# Игра по правилам

Дик Фрэнсис

Профессиональный жокей Дерек Фрэнклин после гибели своего брата наследует его фирму оптовой торговли драгоценными камнями, а также двух скаковых лошадей. Пытаясь разыскать партию алмазов, купленных братом незадолго до смерти, и напав на след махинаций ипподромных дельцов, Дерек оказывается на пути беспощадных преступников. Его жизнь висит на волоске...

## Глава 1

Я пошел по стопам своего брата. Мне перешли в наследство его стол со всеми делами и безделушками, его враги, его лошади и его любовницы. Я унаследовал жизнь своего брата, и это чуть не стоило мне моей собственной.

Мне тогда было тридцать четыре, и, потерпев неудачу в схватке с последним препятствием на скачках в Челтнеме, я был вынужден передвигаться на костылях. Если вам незнакома боль раскалывающейся лодыжки, вам лучше и не знать, что это такое. И, как это всегда бывает, я пострадал вовсе не из-за того, что грохнулся на большой скорости, а из-за того, что принял на себя полтонны веса следовавшей за мной лошади с наездником. Ее переднее копыто приземлилось прямо на мою ногу, оказавшуюся на высушенной солнцем земле. Отпечаток подковы так и запечатлелся на коже ботинка, и врач отдал мне его в качестве сувенира. Медики отличаются своеобразным юмором.

Два дня спустя, когда я пытался смириться с тем, что придется проваляться как минимум шесть недель в самый разгар сезона стипль-чеза и распрощаться с последней надеждой вновь стать чемпионом (а когда жокеям за тридцать – это начало конца их спортивной карьеры), я снял трубку телефона, наверное, уже в десятый раз за то утро, ожидая услышать голос очередного приятеля, звонившего, чтобы выразить свое сочувствие. Однако в трубке раздался женский голос:

– Попросите, пожалуйста, Дерека Фрэнклина.

– Я слушаю.

– Значит, так. – Несмотря на решительность тона, в ее голосе чувствовалось некоторое замешательство, и нетрудно было понять почему. – Вы значитесь у нас ближайшим родственником вашего брата Гревила.

Услышав эти зловещие слова, я почувствовал, как мое сердце тревожно забилось.

– Что случилось? – медленно, вовсе не желая услышать ответ, спросил я.

– С вами говорят из Ипсуича, из больницы святой Екатерины. Ваш брат лежит здесь в палате интенсивной терапии.

«Хорошо, что хоть жив», – тупо подумал я.

– ...и врачи считают, что вам следует сообщить об этом.

– Как он?

– К сожалению, я сама не видела его. Я патронажная сестра, но, насколько понимаю, он в тяжелом состоянии.

– Что с ним?

– Несчастный случай. У него многочисленные переломы, и он находится в реанимации.

– Я приеду, – сказал я.

– Да, возможно, так будет лучше.

Поблагодарив ее сам не знаю за что, я положил трубку и почувствовал, как у меня закружилась голова, а к горлу подступил ком.

«С ним будет все в порядке, – убеждал я себя. – Интенсивная терапия означает лишь то, что о нем усиленно заботятся. Конечно, он выкарабкается».

Пытаясь заглушить беспокойство, я стал думать о прозаических вещах: как с раздробленной лодыжкой преодолеть сто пятьдесят миль, разделявшие Хангерфорд в Беркшире, где я жил, и Ипсуич в Суффолке. К счастью, болела левая нога, а это значит, что скоро я смогу без проблем разъезжать на своей машине. Но именно в этот день, несмотря на болеутоляющее и лед, распухшая лодыжка здорово давала о себе знать: она горела, и в ней что-то болезненно пульсировало. От каждого движения у меня перехватывало дыхание, и отчасти я сам был в этом виноват.

Из-за своего опасения, если не сказать, страха перед гипсовой броней я накануне долго и упорно убеждал несчастного хирурга-ортопеда наложить мне вместо гипса обыкновенную повязку. Предпочитая заковать мою ногу в броню, хирург лишь привычно заворчал, выслушав мою просьбу. Для мышц повязка, на которой я настаивал, была бы лучше, однако она не защищала ногу от сотрясений, и, как доктор неоднократно предупреждал меня, двигаться с ней мне будет больнее.

– Зато с повязкой я буду скакать гораздо шустрее.

– Пора бы перестать ломать кости, – промолвил хирург со вздохом и, пожав плечами, крепко замотал мою ногу. – Скоро ты добьешься того, что сломаешь себе что-нибудь более существенное.

– Вообще-то я предпочитаю ничего не ломать.

– Хорошо, что на этот раз мне хоть не пришлось ставить штифты, – продолжал он. – Ты просто сумасшедший.

– Ладно. Большое спасибо.

– Отправляйся домой и не беспокой ногу. Дай костям возможность срастись.

Им представилась такая возможность по дороге в Ипсуич на заднем сиденье моего автомобиля, за рулем которого сидел Брэд, безработный сварщик. Неразговорчивый и упрямый, Брэд был безработным по привычке и по собственному желанию. Однако он ухитрялся влачить свое скромное существование, подрабатывая то там, то здесь где-то в окрестностях, у тех, кто мог терпеть его характер. Поскольку я предпочитал молчать, чем беседовать с Брэдом, пусть даже довольно редко, мы прекрасно ладили друг с другом. Хотя ему еще не было и тридцати, он выглядел на сорок. Жил он вместе с матерью.

Брэд без особого труда отыскал больницу святой Екатерины. Помогая мне выбраться из машины и протягивая костыли, он сказал, что поставит машину на стоянку и подождет в приемной, так что я могу не торопиться. За день до этого он точно так же просидел из-за меня в течение нескольких часов, не выразив ни раздражения, ни сочувствия, в тихом и угрюмом ожидании.

В реанимации дежурили проворные медсестры, которые, взглянув на мои костыли, сказали, что я пришел не в то отделение, но когда они поняли, кто я такой, то с сочувствием на лицах снабдили меня халатом и маской и проводили к Гревилу.

Я ошибался, представляя себе палату реанимации полной света и металлического стука инструментов, она оказалась совсем не такой, по крайней мере, та комната, куда я вошел. В тускло освещенной палате царил покой, а звуки, которые мне удалось различить, были едва уловимы.

Гревил лежал на высокой кровати, среди переплетения многочисленных проводов и трубочек. На нем ничего не было, если не считать накинутой на бедра узкой простынки, его голова была наполовину обрита. На животе и на бедре, словно следы от гусениц, виднелись свеженаложенные швы, по всему телу темнели пятна синяков.

За кроватью тянулся ряд пустых экранов, поскольку информация с электродов поступала на аппаратуру, находившуюся в комнате напротив. Мне сказали, что ему не нужна постоянная сиделка, однако они непрерывно ведут наблюдение за его состоянием.

Он лежал без сознания, с бледным и спокойным лицом, слегка повернутым в сторону двери, словно в ожидании посетителей. С целью понижения внутричерепного давления ему сделали трепанацию черепа, и на рану была наложена пухлая мягкая повязка, напоминавшая скорее подушку, которая поддерживала его голову.

Гревилу Саксони Фрэнклину, моему брату, который на девятнадцать лет старше меня, не суждено больше жить. Надо было смотреть правде в глаза и как-то с этим смириться.

– Привет, дружище, – сказал я. Это приветствие было в его стиле, но сейчас на него не последовало никакой реакции. Я дотронулся до его руки, она была теплой и мягкой, с чистыми и ухоженными, как всегда, ногтями. Я чувствовал его пульс, жизнь еще теплилась в нем, сердце билось благодаря электростимуляторам. Через торчавшую у него в горле трубку механически входил и выходил из легких воздух. Импульсы его мозга угасали. «Где сейчас его душа? – подумалось мне. – Где его ум, упорство, энергия? Понимает ли он, что умирает?»

Я не хотел просто так оставлять его. Никто не должен умирать в одиночестве. Я вышел из палаты и сказал об этом.

Какой-то врач в зеленом комбинезоне ответил, что после полного прекращения мозговой деятельности они выключат аппаратуру только с моего согласия. Мне предложили остаться у постели брата до самого критического момента.

– Но смерть, – мрачно сказал доктор, – наступит незаметно, без какого-либо кризиса. – Немного помолчав, он добавил:

– Прямо по коридору есть комната для посетителей, там можно выпить кофе и перекусить.

«Ложный пафос и трагедия, – подумал я, – это его повседневная жизнь». Я доковылял до приемного отделения, нашел Брэда, все рассказал ему и предупредил, что мне, видимо, придется здесь задержаться, возможно, на всю ночь.

Он жестом показал, что не возражает, и сказал, что будет где-нибудь поблизости, а если и уйдет, то оставит у дежурного записку. Как бы там ни было, мне будет нетрудно его найти. Кивнув, я вновь поднялся наверх и увидел в комнате для посетителей молодую пару, погруженную в свое горе. Жизнь их ребенка, как и жизнь Гревила, висела на волоске.

Комната была светлой, уютной, но бездушной, и, слушая редкие всхлипывания молодой мамаши, я думал о том, сколько горя изо дня в день приходилось видеть этим стенам. Жизнь пинает человека, как футбольный мяч, так, по крайней мере, мне казалось. Особенно легко лично мне никогда не бывало, однако это было в порядке вещей, это было нормально. Многим, как мне казалось, пришлось побывать в роли футбольного мяча. Большинство выживало. Некоторые – нет.

Гревил просто оказался в неподходящий момент не там, где надо. Из того немногого, что я узнал в больнице, я понял, что он шел по Ипсуич-Хай-стрит и на него с большой высоты рухнули строительные леса, которые должны были демонтировать. Один из строителей погиб, другого с переломом бедра отвезли в больницу. Моему же брату одна металлическая балка распорола живот, другая вонзилась в ногу, что-то тяжелое свалилось на голову и вызвало травму черепа с обширным кровоизлиянием. Это произошло накануне под вечер; с того самого момента он не приходил в сознание. Его личность не могли установить до тех пор, пока рабочие, разгребавшие обломки, не нашли его записную книжку и не передали ее в полицию.

– А бумажник? – спросил я.

Бумажника не было. Только записная книжка, в которой на первой странице было аккуратно написано: «Ближайший родственник – брат, Дерек Фрэнклин», и номер телефона. До этого они не располагали ничем, кроме инициалов Г.С.Ф., вышитых чуть выше кармана его изодранной, забрызганной кровью рубашки.

– Шелковой рубашки, – с каким-то неодобрением подчеркнула медсестра, словно шелковые сорочки с вышитой монограммой были чем-то аморальным.

– В карманах больше ничего не было? – поинтересовался я.

– Связка ключей и носовой платок. Больше ничего. Вам их отдадут, разумеется, вместе с записной книжкой, часами и кольцом.

Я кивнул, не было смысла спрашивать когда.

День, странный и нереальный, тянулся, словно в искривленном времени. Я вернулся, чтобы еще побыть с Гревилом, но он лежал неподвижно, в своем угасающем бессознательном состоянии и уже непохожий на себя. Если Вордсворт был прав в отношении бессмертия, то за сном и беспамятством следовало пробуждение, и мне следовало радоваться, а не горевать.

Я вспоминал, каким он был, и о том, как складывались наши родственные отношения.

Мы никогда не жили с ним по-семейному вместе, потому что, когда я родился, Гревил уехал учиться в университет и устраивать свою жизнь. Когда мне было шесть, он уже был женат, а когда мне исполнилось десять, он развелся. На протяжении долгих лет он был как гость, которого я встречал лишь на семейных праздниках и торжествах, становившихся все более редкими, по мере того как наши родители старели и умирали. Затем встречи и вовсе прекратились, когда сестры, связывавшие нас с Гревилом, эмигрировали: одна – в Австралию, другая – в Японию.

И только спустя много лет, в течение которых мы обменивались лишь поздравительными открытками по поводу Рождества или дней рождения, когда мне самому уже исполнилось двадцать восемь лет, мы вдруг встретились на железнодорожной станции и подружились в поезде. Однако и тогда мы не стали очень близкими друзьями, лишь иногда перезванивались, приглашая время от времени друг друга в ресторан и получая от этого удовольствие.

Мы росли в разных условиях: Гревил – в регентском доме в Лондоне, когда отец работал управляющим на одном из крупных землевладельческих предприятий; я – в уютном загородном доме, когда он ушел на пенсию. Мать водила Гревила по музеям, картинным галереям и театрам; у меня вместо этого были пони.

Даже внешне мы были не похожи друг на друга. Гревил, как и отец, был шести футов росту, я – на три дюйма ниже. Волосы брата, теперь уже седеющие, были светло-русыми и абсолютно прямыми, мои – темно-каштановыми и вьющимися. Мы оба унаследовали от матери светло-карие глаза и превосходные зубы, а от отца – худощавое телосложение, но наши довольно приятные лица были совершенно непохожи.

Брат хорошо помнил наших родителей в расцвете сил, я же оказался свидетелем их болезней и смерти. Отец был на двадцать лет старше матери, однако первой умерла она, что казалось чудовищной несправедливостью. После этого мы жили со стариком некоторое время вместе в обоюдном снисходительном непонимании, хотя я нисколько не сомневался, что он по-своему любил меня. Ему было шестьдесят два, когда я родился, а умер он в день моего восемнадцатилетия, оставив мне деньги на образование и список наставлений, некоторым из которых я следовал.

Гревил лежал совершенно неподвижно. Неловко потоптавшись на своих костылях, я подумал, что хорошо бы попросить стул. «Я больше никогда не увижу его улыбки, – проносилось у меня в голове, – его светящихся глаз, его сверкающих зубов, не услышу его иронических высказываний о жизни, не почувствую его силы и уверенности».

Он был полицейским судьей и занимался импортом и продажей полудрагоценных камней. Кроме этих голых фактов, я почти ничего не знал о его жизни, потому что всякий раз, когда мы встречались, его, казалось, неизменно больше интересовало то, чем занимаюсь я. Сам он держал лошадей с того дня, когда позвонил мне, чтобы посоветоваться: кто-то из его знакомых, одолживший у него деньги, предложил расплатиться с ним скаковой лошадью. Гревила интересовало мое мнение. Я пообещал ему перезвонить, узнал, что это за лошадь, решил, что сделка честная, и посоветовал брату соглашаться, если у него не было других сомнений.

– Не вижу причин сомневаться, – ответил он. – Ты не поможешь мне с оформлением бумаг?

Я, конечно, согласился. Когда мой брат Гревил о чем-то просил, согласиться было нетрудно, гораздо труднее было ему отказать.

Лошадь одержала несколько побед, и у него появился интерес к другим лошадям, хотя сам он редко ходил на скачки, что было вполне типичным для владельцев лошадей и полной загадкой для меня. Он наотрез отказался держать их для скачек с препятствиями, объясняя это тем, что я могу разбиться на одном из его «приобретений». Мой рост был слишком высок для гладких скачек, и ему так казалось спокойнее. Я никак не мог убедить его, что мне бы очень хотелось скакать на его лошадях, и я в конце концов оставил свои попытки. Если Гревил что-то решал, то он был непоколебим.

Каждые десять минут в палату бесшумно входила медсестра. Она некоторое время стояла возле кровати и проверяла, все ли было в порядке с приборами. Она вежливо улыбалась мне, заметив раз, что мой брат не знает о моем присутствии и вряд ли оно приносит ему хоть какое-то облегчение. – Как, впрочем, и мне, – ответил я. Кивнув, она удалилась, а я остался еще на пару часов. Прислонившись к стене, я стоял и думал, какая ирония заключалась в том, что смерть вдруг настигла именно его, хотя эти полгода отчаянно рисковал жизнью я.

Вспоминая тот длинный вечер, странным кажется и то, что я совершенно не задумывался о последствиях его смерти. Настоящее все еще заполняло те безмолвно уходившие часы, и я считал, что меня ждет лишь нудное заполнение документов, связанных с похоронными формальностями, о чем я старался особенно не думать. Я смутно представлял, что должен буду позвонить сестрам и, возможно, услышать, как они немного порыдают в трубку, но я уже знал, что они скажут: «Ты ведь обо всем позаботишься, правда? Мы уверены, что ты все сделаешь как надо». И они не поедут через полсвета, чтобы в трауре постоять под дождем у могилы брата, которого они если и видели, то, в лучшем случае, раза два за последние десять лет.

Что будет потом, я не думал. Единственным, что по-настоящему связывало нас с Гревилом, были узы крови, и, как только с этим будет все кончено, от него останется лишь память. С сожалением я наблюдал за бьющимся на его шее пульсом. Когда пульс пропадет, я вернусь к своей жизни и всего лишь буду время от времени тепло вспоминать о нем и об этой горестной ночи.

Я прошел в комнату для посетителей, чтобы дать ногам немного отдохнуть. Пребывавшие в отчаянии молодые родители еще не ушли, они сидели с ввалившимися от слез глазами в объятиях друг друга, но вот за ними пришла угрюмая санитарка, и вскоре до меня донесся душераздирающий крик матери, свидетельствовавший о ее невосполнимой утрате. Я почувствовал, как от жалости к ней, совершенно чужой женщине, слезы жгут мне глаза. Умерший ребенок, умирающий брат, всеобщее, всех сближающее несчастье. Я намного острее ощутил свою боль, вызванную неминуемой смертью Гревила, после того, как умер этот ребенок, и понял, что недооценил свое горе. Мне будет очень не хватать его.

Положив свою сломанную ногу на стул, я немного задремал, и незадолго до рассвета та же самая санитарка с тем же выражением лица пришла уже за мной.

Я последовал за ней по коридору в комнату, где лежал Гревил. На этот раз там было гораздо светлее и многолюднее. Экраны стоявших вдоль кровати приборов светились. По ним двигались бледно-зеленые полосы, одни – равномерными скачками, другие – абсолютно прямые.

Не требовалось никаких объяснений, но мне тем не менее рассказали, что прямые линии свидетельствовали о деятельности мозга Гревила, которая полностью прекратилась.

Нас не надо было оставлять наедине, чтобы попрощаться. В этом не было смысла. Достаточно было моего присутствия. Они спросили моего согласия на отключение аппаратуры, и я дал его. Двигавшиеся скачками линии тоже выпрямились, и все, что еще было в этом неподвижном теле, ушло.

