках? Неужели рыхлый пожилой человек вызывает больше доверия и уважения, чем худощавый, шести футов ростом с густыми каштановыми волосами? Я вполне прилично зарабатывал тем или другим способом, но это почему-то упрямо не отражалось на моей внешности.

– Дэйвид Кливленд, – представил меня Сэндвик, и глаза собравшихся выразили привычное разочарование.

– Добрый день, – вежливо проговорил я и протянул председателю руку.

– Э-э-м-м, – он прокашлялся, но быстро справился с удивлением. – Рад познакомиться с вами.

Я говорил обычные любезности о том, как мне приятно увидеть Норвегию, такую живописную страну, а сам думал о том, знают ли они, что Наполеон стал генералом в двадцать четыре года.

Председатель, Ларе Бальтзерсен, оказался похожим на свои письма ко мне в офис: краткий, вежливый, энергичный. Ему хватило примерно десяти секунд, чтобы понять – меня бы не назначили на такой пост, если бы не знали, что я с работой справлюсь. Поэтому я решил, что нет необходимости объяснять ему, что мой босс внезапно умер восемнадцать месяцев назад и поставил стюардов перед выбором, который они собирались сделать несколько позже.

– По телефону вы казались мне старше, – просто заметил Бальтзерсен, и я согласился, сообщив, что так говорят многие.

– Вы можете посмотреть, у нас здесь все, – продолжал он. – Попросите кого-нибудь… Арне будет переводить для тех, кто не говорит по-английски.

– Спасибо.

– Вам что-нибудь нужно еще? Значит, вторая встреча не предполагается, мелькнула мысль, но я сказал:

– Если возможно, я хотел бы встретиться с вами в конце дня, прежде чем уеду.

– Разумеется, безусловно. Мы хотим услышать, что вам удалось найти. Давайте соберемся здесь после последнего заезда.

Стюарды в сомнении покачали головой, и я полагал, что полностью оправдаю их невысокое мнение о своих способностях. Торопясь или заскучав, они потянулись к дверям, и в комнате остались только Арне и председатель.

– Пиво? – предложил Бальтзерсен. Арне сказал да, а я – нет. Несмотря на огромную печь, от которой тянуло жаром, для пива было холодно.

– Далеко ли граница со Швецией? – спросил я.

– По дороге километров восемьдесят, – ответил Бальтзерсен.

– Много формальностей?

– Не для скандинавов на собственных машинах, – покачал он головой. – Там несколько пропускных пунктов. Но ни один из пограничных постов не помнит, чтобы в тот вечер англичанин пересекал границу.

– Да, знаю. И даже как пассажир в норвежской машине. Могли бы его заметить, если бы он скорчился на полу рядом с водителем и накрылся половиком?

Они задумались, потом Бальтзерсен решил, что скорей всего его бы не заметили, и Арне согласился с ним.

– Не вспомните ли вы кого-нибудь, кто бы мог увезти его в своей машине? Из деловых соображений или по дружбе. Из тех, кто близок к скачкам?

– Я не очень хорошо знаю Шермана, – с сожалением сказал Бальтзерсен. Арне немного поморгал и добавил, что это мог бы быть Гуннар Холт или кто-то из его конюхов.

– Холт говорит, что отвез его только на скачки, – заметил я, но подумал, что до звонка Эммы Шерман у него было достаточно времени, чтобы съездить в Швецию и вернуться.

– Гуннар может сказать не правду, если она ему больше подходит, – возразил Арне.

– Боюсь, что Арне прав, – вздохнул Ларе Бальтзерсен, человек с аккуратно причесанными седоватыми волосами, приятным лицом и в лишенном индивидуальности костюме. Я начинал привыкать к норвежской манере поведения, и Бальтзерсен принадлежал к самой распространенной категории норвежцев – рассудительных, иногда слишком серьезных, приветливых, исполнительных, но немного заторможенных. Звезд с неба они явно не хватают, но работа будет точно выполнена. Они участвуют в крысиных гонках, но ходят шагом. Очень цивилизованно.

Естественно, встречались и другие типы.

– Кого я здесь ненавижу, так это пьяниц, – рассказывала Эмма Шерман. Вчера вечером я пригласил ее пообедать в отеле и потом несколько часов слушал подробности ее жизни с Бобом, ее тревоги и впечатления о Норвегии.

