Дик Френсис
Движущая сила

Глава 1

Несмотря на то, что я всегда говорил своим водителям, чтобы они никогда, ни при каких обстоятельствах не подсаживали людей, голосующих на дороге, в один прекрасный день они, разумеется, подобрали одного, и к тому времени, когда они добрались до моего дома, он был мертв.

Когда зазвонил звонок у черного хода, я разогревал остатки жаркого для своего тоскливого холостяцкого ужина. Без малейшего дурного предчувствия я выключил конфорку, сдвинул в сторону сковороду и отправился посмотреть, кто там пришел. Друзья имели привычку просто входить и громко звать меня по имени, поскольку дверь редко бывала заперта. Служащие, как правило, сначала стучали, а потом входили, опять же без всяких церемоний. Только незнакомые нажимали кнопку звонка и ждали.

На этот раз все было иначе. На этот раз, когда я открыл дверь, свет из дома упал на расширенные, испуганные глаза двух парней, которые работали на меня. Они нерешительно переминались с ноги на ногу и совершенно явно со страхом ждали вспышки моего гнева.

Моей собственной реакцией на эти четкие признаки катастрофы был резкий скачок адреналина в крови, чему не мог помешать никакой прежний опыт подобных ситуаций. Сердце забилось сильнее. Голос стал на октаву выше.

– В чем дело? – спросил я. – Что случилось?

Я взглянул мимо них. Один из двух моих самых больших фургонов для перевозки лошадей надежно стоял в тени на покрытой битумом стоянке, и свет из дома отражался от его серебристых бортов. По крайней мере их не занесло в канаву, по крайней мере они доставили фургон домой. Все остальное было второстепенно.

– Слушай, Фредди, – начал Дейв Ятц, и в голосе его уже слышались ноющие нотки, – тут нашей вины нет.

– Ты это о чем?

– Ну, этот очкарик, которого мы подобрали...

– Что вы сделали?

Тот, кто помоложе, сказал:

– Говорил же тебе, Дейв, не надо. – В его голосе жалобные интонации звучали на полную мощность, поскольку у него была устоявшаяся привычка спихивать вину на других. Этот Бретт Гарднер был у меня первым кандидатом на увольнение. Нанял я его из-за мускулов и знаний в области механики, не подозревая о других его особенностях. Скоро истекали три месяца испытательного срока, и я не собирался брать его на постоянную работу.

Он был опытным и осторожным водителем. С самого начала я доверил ему свои самые большие и дорогие фургоны. В то же время некоторые мои хорошие клиенты просили не поручать ему перевозку их лошадей на скачки, потому что он имел способность заражать других своим плохим настроением, как инфекционной болезнью. Конюхи, которые ездили с ним, возвращаясь домой, ворчали, к вящему неудовольствию своих хозяев.

– Тогда у нас уже не было никаких лошадей, – пытался умиротворить меня Дейв. – Только я и Бретт.

Я постоянно повторял своим водителям, что, если они, перевозя лошадей, будут брать кого-либо по дороге, мы можем потерять страховку. Я говорил, что немедленно уволю любого, кто нарушит это правило. Я также запрещал им когда-либо, при любых обстоятельствах подвозить кого-нибудь, даже если в фургоне нет лошадей и они знают человека лично. «Нет, Фредди, конечно же, нет», – уверяли они меня. И вот я теперь стою и думаю, как часто они нарушали это свое обещание.

– Так что там насчет очкарика? – спросил я с явным раздражением. – В чем дело?

– Он умер, – уныло ответил Дейв.

– Ты... идиот... – От злости я потерял дар речи. Я вполне был способен ударить его, и, вне всякого сомнения, он это почувствовал, потому что в испуге попятился. В голове моей один за другим стремительно промелькнули несколько возможных вариантов, и ни один из них не обещал ничего, кроме беды и тасканий по судам. – Что он сделал? – потребовал я ответа. – Пытался спрыгнуть на ходу? Или вы его сбили... – Господи, твоя воля, только не это.

Удивленный Дейв отрицательно потряс головой, избавив меня хотя бы от этих опасений.

– Он там, в фургоне, – сказал он. – На сиденье лежит. Мы пытались растолкать его, когда добрались до Ньюбери, чтоб он слез. И не смогли. В смысле... он мертвый.

– Уверен?

Оба энергично закивали.

Я включил во дворе свет, чтобы было лучше видно, и пошел вместе с ними взглянуть, что там такое. Они трусили сбоку от меня, время от времени загребая в сторону и с несчастным видом размахивая руками, пытаясь отвести от себя вину, оправдаться и заставить меня осознать, как им не повезло, и что все это, как сказал Дейв, не их вина.

Дейв, который был с меня ростом (около 180 см) и моим ровесником (тридцать с хвостиком), был скорее конюхом, чем шофером. Он чаще всего сопровождал животных, если по какой-то причине хозяева не имели возможности послать с ними достаточное число грумов. Я сам утром проводил его и Бретта забрать девять двухлеток тут неподалеку и отвезти их в Ньюмаркет. Их хозяин в данный момент под влиянием плохого настроения переводил всю свою конюшню от одного великолепного тренера к другому.

Это была не первая его дорогостоящая затея и, вне сомнения, не последняя. Накануне я уже перевез его трехлеток, а на завтра у меня был заказ на перевозку кобылиц. «Денег больше, чем здравого смысла», – так я думал.

Я знал, что девять двухлеток прибыли к месту назначения благополучно, поскольку, как положено, Бретт дважды позвонил мне в контору – сразу по прибытии и перед тем, как отправиться в обратный путь. Во всех фургонах были установлены телефоны: регулярные звонки с отчетами были раз и навсегда заведенным правилом, хотя более опытные водители считали все это лишней суетой с моей стороны. Может, они даже за глаза звали меня «суетливый Фредди», но, имея четырнадцать фургонов, практически ежедневно бороздящих Англию из конца в конец, – перевозя многомиллионные состояния, я не мог себе позволить чего-то не знать и допустить по недосмотру ошибку.

Кабины больших фургонов обычно были достаточно просторны и могли вместить еще нескольких человек, кроме одного или двух водителей. В кабинах фургонов на девять лошадей могли поместиться до восьми человек, правда, без удобств пульмановского вагона, но по крайней мере сидя. За водительским и передним пассажирским располагалось мягкое заднее сиденье, на котором могли поместиться четыре или пять худых задниц. В данном случае все это сиденье было занято одним человеком, лежащим на спине, ногами ко мне, молча и ни о чем не беспокоясь.

Я забрался в фургон и застыл, глядя на него.

Я вдруг понял, что ожидал увидеть бродягу. Небритого типа в вонючем пиджаке, старых джинсах, к которому фортуна окончательно повернулась спиной, а вовсе не прилично одетого толстяка средних лет, в костюме, при галстуке и золотом перстне с ониксом. Он не был похож на человека, который не может позволить себе более удобного способа передвижения.

И он был совершенно определенно мертв. Я даже не попытался прощупать пульс, закрыть разинутый рот или опустить веки за толстыми стеклами очков. Подушкой ему служила свернутая попона. Одна рука свисала, касаясь кистью с перстнем на пальце пола рядом с черным портфелем. Я вылез из фургона, закрыл дверь и взглянул на встревоженные лица моих работников, старавшихся не встречаться со мной взглядом.

– Сколько он вам заплатил? – спросил я в упор.

– Фредди! – Дейв в смущении всплеснул руками, пытаясь отрицать очевидное. – Этакий везунчик, всеобщий любимец, только вот со здравым смыслом неувязка.

– Я никогда... – начал Бретт, всегда готовый изобразить из себя оскорбленную невинность.

Я подарил ему разочарованный взгляд и перебил его:

– Где вы его подсадили, почему он к вам напросился и сколько он вам предложил?

– Дейв обо всем договаривался, – сразу свалил вину на напарника Бретт.

– Но ведь ты получил свою долю. – Я не спрашивал, я утверждал. Это было само собой разумеющимся делом.

– Бретт спросил у него деньги, – возмущенно сказал Дейв. – Потребовал даже.

– Ладно, успокойся. – Я направился к дому. – Вы тут решите, что будете говорить полиции. К примеру, он назвался?

– Нет, – ответил Дейв.

– А сказал, почему просит подвезти?

– Машина у него сломалась, – объяснил Дейв. – Он был на бензоколонке в Саут Миммз, ходил и потел вокруг дизельных насосов, пытался уговорить водителя цистерны подбросить его в Бристоль.

– Ну и что?

– Ну, он уже совал ему бабки, но водитель цистерны ехал в Саутгемптон.

– А вы-то что делали у бензоколонки? – спросил я. Они не нуждались в дозаправке, потому что ехали только в Ньюмаркет и обратно.