* * *

Ушло много времени на то, чтобы что-то сделать утром, которое оказалось утром воскресного дня.

Потеряв счет времени, я начал вспоминать. В четверг я сломал лодыжку, в пятницу на Гревила рухнули строительные леса, в субботу Брэд привез меня в Ипсуич. Казалось, все это произошло невероятно давно – наглядный пример теории относительности.

Вроде бы строительных рабочих можно было привлечь к ответственности. Мне предлагали проконсультироваться у адвоката.

Вчитываясь в многочисленные документы и бумаги и пытаясь принять какое-то решение, я вдруг понял, что не знаю, чего бы хотел Гревил. Если бы он оставил завещание, то, вероятно, оставил бы и какие-нибудь наставления, которые я должен был бы выполнить. Я вздрогнул от мысли, что, может быть, только и знаю о том, что он умер. Я наверняка должен был кому-то сообщить об этом, но не знал кому.

Я поинтересовался записной книжкой, которую полиция нашла среди строительных обломков, и теперь мне отдали не только ее, но и все остальное, что было при нем: ключи, часы, носовой платок, кольцо, мелочь, ботинки, носки, куртку. Как выяснилось, остальную одежду, изодранную и окровавленную, уже сожгли. От меня требовалось расписаться за все взятые вещи, поставив напротив каждой из них галочку.

Их вывалили из большого коричневого пластикового пакета, в котором они хранились. На пакете с обеих сторон было написано белыми буквами: «Больница св. Екатерины». Я положил ботинки, носки, носовой платок и куртку снова в пакет и вновь крепко завязал его, потом сунул большую связку ключей, часы, кольцо и деньги себе в карман и наконец раскрыл записную книжку.

На первой странице Гревил написал свое имя, домашний телефон в Лондоне и служебный телефон, но никаких адресов. Внизу страницы, напротив пометки «При несчастном случае звонить», он вписал: «Дереку Фрэнклину, брату, ближайшему родственнику».

Эту записную книжку я как-то послал ему на Рождество: их выпускала Ассоциация жокеев совместно с Обществом жокеев-инвалидов. Меня неожиданно тронуло то, что он пользовался именно этой книжкой, в то время как у брата наверняка было много других. Написанное на первой странице мое имя заставило задуматься о том, как он в действительности ко мне относился: неужели мы так много значили друг для друга, сами того не подозревая?

Я с грустью положил записную книжку в другой карман брюк. Я подумал, что следующим утром мне придется позвонить к нему в офис и сообщить эту мрачную новость. Раньше мне никого известить не удастся, так как я не знал ни имен, ни телефонов тех, кто с ним работал. Знал я лишь то, что у брата не было партнеров, поскольку он неоднократно повторял, что может вести свое дело только сам, что партнеры часто готовы вцепиться друг другу в горло, а ему это было совершенно ни к чему.

Все подписав, я намотал завязки пластикового пакета себе на руку и потащился с ним и со своими костылями вниз, в приемное отделение, где тем ранним воскресным утром почти никого не было. Не было там и Брэда, и его обещанной записки у дежурного. Мне оставалось лишь сесть и ждать. Я нисколько не сомневался, что он в конце концов придет, как всегда мрачный, сутулый и неторопливый, и я не ошибся.

Он заметил меня издалека, подошел и, остановившись футах в десяти, спросил:

– Так я пойду за машиной, что ли?

Я кивнул, и он, развернувшись, вышел. Брэд весьма немногословен. Я медленно последовал за ним, пиная костылем болтавшийся у меня на руке пластиковый пакет. Если бы я соображал быстрее, то мог отдать его Брэду, но, похоже, я всегда туго соображал.

На улице ярко светило теплое октябрьское солнце. Я вдохнул свежий ароматный воздух и, отойдя от двери, приготовился еще немного подождать, но в этот момент меня совершенно неожиданно яростно сбили с ног.

Я даже не заметил, кто это был; только что стоял, бездумно опираясь на свои костыли, и вдруг, получив страшнейший удар в спину, растянулся лицом вниз на черном асфальте перед больницей. Пытаясь спастись, я инстинктивно опустил левую ногу, и она, подвернувшись под моим весом, причинила мне бессмысленные муки. Упав плашмя на живот, я был словно в тумане и слабо соображал, что кто-то выбил у меня костыль и, забросив его куда-то в сторону, дернул за болтавшийся у меня на руке пакет.

Потом он, а, судя по силе и напору, это мог быть только «он», упершись ногой мне в спину, навалился на меня всем своим весом. Грубо заломив мне руку за спину, он резанул по пластиковому пакету, а заодно и по моей руке. Я почти не чувствовал боли. Мучения, причиняемые лодыжкой, затмили все остальное.

– Эй! Эй ты! – услышал я чей-то приближавшийся голос, и мой обидчик, вскочив с меня, унесся прочь так же быстро, как и появился.

Это Брэд пришел ко мне на помощь. В любой другой день здесь было бы много людей, но не воскресным утром. Такое впечатление, что вокруг не было ни души. И прибежал только Брэд. "

– Вот дьявол, – раздался сверху голос Брэда. – Ты в порядке?

«Едва ли», – подумал я. Он пошел и принес мне отброшенный костыль.

– У тебя рука в крови! – воскликнул он. – Ты что, не хочешь вставать?

Я не был уверен, стоит ли, но, похоже, ничего другого мне не оставалось. Когда я наконец более-менее поднялся, он, хладнокровно посмотрев на мое лицо, заявил, что нам лучше вернуться в больницу. И поскольку спорить не хотелось, мы так и сделали.

Сев на одно из крайних сидений, я подождал, пока боль немного стихнет. И когда у меня в голове прояснилось, я подошел к столику дежурной и объяснил, что произошло.

Дежурившая в приемном отделении женщина пришла в ужас.

– Неужели кто-то украл у вас пластиковый пакет! – воскликнула она, округлив глаза. – Ведь всем в округе известно, что это за пакеты. В них всегда кладут вещи тех, кто умер или поступил в больницу в результате несчастного случая. Конечно, все знают, что в них могут оказаться деньги и драгоценности, но я никогда не слышала, чтобы у кого-то украли такой пакет. Какой ужас! И на какую же сумму вас обокрали? Вам следует обратиться в полицию.

От бессмысленности этого совета я вдруг почувствовал усталость. Какой-то хулиган позарился на вещи покойника, и в полиции мои показания будут числиться среди множества других нераскрытых дел об уличных грабежах. Насколько я понял, я вдруг оказался в категории немощных людей, например, старушек, и, как бы мне ни было тошно от этой мысли, на своих костылях я именно так и выглядел.

Превозмогая боль, я поплелся в уборную и, открыв холодную воду, подставил под нее свою кровоточащую руку. Рана оказалась скорее широкой, чем глубокой, и ее можно было считать царапиной. Я со вздохом промокнул бумажным полотенцем сочившуюся кровь, снял все еще намотанные у меня на руке бело-коричневые обрезки пакета и выбросил их в корзину для мусора. «До чего же нелепое и удручающее продолжение получило то, что произошло с моим братом», – устало думал я.

Когда я вышел на улицу, Брэд с определенной тревогой в голосе спросил:

– Ты собираешься ехать в полицию, что ли? Заметно было его облегчение, когда я, отрицательно покачав головой, ответил:

– Только если ты сможешь подробно описать того, кто на меня напал.

По его лицу трудно было догадаться, сможет он или нет. Я подумал, что смогу спросить его об этом потом, по дороге домой, но когда спросил, то получил следующий ответ:

– На нем были джинсы и такая вязаная шапочка. И еще у него был нож. Лица я не видел – он вроде был ко мне спиной, но нож блеснул на солнце, понимаешь? Все произошло так быстро. Я думал, тебе – крышка. Потом он убежал с пакетом. Я скажу, тебе здорово повезло.

Я вовсе не считал, что мне повезло, но все относительно.

Выдав все это, что для него было длинной речью, Брэд, по обыкновению, ушел в молчание. Интересно, что подумает грабитель, когда увидит свои трофеи – бесполезные для него ботинки, носки, носовой платок и куртку, о потере которых, если хорошенько подумать, не стоило и заявлять в полицию. Все, что с Гревилом могло быть ценного, наверняка в его бумажнике, еще раньше попавшем в руки какого-то другого хищника.

На мне все еще были рубашка, галстук и свитер.

Пиджак я не надевал. На костылях в свитере было гораздо удобнее, чем в пиджаке. Бессмысленно было гадать, залез бы вор в карманы моих брюк, если бы не крик Брэда, или пырнул бы меня ножом под ребра. Кто мог сейчас об этом сказать? Я знал наверняка, что с ним не справился бы, однако в любом случае его трофеи оказывались скудными. Кроме вещей Гревила, у меня была лишь моя кредитная карточка и небольшое количество денег в бумажнике – привычка ходить налегке.

Я оставил эти мысли и, чтобы отвлечься от боли в лодыжке, задумался над тем, что мог Гревил делать в Ипсуиче. Может, его уже с пятницы кто-то ждал? Как он туда приехал? Если он где-то там оставил свою машину, то как мне удастся ее найти, учитывая то, что я не знал ни номера, ни марки? Был ли у него по-прежнему «Порше»? «Ну кто-то же должен знать, – стараясь не отягощать себя проблемами, решил я. – У него в офисе, в гараже возле дома, кто-нибудь из друзей. В конце концов, это не моя забота».

В течение трех часов езды до Хангерфорда Брэд сказал лишь, что в машине кончается бензин, это было тут же исправлено, и затем, в получасе от дома, что, если я хочу, он неделю с удовольствием повозит меня.

– Завтра утром в половине восьмого, – предложил я, прикидывая время.

Он буркнул в ответ что-то типа «да», и я принял это за согласие.

Брэд подвез меня к дому, как и раньше, помог вылезти из машины, протянул костыли, запер машину и отдал мне ключи, так и не проронив ни слова.

– Спасибо, – сказал я.

Не глядя мне в лицо, он кивнул головой, повернулся и неуклюжей походкой направился к дому своей матери. Я смотрел ему вслед. Возможно, этот человек с трудным характером, совершенно не умеющий ладить с людьми, сегодня утром спас мне жизнь.

## Глава 2

На протяжении трех лет я снимал нижний этаж старого дома на повороте с центральной улицы, проходившей через весь древний городишко. Спальня с ванной выходили на восток, на улицу, а просторную комнату, служившую для всех остальных целей, заливали лучи заходящего солнца. Вокруг дома был маленький, окаймленный ручьем сад, общий с хозяевами дома, пожилой супружеской парой, жившей наверху.

Мать Брэда долгие годы приходила к ним убирать и готовить; Брэд, когда у него было настроение, занимался ремонтом дома, рубил дрова. Вскоре после того, как я там поселился, мать и сын как-то ненавязчиво предложили свои услуги и мне, что меня очень устраивало. Жизнь текла легко и спокойно; однако если говорить о доме, как о том месте, где твое сердце, то жил я в Даунсе, где гуляет ветер, на конных дворах и на захватывающих дух скаковых кругах, где я работал.

Войдя в тихую комнату, я сел на диван, обложив ногу льдом, смотрел, как вдали за ручьем садится солнце, и думал, что скорее всего мне следовало бы остаться в больнице в Ипсуиче. Левая нога от колена вниз жутко болела, и становилось ясно, что падение не прошло даром для полученной мною в четверг травмы, а здорово усугубило ее. Мой хирург собирался уезжать на выходные в Уэльс, но я сомневался, что услышал бы от него что-нибудь еще, кроме «А что я вам говорил?». В конце концов, приняв очередную таблетку обезболивающего и сменив ледяной компресс, я стал соображать, сколько сейчас времени в Токио и Сиднее.

Я позвонил туда в полночь, когда в этих городах было уже утро, и удачно дозвонился до обеих сестер. «Бедный Гревил, – грустно сказали они. – Делай так, как сочтешь лучше. Положи от нас цветы. Держи нас в курсе дела».

«Хорошо», – пообещал им я. «Бедный Гревил», – искренне не унимались они. Потом они сказали, что в любое время будут рады видеть меня в Токио, в Сиднее, что у их детей, как и у мужей, было все хорошо, а у меня? Все ли хорошо у меня? Ах, Гревил, бедный Гревил!

Я уныло положил трубку. Семьи распадаются, и некоторые распадаются так, что и не соберешь. Я знал сестер лишь по фотографиям, которые они иногда присылали на Рождество. А они даже не узнали моего голоса.

Утром, делая все не торопясь, поскольку это было самое приятное, я, как и накануне, надел рубашку, галстук, свитер, ботинок на правую ногу, носок – на левую. Несмотря на то что Брэд пришел на пять минут раньше, я был уже готов.

– Мы едем в Лондон, – сказал я. – Вот карта с отмеченным на ней местом. Как ты думаешь, сможешь найти?

– У меня есть язык, – ответил он, уставившись на лабиринт дорог. – Думаю, да.

– Тогда заводи.

Кивнув, он немного помог мне залезть на заднее сиденье и проехал семьдесят миль в оживленном потоке машин в молчании. Затем, вопя через свое окошко на уличных торговцев, он пересек Холборн и, свернув пару раз не туда, сам догадался, куда надо ехать. Мы оказались на шумной улице за углом Хэттон-Гарден.

– Вот, – показывая рукой, сказал он. – Номер пятьдесят шесть. Вот это здание.

– Великолепно.

Он помог мне вылезти из машины, подал костыли и дошел со мной до тяжелой стеклянной двери, чтобы помочь мне открыть ее. В вестибюле за столиком сидел мужчина в фуражке, олицетворявший охрану. Он грозно спросил меня, какой мне нужен этаж.

– "Саксони Фрэнклин", – сказал я.

– Имя? – вновь спросил он, сверяясь с каким-то списком.

– Фрэнклин.

– Меня интересует ваше имя! Я объяснил, кто я. Он поднял брови, взял телефонную трубку и, нажав кнопку, сказал:

– Пришел некий мистер Фрэнклин, он сейчас поднимется.

Брэд поинтересовался, где можно поставить машину, и тот ответил, что за домом есть двор. Брэд сказал, что подождет меня, что я могу не беспокоиться и не торопиться.

До шестого этажа этот современный дом тесно окружали его причудливо украшенные викторианские соседи, но он возвышался над ними еще четырьмя стеклянными этажами.

Как оказалось, «Саксони Фрэнклин» была на восьмом. Лифт плавно доставил меня наверх, и, помогая себе локтями, я вошел через тяжелые двойные стеклянные двери в вестибюль, где находились стол дежурного, несколько кресел для посетителей и двое полицейских.

За полисменами стояла женщина средних лет, выглядевшая явно взволнованной.

Я тут же решил, что о смерти Гревила уже стало известно и мне, вероятно, не стоило приезжать, однако, похоже, стражи порядка были здесь совсем по другой причине.

Взволнованная леди, окинув меня отсутствующим взором, сказала:

– Это не мистер Фрэнклин. Охранник сообщил, что поднимается мистер Фрэнклин.

Я немного рассеял подозрения полицейских, сказав вновь, что я брат Гревила Фрэнклина.

– Да, – подтвердила женщина. – Брат у него действительно есть.

Их взгляды упали на мои костыли.

– Мистер Фрэнклин еще не пришел, – сообщила мне женщина.

– Э... А в чем дело? – спросил я.

Никто не выразил желания объяснить. Тогда я обратился к женщине:

– Простите, я не знаю, как вас зовут.

– Эдамс, – смущенно ответила она. – Аннет Эдамс. Я личный секретарь вашего брата.

– К сожалению, – медленно произнес я, – мой брат сегодня вообще не придет. С ним произошел несчастный случай.

По моему голосу Аннет Эдамс поняла, что последуют печальные новости. Классическим жестом она положила руку на сердце, словно пытаясь остановить его в груди, и тревожно спросила:

– Какой несчастный случай? Авария? Он ранен?

Она безошибочно прочла ответ по моему лицу и, нащупав другой рукой одно из кресел, бессильно опустилась в него, потрясенная.

– Вчера утром он скончался в больнице, – сказал я, обращаясь и к ней и к полисменам. – В прошлую пятницу на него рухнули строительные леса. Я был с ним в больнице.

Один из полицейских обратил внимание на мою бездействующую ногу.

– И вы тоже пострадали, сэр?

– Нет. Я получил травму в другом месте. Я не был свидетелем того, как с ним это случилось, а был возле него, когда он умирал. Меня вызвали, позвонив по телефону из больницы.

Переглянувшись, полисмены наконец решили объяснить, почему они здесь.

– В выходные кто-то ворвался в этот офис, сэр.

Миссис Эдамс обнаружила это, придя на работу сегодня рано утром. Она нас и вызвала.

– Какая разница? Теперь это не имеет никакого значения, – сказала леди, заметно бледнея.

– Там полный разгром, – продолжал полицейский, – но миссис Эдамс не знает, что украдено. Мы ждали вашего брата, чтобы он мог нам сказать.

– Господи, Боже мой, – судорожно повторяла Аннет.

– Здесь есть кто-нибудь еще? – спросил я ее. – Может быть, кто-то сделает вам чай? – «Прежде чем ты упадешь в обморок», – добавил я про себя, но вслух не сказал.

Аннет едва заметно кивнула, показав глазами на дверь, расположенную напротив стола. Я решительно направился туда и попытался ее открыть. Она не поддавалась – ручка не поворачивалась.

– Она электронная, – слабым голосом объяснила Аннет. – Необходимо знать правильный номер...

Она откинула голову на спинку кресла и сказала, что не может вспомнить, какой номер должен быть сегодня: его часто меняли. Она вроде бы прошла через дверь с полицейскими, и та захлопнулась за ними.

Один из полисменов, подойдя к двери, решительно забарабанил по ней кулаком с криком «полиция», что тут же возымело желаемый эффект. Он без обиняков заявил возникшей в дверном проеме молоденькой женщине о том, что ее босс скончался, что миссис Эдамс чуть не упала в обморок и ей бы очень не помешал сейчас горячий, крепкий и сладкий чай.