– Когда я приехала первый раз, – вспоминала она, – я ходила обедать в зал для постояльцев гостиницы, и всегда эти мужчины подходили и спрашивали, можно ли им присесть за мой стол. Они были очень вежливы, но и очень, очень настойчивы. Они никогда не отступали, пока не добьются своего. Метрдотелю обычно приходилось просто гнать их от меня. Он мне объяснил, что все они были пьяные. Но они совсем не выглядели пьяными. Не шатались и ничего такого.

– Учитывая здешнюю цену на спиртное, – засмеялся я, – трудно предположить, что они могут напиться до потери координации.

– Конечно, – согласилась она, – но, во всяком случае, я перестала ходить обедать. Мне нужно как можно дольше продержаться на тех деньгах, что у меня отложены, и я терпеть не могу есть одна.

Арне хлопнул меня по плечу.

– Куда ты хочешь пойти сейчас? Арне принадлежал к третьей группе: люди с заскоками. Их тут встречаешь на каждом шагу.

– Наверно, в весовую.

Они оба согласно кивнули. Арне накинул на голову капюшон, и мы направились вниз, к выходу на ипподромное поле. Зрителей еще прибавилось, и Арне считал, что их «очень много», но все равно не создавалось впечатления битком набитых трибун. На мой взгляд, одно из величайших преимуществ жизни в Норвегии – малонаселенность. Ни разу в их медлительной столице я не видел очереди, ни толпы, ни машин, никто не толкался, не рвался вперед, чтобы получить первым. Они знали, что пространства хватит на всех, так зачем утруждать себя?

Билеты в воротах, ведущих в различные секции ипподрома, разглядывали крепкие парни лет двадцати, в большинстве блондины, все с повязками на рукавах курток. Несомненно, они знали Арне, но, хотя я шел с ним, все равно тщательно проверяли мой пропуск. Их серьезные лица освещались чуть заметной улыбкой, когда они возвращали пропуск и разрешали пройти. Ларе Бальтзерсен выдал мне картонную карточку, испещренную печатями: вход в паддок, вход в весовую, вход на трибуны, и еще с двумя или тремя «вход в…», похоже, что если бы я потерял пропуск, то так и остался бы за воротами.

Весовая – здание с темными деревянными стенами, белыми наличниками, красной черепичной крышей – располагалась на дальней стороне парадного круга, на который уже вышли жокеи для второго заезда. Все выглядело аккуратным, организованным, приличным. И хотя глаза у меня были натренированы замечать беспорядок в густом тумане на расстоянии пятиста шагов, тут я ничего не обнаружил. Добродушный характер наложил отпечаток даже на скачки.

Некоторые конюхи, одетые в цвета владельцев, такие же, как и у жокеев, выводили лошадей. Хороший и полезный способ сразу же демонстрировать, кому принадлежит лошадь, но раньше я этого нигде не видел, о чем и сообщил Арне.

– Ja, – подтвердил он. – Многие владельцы теперь одевают конюхов в свои цвета. Это помогает зрителям запоминать, кому принадлежит лошадь.

Здание весовой походило на букву П, на вершине этого П была зеленая зона с декоративными кустами, образующими причудливый орнамент. Путь из весовой в паддок пролегал по относительно узким тропинкам, огибающим кустарник. Этот зеленый уголок после вида скучных бетонных трибун радовал глаз, но зато отнимал лишнее время на дорогу.

В весовой Арне вдруг забыл о подслушивающей аппаратуре и, ни разу не оглянувшись, быстро представил меня официальным лицам вроде секретаря скачек и двух клерков. Я пожал всем руки и немного поболтал, но не заметил, чтобы кто-нибудь испытывал беспокойство в моем присутствии, хотя все они знали, что я разыскиваю Боба Шермана.

– Теперь сюда, Дэйвид. – И Арне повел меня по коридору, в конце которого виднелась открытая дверь, ведущая на скаковую дорожку. Не доходя двух шагов до этой двери, Арне резко повернул направо, и мы оказались в служебной комнате, из которой были украдены деньги. Обыкновенная канцелярия: деревянные стены, дощатый пол, деревянные столы, используемые как письменные, деревянные стулья. (У них столько лесов, из чего же еще им делать мебель?) Комнату украшали симпатичные красные клетчатые занавески и первоклассные радиаторы центрального отопления. В углу стоял вполне солидный сейф.

Кроме нас, в комнате никого не было.