– Мы там останавливались, – туманно объяснил Дейв.

– У него живот заболел, – пояснил Бретт. – Рези. Надо было что-то купить от живота.

– Имодиум, – подтвердил Дейв, кивая. – Как раз проходил мимо колонки, когда возвращался, ясно?

С суровым выражением лица я направился к дому, через заднюю дверь вошел в холл и затем, круто повернув налево, в большую общую Комнату, где я, как правило, в основном и обретался. Отдернув занавески и уставившись на фургон, стоящий во дворе, я набрал номер полиции.

Местный констебль, снявший трубку, хорошо меня знал, потому что оба мы большую часть наших жизней провели в скаковом центре Пиксхилла – большой деревне, скорее даже маленьком городе, расположенном в долине в Гемпшире, южнее Ньюбери.

– Сэнди? – коротко спросил я, когда он снял трубку. – Говорит Фредди Крофт. У меня тут небольшая проблема... Один из моих фургонов подсадил пассажира, а он, похоже, по дороге умер. Не смог бы ты приехать? Фургон здесь, около дома, не на ферме.

– Ты говоришь, он мертвый? – после паузы осторожно переспросил он.

– Мертвый. В смысле не дышит. Он откашлялся.

– Ты меня не разыгрываешь?

– К сожалению, нет.

– Ладно, дай мне десять минут.

Полиция в Пиксхилле состояла из одного Сэнди, стража законности и порядка на границе с Диким Западом. Весь полицейский участок Пиксхилла располагался в доме Сэнди, в комнате, приспособленной под офис, где он в основном и занимался написанием отчетов о дневном патрулировании. После рабочего дня, как в настоящий момент, он, одетый кое-как, смотрел телевизор, пил пиво и время от времени прижимал к себе мать своих детей, пухлую даму, которая, казалось, и родилась в домашних шлепанцах.

За те десять минут, которые прошли до его появления у меня во дворе в служебной машине с включенной мигалкой, мне удалось узнать еще совсем немного о нашем незваном покойном госте.

– Откуда мне было знать, что он возьмет и помрет? – печально сказал Дейв, когда я положил трубку. – Вот так оказывай кому-нибудь услугу... Ну знаю я, что ты не велел нам никого брать. Но он прямо зашелся относительно того, что ему-де надо в Бристоль на свадьбу дочери или что-то в этом роде...

Я с изумлением смотрел на него.

– Ну, вообще, – пробормотал Дейв, защищаясь, – откуда мне было знать?

– Это все его идея, – заверил меня Бретт.

– Вы с ним о чем-нибудь говорили? – спросил я их.

– Не больно, – сказал Дейв. – Он сел сзади, может, не хотел разговаривать.

– Я предупреждал Дейва, что он поступает плохо, – пожаловался Бретт.

– Заткнись, – обозлился Дейв. – Ты мог отказаться его везти. Что-то я не припомню, чтоб ты говорил, что не повезешь.

– И никто из вас не заметил, как он умер? – насмешливо поинтересовался я.

Сама мысль показалась им неуютной, но нет, они, получалось, ничего не заметили.

– Думали, спит, – сказал Дейв, а Бретт кивнул. – Потому, когда мы... это... не могли его растолкать... в смысле, ты же видел, как он выглядит... ну и мы просто свернули с основной дороги у развилки на Ньюбери... мы договорились ссадить его у бензоколонки в Чивели, чтоб он оттуда еще с кем доехал до Бристоля... ну и... он был мертвый, и не могли же мы просто выкинуть его на землю, ведь так?

Не могли, это верно. Поэтому они и привезли его к моему порогу, как кошки приносят домой задушенную птичку.

– Дейв предлагал его где-нибудь выкинуть, – заныл добродетельный Бретт. – Он так хотел. Это я сказал, не надо.

Дейв испепелил его взглядом.

– Мы просто обсуждали, – сказал он, – и все.

– Если бы вы его выкинули, вам бы было не избежать больших неприятностей, – сказал я. – И не только с моей стороны.

В этот момент прибыл Сэнди, все еще застегивающий свой темно-синий форменный китель, и взял дело в свои руки с тем слегка напыщенным видом, который он приобрел за годы работы в полиции. Едва взглянув на труп, он начал вызывать подмогу по своей рации, что вскоре привело к появлению врача и куче вопросов, на которые не было ответов.

Как оказалось, у покойника все же было имя, что удалось выяснить с помощью бумажника, полного адресов и кредитных карточек, обнаруженного у усопшего. Сэнди принес бумажник из кабины и показал его мне.

– К. К. Огден. Кевин Кейт Огден, – сказал он, копаясь толстыми пальцами в бумажнике. – Живет в Ноттингеме. О чем-нибудь тебе говорит?

– Нет, – я отрицательно покачал головой. – Никогда о нем не слышал.

Другого ответа он и не ждал.

– От чего он умер? – спросил я.

– Может, инфаркт. Доктор не хочет говорить до вскрытия. Ничего подозрительного, если ты об этом. Должен признаться, что я был рад это слышать.

– Я смогу пользоваться фургоном завтра? – спросил я.

– А почему бы и нет? – Он немного подумал. – Придется только слегка почистить.

– Разумеется, – сказал я. – Всегда так делаем. Он искоса взглянул на меня.

– Я полагал, у тебя есть правило никогда никого не подвозить.

– Дейву и Бретту крупно нагорит. Он с некоторым сочувствием взглянул на работников, стоявших у дверей дома, и заметил:

– Не зря у тебя слава человека с железным характером, Фредди.

– А как насчет доброго сердца?

– Верно. Не без этого.

К сорока годам Сэнди прибавил несколько фунтов вокруг талии и слегка округлился в лице, но его вид деревенского простофили был обманчив. Однажды начальство перевело его из Пиксхилла, потому что, по его, начальства, мнению, полицейский, долго живущий в маленьком населенном пункте, мягчает и расслабляется, и послало в Пиксхилл патрульные машины из другого города. За время отсутствия Сэнди, однако, уровень мелкой преступности в Пиксхилле сильно вырос, а процент раскрываемое(tm) преступлений, наоборот, сильно упал, так что через некоторое время Сэнди Смит был по-тихому возвращен на свое прежнее место, к большому неудовольствию местной шпаны.

Нарядно одетый доктор Брюс Фаруэй, недавно приехавший в Пиксхилл, но уже успевший восстановить против себя половину пациентов своей покровительственной манерой обращения, ловко выбрался из фургона и строго наказал мне не трогать тело, пока он не договорится, чтобы его забрали.

– Хотел бы я знать, зачем мне это может понадобиться, – безразлично заметил я.

Он с неудовольствием посмотрел на меня. Мы невзлюбили друг друга еще несколько месяцев тому назад, и он так и не простил мне, что я не согласился с диагнозом, который он поставил одному из моих водителей, заплатил за дополнительную консультацию и доказал, что он ошибся. Не было в докторе Фаруэе ни смирения, ни хотя бы капли человечности, хотя я слышал, что больные дети его любят.

Он остался отдавать короткие инструкции по телефону, а мы с Сэнди направились к дому, где он взял показания у Дейва и Бретта. Будет проведено следствие, объявил он им, но вряд ли это отнимет у них много времени.

Слишком много, подумал я сердито, и оба безошибочно поняли, о чем я думаю. Я сказал им, что поговорю с ними утром. Похоже, спокойствия это им не прибавило.

Немного погодя Сэнди отпустил их, и они отправились в местную забегаловку, где немедленно все расскажут и откуда слухи распространятся по всему поселку. Сэнди захлопнул свой блокнот, устало улыбнулся мне и укатил к себе, чтобы позвонить в полицейское отделение того городка, где жил покойный. Остался только Брюс Фаруэй, нетерпеливо ожидающий у своей машины транспорта, на котором Кевин Кейт Огден сможет продолжить свое путешествие. Я направился к доктору, чтобы услышать последние новости.

– Они хотели оставить его здесь до утра, – обиженно воскликнул он. – Но мы с Сэнди настояли, чтобы они приехали сегодня.

Спасибо и за это, подумал я и предложил ему подождать в доме. Неопределенно пожав плечами, он согласился. В большой гостиной я предложил ему спиртное, кока-колу или кофе. Он от всего отказался.

Брюс Фаруэй с брезгливой миной разглядывал ряд сделанных на скачках фотографий, висевших на стене. В основном на них был изображен я верхом на лошади во время прыжка. Жители деревни, где все вертится вокруг разведения чистокровных скаковых лошадей и где от четвероногих аристократов зависит не только возможность иметь работу, но и благосостояние большинства, слышали, как Брюс Фаруэй говорил, что жизнь, посвященная скачкам, – это жизнь, прожитая впустую. Достойно похвалы только бескорыстное служение другим, к примеру, работа врачей и медсестер. С его точки зрения, в своих травмах жокеи виноваты сами. Никто не мог понять, зачем такой человек приехал именно в Пиксхилл.