Ужаснувшись, молодая женщина удалилась, унося с собой страшную новость, полисмен блокировал электронную дверь, приставив к ней взятый из-за стола дежурного стул, чтобы она не закрылась.

Я получил возможность получше разглядеть обстановку, которая сначала показалась мне сплошь серой. На светлом зеленовато-сером ковре стояли угольного цвета кресла и черный матовый стол некрашеного и неполированного дерева. Чуть сероватые стены были увешаны многочисленными геологическими картами в рамках, одинаковых по размеру, черных и тонких. Прижатая стулом дверь и другая такая же, но еще закрытая были покрашены в тот же цвет, что и стены. Все это, освещаемое утопленными в потолок лампами, выглядело и лаконично, и изысканно являясь правдивым олицетворением характера моего брата.

На миссис Аннет Эдамс, которая все еще не могла прийти в себя от такого количества неприятностей в понедельник утром, была угольно-серая юбка, кремовая блузка и жемчужное ожерелье. Темноволосая, она выглядела лет на пятьдесят, и, судя по остановившемуся взгляду, я решил, что ее смятение никогда не пройдет.

Молодая женщина вскоре вернулась с ярко-красной дымящейся чашечкой, и Аннет Эдамс послушно сделала несколько глотков, слушая, как полицейские рассказывали мне, что преступник поднялся сюда не в том главном лифте, что для посетителей, а в другом, в глубине здания, которым пользовались служащие расположенных на всех этажах офисов. В него можно было войти с заднего вестибюля, который, в свою очередь, выходил во двор, где стояли машины, то есть где сейчас предположительно ждал Брэд.

Бандит скорее всего проехал на десятый этаж, забрался по служебной лестнице на крышу, ухитрился спуститься снаружи на восьмой и, разбив окно, проник внутрь.

– Что значит «ухитрился»? – спросил я.

– Мы не знаем, сэр. Как бы там ни было, он не оставил следов. Возможно, он воспользовался веревкой.

Полицейский пожал плечами.

– Мы там еще внимательно не смотрели. Мы решили узнать, что пропало, прежде чем... э... Понимаете, нам бы не хотелось тратить время на всякую чепуху.

Я кивнул. «Вроде пропавших ботинок Гревила», – добавил я про себя.

– Здесь, в окрестностях Хэттон-Гарден, повсюду ювелирные магазины. Нам то и дело звонят по поводу взломов и ограблений.

– Тут в офисе много камней, – добавил другой полицейский, – однако сейф цел, и миссис Эдамс говорит, что из других хранилищ вроде бы ничего не пропало. Только у мистера Фрэнклина был ключ от сейфа, где хранятся самые ценные шлифованные камни.

«Никаких ключей у мистера Фрэнклина нет. Все его ключи у меня в кармане. И, пожалуй, можно об этом сказать», – решил я.

При виде этой, должно быть, очень хорошо знакомой ей связки ключей у миссис Эдамс навернулись слезы. Она поставила чашку, огляделась в поисках салфетки и разрыдалась.

– Значит, он действительно умер, – всхлипывала она, словно не поверив этому раньше.

Когда Эдамс немного пришла в себя, я попросил ее показать ключ от сейфа. Им оказался самый длинный и тонкий из связки. И вскоре мы, пройдя через «блокированную» дверь, уже шли по центральному коридору, по обеим сторонам которого располагались просторные комнаты. Высовывавшиеся из них лица с испугом глядели на нас. Мы остановились перед ничем не примечательной дверью, которую можно было бы принять за дверь туалета, но никоим образом не сейфа.

– Вот, – решительно сказала Аннет Эдамс, утвердительно кивнув головой.

Я вставил тонкий ключ в обыкновенную маленькую скважину и неожиданно ощутил, что он поворачивался против часовой стрелки. Толстая тяжелая дверь, поддавшись, открылась направо. Автоматически включившийся свет осветил то, что в действительности напоминало большой встроенный шкаф с несколькими окрашенными белой краской полками на левой стене, уставленными белыми картонными коробочками.

Все молча смотрели. Все, казалось, было на месте.

– Кто знает, что должно быть в этих коробках? – спросил я и тут же получил ожидаемый ответ: мой брат.

Войдя в сейф, я снял крышку с одной из ближайших коробок, на которой была наклеена этикетка: «MgAl2О4, Бирма». В коробке было с дюжину глянцевых белых конвертов, каждый шириной с саму коробку. Я вытащил один из них, чтобы открыть.

– Осторожно! – воскликнула Аннет Эдамс, глядя, как я балансирую на костылях, испуганная моей неловкостью. – Пакеты могут раскрыться.

Я протянул ей вытащенный пакет, и она аккуратно развернула его у себя на ладони. Там на мягкой белой ткани лежали два больших красных отшлифованных камня, они ярко светились под лампой.

– Это рубины? – пораженно спросил я. Аннет Эдамс снисходительно улыбнулась в ответ.

– Нет, это шпинель. Великолепные образцы.

Мы редко имеем дело с рубинами.

– А бриллианты здесь есть? – спросил один из полицейских.

– Нет, бриллиантами мы не занимаемся. Почти никогда.

Я попросил ее заглянуть в другие коробки, но она сначала аккуратно сложила два красных камня в пакет и положила его на то же самое место. Мы наблюдали, как Аннет, то нагибаясь, то выпрямляясь, наугад открывала крышки разных коробок, доставала то из одной, то из другой белый пакетик и осматривала его содержимое. Однако там явно не было никаких неприятных неожиданностей, и в конце концов она, покачав головой, сказала, что, насколько она могла судить, ничего не пропало.

– Эти камни ценны лишь количеством, – пояснила она. – Каждый сам по себе стоит немного. Мы продаем камни десятками и сотнями... – Тут в ее голосе послышалось какое-то отчаяние. – Я не знаю, что делать с заказами, – произнесла она.

На полицейских эти проблемы впечатления не произвели. Раз ничего не пропало, им надо было заниматься другими ограблениями. О случившемся они составят отчет и все прочее, а пока – до свидания.

Они ушли, а мы с Аннет Эдамс стояли в коридоре, глядя друг на друга.

– Что делать?! – воскликнула она. – Что будет с нашим бизнесом?

Мне не хотелось говорить ей, что я не имел об этом ни малейшего представления.

– У Гревила был свой кабинет? – спросил я.

– Это как раз та комната, где страшнейший беспорядок, – ответила она и, повернувшись, направилась к большой угловой комнате возле вестибюля. – Сюда.

Я последовал за ней и увидел, что подразумевалось под «страшнейшим беспорядком». Содержимое всех ящиков было вытряхнуто на пол. Снятые со стен картины разбросаны. Одна из картотек валялась набоку, словно раненый солдат. Стол был в плачевном состоянии.

– Полиция считает, что грабитель искал за картинами сейф. Но здесь ничего нет... кроме этой камеры. – Она горько вздохнула. – Все так бессмысленно.

Я огляделся.

– А сколько всего людей здесь работает?

– Нас шестеро. И мистер Фрэнклин, само собой. – Она осеклась. – О Господи!

– Да... – вздохнул я. – А нельзя ли как-нибудь поговорить с остальными?

Кивнув, она, не говоря ни слова, пошла в большую соседнюю комнату, где уже находились трое ее коллег. Вид у них был потерянный и беспомощный. Услышав, что их зовут, подошли еще двое; четыре женщины и двое мужчин тревожно и испуганно смотрели на меня, ожидая с моей стороны каких-то решений.

Насколько я понял, Гревил не выбирал себе фаворитов среди своих подчиненных. Сама Аннет Эдамс была не жадной до власти управляющей, но добросовестной помощницей; отличным исполнителем, но совсем не руководителем. В сложившейся ситуации это было не очень хорошо.

Я представился и рассказал, что случилось с Гревилом.

Меня тронуло их теплое отношение к нему, этого нельзя было не заметить. У некоторых на глазах появились слезы. Я сказал, что мне понадобится их помощь, поскольку я должен известить о его смерти определенный круг людей, например, его адвоката, бухгалтера, его близких друзей, но я не знаю, кто они.

– Мне бы хотелось, – продолжал я, – составить список.

С этими словами я, вооружившись ручкой и бумагой, сел за один из столов.

Аннет вызвалась принести из кабинета Гревила его записную книжку с адресами, но вскоре она, расстроенная, вернулась: не смогла найти ее в этой неразберихе.

– Это, должно быть, где-нибудь еще, – предположил я. – Может, в том компьютере? – Я показал через комнату. – В нем могут быть адреса?

Девушка, приносившая чай, расплылась в улыбке и объяснила мне, что в этой комнате занимались финансовыми операциями и в указанном мною компьютере были лишь цифры, счета и другая подобная информация. Однако, бодро продолжала она, в комнате через коридор, где она сидела, стоял другой компьютер, который она использовала для корреспонденции. Свою фразу девушка договаривала уже в коридоре, и Аннет заметила, что Джун всегда носится, как ураган.

Джун, длинноногая худосочная блондинка, вернулась с только что выданной компьютером распечаткой десяти наиболее часто встречавшихся имен корреспондентов (исключая клиентов) и их адресов. Там были не только адвокаты, бухгалтеры, но и банк, биржевой маклер и страховая компания.

– Замечательно! – воскликнул я. – Не могли бы вы теперь связаться со всеми крупными кредитными учреждениями, узнать, был ли Гревил среди их клиентов, и сообщить, что его кредитные карточки украли, а сам он скончался?

Затем я спросил у них, какая у Гревила была машина и ее номер. Это все знали. Она чуть ли не каждый день стояла во дворе. Он ездил на работу на «Ровере-3500» десятилетней давности, в котором не было ни приемника, ни кассетного плейера, потому что его прежний «Порше» дважды обворовывали и в конце концов угнали.

– Однако в этой «старушке» тоже было полно всяких штучек, – сказал один из мужчин, тот, что помоложе, – но он все убирал в багажник.

Гревил обожал всякие новинки и диковины, у него была постоянная потребность сделать любое обыденное дело как-то необычно. Когда мы встречались, он чаще рассказывал мне о своих «игрушках-безделушках», чем о своей жизни.

– А почему вы спросили о машине? – поинтересовался молодой человек.

На его черной кожаной куртке рядами висели значки, а ярко-рыжая шевелюра блестела от геля. «Потребность в самоутверждении», – подумал я.

– Она может стоять возле его дома, а может – и на какой-нибудь стоянке в Ипсуиче, – объяснил я ему.

– Действительно, – задумчиво сказал он. – Теперь понятно.

На столе рядом со мной зазвонил телефон. После секундной нерешительности Аннет подошла и сняла трубку. Послушав, она взволнованно закрыла трубку рукой и спросила меня:

– Что делать? Это клиент, он хочет сделать заказ.

– У вас есть то, что ему надо?

– Да, конечно.

– Тогда все в порядке.

– Мне сказать ему о мистере Фрэнклине?

– Нет, – безотчетно ответил я, – просто примите заказ.

Она словно обрадовалась, получив указание, и что-то записала. Когда Аннет положила трубку, я посоветовал всем по крайней мере до конца дня, как обычно, принимать и выполнять заказы и, если кто-нибудь спросит мистера Фрэнклина, просто сказать, что его нет и позвонить ему нельзя. Не стоит говорить, что он умер, пока я не свяжусь с его адвокатами, банкирами и прочими и не узнаю положение вещей. Все тут же с облегчением согласились, а мужчина, что постарше, спросил, когда я смогу договориться о замене разбитого стекла, поскольку это было в той комнате, где он работал.

С ощущением вязнувшего в зыбучем песке я ответил, что попытаюсь все уладить. Я чувствовал себя чужим для этого места, для этих людей. Все, что я знал об их работе, было: как найти те два красных камня в коробке с наклейкой «MgAl2О4, Бирма».

В четвертый раз просматривая «желтые листы» телефонного справочника, я наконец дозвонился туда, где мне немедленно пообещали вставить стекло. Вокруг меня жизнь офиса шла своим чередом. Я стал звонить адвокатам.

Они были солидными, выражали сочувствие и готовность помочь мне. Я спросил, не оставил ли Гревил завещания или, что меня особенно интересовало, каких-либо просьб относительно похорон или кремации; если им об этом неизвестно, то не могли ли они подсказать, с кем бы мне посоветоваться, или я должен действовать по своему усмотрению.

В ответ раздалось характерное покашливание с последовавшим за этим обещанием справиться в картотеке и перезвонить, и, к моему удивлению, они свое обещание выполнили.

Мой брат действительно оставил завещание, которое они сами составили по его просьбе три года назад. Они не были уверены, являлось ли оно последним, но это единственное завещание, которое у них было. Они просмотрели его. Гревил, педантично заявили они, не выразил никакой просьбы относительно того, как поступить с его останками.

– Значит, мне... я могу решать сам?

– Разумеется, – ответили мне. – Вы являетесь единственным исполнителем завещания вашего брата. Так что вы обязаны принимать решения.

«Проклятие», – подумал я и попросил назвать имена тех, в пользу кого составлено завещание, чтобы я мог известить их о смерти и пригласить на похороны.

После некоторого замешательства они ответили, что не дают такую информацию по телефону. Не мог бы я приехать к ним в офис? Это недалеко, возле Темпла.

– У меня сломана лодыжка, – извиняющимся тоном сказал я. – Мне стоит невероятных усилий даже перейти через комнату.

– Ой-ой-ой, – засокрушались они. Немного посоветовавшись шепотом, они решили, что не произойдет ничего страшного, если я узнаю все по телефону. Завещание Гревила было весьма лаконичным: он оставлял все, что имел, Дереку Саксони Фрэнклину, своему брату. То есть мне.

– Что? – глупо переспросил я. – Этого не может быть.

Он написал свое завещание второпях, объясняли они, так как улетал в опасное путешествие в одну страну покупать камни. Адвокаты убедили его не улетать, не составив завещания, и он согласился. Насколько им известно, это завещание было единственным.

– Так случилось не по его воле, – бессмысленно сказал я.

Возможно, согласились они: немногие, находясь в добром здравии, собираются умирать в пятьдесят три года. Затем, осторожно затронув вопрос утверждения завещания, они спросили, не будет ли с моей стороны каких-либо указаний на этот счет. Я почувствовал, что увязаю в песке уже по колено.

– Законно ли то, – спросил я, – что в это время компания будет продолжать функционировать?

По их мнению, с точки зрения закона все было нормально. Оставалась необходимость утверждения завещания судом, и, в случае отсутствия более позднего, предприятие становится моим. Если я, в свое время, захочу его продать, то в моих же интересах позаботиться о его деятельности. Поскольку я являлся исполнителем завещания моего брата, моим долгом было позаботиться и о его имуществе. Любопытная ситуация, в шутку сказали они.

Не оценив ее должным образом, я спросил о том, сколько может уйти времени на утверждение завещания.

– Это сложный вопрос, – последовал ответ. – Что-нибудь от шести месяцев до двух лет, в зависимости от состояния дел Гревила.

– Два года!

– Скорее всего шесть месяцев, – мягко утешили они. – Это зависит от чиновников финансового управления, которых особенно не поторопишь. На все воля Божья.

Я заикнулся о том, что мне, возможно, понадобится их помощь с целью возбуждения иска в связи с несчастным случаем.

– С удовольствием, – сказали они и пообещали связаться с полицией в Ипсуиче. А пока – всего хорошего.

Я положил трубку, чувствуя нарастающее смятение. Эта контора, как и любая другая, может по инерции проработать еще недели две, может быть, даже четыре, а потом... Потом я вернусь к своим лошадям, буду тренироваться, готовиться к скачкам.

«Нужно найти менеджера», – подумал я, весьма смутно представляя, как и где начать эти поиски. Наморщив от волнения лоб, Аннет Эдамс спросила, можно ли убраться в кабинете мистера Фрэнклина. Я сказал «да» и про себя отметил, что ее нерешительность может разорить компанию.

– Не мог бы кто-нибудь, – спросил я вслух, обращаясь ко всем сразу, – спуститься во двор и сказать сидящему в моей машине человеку, что я пробуду здесь еще часа два-три?

Джун с озаренным улыбкой лицом вновь выскользнула за дверь и, вскоре вернувшись, сообщила, что «человек» запрет машину, сходит куда-нибудь пообедать, вернется и будет ждать.

– Неужели он сказал все это? – поинтересовался я.

Джун рассмеялась.

– На самом деле он сказал лишь: «Ладно. Перекушу» – и куда-то утопал.

Уходя на обед, она спросила, не принести ли мне сандвич, и я, приятно удивившись, с благодарностью согласился.

– У вас, наверное, болит нога, – озабоченно сказала она.

– Гм...

– Вам надо положить ее на стул.

Джун принесла мне обещанный сандвич и, кладя его передо мной, наблюдала с материнской заботой, как я поднял и опустил ногу, куда она советовала. «Ей, должно быть, не больше двадцати», – подумал я.

В дальнем углу комнаты возле компьютера зазвонил телефон, и Джун подошла к нему.

– Да, сэр, у нас все есть. Да, сэр; сколько вы хотите и какого размера? Сто овальных, двенадцать на десять миллиметров... да... да... да...

Она быстро заложила длинный заказ в компьютер, ничего не записывая, в отличие от Аннет.

– Да, сэр, они будут отправлены сегодня. Условия, естественно, те же.

Положив трубку, она сделала копию заказа и положила ее в мелкую проволочную корзинку. Почти одновременно с характерным звуком заработал факс и вскоре с верещанием отключился. Она оторвала появившийся листок бумаги, тоже ввела информацию в компьютер и, сделав распечатку, положила ее в ту же корзинку.

– Вы все заказы выполняете в тот же день? – поинтересовался я.

– Конечно, если это возможно. Но уж в течение двадцати четырех часов – наверняка. Мистер Фрэнклин говорит, что быстрота – залог успеха в бизнесе. Я помню, как он вечерами оставался здесь один, занимаясь отправкой заказов, когда мы зашивались.

Джун неожиданно вспомнила, что его больше нет. К этому трудно было сразу привыкнуть. Как и раньше, у нее на глаза невольно навернулись слезы, она смотрела на меня сквозь них, и от этого ее голубые глаза казались огромными.