– Все произошло здесь, – принялся объяснять Арне. – Мешки стояли на полу. – Он показал где. – Отчеты о собранных деньгах мы положили, как всегда, на этот стол. Эти отчеты у нас хранятся и теперь.

Уже в который раз меня поразило, что Арне не чувствует ответственности за пропажу денег, и, насколько я мог заметить, никто и не упрекает его. Между тем в данном случае он проявил элементарную халатность, не позволительную сотруднику, отвечающему за безопасность.

– У вас все та же система хранения мешков с деньгами? – спросил я.

Во взгляде Арне отразилось что-то среднее между удивлением и обидой.

– Нет. После того дня мы немедленно кладем мешки в сейф.

У кого ключи?

– Один у меня, один у секретаря скачек, один у клерка, ведущего бухгалтерию.

– И каждый из вас троих думает, что кто-то другой безопасно спрятал деньги?

– Правильно.

Мы вышли на ипподромное поле. Несколько жокеев, накинув пальто, ждали следующего заезда, вместе с ними мы с Арне поднялись по наружной лестнице на маленькую площадку, примыкающую к зданию весовой. Она находилась в одной восьмой мили или чуть больше от финишной черты, и отсюда мы наблюдали второй заезд.

Арне снова начал озабоченно оглядываться, хотя теперь на пустой площадке никого не было. Я поймал себя на том, что тоже постоянно оглядываюсь. Неужели такая мания заразна? Но болезнь прошла, когда я увидел Ринти Рэнджера, английского жокея, который знал меня. После финиша все направились к двери, ведущей в весовую, и я пошел навстречу Ринти. Арне спустился по лестнице раньше меня и ушел вперед, а я тронул Рэнджера за руку, он обернулся и удивленно воскликнул:

– Привет! Фантастика увидеть вас здесь.

– Приехал по делу Боба Шермана, – объяснил я. Я давно понял, если прямо говорю о том, что хочу узнать, то добиваюсь лучших результатов. Человек не тратит времени, размышляя, не подозреваю ли я его. А если он не занимает оборонительную позицию, то больше рассказывает.

– Понятно. Ну и как, нашли несчастного подонка?

– Нет еще.

– А почему бы вам не позволить ему исчезнуть? Ринти Рэнджер так же хорошо знал Боба Шермана, как и любой жокей, кто работал рядом с ним последние пять лет. Но они не были близкими друзьями. Его замечание я понял как абстрактное выражение симпатии к коллеге и спросил, не считает ли он кражу денег самой величайшей глупостью, какую можно сделать.

– Правильно, – согласился он. – Держу пари, что уже через пять минут он пожалел, что влез в такую грязную историю. Но в этом весь Боб, сначала попробовать, а потом подумать.

– Что и делает его хорошим жокеем, – заметил я, вспомнив, как он, сливаясь с лошадью, с недрогнувшим сердцем бросается на барьеры.

Ринти усмехнулся, его худое острое лицо посинело от холода, несмотря на теплую дубленку.

– Охо-хох, лучше бы он не брал этого препятствия.

– Он всегда поступал так импульсивно?

– Не знаю… Вечно строил планы, как быстро разбогатеть. То, мол, надо купить землю на Багамах, то поддерживать какого-то чокнутого изобретателя, то решил рекламировать египетские пирамиды. Мы всегда говорили ему, не будь таким идиотом. Понимаете, нам не так легко даются бабки, чтобы бросать их коню под хвост.

– Вы удивились, когда узнали, что он украл деньги? – спросил я.

– Господи боже мой, еще как удивился. Но больше всего меня поразило, зачем он убежал? Почему бы ему не прихватить добычу и не продолжать по-прежнему работать?

– Для этого нужен кураж. – Но кураж как раз у Боба Шермана был. – Кроме того, деньги лежали в тяжелых брезентовых мешках, и понадобилась бы уйма времени, чтобы переложить их. Он бы не успел на свой самолет.

Ринти немного подумал, но ничего полезного в голову ему не пришло.

– Идиот, – воскликнул он, – симпатичная жена, скоро будет ребенок, хорошая работа – неужели вы думаете, что у него нет ни капли здравого смысла?

Да, именно об этом я и думал.