Я подумал, что могу его спросить, и спросил. Он удивленно посмотрел на меня и подошел к окну, чтобы взглянуть на неподвижный фургон.

– Я – сторонник общей практики, – заявил он. – Я верю в пользу служения сельским общинам. Я верю, что нужно лечить семью, а не болезнь.

Все бы ничего, подумал я, не смотри он на меня так высокомерно и не светись в его глазах сознание собственного превосходства.

– Отчего умер наш клиент? – спросил я. Он сжал свои и без того тонкие губы.

– От обжорства и курения, так я полагаю. Живи он в другом веке, он приговаривал бы ведьм к сожжению. Разумеется, заботясь об их бессмертной душе.

Тощий фанатик, доктор нетерпеливо мялся у окна и наконец сам задал вопрос:

– Почему вы были жокеем?

Ответ был бы слишком сложным. Поэтому я просто сказал:

– Я таким родился. Мой отец тренировал скаковых лошадей.

– Разве это было неизбежно?

– Нет, – ответил я. – Мой брат – капитан рейсового парохода, а сестра – физик.

Он перенес свое внимание с фургона на меня, и от удивления у него даже отвисла нижняя челюсть.

– Вы это серьезно?

– Разумеется. А почему бы нет?

К ответу на этот вопрос он не был готов, но из неловкого положения его выручил телефонный звонок. Я снял трубку. Это был слегка запыхавшийся Сэнди, листающий страницы своего блокнота.

– Полиция Ноттингема, – произнес он, – хотела бы знать, где точно находится Саут Миммз.

– У них что, карты нет?

– Ну ладно, ты мне скажи, чтоб я мог четче доложить.

– И у тебя должна быть карта.

– Ладно, прекрати, Фредди.

Улыбаясь, я сдался.

– Бензоколонка в Саут Миммз расположена к северу от Лондона, по шоссе М25. И еще одно хочу тебе сказать, Сэнди. Наш приятель Кевин Кейт не ехал прямиком из Ноттингема в Бристель. Откровенно говоря, если тебе надо из Ноттингема в Бристоль, ты, как ни старайся, в Саут Миммз не попадешь. Так что скажи там своим коллегам в Ноттингеме, чтобы они полегче с родственниками, потому что, что бы наш покойник ни делал в Саут Миммз, он точно не ехал напрямую из дома на свадьбу дочери.

Он долго переваривал мою информацию.

– Ага, – сказал он, – я им передам.

Я положил трубку, а Брюс Фаруэй спросил:

– Какая свадьба дочери?

Я пояснил ему, с помощью каких аргументов убедили Дейва взять пассажира, нарушив тем самым все правила.

Нахмурившись, Фаруэй спросил:

– Значит, вы не верите в свадьбу дочери?

– Не слишком.

– Полагаю, не слишком важно, почему он оказался в... как вы сказали... Саут Миммз?

– Для него, разумеется, – согласился я, – но все это отнимет много времени у моих водителей, следствие и все такое.

– Он же не нарочно умер! – запротестовал доктор.

– Однако это ужасно некстати.

Посмотрев на меня с явным неодобрением, Фаруэй вернулся к созерцанию фургона. Время тянулось медленно и тоскливо. Я выпил виски с водой («Мне не надо», – сказал Фаруэй), с голодной тоской вспомнил о моем остывшем ужине и ответил на несколько телефонных звонков.

Новости распространялись с быстротой молнии. Первый голос, потребовавший отчета, принадлежал владельцу двухлеток, которых я перевозил в Ньюмаркет, а второй – тренеру, вынужденному наблюдать, как они покидают его конюшню.

Джерико Рич, владелец, не терял времени на банальности, а сразу перешел к делу.

– Что это там насчет мертвеца в твоем фургоне? – спросил он. Голос его, как и характер, был громким, агрессивным и нетерпеливым. По документам он звался Джерри Колин Рич. Джерико устраивало его больше уже хотя бы потому, что было звучнее.

Пока я рассказывал ему, что случилось, он стоял перед моими глазами такой, каким я его привык видеть на скачках, – коренастый седой задира, имеющий привычку потрясать в воздухе вытянутым пальцем.

– Слушай сюда, приятель, – орал он в данный момент в трубку, – когда ты на меня работаешь, ты никого по дороге не подбираешь, понял? Ты всегда мне так обещал, и так это и должно было быть. Везешь моих лошадей – не везешь больше никого. Так мы всегда с тобой договаривались, и мне не надо никаких нововведений.

Я прикинул, что, хотя после того, как он переведет всех своих лошадей в Ньюмаркет, мне вряд ли придется иметь с ним дело, настраивать старого хрыча против себя все равно глупо. Не пройдет и пары лет, как, кто знает, может, я и повезу всех его лошадей обратно.

– И еще, – заорал он. – Когда завтра повезешь моих кобылиц, пришли другой фургон. Лошади способны чуять смерть, сам знаешь, а я не хочу их расстраивать.

Я уверил его, что они будут отправлены другим фургоном, хотя я вполне мог бы ему сказать, что фургон будет вонять хлоркой, а не смертью, когда прибудет к нему завтра утром.

– И не посылай того же водителя.

Тут уж спорить смысла не было.

– Хорошо, – согласился я.

Он начал терять запал и повторяться. Я всегда старался с ним по возможности соглашаться, чтобы смягчить его гнев, особенно если он пошел по третьему или четвертому заходу. Я еще раз пообещал ему послать другой фургон и другого водителя, и, что-то неудовлетворенно бормоча, он наконец повесил трубку.

Когда-то давно ему принадлежали несколько лошадей для скачек с препятствиями, и я регулярно ездил на них. Так что у меня был богатый опыт обращения с припадками гнева Джерико без потери собственного самообладания.

Благодаря децибелам Джерико Фаруэй мог слышать разговор со всеми его повторами. К моему удивлению, он неожиданно высказался.

– Вы же не виноваты, что ваши водители кого-то подсадили.

– Возможно. – Я помолчал. – Как говорит мой брат, капитан идет на дно вместе с кораблем. Он вытаращил на меня глаза.

– Вы что, хотите сказать, что это ваша вина? Я считал, что сейчас не время для абстрактных рассуждений об ответственности. Мне просто хотелось, чтобы Кевин Кейт отдал концы в каком-либо чужом фургоне. Жаль, подумал я, что нефтецистерна направлялась в Саутгемптон.

По контрасту с Джерико Ричем голос Майкла Уотермида по телефону звучал мягко, нерешительно и очень интеллигентно. Начал он с вопроса, благополучно ли прибыли девять двухлеток, которых забрали из его конюшни утром, в Ньюмаркет.

Я был уверен, что он уже все знает, но еще раз повторил, что все в порядке.

Недовольство тем, что их у него забрали, было вполне понятным, но Майкл умел владеть собой. Этот высокий светловолосый человек лет пятидесяти, несмотря на свою внешнюю нерешительность, умело и эффективно руководил деятельностью шестидесяти конюшен, расположенных тремя квадратными группами и в большинстве случаев заполненных до отказа. Лошади его любили, а это всегда говорит в пользу человека. Если он оказывался поблизости, они всегда пытались уткнуться носом ему в шею, выглядывали из своих стойл, заслышав его шаги во дворе. Мне никогда не приходилось ездить на его лошадях, так как он тренировал лошадей только для гладких скачек, но, с тех пор как я занялся транспортировкой и узнал его получше, мы стали хорошими друзьями, по крайней мере в деловом отношении.

Сам третий сын барона, он когда-то тренировал лошадей какого-то «надцатого» королевского потомка, что и привело к нему склонного к снобизму Рича. После первого прилива благодарности с обеих сторон – осталось уже немного владельцев такого большого количества первоклассных лошадей, как Рич, – отношения между ними стали стремительно портиться, и они часто взывали ко мне на этом своем пути от эйфории к разочарованию.

– Он просто невозможен, – восклицал Майкл но поводу какого-либо необычного транспортного требования Рича. – С ним невозможно договориться.

– Моя лошадь проиграла скачки еще по пути в Шотландию, – жаловался Рич. – Зачем посылать их так далеко? И дорого, и устают они сильно. – В этих случаях он совершенно не принимал во внимание успешные путешествия Майкла с теми же животными во Францию.