– Его невозможно было не любить, – сказала она. – Я имею в виду, с ним было так приятно работать.

Я даже почувствовал какую-то ревность от того, что она знала Гревила лучше, чем я, но это была моя собственная вина. И вновь оставалось только сожалеть; я остро ощутил горечь утраты.

Подошедшая Аннет сообщила о том, что она уже почти закончила уборку в кабинете мистера Фрэнклина, и я перешел туда, чтобы сделать еще несколько телефонных звонков в относительном уединении. Я сел в роскошное вертящееся черное кожаное кресло Гревила и положил ногу на стул машинистки, который тут же принесла Джун. Обведя глазами комнату – шикарный ковер на полу, глубокие кресла, окантованные карты, такие же, как те, что висели в вестибюле, – я провел рукой по слегка шероховатой черной поверхности огромного стола и почувствовал себя жокеем, а не магнатом.

Аннет подняла с полу и поставила на краю стола некоторые из многочисленных безделушек. Большинство из них были черными и крохотными, словно они должны были привлекать своей миниатюрностью. Предназначение одних можно было определить сразу, например, работающая от батареек точилка для карандашей, калькулятор с принтером; другие же требовали внимательного изучения. Я взял какую-то штуковину, стоявшую ближе всех, с циферблатом и чем-то вроде микрофона на проводе.

– Что это? – спросил я Аннет, собиравшую бумаги в дальнем углу комнаты. – Какой-то счетчик? Она мельком взглянула.

– Счетчик Гейгера, – сказала она так, словно счетчик Гейгера обычно лежал у всех в письменном столе среди ручек и карандашей.

Я попробовал его включить, но, кроме пары щелчков, больше ничего не увидел и не услышал.

Ползавшая на коленях среди остатков хаоса Аннет поднялась на корточки.

– Под воздействием гамма-излучения многие камни меняют свой цвет и становятся более красивыми, – объяснила она. – Они не радиоактивны после этого, однако как-то мистер Фрэнклин прислал из Бразилии топазы, облученные в ядерном реакторе, и уровень их радиации оказался слишком высок. Таких камней было около ста. Могли быть большие неприятности, не говоря уже о том, что они не годились для продажи, они прибыли без свидетельства об их радиоактивной безопасности или чего-то вроде этого, но, разумеется, мистер Фрэнклин был невиновен. Однако после того случая он приобрел счетчик Гейгера. – Она помолчала. – Знаете, он великолепно разбирался в камнях и чувствовал, что с теми топазами было что-то не так. Их сделали необыкновенно синими, в то время как они должны быть почти бесцветными. Он отправил некоторые из них в лабораторию на анализ. – Она еще немного помолчала. – Мистер Фрэнклин что-то читал о старых алмазах, которые под воздействием радия стали зелеными и невероятно радиоактивными.

Она сникла и, часто заморгав глазами, отвернулась от меня и уставилась в пол, чтобы я не видел ее слез. Она стала громко шуршать бумагами и наконец, пару раз шмыгнув носом, неотчетливо произнесла:

– Вот его настольный еженедельник. – Потом несколько медленнее добавила:

– Странно.

– Что странно?

– В нем нет «Октября».

Она поднялась и принесла еженедельник мне. Это был блокнот-календарь довольно большого формата, в котором каждому месяцу отводилось по странице. Он был раскрыт на ноябре с исписанными напротив нескольких дней строчками. Перевернув одну страницу, я увидел заголовок «Сентябрь».

– Думаю, что «Октябрь» еще валяется где-то на полу, – предположил я.

Аннет неуверенно покачала головой и в самом деле так его и не обнаружила.

– А записная книжка с адресами не нашлась? – спросил я.

– Нет. – Аннет была несколько озадаченной. – Не нашлась.

– Вы не заметили, что еще пропало?

– Пока я не знаю.

Казалось невероятным, что кому-то понадобилось лезть через крышу лишь для того, чтобы украсть записную книжку с адресами и страницу настольного еженедельника. Наверняка пропало что-то еще.

В этот момент, прервав мои раздумья, явились стекольщики, найденные мною среди «желтых листов» телефонного справочника. Я пошел показывать им поле деятельности и увидел внушительную дыру в окне размером шесть на четыре футов. Острые, как нож, треугольные осколки стекла, которые, видимо, валялись повсюду, были собраны и сметены в поблескивающую кучу, и холодный ветерок шелестел бумагами на столах.

– Такое стеклышко ногтем не пробьешь, – сказал со знанием дела один из стекольщиков, рассматривая осколок. – По нему, видать, долбанули чем-, то вроде гири.

## Глава 3

Пока стекольщики обмеряли окно, я смотрел, как самый пожилой из служащих Гревила, вынимая из одной картонной коробки прозрачные пакетики с бусинами, вкладывал их в другие пакетики, а затем эти пакетики – в другую коричневую картонную коробку. Закончив эту процедуру, он положил сверху список содержимого, закрыл коробку и заклеил ее вокруг широкой плотной лентой.

– Откуда эти бусины? – спросил я.

– С Тайваня, – коротко ответил он, прилаживая на коробку большую этикетку с указанием адреса.

– Нет... Я хотел сказать, где они у вас здесь лежат?

Седой в коричневом комбинезоне недоуменно и с каким-то сожалением взглянул на меня.

– На складе, разумеется.

– Ну да, конечно.

– Это в конце коридора.

Я вернулся в кабинет Гревила и в целях укрепления добрых отношений спросил Аннет, не покажет ли она мне склад. Ее унылое лицо просветлело от удовольствия, и она провела меня в дальний конец коридора.

– Вот, – с нескрываемой гордостью сказала она, входя через дверь в маленький предбанник. – Здесь четыре комнаты. – Она указала на открытые двери. – В одной – неограненные минералы, овальные и круглые; в другой – бусины; в третьей – не правильной формы; в четвертой – органика.

– Что за органика? – спросил я.

Она пригласила меня в соответствующую комнату. Войдя туда, я оказался в помещении без окон, где с пола до уровня плеч поднимались этажи серых узких металлических ящиков. Их торцы были размером с обувную коробку. Над ручкой каждого ящика была приклеена этикетка с перечислением содержимого.

– Органика – это то, что растет, – терпеливо объяснила Аннет, и я решил, что мне следовало бы догадаться об этом самому. – Например, кораллы.

Она выдвинула ближайший ящик, который оказался довольно длинным, и показала мне, что в нем было: прозрачные пластиковые пакетики с многочисленными ярко-красными закорючками, нанизанными на ниточки.

– Итальянские, – пояснила она. – В Средиземном море лучшие кораллы.

Закрыв этот ящик, она двинулась дальше и открыла другой.

– Морские ушки – из раковин морских моллюсков.

Следующий.

– Слоновая кость. У нас еще немного есть, но сейчас мы не можем ее продавать. Далее.

– Перламутр. Его мы продаем в очень больших количествах.

– Розовые мидии.

– Речной жемчуг. И наконец:

– Искусственный жемчуг. Обработанные жемчужины хранятся в сейфе.

Это было невероятное многообразие форм и размеров. Аннет улыбнулась, глядя на мое ошеломленное лицо, и пригласила меня в соседнюю комнату.

Те же этажи металлических ящиков, поднимающиеся до плеча, однако на этот раз они возвышались не только по периметру помещения, но и в центре, оставляя лишь узкие проходы, как в магазине.

– Кабошоны для перстней и других украшений, – объяснила Аннет. – Они лежат в алфавитном порядке.

Начиная с аметистов, там были гранаты, жадеиты, лазуриты и десятки других, о которых мне лишь краем уха доводилось слышать.

– Полудрагоценные, – коротко пояснила Аннет. – Все настоящие. На стекло и пластик мистер Фрэнклин даже и не посмотрит. – Она осеклась. – Не посмотрел бы, – печально поправилась она после секундной паузы.

Здесь повсюду ощущалось его присутствие. Словно он вот-вот войдет в дверь и бодро скажет:

«Привет, Дерек. Ты откуда взялся?» И если даже я, видевший его мертвым, все еще не мог в это поверить, то насколько же труднее было в это поверить Аннет или Джун.

«Да и Лили тоже», – думал я. Лили встретилась нам в третьей комнате. Она толкала перед собой коричневую картонную коробку на чем-то вроде тележки и, сверяясь со списком, складывала в нее пакетики с нитками бусинок. Волосы ее были расчесаны на прямой пробор и убраны назад. Со своим маленьким невыразительным ротиком и круглыми щечками Лили напоминала гувернантку из романа Шарлотты Бронте и была одета так, словно добровольно решила принести себя в жертву. «Тип женщин, которые, тихо и безмолвно страдая, любят своего господина, – подумал я. – Интересно, какие чувства она испытывала к Гревилу?»

Какие бы ни испытывала, она не давала им воли. Едва подняв глаза, она лишь взглянула на меня, когда Аннет пояснила, что Лили собирала родониты, яшму, авантюрины и тигровый глаз для отправки одной из крупнейших ювелирных фирм.

– Эти камни мы импортируем, – сказала Аннет. – Мы занимаемся оптовыми поставками. У нас около трех тысяч клиентов, а то и больше. Есть и крупные фирмы, и мелкие. Мы пользуемся большим авторитетом среди поставщиков полудрагоценных камней. Нас очень ценят. – Она перевела дыхание. – Нам доверяют.

Я знал, что Гревил много ездил по всему миру и покупал камни. Мы часто встречались то накануне его отъезда в Аризону или Гонконг, то после его возвращения из Израиля, но, кроме названий стран, он мне больше ничего не рассказывал. Я наконец понял, чем он занимался и что заменить его будет очень непросто.

Несколько подавленный, я вернулся в кабинет и позвонил его бухгалтеру и в банк.

Они были потрясены и горячо выразили готовность помочь. Менеджер банка сказал, что мне нужно будет утром к нему заехать, однако «Саксони Фрэнклин», компания с ограниченной ответственностью, может спокойно продолжать функционировать. Я без проблем могу все взять в свои руки. Ему нужно было лишь подтверждение адвокатов моего брата, что завещание являлось именно таким, как я сказал.

– Большое спасибо, – ответил я, несколько удивленный, а он тепло заверил, что рад мне помочь. «Должно быть, – с улыбкой подумал я, – дела у Гревила шли гладко».

В страховой компании тоже не оказалось никаких недоразумений из-за смерти моего брата: со страховкой компании с ограниченной ответственностью, похоже, все было в полном порядке – застрахована компания, а не мой брат. Я сказал, что собираюсь потребовать возмещения убытков за разбитое окно. Никаких проблем. Они пришлют соответствующую форму, и я ее заполню.

После этого я позвонил в Ипсуич, в похоронное бюро, в обязанности которого входило забрать тело Гревила из больницы, и договорился с ними насчет кремации. Они сказали, что в пятницу в два часа у них есть «окно», – устраивает? «Да, – ответил я, – я приеду». Тихим вежливым голосом они сообщили мне адрес крематория, чем сразу напомнили, что постоянно имеют дело с родственниками покойных. Гораздо веселее торговать живыми блестящими камешками или скакать на лошадях со скоростью тридцать миль в час, побеждая, проигрывая и рискуя сломать себе шею.

Я сделал еще один телефонный звонок – на этот раз своему хирургу-ортопеду, и, как всегда, наткнулся на его секретаршу. Она сообщила, что он в больнице, а не в своем офисе.

– Не могли бы вы попросить его оставить для меня где-нибудь рецепт? Я упал и подвернул лодыжку, а у меня кончается обезболивающее, – попросил я.

– Не кладите трубку, – прозвучало в ответ, и я стал ждать.

– Я разговаривала с ним, – услышал я вновь ее голос. – Он будет позже. Хорошо бы вам подъехать сюда в пять часов.

Я с благодарностью согласился и прикинул, что мне нужно выехать в районе половины третьего, чтобы не опоздать. Сказав об этом Аннет, я спросил, как они запирают офис.

– Мистер Фрэнклин обычно приходит первым и уходит последним. – Она осеклась, потупив взор. – Я хотела сказать...

– Понимаю, – успокоил я. – Ничего. Я тоже постоянно думаю о нем в настоящем времени. Продолжайте.

– Двойные двери вестибюля запираются изнутри. Далее – дверь, ведущая из вестибюля в офис, как вам уже известно, электронная; дверь склада – та, что в коридоре, – тоже; задняя дверь, через которую все мы входим и выходим, – тоже. Мистер Фрэнклин меняет... менял... номер по крайней мере раз в неделю. И дверь из вестибюля в демонстрационный зал, разумеется, тоже электронная, как и дверь из коридора в демонстрационный зал... – Она замолчала. – Я понимаю, кажется, все это трудно запомнить, но электронные замки на самом деле очень простые. Нужно знать всего три цифры. В прошлую пятницу это были пятерка, тройка и двойка. Система довольно простая. Мистер Фрэнклин поставил такие замки, чтобы избавиться от лишнего количества ключей. Правда, у нас с ним был ключ, которым в случае необходимости можно было вручную открыть эти электронные замки.

– Так вы вспомнили цифры? – спросил я.

– Да, конечно. Просто сегодня утром, когда все это случилось... они вылетели у меня из головы.

– А сейф? – поинтересовался я. – В нем есть какая-нибудь электроника?

– Нет, но в этой тяжелой двери очень сложный замок, хотя снаружи он выглядит обыкновенным. Мистер Фрэнклин всегда сам запирает... запирал... сейф перед уходом. А когда он куда-то надолго уезжал, он оставлял ключ мне.

Меня немного удивила эта неловкая фраза, но я не стал к ней цепляться, вместо этого спросил ее о демонстрационном зале, где я еще не был, и она вновь гордо повела меня по коридору, при помощи магических цифр повернула блестящую медную ручку двери, и мы оказались в помещении, весьма похожем на зал магазина со стеклянными прилавками-витринами, где сама атмосфера свидетельствовала о благосостоянии фирмы.

Аннет включила яркий свет, и зал словно ожил. Она торжественно пошла вдоль прилавков, демонстрируя мне все, что теперь переливалось там разными цветами.

– Здесь представлены образцы того, что у нас есть. Правда, разумеется, не все размеры и кроме шлифованных камней, которые находятся в сейфе. Мы не очень часто пользуемся демонстрационным залом, в основном приводим сюда лишь новых клиентов, но мне нравится здесь. Я люблю камни. Они очаровательны. Мистер Фрэнклин говорит, что камни – единственный дар земли, который людям удается сделать еще более красивым. – Она подняла лицо, вновь ставшее печальным. – Что будет теперь, когда его нет?

– Пока не знаю, – ответил я. – Но в ближайшем будущем мы продолжим принимать и отправлять заказы, пользуясь теми же источниками поставок, что и раньше, то есть будем заниматься тем же, чем обычно. Хорошо?

Она кивнула, несколько успокоившись, по крайней мере на данный момент.

– Только теперь, – добавил я, – вам придется приходить на работу первой, а уходить последней, если вы не возражаете.

– Конечно, нет. Я так и делаю всегда, когда мистер Фрэнклин в отъезде.

Не говоря лишних слов, мы просто посмотрели друг на друга. Потом, словно машинально, она выключила свет и, когда мы вышли, закрыла за собой автоматически запирающуюся электронную дверь.

Вернувшись в кабинет Гревила, я написал ей свой адрес и номер телефона и сказал, что, если она почувствует что-то неладное или просто захочет поговорить, я весь вечер буду дома.

– Я приеду сюда завтра утром после встречи с менеджером банка. Как вы, справитесь? Она неуверенно кивнула.

– Как нам к вам обращаться? Мне кажется, называть вас мистер Фрэнклин было бы не совсем уместным.

– А если просто Дерек?

– Нет-нет, – почти тут же возразила она. – Может быть, скажем, мистер Дерек?

– Ну что ж, если вам так больше нравится...

Для меня это звучало несколько чудно и старомодно, однако она была очень довольна своей находкой и сказала, что передаст всем остальным.

– Кстати, насчет остальных, – подхватил я. – Расскажите мне, кто здесь за что отвечает – вы, Джун, Лили...

– Джун занимается компьютерами и финансовыми операциями, – начала она. – Лили – заказами. Тина является нашей ассистенткой: она помогает Лили и выполняет кое-какую секретарскую работу, как и Джун. Как, впрочем, и я. Мы все делаем то, что в данный момент необходимо. У нас почти нет жестких разграничений обязанностей. Правда, Элфи занимается лишь упаковкой заказов. У него уходит на это все его рабочее время.

– А тот молодой человек с рыжей шевелюрой?

– Джейсон? Не обращайте внимания на его волосы, он неплохой парень. Это наша рабочая сила. В массе камни очень тяжелые. Джейсон носит коробки, работает на складе, выполняет разные отдельные поручения и пылесосит ковры. Иногда он помогает Элфи или Лили, если мы заняты. Я же говорю, что мы вместе делаем все, что необходимо. Мистер Фрэнклин никогда не позволял никому устанавливать какие-то жесткие границы.

– Он так и говорил?

– Да, конечно.

«Коллективная ответственность», – прозвучало у меня в голове. Я преклонялся перед его мудростью. Если все шло гладко, то принцип срабатывал. А на вид здесь все шло своим чередом, и я не собирался ничего менять.

Закрыв и заперев дверцу стенного сейфа ключом Гревила, я попросил Аннет показать мне среди множества других ключей тот, которым открывались электронные двери.

– Вот, – сказала она, отыскав его.

– А от чего другие, вы не знаете?

– Понятия не имею, – смущенно ответила она. От дома, от машины, еще от чего-нибудь. Я рассчитывал со временем разобраться. Попытавшись ободряюще улыбнуться ей, наскоро попрощался с остальными, кто был на месте, и спустился на служебном лифте вниз к ожидавшему меня во дворе Брэду.

– Свиндон, – сказал я. – Медицинский центр, где мы были в пятницу. Ты не против?

– Нет, конечно.

«Даже с радостью», – продолжил я про себя. Нужно было проехать восемьдесят миль, десять миль – в противоположную от дома сторону. Брэду удалось преодолеть их, не проронив ни слова, и я провел это время в раздумьях о том, что я еще не успел сделать, например, съездить к Гревилу домой, сказать, чтобы ему больше не приносили какие бы то ни было газеты, предупредить на почте, чтобы они отсылали всю корреспонденцию отправителям... «К черту все это! – устало решил я. – Ну почему же его угораздило умереть?»