– Но в любом случае мне он оказал любезность, – усмехнулся Ринти, – я получил его лошадь на Больших национальных здесь. – Он чуть распахнул дубленку, чтобы показать мне цвета владельца на его жокейской форме. – Владелец, парень по имени Торп, вообще не очень доволен Бобом. По его расчетам, лошадь должна была выиграть в тот последний день, когда Боб был здесь. Он говорит, что Боб засиделся на старте, потом слишком рано рванул вперед, не нашел места на внешней стороне скаковой дорожки, не правильно взял препятствие с водой, ну, сами понимаете, в общем, во всем виноват Боб.

– Но все же он опять нанял английского жокея.

– О, конечно. Знаете, сколько наших жокеев-стиплеров здесь? Человек пятнадцать. И конюхи в основном англичане или ирландцы. Не так уж много парней, которые, как мы, свободны и могут сами предлагать себя. Но для постоянной работы здесь мало скачек. Некоторые по субботам ездят в Швецию. Там скачки в субботу, а здесь по четвергам и воскресеньям. Тогда все нормально.

– Вы часто приезжали сюда вместе с Бобом?

– По-моему, в этом году три или четыре раза, но я приезжал и в прошлом году, а он нет.

– На сколько дней?

– Обычно только на один день. – Мой вопрос удивил его. – В Англии у нас скачки в субботу в полдень. В шесть тридцать вечера самолет. И в воскресенье мы здесь. Вечером последним рейсом домой или в крайнем случае в понедельник в восемь пятнадцать утра. Иногда мы прилетаем сюда в воскресенье утром. Но тогда приезжаешь весь взвинченный, потому что боишься любой задержки.

– Вы хорошо узнали людей за это время?

– А почему вы спрашиваете?

– Как вы считаете, мог ли Боб тут с кем-то подружиться?

– Господи боже мой, нет. Насколько я знаю, нет. Если он с кем и подружился, то мне это неизвестно. Конечно, он знаком с тренерами, владельцами. Вы имеете в виду девушек?

– В частности, тоже. А были у него девушки?

– Не думаю. Он любит свою миссис.

– Вы не будете возражать, если я попрошу вас вспомнить, с кем Боб был особенно близок?

– Если хотите, пожалуйста. – Его опять удивил мой вопрос.

Ринти задумался и по-настоящему сосредоточился. Я ждал, не торопя его, а сам рассматривал зрителей. По британским стандартам, в основном молодежь, лет до тридцати, половина из них блондины, все в ярких куртках, голубых, красных, оранжевых, желтых – своего рода бессистемная униформа, будто дизайнер придумал ее для хора на сцене.

Ринти поднял голову, и его взгляд словно бы вернулся из прошлого в нынешний день.

– Не могу вам точно сказать… Он останавливался раза два у мистера Сэндвика и говорил, что ему легче с сыном хозяина, чем с самим хозяином… Я видел однажды сына… Они с Бобом стояли рядом и болтали. В перерыве между заездами. Но я бы не сказал, что они были большими друзьями или что-нибудь в таком роде.

– Сколько сыну примерно лет?

– Сыну? Шестнадцать-семнадцать. Может, восемнадцать.

– Кто-то еще?

– Ну… Один из конюхов Гуннара Холта. Ирландец. Падди О'Флагерти. Боб хорошо его знал, потому что Падди работал у старого Тэскера Мейсона, где Боб учился. Когда-то они даже вместе были конюхами, понимаете? По-моему, Боб любил останавливаться у Гуннара Холта из-за Падди.

– А вы не знаете, у Падди есть машина?

– Понятия не имею. А почему бы вам не спросить у него? Он где-то здесь сегодня.

– Вы были тут в тот день, когда Боб исчез?

– Нет.

– Ну… М-м-м… Не можете ли вы вспомнить чего-то такого, что вас поразило?

– Какой чертовски хитрый вопрос! Дайте подумать… Вроде бы ничего такого… разве что… он оставил здесь свое седло.

– Боб?

– Да. В раздевалке. И шлем. Он, должно быть, знал, несчастный идиот, что больше нигде в мире ему не разрешат участвовать в скачках. Иначе бы он никогда не оставил седло и шлем.

Спускаясь по лестнице, я размышлял о том, что Ринти не много мне добавил, но, если бы было достаточно фактов, полиция этой или другой страны уже давно нашла бы Боба Шермана. Рэнджер проводил меня вниз, и я пожелал ему удачи в Больших национальных скачках.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Но не могу пожелать вам того же. Оставьте несчастного подонка в покое.