Я старался сохранить полный нейтралитет и не вмешиваться во взаимоотношения между владельцев и тренером прежде всего из свойственного мне сильного чувства самосохранения. Это чувство корнями уходило в далекие годы моих первых скачек, когда одно неосторожное замечание достигло ушей критикуемого и едва не стоило мне места. Я приноровился издавать сочувственные звуки, по сути не позволяя себе никаких замечаний, даже в разговорах с друзьями.

Умение добиваться своего без нажима здорово облегчило мне жизнь и способствовало успеху моих деловых начинаний. Я лучше умел умиротворять, чем спорить, убеждать, чем приказывать. Надо сказать, я редко проигрывал.

– Правда, – осторожно спросил Майкл, – что твой фургон привез... мертвого человека?

– Боюсь, что так.

– И кто это?

Я еще раз рассказал про Кевина Кейта Огдена и добавил, что Джерико Рич уже истребовал на завтра другой фургон и другого водителя для своих кобыл.

– Уж этот Рич, – горько заметил Майкл. – Несмотря на то что он проделал большую дыру в моих конюшнях, я рад от него избавиться. Неотесанный грубиян.

– А дыру-то удастся заполнить?

– Да, конечно, со временем. У меня уже есть десяток на примете, которых я могу поставить хоть завтра. Потеря Джерико – тяжелый удар, но не катастрофа.

– Ну и прекрасно.

– Придешь на ленч в воскресенье? Моди велела тебя пригласить.

– С удовольствием.

– Пока. Мужчина способен утонуть в голубых глазах Моди Уотермид. А о ее воскресных ленчах ходили легенды. Фаруэй, все еще стоявший у окна, выказывал явные признаки нетерпения и постоянно поглядывал на часы, как будто от этого время шло быстрее.

– Виски? – снова предложил я.

– Не пью.

Просто не любит или когда-то слишком много пил, прикинул я в уме. Скорее всего, не одобряет в общем и целом.

Я оглядел свою просторную, до мелочей знакомую комнату и попытался увидеть ее его глазами. Серый ковер, на нем несколько половиков. Стены кремового цвета, фотографии со скачек, коллекция попугаев из китайского фарфора, когда-то принадлежавшая моей матери. Старинный письменный стол красного дерева, зеленое кожаное вращающееся кресло. Диваны, покрытые старым выцветшим ситцем, поднос с напитками на маленьком столике, диванные подушки кремового цвета, всюду настольные лампы, книжные полки и растение в горшке – только листья, никаких цветов. Обжитая комната, не слишком тщательно прибранная, вовсе не шедевр декоратора. Дом.

Наконец неприметный черный фургон не спеша въехал во двор и остановился. У него не было окон ни по бокам, ни сзади, и я неожиданно осознал, что это, по сути, катафалк. За ним прибыл Сэнди на служебной машине.

С радостным восклицанием Фаруэй поспешил им навстречу. Трое мужчин флегматично выбрались из катафалка и принялись за дело. Я последовал за Фаруэем и, стоя в стороне, смотрел, как они достали узкие носилки, покрытые чем-то вроде парусины, с ремнями.

Человек, который, судя по всему, руководил их действиями, сказал, что он из следовательского отдела, и представил Фаруэю соответствующие документы.

Оставшиеся двое вместе с носилками забрались в фургон. Вслед за ними туда залез и Сэнди, который вскоре выбрался наружу, держа в руках сумку и портфель, из хорошей кожи, но уже потрепанные.

– Пожитки покойного? – спросил человек, прибывший с катафалком.

Фаруэй кивнул.

– Во всяком случае, моим работникам это не принадлежит, – согласился и я.

Сэнди опустил сумку и портфель на битум и вернулся в фургон, откуда принес в пластиковом пакете всякую мелочь, принадлежавшую умершему, – часы, зажигалку, пачку сигарет, ручку, расческу, пилочку для ногтей, очки и кольцо с ониксом. Представитель следователя под его диктовку все это переписал, прикрепил к пакету ярлык с надписью «Собственность К. К. Огдена» и убрал пакет в машину.

Сэнди и представитель следователя снова залезли в фургон, а я тем временем сел на корточки рядом с сумкой и расстегнул «молнию».

– Не уверен, что вам следует так поступать, – запротестовал Фаруэй.

В сумке, заполненной только наполовину, находились вещи, необходимые в поездке: бритвенный прибор, пижама, чистая, не слишком новая рубашка, короче, ничего особенного. Я застегнул «молнию» и открыл портфель, который не был заперт.

– Эй, – окликнул меня Фаруэй.

– Если человек умер в принадлежащем мне фургоне, должен же я с ним познакомиться, – резонно ответил я.

– Но вы не имеете права...

Несмотря на его протесты, я все же ознакомился со скромным содержимым портфеля, которое мало что добавило к тому, что я уже знал. Калькулятор. Блокнот, девственно чистый. Пачка открыток, перевязанная резинкой, все как одна одинаковые, с изображением гостиницы в сельской местности, рекламные проспекты. Упаковка аспирина, желудочные таблетки, две маленькие непочатые бутылочки водки, какие дают в самолете.

– Послушайте же, – снова заметил неуютно себя чувствующий Фаруэй.

Я закрыл портфель и поднялся.

– К вашим услугам, – сказал я.

Похоронных дел мастера не слишком торопились, и когда они наконец вынесли Кевина Кейта, то сделали это через переднюю дверь для пассажиров, а не через дверь для грумов, которой мы до сих пор пользовались, чтобы забраться в фургон. Выяснилось, что окоченевший труп можно было перетащить на носилки, только если расположить их на переднем сиденье. Потому его и вытащили через эту дверь, ногами вперед, завернутого в парусину и привязанного ремнями.

Этот труп оказался очень тяжелым, да еще и согнутую правую руку выпрямить не удалось. Разумеется, ни о каком уважении к покойному тут говорить не приходилось, и вся операция напоминала извлечение упрямого рояля из небольшого закутка. Наверное, перевозчики трупов привыкают ко всему. К примеру, один из них помимо таких замечаний, как «поднимай» или «эта рука в двери застряла», рассуждал о шансах своей футбольной команды в ближайшее воскресенье. Без лишних церемоний они погрузили носилки в свой черный катафалк через заднюю дверь, как будто это был не человек, а мешок с мусором, и я видел, как они переложили завернутого в парусину Огдена с носилок в открытый цинковый гроб.

Фаруэй, более привычный к трупам, чем я, смотрел на все происходящее весьма прозаично. Мне он сказал, что сам вскрытия делать не будет, но что причиной смерти ему представляется остановка сердца. Простое невезение. Следствие – пустая формальность. Он подпишет свидетельство о смерти. Меня могут и не вызвать.

Он равнодушно попрощался, забрался в свою машину и последовал за катафалком, выезжающим с моего двора. Сэнди, забравший сумку и портфель, мирно замыкал кавалькаду.

Внезапно стало очень тихо. Я взглянул на звезды, вечные по сравнению с нашей быстротечной жизнью. Интересно, Кевин Кейт Огден знал, что он умирает, когда лежал там на сиденье позади грохочущего мотора?

Я подумал, что скорее всего нет. Случалось мне падать на скачках, и тогда последнее, что я видел, было круговоротом травы и неба. После удара я уже не знал, жив я или умер. Иногда, очнувшись с благодарностью в душе, я думал, что вот такое неведение смерти – благо.

Я снова забрался в фургон; Свернутая попона до сих пор хранила отпечаток головы Огдена, а посредине сиденья виднелось малопривлекательное пятно, которым хочешь не хочешь придется заняться утром. Черт бы его побрал, этого Огдена, подумал я.

Бретт оставил ключи в зажигании – нарушение еще одного моего табу. Я прошел в кабину, вынул ключ вместе со связкой и проверил, что по крайней мере машина стояла на ручном тормозе и все внутреннее освещение, кроме света в кабине, было выключено. Наконец, выключив и этот свет, я выпрыгнул через пассажирскую дверь и запер ее за собой.

Передняя пассажирская дверь и дверь со стороны водителя закрывались одним и тем же ключом – от зажигания. Это был большой хитроумный ключ, поставляемый вместе с машиной. Я запер водительскую дверь, так как Бретт забыл это сделать, и вторым, менее сложным ключом закрыл дверь для грумов. Третий, маленький ключ на кольце был от отделения под приборным щитком, где находились выключатель портативного телефона и разные документы. Его я проверил раньше и нашел, что все в порядке.

Я еще раз, последний, обошел вокруг фургона. Вроде все было как надо. Два борта для свода лошадей были подняты и закреплены. Пять дверей для людей – две для водителей и три для помощников – тоже были надежно закрыты. Крышка топливного бака, закрывающаяся четвертым и последним ключом на связке для защиты от воров, тоже была в порядке.

И все же я испытывал какое-то беспокойство. Поэтому, вернувшись в дом, я запер за собой кухонную дверь, что делаю редко. Я было протянул руку, чтобы выключить свет во дворе, но передумал и оставил его гореть.