* * *

Просветив и разбинтовав мою лодыжку, ортопед засокрушался. Она отвердела, потемнела и опухла от пальцев до голени. Кожа почти лоснилась от натяжения.

– Ведь я же советовал вам не беспокоить ногу, – упрекнул он с оттенком раздражения.

– У меня умер брат... – оправдываясь, ответил я и рассказал о нападении возле больницы и о том, что мне придется заниматься делами Гревила.

Врач внимательно слушал меня, сильный, рассудительный, преждевременно поседевший человек. Я не знал ни одного жокея, который бы не доверял ему. Он понимал наши потребности и наши страсти, потому что лечил многих из нас, тех, кто жил в тренировочном центре Лэмборн или неподалеку от него.

– Как я на днях уже говорил вам, – сказал он, дав мне закончить, – у вас перелом нижней части малой берцовой кости. Она разошлась с большой берцовой костью там, где должна соединяться. Сегодня они еще дальше друг от друга. Они совершенно не обеспечивают опоры для таранной кости, пяточной кости. У вас теперь порвана боковая связка у лодыжки. Весь сустав стал очень хрупким и ненадежным, как расклеившийся шип с пазом в какой-нибудь мебели.

– Так сколько же это будет заживать? Он мельком улыбнулся.

– С мягкой повязкой проболит еще дней десять, а потом вы сможете на нее наступать. Недели через три сможете сесть на лошадь, если боль от стремени будет терпимой, а болеть будет наверняка. Еще через три недели лодыжка должна достаточно окрепнуть и можно будет скакать.

– Хорошо, – с облегчением сказал я. – Не намного страшнее, чем прежде.

– Страшнее, но заживает не так долго – Отлично.

Опустив глаза, он посмотрел на унылую картину.

– Если вы собираетесь продолжать все ваши путешествия, то вам будет намного спокойнее в гипсе. Через пару дней сможете уже становиться на ногу и почти не чувствовать боли.

– И проходить так шесть недель, пока не атрофируются мышцы?

– Ну, атрофия – это уж слишком сильно. Он, естественно, прекрасно понимал, что прежде всего жокеи должны были иметь сильные мышцы ног, а для этого нужно, чтобы мышцы постоянно работали. В гипсе же они не двигались и быстро слабели. И если даже движение причиняло резкую боль, ее стоило потерпеть.

– Дельта – смесь легкая, – убедительным тоном продолжал он. – Это полимер, а не гипс. Он пористый, обеспечивает хороший доступ воздуха, исключает раздражение кожи. Вам будет удобно. Я бы даже мог вставить туда «молнию», чтобы легче было снимать для физиотерапии.

– А когда я смогу скакать?

– Через девять-десять недель.

Я немного помолчал. Быстро подняв голову, врач посмотрел на меня умным вопрошающим взглядом.

– Ну так что? – спросил он.

– Нет.

Улыбнувшись, он взял моток крепа для повязки.

– Больше не падайте на нее в течение ближайшего месяца, а то придется накладывать шины.

– Постараюсь.

Он вновь крепко замотал ногу от колена вниз до самых пальцев и обратно и выписал новый рецепт на обезболивающее.

– В сутки не больше восьми таблеток и не запивать алкоголем.

Он неизменно повторял это каждый раз.

– Понятно.

Внимательно посмотрев на меня, он встал и подошел к шкафчику, где хранились упаковки и пузырьки с лекарствами. Возвращаясь, он запихивал в бумажный конверт маленький пластиковый пакетик, который протянул мне.

– Я дам вам кое-что под названием «ДФ-118». Как будто специально для вас и предназначалось, ведь ДФ – ваши инициалы! Здесь на три раза. Это очень сильное обезболивающее, и мне бы хотелось, чтобы вы принимали его лишь в том случае, если случится нечто, похожее на вчерашнее.

– Хорошо, – пообещал я, кладя пакетик в карман. – Спасибо.

– После одной дозы вам уже никакая боль не страшна, – улыбнулся он. – От двойной будете парить в невесомости, как воздушный змей. А от тройной можете потерять сознание. Так что я вас предупредил. – Он сделал паузу. – Это как крайнее средство.

– Постараюсь не забыть, – ответил я. – Я вам искренне благодарен.

* * *

Доехав до аптеки, Брэд взял мой рецепт и пошел за лекарством. Пришлось немного подождать, пока его приготовили. Затем, преодолев оставшиеся десять миль, он остановился возле двери моего дома.

– Ну что, завтра утром в то же время? – спросил я. – В Лондон?

– Да.

– Что бы я без тебя делал, – сказал я, вылезая с его помощью из машины.

Мельком взглянув на меня, он подал костыли.

– Ты здорово водишь машину, – похвалил я.

Брэд был смущен и польщен одновременно. На его лице, разумеется, не было и тени улыбки, но на щеках определенно появилась характерная складка. Он отвернулся, избегая моего взгляда, и, как всегда, направился к своей матери.

Придя домой, я посетовал, что не могу позволить себе хорошую порцию виски. Поскольку после сандвича, принесенного мне на обед Джун, прошло уже порядочно времени, я подкрепился сардинами с тостом и мороженым на десерт, что свидетельствовало о моей нелюбви к готовке.

Потом, растянувшись на диване с обложенной льдом ногой, я позвонил в Ньюмаркет человеку, ухаживавшему за парой скаковых лошадей Гревила.

Он словно сидел возле телефона, потому что сразу взял трубку.

– Да? И что они предлагают? – спросил он.

– Понятия не имею, – ответил я. – Это Николас Лоудер?

– Что? Кто это? – Его тон был бесцеремонным и раздраженным. Затем, немного опомнившись, он заговорил уже более вежливо:

– Простите. Я ждал одного звонка. Да, я – Лоудер. С кем я разговариваю?

– Это брат Гревила Фрэнклина.

– Правда?

В ту минуту это не вызвало у него никаких ассоциаций. Не зная его лично, я представлял себе его таким, каким видел, – высоким, светловолосым, лет сорока с небольшим, с весьма эффектной внешностью и соответствующим самомнением. Не было сомнений в том, что он знал толк в лошадях, однако во время телеинтервью порой держался довольно высокомерно по отношению к корреспондентам и, как мне доводилось слышать, к своим клиентам. Гревил держал у него своих лошадей, потому что именно там оказалась первая приобретенная им лошадь, доставшаяся ему в качестве расплаты за долг. Лоудер купил Гревилу еще одну лошадь и хорошо следил за ними, и Гревил заверял меня, что тот весьма дружелюбен и с ним всегда приятно общаться по телефону.

Когда я сам в последний раз разговаривал с Гревилом, он поведал мне, что собирается купить еще одну двухгодовалую лошадку и что Лоудер обещал ему в октябре что-нибудь присмотреть.

Я рассказал Лоудеру о смерти Гревила, и после недолгого выражения сочувствия он отреагировал в полном соответствии с моими предположениями – не как человек, потерявший близкого друга, а чисто по-деловому.

– Это никоим образом не отразится на его лошадях, – сказал он. – Они полностью принадлежат компании «Саксони Фрэнклин», а не лично Гревилу. Я могу содержать их по поручению компании, действовать на основании полученных мною полномочий. Здесь не может возникнуть никаких проблем.

– Боюсь, что может, – начал было я.

– Нет, нет, нет. Дазн Роузез в субботу участвует в состязаниях в Йорке. На него большие надежды. Я говорил об этом Гревилу всего несколько дней назад. Он всегда просил сообщать ему, хотя сам никогда не присутствовал на состязаниях.

– Проблема в том, – сказал я, – что я его брат. Он оставил компанию «Саксони Фрэнклин» мне. Проблема тут же невольно выросла в его глазах.

– Не может быть! Вы – Дерек Фрэнклин? Тот самый брат? Жокей?

– Да. Так что... не могли бы вы выяснить у Уэзерби, могут ли лошади принимать участие в состязаниях до утверждения завещания судом?

– О Господи, – упавшим голосом отозвался он. Нам обоим было прекрасно известно, что профессиональным жокеям не разрешалось выставлять на соревнования своих собственных лошадей. Они могли иметь племенных кобыл, жеребят, жеребцов-производителей, лошадей для работы, для конной охоты – одним словом, любых лошадей с подковами. Можно было даже держать и скаковых, но нельзя было выставлять их на соревнования.

– Так вы выясните это? – вновь спросил я.

– Да. – В его голосе слышалось отчаяние. – Дазн Роузез должен в субботу пробежаться.

Дазн Роузез на данный момент был лучшим из двух жеребцов Гревила, за достижениями которых я регулярно следил по газетам и телевидению. Трижды победитель в возрасте трех лет, Дазн Роузез несколько разочаровал в четыре года, но теперь, когда ему исполнилось пять, он вернулся в свою лучшую форму и уже трижды побеждал в течение последних трех недель. И на субботнюю «пробежку» справедливо возлагались немалые надежды.

– А если Уэзерби запретит лошади участвовать, – вновь раздался голос Лоудера, – вы ее продадите? К субботе я смогу найти покупателя среди своих клиентов – владельцев лошадей.

Я был удивлен его настойчивостью и подумал, что от Дазн Роузез он ждал чего-то большего, чем просто «пробежки», которых из сезона в сезон у него было предостаточно. Лоудер был чрезмерно взбудоражен.

– Не знаю, могу ли я ее продать до утверждения завещания, – нерешительно сказал я. – Вам бы лучше это тоже выяснить.

– А если можно, продадите?

– Не знаю, – ответил я, оставаясь в замешательстве. – Давайте подождем, пока все не выяснится.

– Вы же понимаете, что нельзя держать его взаперти, – продолжал напирать он. – Ему предстоит очередной сезон. У него еще много возможностей. Однако если вы сами не откажетесь от скачек, вы не сможете выставлять его на состязания. А он не стоит таких жертв с вашей стороны. Он не является фаворитом на Дерби.

– Я решу это в течение недели.

– Но вы же не думаете оставлять скачки? Нет? – В его голосе звучала тревога. – Я ведь читал в газете о том, что у вас травма, но вы рассчитываете к Рождеству быть в форме, так?

– Да, вы правы, об этом было написано.

– Ну вот и хорошо.

Тревога в его голосе сменилась не менее явным облегчением. Я совсем не понимал причин такой эмоциональности. Ему ни к чему было так волноваться.

– Возможно, «Саксони Фрэнклин» может временно отдать эту лошадь в чью-то собственность, – предположил я.

– Э... э... Кому? Мне? – Его голос прозвучал так, словно это было для Лоудера идеальным решением.

– Не знаю, – осторожно ответил я. – Нам надо все выяснить.

Я почувствовал, что не совсем доверяю ему, хотя до того, как позвонил, не имел никаких сомнений. Лоудер был в пятерке лучших инструкторов по скачкам в стране и, естественно, пользовался авторитетом благодаря своему стабильному успеху.

– Когда Гревил приезжал навещать лошадей, он был один? – спросил я. – Я пытаюсь разыскать его знакомых, чтобы сообщить им о смерти.

– Он никогда не приезжал сюда навещать лошадей. Я был едва знаком с ним, в основном мы разговаривали по телефону.

– Его похороны состоятся в пятницу в Ипсуиче, – сказал я. – Что, если я в этот же день заеду в Ньюмаркет, поскольку буду неподалеку, поговорю с вами, проведаю лошадей, разберусь при необходимости с какими-нибудь бумагами?

– Нет, – категорично отозвался он. Затем, уже несколько вежливее, продолжил:

– Я всегда отговариваю владельцев от посещений своих питомцев. Это лишь беспокоит лошадей. А я не позволяю делать никаких исключений. Если мне зачем-то понадобится ваша подпись, мы договоримся по-другому.

– Хорошо, – покладисто ответил я, не стремясь особо напирать на него. – Я буду ждать от вас известий относительно решения Уэзерби.

Он обещал позвонить и резко положил трубку, оставляя меня в раздумьях по поводу его поведения, показавшегося мне загадкой без ответа.

«Может быть, я все придумал?» – но я был уверен, что нет. Часто оттенки человеческого голоса лучше слышны по телефону, чем при встрече. Когда люди спокойны, в трубке хорошо доносятся обертоны их голоса; когда люди волнуются, голосовые связки напряжены и обертоны исчезают. После того как Лоудер узнал, что я унаследую Дазн Роузез, все обертоны его голоса пропали.

* * *

Оставив свои гадания по этому поводу, я вновь задумался над тем, как известить друзей Гревила. Должны же они быть, в конце концов. Ни один человек не жил в вакууме. «Однако, – тут же спохватился я, – случись все наоборот, у Гревила возникли бы те же проблемы». Он тоже не знал моих друзей. Наши жизни почти не соприкасались, если не считать наших с ним встреч. Тогда мы болтали чуть-чуть о лошадях, чуть-чуть о безделушках, немного о жизни в целом и о разных там интересных событиях.

Он, как и я, жил в одиночестве. Гревил ничего не рассказывал мне о своих любовных увлечениях.

«Вот беда», – лишь обронил он, когда три года назад я обмолвился о том, что жившая со мной подруга уехала от меня. «Ерунда, – сказал тогда я. – Как встретились, так и разбежались». Как-то я спросил его о жене, с которой он давно развелся. «Она вновь вышла замуж. Я ее с тех пор не видел», – лишь ответил он.

Мне думалось, что, если бы умер я, он бы известил об этом всех, с кем я работал, кто меня окружал. Он, возможно, сообщил бы об этом моему инструктору, газетам, публиковавшим новости о скачках. Значит, я должен известить тех, кто окружал его: всю «каменную» компанию. Это могла бы сделать Аннет. Хоть его записная книжка с адресами и пропала, у Джун был в распоряжении компьютер. И по этой причине учиненный разбой представлялся мне все более бессмысленным. Я снова приходил к одному и тому же выводу: должно быть, украдено что-то еще, и я не знаю что.

Приблизительно в этот момент я вспомнил о том, что, хоть из еженедельника Гревила выдрали «Октябрь», у меня все еще была его записная книжка. Сходив за ней в спальню, где оставил ее накануне вечером, я рассчитывал найти в алфавитном разделе в конце имена друзей и их телефоны, однако этот раздел тоненькой коричневой книжонки, как и все прочие, содержал довольно скудную информацию. Большинство из переворачиваемых мною страниц были чистыми, за исключением кратких записей типа: «Р, приезжает из Бразилии», или «Б, в Париже», или «Купить для П, цитрин».

Долистав до марта, я остановился. Тут все было связано со скачками и напротив каждого числа было отмечено событие. Я дошел до четверга, шестнадцатого марта, помеченного словом «Челтнем». «Челтнем» было обведено шариковой ручкой, рядом рукой Гревила написано: «Золотой кубок», а далее другой ручкой подписано: «Дерек победил!»

От этого у меня на глаза навернулись слезы. Я ничего не мог с собой поделать.

Мне жутко хотелось вернуть его, чтобы узнать лучше. Я оплакивал безвозвратную потерю, упущенное время, страшно хотел поближе узнать своего брата, которому был далеко не безразличен, который в своей полупустой записной книжке отметил мою победу на одних из самых престижных соревнований в году.

## Глава 4

В конце книжки было всего три телефонных номера, и все отмечены только инициалами. Одним из них с инициалами Н.Л. был телефон Николаев Лоудера. Я позвонил по двум другим – лондонским, но там никто не подошел.

Затем среди других страниц я нашел еще три номера. Два из них оказались ресторанами во всем вечернем великолепии. Записав их названия, я вспомнил, что в одном в последний раз обедал с Гревилом два-три месяца назад. Скорее всего это было двадцать пятого июля, так как телефон стоял напротив именно этой даты. Я помнил, что ресторан был индийским и мы ели невероятно острый кэрри.

Со вздохом перевернув несколько страниц, я позвонил по номеру, записанному второго сентября.

Номер был не лондонский, с ничего не говорящим мне кодом. Я слушал, как на другом конце шел вызов, и уже был готов положить трубку, когда к телефону наконец подошли и до меня донесся низкий голос с придыханием:

– Алло!

– Здравствуйте, – ответил я. – Я звоню от имени Гревила Фрэнклина.

– Кого?

– Гревила Фрэнклина, – медленно и отчетливо произнес я.

– Одну минуту.

Последовало долгое молчание, затем до меня донесся звонкий стук каблучков и, решительно взяв трубку, женщина заговорила высоким сердитым голосом.

– Какая дерзость! – сказала она. – Не смей больше звонить. Я не желаю слышать твое имя в этом доме.

Не успел я раскрыть рот, как она бросила трубку. Ошарашенно глядя на свой аппарат, я испытывал чувство, словно мне в рот влетела оса.

«Кто бы она ни была, – криво усмехнувшись, подумал я, – она вряд ли бы захотела послать цветы на похороны, хотя, может быть, и обрадовалась бы, узнав о его смерти». Я никак не представлял себе, чем Гревил мог вызвать такую бурную реакцию с ее стороны. Вся беда была в том, что я не знал его достаточно хорошо, чтобы сделать какое-нибудь достаточно правдоподобное предположение.

Где-то в душе радуясь тому, что в книжке больше не было телефонов, по которым я мог бы позвонить, я посмотрел на его немногочисленные записи больше из любопытства, чем в надежде найти что-нибудь для себя полезное.

Он отметил дни, когда его лошади принимали участие в соревнованиях, опять же инициалами. Д. Р. – Дазн Роузез – появлялись чаще других с неизменно следовавшими за ними цифрами, например, 300 при 8, что я принял за величину ставки при шансах на победу. Под этими цифрами стояли другие, в кружках, и, посмотрев в таблицы, я понял, что они означали, какой была лошадь на финише. Три последних выступления, против которых стояла обведенная кружком единица, вылились Гревилу соответственно в 500 при 14, 500 при 5, 1000 при б к 4. Шансы в планируемой субботней «пробежке» могли быть еще выше.

Вторая лошадь Гревила – Джемстоунз, фигурировавшая как "Д", состязалась шесть раз, победив лишь однажды, но ощутимо: 500 при 100 к 6.