Внизу Арне беседовал с Пером Бьорном Сэндвиком, они с улыбкой повернулись ко мне, приглашая включиться в их разговор. Мне предстояло задать обидный вопрос, и я постарался сформулировать его как можно тактичнее:

– Мистер Сэндвик, ваш сын Миккель… как вы думаете, он мог отвезти Боба Шермана после скачек? Разумеется, не зная, что у того с собой деньги?

Реакция Пера Бьорна была не такой возмущенной, как могла бы быть у многих отцов, когда их сыновей впутывают в некрасивую историю: связь с вором, хотя бы и невольную. Но Сэндвик остался таким же невозмутимым, только легкая тень пробежала по лицу.

– Миккель еще не может водить машину, – спокойно ответил он. – Семнадцать ему исполнилось шесть недель назад. Он еще школьник.

– Хорошо, – извиняющимся тоном проговорил я и подумал, что это и вправду хорошо.

Пер Бьорн извинился и без заметного раздражения отошел. Арне яростно поморгал и потом спросил, куда я хочу пойти теперь. Я сказал, что хочу встретиться с Падди О'Флагерти. Мы нашли Падди возле конюшен, когда он выводил готового к участию в Больших национальных скачках скакуна Гуннара Холта. Падди, парень в вязаной шапке с помпоном, прежде всего сообщил нам свое нелицеприятное мнение о кобылах вообще и потом представил себя как главного конюха Гунни.

– Что я делаю после скачек? – повторил он мой вопрос. – Что я обычно делаю? Отвожу скакунов домой, привожу их в порядок, смотрю, чтобы они хорошо поели.

– И потом?

– Потом, как всегда, иду в деревню в местный паб. Понимаете, там есть хорошенькая маленькая птичка.

– А машина у вас есть? – спросил я.

– Вообще-то есть, конечно. Но шины у нее стерлись, как зубы у старой лошади. На ней нельзя ездить. Да и зима скоро. Так что сейчас моя машина стоит на кирпичах, понимаете?

– Давно?

– Из-за этих шин меня даже полиция останавливала… Они совсем лысые, если ближе приглядеться… Ну, значит, шесть недель назад я и поставил ее на кирпичи.

Потом мы немного походили, чтобы я получил общее представление об ипподроме, затем направились к башне. Высотой в два этажа с застекленной площадкой на крыше, она чуть-чуть напоминала контрольный пункт для диспетчеров на аэродроме. Здесь сидели двое служащих и, не отрывая глаз от больших полевых биноклей, следили за происходившим на скаковых дорожках. Своеобразный контроль, от которого не ускользало ни одно движение жокея.

Арне представил меня. Чувствуйте себя как дома и приходите когда хотите, улыбаясь предложили они. Я поблагодарил и решил посмотреть следующий заезд отсюда. Прямо внизу открывался овал ипподрома, сейчас двухлетки начинали скачки на тысячу шестьсот метров. Они стартовали почти на уровне башни, устремившись вперед по длинной скаковой дорожке, которая в противоположном от нас конце резко поворачивала и дальше опять шла по пути к финишу. Регистрирующий победителя пост находился как раз внизу под нами. Там был фотофиниш. Всевидящие Глаза только теперь оторвались от биноклей, счастливо кивнули и сообщили, что они вернутся на свои места к следующему заезду.

Спускаясь вслед за ними по лестнице, я попросил Арне объяснить маршрут Больших национальных скачек, потому что мне показалось, будто препятствия стоят не так, как в Англии.

– В каждом круге восемь барьеров. – Он неопределенно помахал рукой в воздухе. – Надо пройти три круга. Вы увидите, когда дадут старт.

Арне метался по ипподрому и, казалось, хотел побывать всюду одновременно, но, когда мы заспешили к паддоку, выяснилось, что он просто хотел есть и рассчитывал что-нибудь перехватить до главного заезда. Его зачаровал огромный сандвич около фута[4] длиной: французская булка, разрезанная вдоль и с одного конца наполненная креветками, потом селедкой, дальше сыром, яйцами и с другого конца холодным мясом. И все это посыпано маринованными огурцами, чем-то хрустящим, но чем, я не понял, и залито майонезом. Арне решил съесть сандвич во время заезда, но я проглотил его сразу.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Примерно +4° С.

2

+33°F=+1°C

3

98 фунтов – чуть меньше 45 кг.

4

Фут – 0, 3м.