Обычно все машины на ночь мы оставляли на просторном, специально переоборудованном дворе фермы. Он был окружен кирпичной стеной, а прочная калитка надежно запиралась. Огромный фургон, одиноко стоящий у меня во дворе, вдруг показался уязвимым, хотя машины такого размера редко пытались украсть. Помимо того, что на слишком большом числе деталей были выбиты номера и по меньшей мере в шести местах имелась надпись «ПЕРЕВОЗКИ ЛОШАДЕЙ КРОФТА», все сооружение само по себе было настолько приметным, что украсть его незаметно не представлялось возможным.

Я снова разогрел жаркое, плеснул туда красного вина и съел. Я так и не задернул занавески в гостиной, чтобы постоянно иметь возможность видеть фургон.

Абсолютно ничего не происходило. Я стал понемногу успокаиваться, отнеся свои тревоги на счет неожиданной кончины Огдена.

Я ответил на несколько телефонных звонков и пару раз позвонил сам, чтобы убедиться, что все остальные фургоны благополучно вернулись на ферму. Как сообщил мне мой старший водитель, все прочие ездки в этот день обошлись, как ни странно, без приключений. Все шло по плану: никакой путаницы во времени, никаких поломок двигателей, никого и ничего нигде не забыли. Все шоферы заполнили свои журналы и положили их, как требовалось, в ящик для писем в конторе. Калитка была закрыта на замок. Ключей ни у кого постороннего не должно было быть. Несмотря на мертвого пассажира, общий тон полученных мною сообщений говорил о том, что босс может расслабиться и отправиться спать.

Босс в конце концов так и поступил. Однако, поскольку моя спальня находилась прямо над гостиной, из ее окна я прекрасно мог видеть хорошо освещенный фургон. Задергивать занавески я не стал, но, несмотря на то, что я вообще редко задергиваю их полностью, на этот раз я часто просыпался из-за необычного света снаружи. Где-то около трех утра я неожиданно встрепенулся, разбуженный чем-то еще, кроме яркого света. Через опущенные веки я ощутил резкое движение света по потолку, похожее на несильную вспышку молнии.

Несмотря на ранний март, погода была довольно теплая, но тут мне показалось, что за последние несколько часов температура упала на десяток градусов. Я поднялся и, дрожа, босиком и в трусах подошел к окну.

На первый взгляд ничего не изменилось. Пожав плечами, я было повернулся, намереваясь снова залезть под одеяло, как вдруг замер, охваченный сильнейшим беспокойством.

Дверь для грумов, через которую мы все лазили, была слегка приоткрыта, хотя я сам ее надежно закрывал.

Приоткрыта.

Я присмотрелся получше – так и есть. Там, где дверь теперь не прилегала плотно, виднелась темная полоска. Вспышка света, которая меня, по-видимому, и разбудила, отразилась от стекла дверцы, когда ее открыли.

Забыв об одежде, я рванул вниз по лестнице в направлении кухонной двери, открыл ее, сунул ноги в резиновые сапоги и сорвал с крючка старый дождевик. Пытаясь засунуть руки в рукава плаща, я рысью пересек двор и открыл дверцу кабины.

Кто-то в черном, находившийся внутри, был так же удивлен при виде меня, как и я при виде его. Сначала он сидел ко мне спиной, но, когда он обернулся с резким восклицанием, похожим скорее на громкий выдох, я увидел, что голова его закрыта капюшоном, через прорези которого сверкали глаза, – классическая маска грабителей и террористов.

– Какого черта вы тут делаете? – заорал я, пытаясь подняться в кабину, – большая глупость, если на тебе сапоги, так как ступеньки не рассчитаны на их ширину.

Человек в черной маске схватил свернутую лошадиную попону, встряхнул ее, чтобы развернулась, и набросил на меня, пока я еще был на полпути наверх. Я соскользнул со скобы, сделал непроизвольный шаг назад в пустоту и, потеряв равновесие, грохнулся на битум. Темная, плохо различимая фигура переместилась на место водителя, открыла дверь с той стороны, весьма ловко спрыгнула на землю и, пригнувшись, быстро скрылась в ночи.

Будь на мне кроссовки, я бы вполне мог с ним потягаться. Но в сапогах и незастегнутом плаще, даже не надетом как следует, шансов у меня не было. С досадой поднявшись, я освободился от попоны, застегнул с некоторым опозданием плащ и прислушался к звуку удаляющихся шагов.

Все казалось бессмысленным, в том числе и стояние практически неодетым, дрожа от холода, посреди ночи на улице. В фургоне не было ничего привлекательного для вора, кроме, разве что, радио или телефона. Но человека в черном, похоже, не интересовало ни то, ни другое. По сути, если вспомнить, он ничего такого не делал в фургоне, просто стоял спиной ко мне. Одежда его была покрыта пылью и грязью. Насколько я мог помнить, в руках у него тоже ничего не было. Ни инструментов, ни фонаря. Чем бы он ни открыл дверь в фургон, ключом или отмычкой, он, должно быть, положил это в карман.

Отверстие для ключа в этой двери находилось в самой ручке. В замке не торчал ключ, как не было, когда я присмотрелся, ни царапин, ни видимых признаков взлома.

Замерзший и сердитый, я швырнул попону обратно в фургон, захлопнул дверь для грумов, а также дверь в кабине водителей и пошел в дом за ключами, чтобы снова запереть их.

Из уважения к моим коврам я вылез из сапог и протопал босиком через холл и гостиную к письменному столу, даже не включив свет, поскольку все и так было прекрасно видно из-за сияния снаружи. Забрав ключи из стола, я вернулся назад, снова влез в сапоги и потащился к фургону.

Подойдя поближе, я не поверил своим глазам, снова узрев внутри фургона темную тень. Просто бред какой-то, подумал я, и что вообще он там потерял? Он стоял за сиденьем водителя и что-то искал на полке, которая проходила по всей ширине кабины над сиденьями для пассажиров. Такие просторные полки имелись во всех моих фургонах и использовались водителями и грумами для хранения спальных мешков и подушек, их личных вещей и смены одежды. Там также находился матрас, на котором спали водители, когда где-либо останавливались на ночь, предпочитая такую ночевку дешевому мотелю. Бретт как-то сказал мне, что он ждал лучшего. «Твое личное дело», – заверил я его.

Человек в кабине увидел меня, выскочил наружу и пустился наутек, прежде чем я добрался до машины. Я неуклюже попытался его догнать, с трудом передвигая ноги, которые при каждом шаге наполовину выскакивали из сапог. Он побежал по дороге и, казалось, растворился в тени деревьев при выезде на шоссе. Без всякой надежды я тоже прошел до шоссе, но никого не увидел. Это была обычная сельская дорога, без всякого ограждения, с ответвлениями в сторону домов. Полно деревьев и кустов, прячься куда хочешь. Пол-армии потребуется, чтобы тебя найти. Озадаченный и встревоженный, я вернулся к фургону. Дверь кабины водителя все еще была открыта, как он ее бросил, убегая. Я кое-как забрался внутрь и остановился за водительским сиденьем, разглядывая полку. Чтобы лучше видеть, я включил свет.

Там ничего не было, кроме матраса и пластиковой сумки, которая хранила остатки того, чем Бретт поддерживал свое существование: смятые обертки от шоколада, пустая коробка из-под бутербродов с этикеткой, гласящей: «Говядина с помидорами», и ценой снизу и две пустые банки Из-под кока-колы.

Я положил сумку на место. В обязанности каждого водителя входило поддерживать чистоту на своем рабочем месте, и у меня не было желания убирать за Бреттом. Создавалось впечатление, что подсаживание по дороге умирающих бизнесменов было только началом их с Дейвом деятельности в тот день. Поутру им придется много чего объяснить.

Еще раз заперев двери, я снова направился к дому, но, войдя туда, не почувствовал привычной уверенности. Ловкий визитер с первого раза проник в фургон, не разбив стекло и не взломав дверь, а это означало, что он может проникнуть туда снова тем же способом.

Хоть я и не представлял себе, что ему надо, мысль о его возможном возвращении в третий раз мне не нравилась. Мне также не прибавила спокойствия внезапно возникшая идея, что, возможно, он хотел не взять что-то из фургона, а оставить что-нибудь там. А может, сломать или вообще вывести его из строя. В тревоге и волнении я сбросил сапоги и дождевик и рысью побежал наверх в поисках подходящей им замены в виде двух свитеров, джинсов, носков и таких туфель, в которых можно бегать. Еще я вытащил из шкафа мой старый спальник и, взглянув в последний раз в окно, чтобы проверить, не начался ли третий визит (пока не видно), спустился вниз за теплой курткой и перчатками.