Для владельца лошадей он был не слишком азартен. По моим подсчетам, общей чистой прибыли у него было больше, чем у многих других владельцев. Выигранные деньги, как я мог предположить, полностью окупали как содержание, так и стоимость самих лошадей, и в основном поэтому ему как бизнесмену нравилось их держать.

Я машинально продолжал листать книжку дальше и среди последних страниц, озаглавленных «Для заметок», увидел многочисленные каракули и какие-то цифры.

Подобные каракули многие рисовали, например, говоря по телефону: разные заштрихованные квадратики, зигзаги, крестики. На соседней странице было записано уравнение: CZ=Cxl, 7. Для Гревила здесь было все предельно ясно, мне же это ни о чем не говорило.

Перелистнув еще одну страницу, я увидел несколько номеров, подобные которым были записаны и у меня в записной книжке: паспорт, счет в банке, страховка. Ниже маленькими печатными буквами в столбик стояло лишь одно слово – Дерек. И я опять вздрогнул, увидев свое имя, написанное его рукой.

Глядя на расположение букв, я задумался, не использовал ли Гревил мое имя в качестве какой-то мнемоники, а может, оно ничего и не значило, так, каракули? Ответить на это не представлялось возможным. Вернувшись на несколько страниц, я увидел то, что уже попадалось мне на глаза, – надпись, едва заметно сделанная карандашом за день до его смерти. Но и во второй раз она говорила мне не больше, чем в первый.

«Конингин Битрикс?» – писал он. Два слова со знаком вопроса. «Кличка лошади? – наугад предположил я. – Может быть, он собирался ее купить?» Моя голова была склонна работать именно в этом направлении. Затем я подумал, что он мог написать сначала фамилию, как, например, Смит, Джейн; и, возможно, собирался встретиться с некой Битрикс Конингин в Ипсуиче.

Вернувшись к «лошадиной» версии, я позвонил своему тренеру Майло Шенди, который осведомился о моей лодыжке и попросил не тянуть с выздоровлением.

– Через пару недель я сяду в седло, – сказал я.

– Это уже кое-что. Поделай массаж. От одной только мысли мне стало больно. Я дал обещание, вовсе не собираясь его выполнять, и справился насчет Конингин Битрикс, назвав имя по буквам.

– Не знаю лошади с таким именем, но я могу выяснить утром. Я поинтересуюсь у Уэзерби, есть ли вообще такая кличка, и, если они скажут «да», значит, эта лошадь не заявлена на состязания.

– Огромное спасибо.

– Ерунда. Я слышал, у тебя умер брат. Вот несчастье.

– Да... А откуда ты знаешь?

– Мне сейчас звонил Николас Лоудер и рассказал про твою дилемму. Он хотел, чтобы я убедил тебя отдать ему Дазн Роузез.

– Вот идиотизм. Я имею в виду его звонок. Он усмехнулся.

– Я так ему и сказал. Я ответил, что мне это раз плюнуть, но он, кажется, меня не понял. В любом случае это ничего бы не решило. Жокеям не разрешается держать скаковых лошадей для соревнований. Даже если ты и предоставишь ему свою лошадь, все равно будет считаться, что она принадлежит тебе.

– Нет сомнений, что ты прав.

– Голову на отсечение.

– А Лоудер ведь играет в тотализатор, да? – спросил я. – И довольно активно...

– Я слышал, что да.

– Он сказал, что Дазн Роузез бежит в Йорке в субботу.

– В таком случае, может, мне поставить за тебя? Кроме запрета выставлять лошадей на состязания жокеям не разрешалось и делать ставки. Однако это всегда можно было обойти, например, при помощи верных друзей.

– Пока, пожалуй, не стоит, – ответил я. – Но в любом случае спасибо.

– А ты не против, если я на него поставлю?

– Что ж, пожалуйста. В том случае, если Уэзерби допустит его до состязаний.

– Да, загадочка, – отозвался он. – Приходи как-нибудь выпить по рюмочке, заглядывай вечерком.

Я пообещал ему заглянуть.

– И смотри, поосторожнее там.

Положив трубку, я улыбнулся его прощальной фразе. Жокеям платили вовсе не за осторожность. Для них это не было главным. Майло пришел бы в ужас, если бы я последовал его совету.

* * *

Утром Брэд отвез меня в банк, клиентом которого была компания «Саксони Фрэнклин», где я встретился с его менеджером. Молодой и энергичный, он говорил нарочито медленно, словно ожидая, пока его клиент сообразит. «Может быть, это он глядя на мои костыли?» – подумал я. Через пять минут он понял, что я не слабоумный. Затем он поведал мне, что Гревил взял в банке солидную сумму, и выразил надежду на то, что я расплачусь с банком.

– Полтора миллиона американских долларов наличными.

– Полтора миллиона долларов? – переспросил я, пытаясь не показывать, что от его сообщения у меня чуть не перехватило дыхание. – На что?

– На приобретение алмазов. За алмазы, купленные у «Ди-ти-си» – «Си-эс-о», обычно платят наличными, в американских долларах.

Для менеджеров банков, расположенных вокруг Хэттон-Гарден, похоже, это было не в диковинку.

– Он не занимается... не занимался алмазами, – возразил я.

– Он решил расширить сферу деятельности, и мы, естественно, предложили ему свои услуги. Ваш брат долгие годы был нашим клиентом и, к вашему сведению, честным и добросовестным бизнесменом. Мы ценим это. Мы несколько раз давали ему ссуды, и он всегда аккуратно расплачивался с нами точно в срок. – Он откашлялся. – Эта ссуда, взятая три месяца назад, должна быть погашена в течение пяти лет, и, поскольку она предоставлена компании, а не вашему брату лично, сроки, несмотря на его кончину, останутся неизменными.

– Да, понимаю, – сказал я.

– Насколько я понял из нашего вчерашнего разговора, вы намерены продолжать дело брата?

Вместо некоторой тревоги в его голосе мне слышалось облегчение. Но почему? Или я чего-то недопонимал?

– Вы располагаете какими-нибудь гарантиями?

– Соглашение. Мы дали ссуду под капитал «Саксони Фрэнклин».

– Все камни?

– Столько, сколько понадобится, чтобы рассчитаться с долгом. Но главной гарантией всегда были честность и деловые качества вашего брата.

– Я не специалист по камням, – сказал я, – так что, вероятно, продам компанию после утверждения завещания.

Он безмятежно кивнул.

– Возможно, это правильное решение. Мы рассчитываем, что «Саксони Фрэнклин» расплатится с долгом в срок, но мы не против переговоров с ее покупателями.

Он дал мне подписать кое-какие бумаги и попросил у меня образцы моей подписи, чтобы я мог ставить свое имя на чеках «Саксони Фрэнклин». Не спросив о моем опыте как бизнесмена, он пожелал мне удачи.

Я поднялся на свои костыли и пожал ему руку, думая о том, чего так и не сказал.

Не сказал я ему о том, что я жокей, отчего весь Хэттон-Гарден мог бы запаниковать. И я не сказал ему, что, если Гревил и купил алмазов на полтора миллиона долларов, я понятия не имел, где они.

* * *

– Алмазы? – переспросила Аннет. – Но я же говорила вам, что алмазами мы не занимаемся.

– Менеджер банка уверяет, что Гревил недавно приобрел некоторое количество. Где-то в «Ди-ти-си» – «Си-эс-о».

– Центральное торговое объединение? Это «Де Бирс». «Ди-ти-си» – их компания по продаже алмазов. Нет, нет. – Она встревоженно посмотрела мне в лицо. – Не может быть. Он ничего об этом не говорил.

– А скажите, за последние три месяца спрос увеличился?

– Как обычно, – кивнув, ответила она. – Бизнес всегда разрастается. Мистер Фрэнклин неизменно возвращается из своих поездок с новыми камнями. Красивыми камнями, так как не может устоять. Наиболее интересные экземпляры он продает ювелиру, который имеет магазины в таких местах, как Найтсбридж и Бонд-стрит. Это великолепная бижутерия, но камни настоящие. Многие украшения просто уникальны, выполнены с одним-единственным камнем. Это человек с большим именем. Некоторые его произведения ценятся на уровне Фаберже.

– Кто это?

– Просперо Дженкс, – ответила она, ожидая с моей стороны хоть какого-то намека на благоговение.

Я о нем и не слышал, но все-таки кивнул.

– А не вставляет ли он в свои украшения бриллианты?

– Да, иногда. Но он покупает их не у «Саксони Фрэнклин».

Мы были в кабинете Гревила, и я сидел в его вертящемся кресле за необъятным столом, а Аннет раскладывала собранные накануне в кучу бумаги по ящикам и папкам, где они лежали раньше.

– Как вы думаете, Гревил не стал бы хранить бриллианты в этом помещении? – спросил я.

– Разумеется, нет. – Мой вопрос шокировал ее. – Он всегда был очень щепетилен в вопросах безопасности.

– Значит, тот, кто сюда ворвался, не мог рассчитывать найти здесь что-нибудь ценное?

Сдвинув брови, она на секунду застыла с пачкой бумаг в руке.

– Странно, не правда ли? Они вряд ли ожидали наткнуться на какую-нибудь ценность в конторе, если бы понимали что-то в ювелирном деле. А если они в этом не разбирались, то почему выбрали именно этот офис?

Та же молчаливая реакция вместо ответа. Джун с не по годам развитой материнской заботой принесла уже знакомый стул, чтобы я мог положить на него ногу. Поблагодарив ее, я спросил, была ли в компьютере подробная информация о количестве и цене всех шлифованных камней компании.

– Ну конечно же, – удивленно ответила она. – Даты и количества поступлений, даты и количества продажи. Цены закупочные и цены продажные, прибыль, налоги – все, что хотите. Компьютер может сообщить вам о том, что у нас есть, стоимость, что идет хорошо и что – плохо, что лежит здесь, лишь занимая место, уже года два и больше, правда, такого у нас не много.

– И о камнях, хранящихся в сейфе?

– Разумеется.

– Но алмазов там нет?..

– Нет, алмазами мы не занимаемся. Она подарила мне ослепительную улыбку и быстро удалилась, успев на ходу сказать, что предрож-дественское оживление не спадает и за сутки их просто забросали заказами по факсу.

– А кто занимается заказами? – спросил я Аннет.

– Обычными – я. Джун информирует меня о том, что нам нужно. Гранеными камнями и чем-то неординарным занимался сам мистер Фрэнклин.

Она продолжала раскладывать бумаги с некоторым безразличием, так как ее ответственность распространялась лишь на рабочий день. Она была в той же, что и накануне, юбке угольного цвета, но на сей раз в сочетании с черным свитером, наверно, из уважения к Гревилу. Далеко не худая, но и не полная, с красивыми ногами в черных колготках, она производила впечатление обеспеченной, следящей за собой женщины средних лет. Я не представлял себе ее бодрой и веселой, как Джун, даже в молодости.

Меня интересовало, не могла бы Аннет заняться страховкой компании, и она ответила, что возобновила ее сразу после случившегося. Я недоверчиво прочел условия и позвонил в страховую компанию, поинтересовавшись, не увеличил ли мой брат сумму страхования? Не увеличивал ли он ее с тем, чтобы покрыть стоимость алмазов в полтора миллиона долларов? Нет, не увеличивал, но разговор об этом был. Страховая премия показалась ему слишком высокой, и он не согласился. Голос в трубке объяснил, что премия была высокой оттого, что камни часто находились в перевозке, а в этом всегда была немалая доля риска. В компании не знали, решил ли в конце концов мистер Фрэнклин купить алмазы, так как три-четыре месяца назад дело было лишь в стадии наведения справок. Кратко поблагодарив, я положил трубку.

Тут же вновь зазвонил телефон, и, словно в оправдание молчаливого ожидания Аннет, я подошел к нему.

– Алло?

В трубке раздался мужской голос:

– Это мистер Фрэнклин? Я бы хотел поговорить с мистером Фрэнклином.

– Э... э... Не могу ли я вам чем-то помочь? Я его брат.

– Да, возможно, – ответил он. – Я из Вест-Лондонского полицейского суда. Ваш брат должен был быть здесь уже двадцать минут назад. Он никогда не опаздывал. Не могли бы вы сказать, когда его ждать?

– Одну минуту.

Закрыв рукой трубку, я передал Аннет только что услышанное. С округлившимися от ужаса глазами она стала жестами раскаиваться в своей забывчивости.

– Сегодня же его день. Он ходит в суд через вторник. У меня вылетело из головы.

Вернувшись к телефону, я объяснил ситуацию.

– Ой-ой-ой! Как же вы меня огорчили. – Он действительно казался огорченным, но и несколько раздраженным. – Было бы неплохо с вашей стороны предупредить меня заранее. Сейчас совсем нет времени искать замену.

– Понимаю, – поддакнул я, – но дело в том, что в выходные кто-то ворвался в офис. Еженедельник брата с указанными в нем деловыми встречами украден, и мы, по сути дела, не можем никого оповестить.

– Как же все неудачно складывается.

Это прозвучало несколько неуместно с его стороны. «Вот для покойного Гревила все сложилось действительно неудачно», – подумал я. Однако момент для черного юмора был, пожалуй, не совсем подходящий.

– Если у моего брата были среди судей близкие друзья, – сказал я, – я бы очень хотел, чтобы они мне сюда позвонили. Не могли бы вы им передать?

– Конечно, я передам. – Он немного помедлил. – Мистер Фрэнклин был в лицензионной комиссии. Вы хотите, чтобы я сообщил председателю?

– Да, будьте любезны. Всем, кому можно. Он попрощался таким тоном, будто тяжесть свалилась ему на плечи, а я со вздохом сказал Аннет, что нам стоило бы поскорее известить о его смерти всех остальных, заметив, что компания будет функционировать как обычно.

– А как насчет прессы? – поинтересовалась она. – Может быть, опубликовать это в «Тайме» и еще где-нибудь?

– Хорошая мысль. Вы можете взять на себя ее осуществление?

Она ответила, что может, и, прежде чем позвонить в редакции, показала мне кусок написанного ею текста: «Неожиданно в результате несчастного случая скончался Гревил Саксони Фрэнклин, сын...» Она оставила пустое место после слова «сын», которое я сам заполнил, дописав «...покойного полковника и миссис Майлз Фрэнклин». Затем я изменил «брат Дерека» на «брат Сьюзан, Миранды и Дерека» и в самом конце добавил: «Кремация состоится в пятницу, в Ипсуиче».

– А вы не представляете, что он мог делать в Ипсуиче? – спросил я Аннет. Она покачала головой.

– Я ни разу не слышала, чтобы он упоминал это название. Правда, он вообще никогда не говорил со мной ни о чем, что не касалось работы. – Она помолчала. – Не то чтобы отличался скрытностью, но о своей личной жизни он никогда не рассказывал. – Она вновь помолчала. – Он никогда не рассказывал и о вас.

Я вспомнил, что после всех наших с ним встреч я, несмотря на его словоохотливость, практически ничего о нем не узнал, и прекрасно понял, что она имеет в виду.

– Он часто повторял, что самое надежное средство безопасности – держать язык за зубами, – продолжала она. – И просил нас не особо болтать о нашей работе с совершенно незнакомыми людьми, и мы все понимали, что он прав, хотя мы и не храним здесь драгоценные камни. Все ювелиры просто зациклены на безопасности, a diamantaires вообще сумасшедшие на этой почве.

– Что за diamantaires? – спросил я.

– Не что, а кто, – ответила она. – Это торговцы неотшлифованными алмазами. Они их режут, шлифуют и продают ювелирам. Мистер Фрэнклин всегда утверждал, что алмазы – особая статья в отличие от других драгоценных камней. В восьмидесятых сначала поднялся невероятный алмазный бум, за которым последовало резкое падение цен на алмазы. В результате многие diamantaires потеряли свои состояния и обанкротились, а мистер Фрэнклин часто отмечал, что только ненормальный может так перенапрягаться. – Она помолчала. – Вы не могли не слышать о том, что творилось в вашей округе, где на каждом шагу ювелирная компания. В барах и ресторанах об этом только и говорили. Так что я не сомневаюсь, что менеджер банка что-то напутал. Мистер Фрэнклин никогда бы не стал покупать алмазы.

«Если Гревил не покупал алмазов, – думал я, – то куда же, черт возьми, он дел полтора миллиона долларов наличными?»

Купил алмазы. Что же еще? Или деньги по-прежнему спрятаны где-нибудь в укромном месте? Деньги или алмазы на соответствующую сумму. Лежат себе где-то незастрахованные, и если у моего не в меру скрытного, чрезмерно заботившегося о безопасности брата была карта «острова сокровищ» с отмеченным на ней крестиком заветным местом, то я ее еще не нашел. Но я боялся, что скорее всего все это сгинуло вместе с ним под строительными лесами. Если так, то все имущество его фирмы будет конфисковано банком, а это Гревилу понравилось бы меньше всего.

В этом случае большая часть того, что он мне завещал, исчезла бы, как утренний туман.

«Он должен был оставаться верным своим принципам, – угрюмо думал я, – и не связываться с алмазами».

Вновь зазвонил стоявший на столе телефон, и на этот раз к нему подошла находившаяся рядом с ним Аннет.

– "Саксони Фрэнклин", чем можем быть вам полезны? – спросила она и выслушала, что ей ответили. – Нет, к сожалению, вам не удастся поговорить с мистером Фрэнклином лично. Простите, с кем я разговариваю? Мне очень жаль, миссис Уильяме, но мы вынуждены сообщить вам, что мистер Фрэнклин скончался в результате несчастного случая в минувшие выходные. Однако наша компания продолжает функционировать. Чем мы можем быть вам полезны?

В некотором недоумении она, немного послушав, спросила:

– Вы меня слышите? Миссис Уильяме, вы меня слушаете?

Но ей, похоже, не отвечали, и через несколько секунд Аннет, нахмурившись, отошла от телефона.

– Там положили трубку.

– Насколько я понимаю, вы не знаете, кто такая миссис Уильяме.

– Нет, – она немного помялась, – но, похоже, она звонила и вчера. Я, кажется, сказала ей, как и всем остальным, что мистера Фрэнклина не будет на работе целый день. Вчера я не спросила, как ее зовут. Но у нее незабываемый голос.

– Как это?

– Граненое стекло, – коротко ответила она. – Как у мистера Фрэнклина, но ярче выраженный. Похожий на ваш немного.

Я удивился. Сама она говорила, как я решил, на английском без каких-либо отличительных черт, хотя считал, что любая речь обладает своей спецификой. Мне показалось довольно странным, что миссис Уильяме с «граненостеклянным» голосом, молча выслушав про несчастный случай, не поинтересовалась, где, как и когда он произошел.

Аннет ушла к себе в комнату разбирать прессу, а я, достав из кармана записную книжку Гревила, попытался дозвониться по телефонам, где накануне никто не отвечал. Два номера, записанные в конце книжки, оказались телефонами букмекера и парикмахера. Оба выразили сожаление в связи с утратой своего клиента, правда, букмекер несколько меньше из-за привычки Гревила выигрывать.

Лодыжка сильно болела – результат, не побоюсь назвать, общей депрессии вместе с усталостью мышц. Депрессию я испытывал оттого, что все принятые мною до сих пор решения были вполне обычными, но придет момент, когда я могу наделать катастрофических ошибок из-за своего невежества. Я никогда прежде не занимался финансовыми операциями, если не считать моего счета в банке. И единственным знакомым мне «бизнесом» была подготовка лошадей, да и то лишь по наблюдениям, а не по собственному опыту. Но с лошадьми я, по крайней мере, знал, что к чему: там я мог отличить шпинель от рубина. В мире Гревила меня могли облапошить так, что я даже и не понял бы, и мог с треском проиграть еще до того, как узнал бы основные правила игры.

По обе стороны от меня простирался огромный черный стол Гревила, широкий проем для ног был справа и слева ограничен двойными тумбами с ящиками, они словно подпирали стол, как четыре колонны. В основном в них теперь лежало то, что было до взлома, и я начал бесцельно рыться в ближайшем ящике слева, слабо надеясь найти нечто такое, что упустил, или нечто важное, требующее каких-либо действий.

Вместо этого я первым делом наткнулся на игрушки: маленькие черные безделушки, убранные со стола и теперь рядами теснившиеся в ящике. Там был и счетчик Гейгера и множество калькуляторов. Я взял какую-то черную штуковину размером с книжку в мягкой обложке и, с любопытством повертев в руках, так и не понял, каково было ее предназначение.

– Это электрический измеритель, – сказала Джун, влетая в кабинет с кипой бумаг в руках. – Хотите посмотреть, как он действует?

Я кивнул, и она положила его плашмя на стол.

– Сейчас он вам покажет, какое расстояние от стола до потолка, – пояснила она, нажимая кнопки. – Вот, пожалуйста: семь футов и пять с половиной дюймов. Теперь в метрах, – она нажала другую кнопку. – Два метра и двадцать шесть сантиметров.

– Вообще-то мне совсем неинтересно, сколько здесь до потолка, – сказал я. Она рассмеялась.

– Если вы прижмете его к стене, он покажет расстояние до противоположной стены. В одно мгновение, как вы сами убедились, и не надо возиться с сантиметрами. Мистер Фрэнклин купил его, когда решил перепланировать помещения склада. Он рассчитывал, сколько нам понадобится коврового покрытия, сколько краски для стен. Эта штучка все посчитала.

– Вам нравятся компьютеры, да? – спросил я.

– Я просто обожаю их. Всех форм и размеров. Она посмотрела в открытый ящик.

– Мистер Фрэнклин всегда покупал малюсенькие приспособления. – Она вытащила что-то размером с колоду карт в сером кожаном чехольчике и положила себе на ладонь. – Эта крохотная безделушка – справочник туриста. В нем есть телефонные номера заказа такси, авиабилетов, турбюро, службы информации о погоде, посольств, «Америкэн экспресс». – Радостно нажимая кнопочки, она все показывала мне. – Это американская штуковина. В ней есть даже телевизионные каналы и радиочастоты около сотни городов в Штатах, включая Ту-сон в Аризоне, где ежегодно в феврале открывается крупнейшая ярмарка самоцветов. Она поможет вам и в пятидесяти других городах разных стран, таких, как Тель-Авив, Гонконг и Тайбэй, куда постоянно ездил мистер Фрэнклин. – Положив справочник, она взяла что-то еще. – А эта круглая диковина – что-то вроде телескопа, показывает, на каком расстоянии вы находитесь от разных предметов. Для тех, кто играет в гольф. Мистер Фрэнклин объяснял, что она измеряет расстояние до флажка и с ее помощью легко выбрать нужную клюшку.

– Он часто играл в гольф? – спросил я, глядя в телескоп длиной меньше четырех дюймов и рассматривая в нем шкалу, где от нижней отметки «Green»[1] вверх были обозначены расстояния в ярдах – от двухсот до сорока. – Он как-то особо не говорил об этом.

– Я думаю, он иногда играл по выходным, – с сомнением в голосе ответила Джун. – Совместите слово «Green» с самой зеленой отметкой – флажок ведь, кажется, всегда высотой в восемь футов – и верхушка флажка укажет на шкале расстояние. Он говорил, что это очень удобно для дилетантов вроде него. Он говорил: «Никогда не бойся промахнуться, после того как сделал свой лучший удар». – Она слегка погрустнела. – Когда он покупал эти штучки, то всегда показывал их мне, так как знал, что мне они тоже нравятся.

Поискав платок, она, не извиняясь, вытерла глаза.

– А откуда он все это брал?

– В основном выписывал по каталогам. Я был несколько удивлен. Почтовые заказы по каталогам как-то не сочетались с моим представлением о Гревиле, но вскоре я понял, что ошибался.

– Не хотели бы вы посмотреть наш новый каталог? – спросила Джун и успела вылететь в дверь и вернуться, прежде чем я вспомнил, видел ли я старый, и решил, что нет.

– Только что из типографии, – сказала она. – Я как раз их распаковывала.

Я стал листать глянцевые листы журнала объемом в пятьдесят страниц, глядя на естественные яркие цвета уже увиденных мною на складе прелестей и множество других, еще более редких. Амулетики, сердечки, колечки, бабочки – казалось, не было предела разнообразию украшений.

– Сколько же всякого барахла, – пробормотал я. Услышав такой пренебрежительный тон, Джун тут же встала на их защиту, точно наседка, охранявшая своих цыплят.

– Не все могут позволить себе бриллианты, – резко возразила она, – а эти вещи очень красивы, и мы продаем их тысячами. Они расходятся в сотни престижных магазинов и универмагов, и я часто вижу, как люди покупают эти необычные украшения, которые здесь представлены. И, несмотря на то что они не в вашем вкусе, многим они нравятся.

– Простите, – сказал я. Она немного успокоилась.

– Это, видимо, непозволительно с моей стороны так с вами разговаривать, – неуверенно произнесла она, – но вы не мистер Фрэнклин... – Она замолчала, нахмурившись.

– Все в порядке, – ответил я. – Я и мистер Фрэнклин, и не мистер Фрэнклин – я понимаю, что вы хотите сказать.

– Элфи говорит, – медленно начала она, – что есть жокей Дерек Фрэнклин, выступающий в состязаниях по стипль-чезу. – Она вновь посмотрела на мою ногу, словно начиная догадываться. – Он раз стал чемпионом и всегда был в десятке лучших.

Это... вы?

– Да, – скромно признался я.

– Мне нужно было у вас узнать, – продолжила она. – Но никому не хотелось спрашивать.

– Почему?

– Аннет считает, что вы не можете быть жокеем. Вы слишком высокий. Она сказала, что мистер Фрэнклин никогда об этом не говорил. Аннет знала лишь то, что у него есть брат, с которым он видится несколько раз в году, и не собиралась верить Элфи, потому что ей казалось это невероятным. – Она помолчала. – Элфи сказал об этом вчера после вашего ухода. Потом он сказал... они все сказали... что не понимают, как жокей может возглавить такую компанию. Если вы действительно жокей. Им хотелось, чтобы это оказалось не так, и поэтому не хотелось спрашивать.

– Передайте Элфи и всем остальным, что, если этот жокей не возглавит компанию, они могут распрощаться с работой и оказаться на улице еще до конца недели.

Джун смотрела на меня своими широко раскрытыми голубыми глазами.

– Вы говорите точно так же, как мистер Фрэнклин!

– И не стоит упоминать о моей профессии клиентам, чтобы я не получил аналогичный вотум недоверия.

Судя по губам, у нее чуть было не вырвалось что-то вроде удивленного восклицания. Стремительно выскользнув из комнаты, она тут же вернулась в сопровождении остальных, по лицам которых можно было понять, что у них появились новые опасения.

Среди них не было ни одного вожака. Вот досада.

– У вас такой вид, будто корабль тонет, а спасательная шлюпка дала течь, – начал я. – Да, мы лишились капитана, и, я согласен, наше положение не из легких. Моя профессия – лошади, а не бизнес. Но, как я уже говорил вчера, компания будет благополучно существовать. Как бы там ни было, я постараюсь об этом позаботиться. Так что, если вы будете нормально работать и клиенты не разочаруются, вам же лучше, потому что, если мы прорвемся, всех вас ждет премия. Да, я не похож на своего брата, но я и не такой уж дурак и учусь всему новому довольно быстро. Давайте же продолжать выполнять заказы и... не вешайте носа.

– Мы, собственно, не сомневаемся в ваших способностях... – кротко возразила Лили, персонаж Шарлотты Бронте.

– Нет, сомневаемся, – перебил ее Джейсон. Он смотрел на меня чуть ли не с усмешкой, немного скривив губы. – Подскажите нам, кто выиграет ближайшие скачки?

Я наблюдал за этим дешевым показным гонором в сочетании с рыжей шевелюрой. Он принял меня за легкую добычу.

– Когда вы лично сможете оседлать лошадь, тогда и будете усмехаться. А пока хотите работайте, хотите уходите – дело ваше.

Последовало молчание. На лице Элфи было что-то похожее на улыбку. Джейсон насупился. Аннет глубоко вздохнула, а глаза Джун светились от смеха.

Они все безмолвно удалились, и трудно было судить, удалось ли мне их успокоить. У меня в ушах все еще звучал мой собственный голос, и я уныло думал, насколько сказанные мной слова «я не дурак» соответствовали действительности. Пока не найдутся алмазы или я не потеряю надежду их найти, компания во что бы то ни стало должна держаться на плаву. «Так что все – к помпе!» – решил я.

– Похоже, ваше «внушение» подействовало, – вернувшись, осторожно сказала Джун.

– Хорошо.

– Элфи промыл мозги Джейсону, и тот остается.

– Так.

– Чем я могу помочь?

Взглянув на живое лицо Джун, светлые ресницы и едва заметные брови, я понял, что без ее помощи мероприятие по спасению компании просто не состоится. Она была в курсе дел больше, чем компьютер. Она знала больше Аннет.

– Сколько вы здесь работаете? – спросил я.

– Три года. Я пришла сюда сразу после школы. Можете не спрашивать, нравится ли мне работа, – я ее просто обожаю. Так чем я могу помочь?

– Взгляните, нет ли в памяти компьютера хоть какого-нибудь упоминания об алмазах, – попросил я.

– Я же говорила вам, что мы не занимаемся алмазами, – в ее голосе слышалось некоторое нетерпение.

– И тем не менее будьте любезны.

Пожав плечами, она вышла. Поднявшись на ноги, точнее, на ногу, я последовал за ней и стал наблюдать, как ловко Джун управлялась с машиной.

– Никаких алмазов, – наконец сказала она. – Ничего, как я вам и говорила.

– Ясно.

Я вспомнил про лежавшие в сейфе коробки с приклеенными на них этикетками.

– А вы случайно не знаете химическую формулу алмазов?

– Знаю, – тут же ответила она. – Это – С. Алмазы – чистый углерод.

– Не могли бы вы теперь попробовать на "С"? Она попробовала поискать, но на "С" тоже ничего не было.

– Мой брат умел пользоваться этим компьютером? – спросил я.

– Он умел пользоваться любым компьютером, если у него было пять минут, чтобы прочесть инструкцию.

Я задумался, глядя на пустой, безликий экран.

– А компьютер может зашифровать информацию? – наконец спросил я. Она посмотрела на меня.

– Мы никогда не пользуемся шифрами.

– Но тем не менее можно?

– Разумеется, да. Но у нас нет необходимости.

– А если в компьютере что-то зашифровано, вам об этом известно? – поинтересовался я. Она едва заметно качнула головой.

– Нет, но я могу узнать.

– Как? – спросил я. – Я хотел сказать, узнайте, пожалуйста.

– А что мы все ищем? Я просто не понимаю.

– Алмазы.

– Говорю же вам, мы не...

– Знаю, – прервал ее я, – но мой брат говорил, что собирается купить алмазы, и мне необходимо знать, купил ли он их. Он мог ввести и зашифровать такую информацию в один из тех дней, когда в очередной раз первым пришел на работу и последним ушел из офиса? Мне нужно это знать.

Покачав головой, Джун все-таки стала послушно нажимать на кнопки. Это оказалось довольно длинной процедурой, но в конце концов, на что-то наткнувшись, она с сосредоточенным видом остановилась. Затем с удвоенным вниманием она продолжила, пока на экране не появилось слово «пароль» с вопросительным знаком.

– Не понимаю, – удивилась она. – Мы же ввели в этот компьютер один общий пароль – «Саксони», правда, им почти не пользовались. Однако для каждого документа сюда можно ввести любой другой пароль, отменяя «Саксони». Эта информация была введена всего лишь месяц назад. Здесь стоит дата. Но тот, кто ее вводил, не пользовался паролем «Саксони». Таким образом, паролем может оказаться буквально любое слово, какое угодно.

– Под словом «документ» вы подразумеваете информацию?

– Да. Любая информация озаглавлена как документ. Скажем, восточный культивированный жемчуг, например. Если я высвечу на экране «восточный культивированный жемчуг», то сразу же получу информацию о том, сколько его у нас. Мне часто приходится этим заниматься. Однако информация с неизвестным паролем значится под названием «жемчуг» в единственном числе, а не во множественном, и я ничего не могу понять.

Она взглянула на меня.

– В любом случае здесь ни слова об алмазах.

– Попробуйте еще отгадать пароль. Она попробовала «Фрэнклин» и «Гревил», но безрезультатно.

– Это может быть всем, чем угодно, – беспомощно повторила она.

– Попробуйте «Дазн Роузез».

– А почему «Дазн Роузез»? – Ей показалось это очень странным.

– У Гревила была лошадь – скаковая лошадь – с такой кличкой.

– Правда? Он никогда не говорил. Он был таким приятным человеком, но ужасно скрытным.

– А еще у него была другая лошадь по кличке Джемстоунз.

Явно сомневаясь, она попробовала сначала «Дазн Роузез», затем – «Джемстоунз». Но на экране ничего не появилось, за исключением настоятельного требования пароля.

– Тогда попробуйте «алмазы», – попросил я. Она выполнила просьбу. Ничего.

– Вы же знали его, – не отступал я. – Почему он внес какую-то информацию, назвав ее «жемчуг»?

– Понятия не имею.

Джун сидела, склонившись над клавиатурой, и легонько стучала кончиками пальцев по губам.

– Жемчуг. Жемчуг. Почему жемчуг?

– Что такое жемчуг? – спросил я. – У него есть формула?

– Ой! – Она неожиданно выпрямилась. – Это камень зодиака.

Она напечатала «зодиак», но и это не помогло. Потом она немного покраснела.

– Это камень тех, кто родился в июне, – сказала она. – Попробую, на всякий случай.

Она набрала «Джун»[2] – экран компьютера засветился и открыл свою тайну.

## Глава 5

Алмазов мы так и не нашли.

На экране было написано:

"Джун, если ты сейчас это читаешь, можешь смело идти ко мне в кабинет за повышением. Ты стоишь жемчужины твоего веса, но я лишь предлагаю повысить твою зарплату на двадцать процентов.

С уважением, Гревил Фрэнклин".

– Так... – Она словно оцепенела. – Так вот что он имел в виду.

– Не понимаю, – ответил я.

– Как-то утром... – Она замолчала, сжав ротик, чтобы не заплакать. Ей понадобилось несколько минут, чтобы собраться с силами, и она продолжила:

– Как-то утром он сказал, что придумал для меня маленькую головоломку и дает мне шесть месяцев на ее решение. Через шесть месяцев она самоуничтожится. Он говорил все это с улыбкой. – Она перевела дыхание. – Я спросила его, что это за головоломка, но он не ответил, а лишь выразил надежду, что я ее найду.

– Вы ее искали?

– Конечно, искала. Не зная, что искать, я обыскала весь офис. Я даже в компьютере пыталась найти какой-нибудь новый документ, но мне и в голову не приходило, что он мог быть зашифрован. Я даже не обращала внимания на слово «жемчуг», поскольку так часто его вижу. Какая же я глупая.

– Я вас глупой не считаю и с уважением отнесусь к обещанию своего брата.

Польщенная, она мельком взглянула на меня, но, слегка отрицательно покачав головой, ответила:

– Не я нашла ее. Я никогда бы не решила эту задачу, если бы не вы. – Она замялась. – Может быть, десять процентов?

– Двадцать, – твердо заявил я. – Мне понадобятся и ваша помощь, и ваши знания, и раз Аннет считается личным секретарем, как гласит табличка на двери ее комнаты, то вы можете стать заместителем личного секретаря с новой зарплатой.

Еще гуще покраснев, Джун занялась распечаткой послания Гревила, затем свернула листок и положила его в свою сумку.

– Я оставлю эту загадку в компьютере, – сказала она с таинственной нежностью. – Никому никогда ее не найти.

Она нажала какие-то клавиши, и с экрана все исчезло. «Интересно, сколько еще раз, сидя в одиночестве, она будет перечитывать магические слова, адресованные ей Гревилом?» – думал я.

Я был удивлен тем, что они действительно могут самоуничтожиться: кто-то мог внести в компьютер информацию и запрограммировать его так, что в назначенный день он все сотрет. «В общем-то, что тут такого? – размышлял я. – Но Гревил мог бы дать ей хорошие подсказки до истечения шести месяцев».