Утеплившись таким образом, я вернулся в фургон и устроился на переднем пассажирском сиденье. Хоть телу и было сравнительно удобно, в душе царило беспокойство.

Медленно тянулось время.

Я задремал.

Никто так и не пришел.

Глава 2

Как и можно было ожидать, проснулся я, окоченев от холода, когда естественный свет уже начал смешиваться с электрическим. Зевая, я побрел на кухню в поисках тепла и кофе. Принесли газеты и почту. Я рассортировал счета, пробежал заголовки в газетах, открыл страницу с отчетами о скачках, съел кукурузные хлопья и ответил на первый телефонный звонок нового дня.

Как правило, мой рабочий день начинался в шесть или семь утра и заканчивался, если все нормально, в полночь, во все дни недели, включая воскресенье, но для меня такой режим давно стал образом жизни, а не бедствием. Так же работали и тренеры, которым, судя по всему, казалось, что, поскольку они сами встают на заре или до зари, чтобы присмотреть за лошадьми, все их служащие должны поступать аналогичным образом.

Планы менялись со дня на день. Сегодня, в пятницу, первым позвонил тренер, чей жеребец поскользнулся в стойле и покалечился, пытаясь снова встать на ноги.

– Поганец вывихнул себе заднюю ногу. Когда старший конюх пришел, он прыгал на трех ногах. – Низкий, звучный голос сотрясал мою барабанную перепонку. – Он не сможет бежать в Саутуелле, чтоб ему пусто было. Вычеркни его из списка, ладно?

Я сказал, что все сделаю.

– Спасибо, что предупредили.

– Я знаю, у тебя все забито, – гремел он. – Значит четверо в Сандаун. Только Бретта не посылай, он нытик, расстраивает моих парней.

Я заверил его, что не пошлю Бретта.

– Порядок, Фредди. До встречи на скачках. Не теряя времени, я позвонил своему старшему водителю и спросил, ушли ли уже фургоны на Саутуелл.

– Разогревают моторы, – сказал он.

– Вычеркните Ларри Делла. У них жеребец захромал.

– Понял.

Я положил трубку телефона в кухне и направился в гостиную, где на письменном столе были разложены подробные графики на неделю с данными, куда и чьих лошадей должен везти тот или иной фургон. Я всегда составлял эти графики в карандаше, так как постоянно приходилось вносить изменения.

На соседнем столе, до которого можно было легко дотянуться, повернувшись во вращающемся кресле, стоял компьютер. Теоретически проще было вызвать данные по каждому фургону на экран и внести нужные изменения. Я и закладывал в компьютер все сведения о ездке, но только после ее завершения. Что касается текущих дел, я продолжал предпочитать карандаш и ластик.

На ферме, в главном офисе, две мои умницы-секретарши Изабель и Роза старательно и аккуратно вводили в компьютер все новейшие данные и посмеивались над моими допотопными методами. Компьютер в моей гостиной играл роль своеобразной подстанции, в которой немедленно отражались все изменения, внесенные в главный компьютер. Я его использовал в основном с одной целью: проверял, что было сделано в мое отсутствие.

В свою очередь я вводил в компьютер все данные, которые поступали до начала или после окончания рабочего дня, и таким способом мы еще ни разу не оставили ни одного скакуна безнадежно ждать кареты для поездки на бал.

Я сверился со списком, который был вполне типичным для пятницы начала марта. Два фургона направлялись в Саутуелл, где в любую погоду всю зиму проводились гладкие и барьерные скачки. Четыре фургона должны были везти скакунов на дневную программу стипл-чейза в Сандауне, к югу от Лондона. Один девятиместный фургон вез племенных кобыл в Ирландию. Еще один шестиместный – племенных кобыл в Ньюмаркет, другой – в Глостершир, а третий – кобыл к жеребцу в Суррей: март – самое время для спаривания племенных лошадей.

Один фургон не был задействован, так как должен был пройти технический осмотр. Еще один направлялся во Францию. Один будет перевозить молодых кобыл Джерико Рича в Ньюмаркет. Бретт и его девятиместный фургон, стоящий в данный момент под лучами поднимающегося солнца у меня во дворе, должен был весь день ездить туда-сюда, перевозя всю конюшню тренера, переезжающего из Солсбери в Пиксхилл, – не слишком длинный маршрут, но многократный и, с моей точки зрения, выгодный.

На будущей неделе состоится челтенгемский фестиваль, главное соревнование по стипл-чейзу в году, а еще через неделю наберет обороты сезон гладких скачек, который своей плотной программой обеспечит меня работой на полгода вперед. В марте уже можно вздохнуть с облегчением. Ослабли зимние холода, меньшую опасность стали представлять туманы. Ведь ничего не заработаешь на фургонах, стоящих молчаливыми рядами в снегу, а зарплату водителям все равно надо платить.

Позвонил мой старший водитель Харв, сокращенное от Харви.

– У Пат грипп, – сказал, он. – Лежит в постели.

– Вот черт!

– Все эта дрянь, нынешний грипп. Прямо с ног валит. Не ее вина.

– Знаю, – согласился я. – А как Джерри?

– Все еще плохо. Может, отложим перевозку племенных кобыл до понедельника?

– Нельзя, им скоро жеребиться. Я обещал отправить их в Суррей сегодня. Что-нибудь придумаю.

Пат и Джерри были надежными водителями, так что, если они утверждали, что не могут работать, значит, так оно и было. Требовалась перестановка.

– В Глостершир кобыл может повезти Дейв вместо Пат, – сказал я. Дейв ездил медленно, и я не сажал его за руль, если мог этого избежать. – Там нет четкого срока.

– Ладно.

– Но поначалу пришли его сюда, как только он появится на ферме, он мне нужен. Бретта тоже.

– Сделаю, – сказал он. – Это насчет покойника?

– Да.

– Вот идиоты.

– И скажи Джоггеру, что он мне нужен. Пусть за-, хватит салазки.

– Он придет не раньше чем через полчаса.

– Годится.

– Что-нибудь еще?

– Сейчас нет, но через пять минут будет. Он засмеялся и повесил трубку. А я сидел и думал, как же мне повезло, что он у меня работает. В мою бытность жокеем Харв обслуживал меня в весовой, каждый день принося на скачки вычищенные седла и чистые бриджи. Такие слуги были чем-то вроде театральных костюмеров, и один человек обслуживал десять или больше жокеев. Несмотря на это, подобная служба требовала близких личных отношений, потому что жокею было практически невозможно скрыть какие-либо свои физические особенности от такого слуги.

После того как я повесил свои сапоги на крючок и занялся перевозками, он в один прекрасный день появился на моем пороге.

– Пришел узнать, может, на работу меня возьмете? – сказал он, сразу переходя к делу.

– Но мне больше не нужен слуга.

– Я не о том. Хочу бросить эту работу. Мой старик умер, и теперь весовая совсем не то, что при нем, и я хочу уйти. Корыто обрыдло. Возьмите меня шофером. Я каждую неделю вот уж много лет накручиваю сотни миль.

– Но, – осторожно заметил я, – тебе потребуются права на вождение тяжелого грузового транспорта.

– У меня есть.

– Фургоны ведь не просто машины. Придется подучиться.

– Если я пройду курс, дадите мне работу? Я ответил утвердительно, потому что мы всегда хорошо ладили, и вот так, практически случайно, получил самого хорошего помощника, какого только можно себе вообразить.

Он был русоволос и силен физически, примерно моего возраста, на пару дюймов выше ростом. Будучи чем-то недоволен, он принимался ругаться, но делал это так, что все вокруг улыбались. Как-то он сказал мне, что Бретт имеет привычку перекладывать вину на другого, прежде чем ты осознаешь, что вообще есть виноватые.

– У него с собой постоянно целый мешок алиби, и он вытаскивает любое по мере необходимости.

Я поднялся наверх, принял душ, побрился, поправил покрывало на постели и опять вернулся к окну все с тем же видом на фургон.

Джоггер, механик нашей фирмы, на своем пикапе въехал во двор и под визг тормозов остановился бампер к бамперу с фургоном. Жилистый, кривоногий, лысый, и к тому же кокни[1], он ужом выскользнул из пикапа и замер напротив фургона, почесывая затылок. Затем своей необычной походкой, из-за которой он и получил свое прозвище[2], направился к дому. Он не шел, а практически бежал, как при спортивной ходьбе: руки согнуты, но одна нога обязательно касалась земли.

Я вышел к нему навстречу, и мы вместе пошли к фургону, причем он нетерпеливо притормаживал, приноравливаясь ко мне.

– Что за супчик? – спросил он.