Я поинтересовался, не могла бы она напечатать мне, во-первых, список всего, что в настоящий момент хранилось в сейфе, а во-вторых, все, что, на ее взгляд, помогло бы мне получше разобраться в деятельности компании, например, данные о дневном, недельном и месячном товарообороте и его стоимости, что пользовалось наибольшим спросом, а что – наименьшим.

– Я могу вам сказать, что именно сейчас весьма популярен черный оникс. Пятьдесят лет назад, говорят, был янтарь. Теперь его никто не покупает. Украшения входят в моду и выходят из моды, как и все остальное. – Ее пальцы стали бегать по клавишам. – Дайте мне немного времени, и я распечатаю вам все в развернутом виде.

– Спасибо, – с улыбкой ответил я и стал ждать, пока принтер усиленно работал над гигантским списком, состоявшим из невероятного количества пунктов. Взяв его, я отправился на поиски Аннет. Она оказалась в одиночестве на складе, и я попросил ее провести маленькую обзорную экскурсию по сейфу.

– Алмазов там нет, – твердо сказала она.

– Мне бы надо знать, что там есть.

– Вы как-то не похожи на жокея, – отметила она.

– Скольких жокеев вы знали?

– Ни одного, кроме вас. – Она удивленно посмотрела на меня.

– В общем-то, – мягко заметил я, – жокеи ничем не отличаются от остальных людей. Вы считаете, что мне было бы сподручнее управлять фирмой, если бы я был, скажем, настройщиком роялей? Или актером? Или священником?

– Нет, – еле слышно ответила она.

– Вот и хорошо. Тогда остановимся на жокее. Ирония судьбы. Уж постарайтесь помочь несчастному поневоле.

Она не могла сдержать своей искренней улыбки, озарившей ее унылое лицо.

– Хорошо. – Она помедлила. – Вы действительно чем-то похожи на мистера Фрэнклина. Тем, как вы говорите. «Честно жить – спокойно спать», – повторял он.

– Вы все помните, что он говорил, да?

– Конечно.

«Он бы обрадовался, узнав, что оставил такое наследие, – думал я. – Так много заповедей. Столько мудрости. Но так мало фактов из своей личной жизни. И никакого видимого указателя к алмазам».

В сейфе Аннет показала мне, что, помимо формулы, на каждой этикетке значился номер; посмотрев на этот номер и найдя его в списке, который мне напечатала Джун, я вновь увидел напротив него ту же формулу плюс названия камней, с описанием цвета, формы и размера, и название страны, откуда они были привезены.

– Почему он выбрал такую систему с этикетками? – спросил я. – Она же только усложняет поиск того, что нужно.

– Я думаю, что именно по этой самой причине, – ответила она. – Я же говорила вам, что он никогда не пренебрегал мерами безопасности. В свое время у нас здесь работала секретарша, которая ухитрилась стащить из сейфа много самой ценной бирюзы. Тогда на этикетках было написано «бирюза», и все было просто, а теперь на них написано не так.

– А как же?

Улыбнувшись, она показала на ряд коробок.

Я посмотрел на их этикетки и прочел на каждой из них: «СuА16x (PО4)4(OH)8x4H2O».

– В жизни не догадаешься! – воскликнул я.

– Вот именно. В этом-то и суть. Мистер Фрэнклин читал формулы с такой же легкостью, как слова, а теперь и я к ним привыкла. Только мы с ним разбирались здесь с этими камнями. Мы сами складываем их в коробки и запечатываем, а потом они идут к Элфи на отправку. – Посмотрев на ряды этикеток, она старательно занялась моим образованием. – Эти камни мы продаем очень дорого за карат. Карат равен двумстам миллиграммам, то есть пять, карат равны одному грамму, сто сорок два карата – унции, пять тысяч карат – килограмму.

– Пока хватит, – взмолился я.

– Вы же сказали, что быстро все схватываете.

– Дайте мне денек-другой.

Кивнув, она сказала, что если мне больше не нужна, то вернется на склад к своим полочкам.

«На склад, к полочкам... До тех полочек я еще не добрался», – упав духом, подумал я. Вспомнил, с какой радостью я покинул стены Ланкастерского университета, получив свободный диплом, поклявшись ни за что в жизни не корпеть больше над учебниками, и направился прямо к скаковым лошадям, где и раньше проводил много времени, нарушая заветы отца и прогуливая занятия. Что правда, то правда – в колледже я действительно все схватывал быстро, хотя частенько просиживал ночи напролет, выполняя хоть то, о чем просил отец в первой половине своего письма. Он надеялся, что со временем я оставлю свою, известную ему, страсть к скачкам.

Однако это было единственным, что я хотел, и просто не мог приобщиться к чему-то другому. «Это занятие не обещает долговечного будущего, – писал он, – не гарантирует финансовой защищенности и обрекает на постоянный риск получения увечий». «Я прошу тебя проявить благоразумие, – говорил он, – хорошенько подумать и отказаться от своего увлечения».

Почти безнадежно.

Я вздохнул, вспоминая о простоте своих убеждений тех дней, и тем не менее, начни я все сначала, то вряд ли жил бы иначе. Я полностью воплотил себя в скачках и постарел душой лишь оттого, что такова была жизнь вообще. Разочарования, несправедливость, мелкие предательства были неминуемой участью каждого. Я уже не ждал, что в жизни все должно идти только так, как надо; если я испытывал относительную душевную удовлетворенность, значит, все в достаточной степени было неплохо.

Вовсе не считая, что весь мир передо мной в долгу, я посвятил себя нудному занятию – изучению содержимого всех пакетиков в каждой коробке в поисках крошечных кусочков чистого углерода. Я, конечно, не надеялся найти там алмазы, просто было бы глупо не убедиться в том, что их там нет.

Методично я ставил коробку за коробкой на широкую полку, тянувшуюся вдоль всей правой стены, разворачивал плотную белую бумажку с мягкой прокладочной внутри и смотрел на сотни тысяч хризолитов, александритов, гранатов и аквамаринов, пока у меня не пошла кругом голова. Я оставил это занятие, разобравшись, по сути дела, лишь с третью того, что там было: помимо духоты, я испытывал физическую усталость от стояния на одной ноге, а костыли при этом не столько помогали, сколько мешали. Развернув последний пакетик с «NaFe3Al6((OH)4/CBO8)3/Si6O18)», что означало турмалин, я признал себя побежденным.

– Много узнали? – спросила Аннет, когда я вновь появился в кабинете Гревила. Она раскладывала все еще остававшиеся там бумаги по папкам и картотекам, и работа явно приближалась к концу.

– Вполне достаточно для того, чтобы смотреть на ювелирные магазины другими глазами, – ответил я.

Она улыбнулась:

– Когда я пролистываю журналы, то смотрю не на одежду, а на украшения.

В это я охотно верил. «Вполне возможно, что теперь такое ждет и меня», – думал я. У меня даже может появиться слабость к запонкам с черным ониксом.

К четырем часам день показался мне уже слишком длинным. Я посмотрел на расписание состязаний в записной книжке Гревила и, решив, что Николас Лоудер уже давно побывал у Редкара, Уорвика и Фоукстоуна, набрал его номер. К телефону подошла его секретарша.

– Да, – ответила она, – мистер Лоудер дома, и он, конечно, поговорит с вами.

Его голос был лишен прежнего волнения, и низкие частоты отчетливо слышались в трубке.

Я беседовал с Уэзерби и представителями жокейского клуба, – спокойно сообщил он, – и, к счастью, никаких проблем. Они согласны с тем, что до утверждения завещания судом считается, что лошади принадлежат «Саксони Фрэнклин», а не вам, и нет возражений против их участия в состязаниях.

– Хорошо, – несколько удивленный ответил я.

– Они сказали, что компания должна назначить хотя бы одного ответственного за лошадей. Это необходимо скрепить печатью компании и зарегистрировать у Уэзерби. Ваш брат обычно называл себя и меня как ответственных представителей от компании, и, хотя он умер, мои полномочия по-прежнему остаются, и я сам могу действовать от имени компании.

– Понятно, – ответил я.

– А посему, – радостно продолжал Лоудер, – Дазн Роузез бежит в Йорке, как и было запланировано.

– И показывает, на что он способен?

Он ухмыльнулся.

– Будем надеяться.

Этот смешок, как мне показалось, был крайне самонадеянным.

– Я был бы вам очень признателен, если бы вы нашли возможность информировать «Саксони Фрэнклин» всякий раз, когда ее лошади должны участвовать в состязаниях, – сказал я.

– Я обычно разговаривал лично с вашим братом, звоня ему домой. У нас с вами вряд ли это получится, так как лошади не ваши.

– Не мои, – согласился я. – Поэтому я и прошу вас сообщать об этом компании. Я дам вам номер телефона. Нужно спросить миссис Аннет Эдамс, договорились? Она была помощницей Гревила.

Поскольку ему нечего было возразить, я продиктовал ему номер, и он, повторив, записал его.

– А вы не забыли, что до конца сезона гладких скачек остался всего лишь месяц? – напомнил он. – Возможно, им удастся пробежать еще по разу. Самое большее, может быть, по два. Потом я для вас их продам. Это будет самое лучшее. Не волнуйтесь. Предоставьте все мне.

По логике вещей он был прав, но мне, вопреки логике, не нравилась его поспешность.

– Продажа может состояться только с моего ведома как душеприказчика, – напомнил я в надежде на свою правоту. – Вы должны заранее предупредить меня.

– Да-да, разумеется, – горячо заверил он. – Кстати, что у вас за травма?

– Трещина в лодыжке.

– Да, не повезло. Но, надеюсь, скоро заживет? В его голосе слышалось не столько сочувствие, – сколько облегчение, и я снова не мог понять почему.

– Заживает, – ответил я.

– Хорошо, хорошо. Ну что ж, до свидания. Скачки в Йорке должны показывать по телевидению в субботу. Надеюсь, вы будете смотреть?

– Надеюсь, что да.

– Отлично.

В веселом настроении он положил трубку, оставляя меня в недоумении, что я чего-то не уловил. Телефон Гревила тут же зазвонил вновь, и на сей раз это оказался Брэд, который поведал мне, что уже нанес визит своей мифической тетушке в Уолтемстоу и теперь дожидался меня внизу в центральном холле. В действительности вслух он произнес лишь: «Я вернулся».

– Замечательно. Я скоро. В ответ он повесил трубку. Конец разговора. Я и вправду собирался сразу же идти, но тут один за другим раздались два телефонных звонка. Первым звонил человек, назвавшийся Эллиотом Трелони, – коллега Гревила из Вест-Лондонского полицейского суда. Он выражал глубокое сочувствие по поводу его кончины и, судя по всему, был искренен. Это был мужчина с приятным уверенным голосом, привыкший выслушивать своих собеседников.

– И еще, – продолжал он, – я бы хотел поговорить с вами о том, над чем мы вместе с Гревилом работали. Хорошо бы мне взять его записи.

– Что за работа? Какие записи? – довольно прямолинейно спросил я.

– Мне лучше объяснить вам это при встрече, – ответил он. – Не могли бы вы увидеться со мной, скажем, завтра ранним вечером? Вы знаете тот бар за углом дома, где жил Гревил, – «Рук-энд-Касл»? Например, там. Мы с ним часто встречались в этом баре. Что-нибудь полшестого, шесть – вам подходит?

– Полшестого, – согласился я.

– Как я вас узнаю? – Я – на костылях.

Это заставило его на какое-то мгновение умолкнуть. Я решил нарушить за него неловкое молчание.

– Это временно, – сказал я.

– Э... э... Хорошо. Тогда до завтра.

Он повесил трубку, а я поинтересовался у Аннет, не знает ли она Эллиота Трелони? Она покачала головой. Аннет и впрямь не могла с уверенностью сказать, что ей был знаком кто-нибудь из тех, кого лично знал Гревил, за исключением обитателей офиса.

– Если не считать Просперо Дженкса, – с сомнением в голосе добавила она. Но и с ним она, по сути дела, не была знакома, просто часто отвечала на его телефонные звонки.

– Просперо Дженкс... по прозвищу Фаберже?

– Тот самый.

Я немного задумался.

– А вы не могли бы ему сейчас позвонить? – попросил я. – Расскажите ему о том, что случилось с Гревилом, и спросите, нельзя ли мне повидать его с целью выяснения будущего. Просто скажите ему, что я брат Гревила, и все.

Она улыбнулась.

– Никаких лошадей? Pas de «Но! Ноо!»? Аннет, с удивлением отметил я, явно становилась более раскованной.

– Без лошадей, – подтвердил я.

Она позвонила, но безрезультатно. Ей сказали, что Просперо Дженкса до утра не будет, и она обещала перезвонить.

Поднявшись, я попрощался с ней до завтра. И она кивнула, полагаясь на мои слова. Я увязал все глубже, и шансов вылезти становилось все меньше и меньше.

Направляясь по коридору, я заглянул к Элфи. Результаты его работы возвышались в проходе колоннами картонных коробок в ожидании отправления по почте.

– Сколько же вы ежедневно отправляете? – спросил я, показывая на них.

Он на секунду поднял глаза от очередной коробки, которую заклеивал лентой.

– Обычно двадцать – двадцать пять, но в период с августа до Рождества больше.

Он ловко отрезал кусок клейкой ленты и прилепил адрес на верх коробки.

– Сегодня пока двадцать восемь.

– Вы играете на скачках, Элфи? – спросил я. – Интересуетесь тем, что пишут о состязаниях в газетах?

Его взгляд одновременно выражал готовность и дать отпор, и бросить вызов, хотя ни в том, ни в другом не было необходимости.

– Я знал, что вы – это он, – сказал он. – Все остальные не верили.

– Вы и о Дазн Роузез тоже знаете?

В выражении его лица появилось едва заметное лукавство.

– Опять начал побеждать, да? Тогда, в первый раз, я его пропустил, а потом мне не везло.

– В субботу он бежит в Йорке, и у него хорошие шансы на победу, – сказал я.

– Победит ли он? Будут ли они рисковать? Я бы не дал голову на отсечение.

– Николас Лоудер говорит, он себя покажет. Элфи, без сомнения, знал, кто такой Николас Лоудер. Он нарочито бросил только что заклеенную коробку на мощные весы и черным толстым фломастером написал на картоне вес. На мой взгляд, ему уже было хорошо за шестьдесят. От носа к уголкам рта расходились глубокие складки, в основном утратившая свою эластичность кожа была бледной и обвисшей. Однако его руки с начавшими от возраста просвечивать темно-синими венами оставались ловкими и сильными, и, согнув свою гибкую спину, он наклонился за очередной тяжелой коробкой. «Проверенный боец, – подумал я. – Он гораздо лучше разбирается в том, что творится вокруг, чем этот эксцентричный Джейсон».

– Лошади мистера Фрэнклина то в форме, то не в форме, – подчеркнуто безразлично заметил он. – Вам-то, как жокею, должно быть это хорошо известно.

Прежде чем я понял, намеренно ли он пытался меня уколоть, я услышал голос Аннет, которая, спеша по коридору, звала меня.

– Дерек... А, вы здесь. Еще не ушли? Вот и хорошо. Вам опять звонят.

Повернувшись, она направилась к кабинету Гревила, и я последовал за ней, с интересом отметив, что она опустила «мистер», назвав меня по имени. Вчера это казалось невероятным, сегодня было естественным: сегодня я «официально числился» здесь жокеем. И в общем я не возражал, если за этим не следовало чего-то выходившего за рамки приличия.

Я взял лежавшую на черном столе телефонную трубку:

– Алло? Говорит Дерек Фрэнклин.

В ответ раздался знакомый голос:

– Слава тебе, Господи. А я целый день звоню тебе в Хангерфорд. Потом я вспомнил про твоего брата...

Судя по его громкому голосу, у него было что-то срочное.

Это оказался Майло Шенди, мой основной тренер в течение трех последних сезонов, – человек, не утративший оптимизма в этом коррумпированном, алчном и лживом мире.

– У меня беда, – простонал он. – Ты можешь сюда приехать? Отложи все и завтра утром первым делом приезжай ко мне.

– Э... э... А что случилось?

– Ты знаешь Остермайеров? Они прилетели из Питтсбурга в Лондон по какому-то делу, позвонили мне, и я сказал им, что Дейтпам продается. Ты же знаешь, что, если они его купят, он останется у меня, а иначе его продадут с аукциона. Они хотят, чтобы ты тоже был в Даунсе, когда они приедут его смотреть, а смогут они только завтра. На тебе для них свет клином сошелся. Так что, приезжай, ради Бога.

Понять его возбуждение было нетрудно. На Дейтпаме я выиграл «Золотой кубок». Это был семилетний мерин, которого при благополучном развитии событий еще ждала замечательная карьера скаковой лошади. Его хозяйка чуть не сразила Майло наповал, сообщив ему, что выходит замуж за австралийца и собирается уезжать из Англии, и, если он не найдет среди своих клиентов такого, кто купил бы Дейтпама за названную ею астрономическую сумму, ей придется продать его с аукциона, а Майло, соответственно, придется с ним расстаться.

С тех пор Майло запаниковал, так как никто из его знакомых не считал, что лошадь стоит этих денег: его победа в состязаниях за «Золотой кубок» считалась подарком судьбы из-за отсутствия по причине кашля других признанных «звезд». Мы с Майло были оба уверены в том, что Дейтпама недооценивали, и у меня было не меньше причин беспокоиться, что Майло может его потерять.

– Успокойся, я приеду, – заверил я.

От волнения он едва успевал перевести дух.

– Скажи Остермайерам, что это действительно хорошая лошадь.

– Хорошая, – успокаивал я, – и, конечно, я им об этом скажу.

– Спасибо, Дерек. – Его голос понизился до нормы. – Да, кстати, нет никакой лошади по кличке Конингин Битрикс, и вряд ли такая могла быть. По словам Уэзерби, Конингин Битрикс означает «Королева Беатриса», как нидерландская королева Беатриса, а они не одобряют, когда скаковых лошадей называют именами коронованных особ.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Зеленый (англ.).

2

Июнь. (Прим. пер.).