Говорил он на своем собственном варианте ритмического сленга кокни, большую часть которого, на мой взгляд, он придумывал самостоятельно. К тому времени я уже привык к его манере выражаться. Супчик здесь означал: супчик – еда – беда.

– Просто все проверь, ладно? – попросил я. – Обрати особое внимание на двигатель. Потом подлезь под машину, нет ли где течи или чего постороннего.

– Схвачено, – ответил он.

Я посмотрел, как он проверил мотор, время от времени утвердительно кивая. Взгляд его был острым, пальцы чуткими.

– Все тип-топ, – заметил он.

– Хорошо. Действуй дальше.

Он сходил к своему грузовичку и принес оттуда гибкий трос с зеркальцем на конце, с помощью которого можно заглядывать за всякие углы, а также низкую платформу на колесиках, на которую он ложился лицом вверх и проскальзывал под фургон для быстрого осмотра днища машины.

– Когда закончишь, я буду в доме, – сказал я.

– Я там ищу чего-нибудь определенное?

– Все непонятное.

Он взглянул на меня оценивающе.

– Тачка надысь была в Италии, так?

Я подтвердил, что да, была, – фургон отправился в прошлую пятницу и вернулся во вторник вечером, хотя никаких проблем и задержек в пути не было, во всяком случае, насколько мне было известно.

– Этот Бретт никогда как следует не вычистит. Нет гордости.

– У Бретта в среду был выходной, – сказал я. – Харв возил жеребят в Ньюмаркет в этом фургоне. Потом Бретт на нем ездил в Ньюмаркет, туда и обратно. Тут кое-что странное произошло, так что... продолжай проверку.

– Ты о том трупе?

– Частично.

– Ты думаешь, он успел что-то сотворить с фургоном, так что ли?

– Знаю не больше тебя, – сказал я. – И пошевеливайся, Джоггер. Мне эту штуку надо вычистить и отправить самое большее через час.

С философским видом он улегся и без колебаний исчез под десятью или вроде того тоннами стали, только ноги торчали. Одна мысль об этом вызывала у меня нечто вроде клаустрофобии. Джоггер знал об этом, но благородно прощал мне эту слабость, которая повышала его самоуважение. Вреда в том не было. Я вернулся в дом, и тут позвонил Харв.

– Дейв едет к тебе, – возбужденно сказал он. – Он говорит, что Бретт собирает вещи.

– Что он делает?

– Дейв говорит, Бретт не полный кретин и соображает, что его испытательный трехмесячный срок подходит к концу и что ты его не оставишь. А так он сможет всем говорить, что сам тебя бросил, а не наоборот. Будет кругом ныть, как тут тяжело работать, и никакой благодарности, так Дейв говорит.

– Пусть делает что хочет, – заметил я. – Вопрос в другом: как насчет сегодня?

– Челночные перевозки для Мэриголд, – вспомнил Харв. – Бретт должен был ехать.

– Именно. Кто у нас еще есть? – Не успев спросить, я уже знал ответ. У нас был я.

– Ну... – Он заколебался.

– Ясно. Я поеду, если больше никого нет.

– Тут не только эти челночные ездки, – добавил он осторожно. – Жена Вика сказала, что у него температура под сорок, так что в Сандаун он не сможет поехать.

Да, плохой выдался денек.

– Они сейчас оба здесь, на ферме, – продолжил Харв. – Вик и его благоверная. Он хочет ехать, а она грозит, что разведется с ним. Хотя и так видно, что у него температура.

– Отправь его домой, только заразу распространяет.

– Ладно. Но...

– Дай мне пять минут. Авось придет вдохновение. Он рассмеялся.

– Поторопи его, – сказал он и отсоединился. Я принялся думать. Если бы тренеры не были такими привередливыми, я бы мог прихватить двух племенных кобыл, направляющихся в Суррей, в фургон, везущий скакунов в Сандаун. Фургон мог бы доставить двух скаковых лошадей, затем отвезти кобыл в пункт их назначения и вернуться в Сандаун, чтобы забрать лошадей со скачек домой. Может, я и рискнул бы так поступить, если бы не был уверен, что означенный тренер непременно все узнает от своих конюхов. А означенный тренер никогда не разрешал возить его лошадей вместе с лошадьми из других конюшен. Если я повезу его скакунов вместе с племенными кобылами, то потеряю его как клиента сразу и навсегда.

Я пошел к фургону. Джоггера нигде не было видно, но, когда я громко позвал его, из-под машины сначала показалась пара ботинок, затем измазанные мазутом штаны, грязный армейский свитер и лицо с потеками грязи.

– Ты был прав, мы подобрали незнакомца, – отрапортовал он и усмехнулся, показав желтые зубы. – Ты что, знал? Наверное, знал.

– Нет, не знал. – И меня его сообщение вовсе не обрадовало. Напротив, очень огорчило.

– Полезай посмотри, – предложил он, слезая с салазок и лукаво предлагая мне занять его место.

– Верю тебе на слово, – сказал я, оставаясь стоять. – Что ты нашел?

– Я бы сказал, эта штука держится на магните, – высказал он свое мнение. – Навроде ящика. Вроде как для денег, только крышка снизу.

– Блестит? – спросил я.

– Да нет. Хочешь вытащу?

– Да, но постой... видишь ли, трое водителей свалились с гриппом. Может, выручишь, сделаешь одну ездку?

Джоггер вытер о штаны измазанные маслом руки и с сомнением посмотрел на меня. Сесть за руль значило вымыться, а, вне всякого сомнения, он уютнее чувствовал себя грязным. Я редко обращался к нему с такой просьбой, и он сидел за рулем, как правило, только во время пробных ездок на всех фургонах, когда он прислушивался к шуму мотора, как к человеческой речи, и обнаруживал неполадки, прежде чем они случались.

– Племенные кобылы, не на скачки, – пояснил я.

– Тогда ладно... а когда?

– В обед.

– Заплатишь дополнительно?

– Конечно, если сделаешь и свою основную ремонтную работу.

Он передернул плечами, снова лег на салазки и исчез под фургоном. Я же вернулся к письменному столу, позвонил Харву и сказал: «Джоггер».

– Он за рулем? – Казалось, он не верит своим ушам. – Он согласился?

– Повезет племенных кобыл в Суррей, – подтвердил я. – В ремонте фургон Фила, верно? Разбуди его, выкручивай ему руки или рыдай на груди, как хочешь, но скажи, что выходной переносится и что он нужен нам, чтобы гнать фургон Вика в Сандаун.

– Понял.

– Пожалуй, все, – сказал я.

– Постучи по дереву.

– Загляни сюда сам, когда освободишься на минутку, ладно?

Последовала короткая пауза, после чего он сказал:

«Сделаю».

Он будет думать, что такое мне могло от него понадобиться, но до беспокойства дело не дойдет. Во всяком случае, я на это надеялся.

В этот момент во двор въехал на велосипеде Дейв и прислонил свое ржавое средство передвижения к поленнице дров. Машина у Дейва была, но еще более ржавая, чем велик, и он ею редко пользовался. Когда-нибудь, уже много месяцев уверял он всех, он обует ее в новые покрышки и начнет ездить. Никто ему не верил. Все свои деньги он тратил на гончих.

Он постучал в дверь, уже войдя в дом, и появился в гостиной с видом великомученика, только что слезшего с двуколки.

– Звал меня, Фредди? – Он нервничал и безуспешно старался скрыть волнение за бравадой.

– Ты и Бретт должны вычистить фургон. В девять он должен быть в пути.

– Но ведь Бретт... – начал он и замолчал.

– Продолжай.

– Харв же тебе сказал, правда? Бретт заявил, что будет ждать у дверей конторы, пока не придет Изабель, чтоб получить свои деньги, и тут же отчалит.

– Ему полагается какая-то зарплата и деньги за отпуск, – спокойно заметил я. – Давай садись на свой велосипед и езжай обратно. Скажи ему, что он может получить деньги здесь, но вычистить фургон он должен был вчера, так что, если он этого не сделает, я уволю его со вчерашнего дня, ясно?

– Ты не имеешь права, – неуверенно заметил Дейв.

– Давай поспорим? По правилам, он должен предупредить меня за неделю. И еще, он что, думает, ему никогда не понадобится рекомендация?

Дейв взглянул на меня ввалившимися глазами.

– Поторапливайся и тащи его сюда, – сказал я. – Сам тоже возвращайся.

Когда он уехал, я включил компьютер и вывел на экран данные по Бретту. Там были перечислены все ездки с датами, количеством потраченных часов, именами лошадей, затратами и другими замечаниями.

Маршрут девятиместного фургона в Ньюмаркет значился там только как «предполагаемый»; никаких данных о мертвецах пока не было.

Там же имелись и условия его найма, количество проработанных дней и компенсация за отпуск. Так что подсчитать, сколько ему полагалось, не представляло труда. Я отпечатал для него листок с информацией о доходах.

Через окно я видел, как Джоггер поскакал к дому, неся в руках нечто серо-коричневое, по форме напоминающее коробку для ботинок. Он вошел в гостиную и водрузил ее прямо на мой график, не отягощая себя такими пустыми соображениями, как боязнь что-то испачкать. Он очень удивился моей просьбе приподнять ящик, чтобы я мог подстелить под него газету.

– Пришлось потрудиться, чтобы снять, – заявил он. – Прямо навроде магнитной мины.

– А где магнит? – спросил я.

– Все еще на шасси, за вторым топливным баком. Похоже, прилеплен потрясным клеем. Коробку с трудом удалось отодрать, пришлось поработать монтировкой. Скажу тебе, приделывали это намертво.

– И долго она там проторчала, как по-твоему? Вся коробка была покрыта толстым слоем жирной грязи, за исключением круглого пятна на нижней стороне, где она соприкасалась с магнитом. Джоггер неуверенно передернул плечами.

– Я в эти места не так уж часто лажу.

– Неделю? Месяц? Дольше?

– Хрен его знает, – ответил он. Я поднял коробку вместе с газетой и потряс ее. Весу в ней было немного, и внутри ничего не гремело.

– Пусто, – подтвердил Джоггер, кивнув головой. Размером 15 на 10 дюймов и шесть дюймов в высоту, коробка представляла собой прочный металлический ящик для денег старого образца, из серого металла с закругленными углами, с ручкой для переноски в углублении и прочным замком. Ключ, естественно, отсутствовал. Вмятина сбоку образовалась вследствие общения с монтировкой. Ручка, прочно прилипшая к крышке, отказывалась подниматься.

– Открыть можешь? – спросил я. – Не ломая? Джоггер искоса взглянул на меня.

– Могу, если возьму инструменты и ты не будешь стоять над душой.

– Валяй.

Подхватив коробку, он отправился в свой пикап, чтобы там заняться ею, и вскоре вернулся с открытой коробкой и кривой усмешкой на лице.

Внутри пусто, только пыль. Я понюхал ее. Запах был на удивление чистый, если учесть грязь снаружи. Можно сказать, что она пахла чем-то свежим, вроде талька или мыла.

– Трудно было найти? – спросил я.

– На салазках без проблем. Из смотровой ямы тоже легко, если знать, где смотреть. Хотя я ее чуть не пропустил. Она ж того же цвета, что и все внизу. Понимаешь, ты ее найдешь, если только заранее знаешь, что она там. И на яму надо гнать, а обычно такое не делается.

– А когда последний раз ты осматривал фургон Бретта из ямы?

Он поднял брови:

– Ну, менял масло, тормоза проверял недель так пять назад. А полный осмотр, так то еще до Рождества. Точно не помню.

– В компьютере есть, – заметил я.

Джоггер без одобрения взглянул на темный экран. Ему больше по душе было гадать о прошлых событиях, а не проверять, так это или не так.

– Все равно спасибо тебе, – от души сказал я. – Я бы этого ящика не нашел и за миллион лет.

Джоггер снова на мгновение показал желтые зубы.

– Тебе пришлось бы туда слазить.

Вот этого я как раз и не хотел.

Появился Дейв на велосипеде, а за ним медленно ехавший на машине Бретт. Утро, похоже, было не в радость ни тому, ни другому. Они вошли в гостиную, без энтузиазма поздоровались с Джоггером и не выказали никакой реакции при виде лежащей на газете коробки.

– Кто-нибудь из вас видел это раньше? – спокойно спросил я.

Без всякого интереса оба ответили отрицательно.

– Не моя вина, что фургон не вычищен, – заявил Бретт. – Сэнди Смит меня вчера к нему и близко не подпускал.

– Так вычисти его сейчас, а я пока приготовлю для тебя деньги.

– Это Дейв предложил подвезти того человека.

– Я уже слышал.

– Сам бы я не стал.

– Все было не так, – энергично запротестовал Дейв.

– Вы оба заткнитесь, – перебил я его, – и вычистите фургон.

Кипя от гнева, оба удалились, и я мог наблюдать через окно, как они, всем видом выказывая негодование, проследовали к фургону. Без сомнения, идея подобрать попутчика принадлежала Дейву, но мне почему-то легче было простить ему его безответственность, чем Бретту его уверенность в собственной невиновности. Разумеется, оба они прикарманили деньги Кевина Кейта Огдена, но сколько – этого они не сказали бы никогда.

– А с этим что будем делать? – спросил Джоггер, указывая на ящик.

– А... оставь его здесь. И спасибо.

– Куда Бретт должен был ехать сегодня в этом фургоне? – спросил он, проследив за моим взглядом.

– Никуда. Он увольняется. Сам поеду.

– Прямо сейчас? Тогда я окажу тебе услугу. Я перевел свой взгляд на грубое морщинистое лицо этого человека пятидесяти трех лет от роду. Старый солдат-хитрюга, знающий все трюки своей профессии, но живущий тем не менее в основном по своим законам чести, особенно если это касалось всего, что могло передвигаться на колесах.

– У тебя там под фургоном очень сильный магнит в открытом виде, – заявил он. – Если ты не побережешься, то нахватаешь по дороге всякого хлама вроде железных прутьев и можешь за что-нибудь зацепиться, пропороть бак с горючим или чего похуже.

Я понимающе кивнул головой.

– А что же делать?

– Хочешь, закрою чем-нибудь?

– Спасибо, Джоггер.

Он услышал нотки настоящей признательности в моем голосе и коротко кивнул.

– Что это мы такое возили, а? – спросил он. – Тюленей?

– Тюленей? – переспросил я в полном недоумении.

– И котиков. Наркотики.

– А, – запоздало сообразил я. – Надеюсь, что нет. – Я немного подумал. – Не болтай об этом, ладно? Пока я тут не разберусь.

Джоггер пообещал молчать, и я знал, что он сдержит свое обещание до третьей кружки пива в местной пивной, а вот что будет дальше, сказать было трудно.

Вблизи от него пахло маслом и пылью, его постоянными спутниками, и еще дымом и немного грязью. Мне этот запах нравился куда больше, чем тот мощный лосьон после бритья в сочетании с полосканием для рта, которыми злоупотреблял один из моих водителей. Запах этот был настолько сильным, что им провонял весь фургон. Он даже перебивал лошадиный.

По возможности один и тот же водитель ездил постоянно на одном и том же фургоне. Он как бы становился его собственным. Я знал, что им так больше нравится, и они с большим усердием следили за чистотой и порядком, лучше понимали их особенности и в целом гордились ими как своей личной собственностью. Каждый водитель держал ключи от своего фургона у себя и, если ему так хотелось, мог привнести туда кое-что от себя лично. Те из них, кто предпочитал ночевать в машине, вешали на окна занавески. У Пат, которая сейчас болела гриппом, всегда были в кабине свежие цветы, а еще она придумала такую хитрую ширмочку для переодевания. По кабине я всегда мог безошибочно определить, чей это фургон.

Кабина Бретта говорила о том, как мало души он вкладывал в свою работу. Ничего личного там не было. Я буду рад распрощаться с ним, хотя его уход усложнит и без того тяжелую ситуацию с водителями.

Сказав, что он захватит что-нибудь для магнита и что ему лучше приниматься за дело, если он собирается везти племенных кобыл в Суррей, Джоггер проковылял к своему пикапу, погрузил салазки и уехал. Дейв из шланга помыл фургон и протер окна, а Бретт небрежно вымел из фургона мусор и через дверь для грумов высыпал его на землю.

Внутри тридцатипятифутовый фургон был разделен на девять стойл, сгруппированных в секции по три, с проходами между каждой секцией. В эти проходы высовывались морды лошадей, и там же зачастую сидел и сопровождающий и конюх.

По ширине три стойла в фургоне помещались только в том случае, если перевозимые лошади были средних габаритов. Такие тяжелые и мускулистые лошади, как старые стипл-чейзеры, могли ездить только по две рядом. То же самое относилось и к племенным кобылам. Поэтому при перевозке жеребых кобыл мы снимали перегородки, превращая три стойла в одно, большое и просторное. Таким образом, в этом фургоне можно было перевозить или девять двухлеток, или трех жеребых кобыл.

Такие переделки не требовали от нас больших усилий благодаря остроумной системе передвижных перегородок, сделанных из дерева и обитых войлоком, чтобы избежать травм у животных. После погрузки лошадей мы надежно закрепляли стойла болтами.

Чтобы лошади не скользили, пол в стойлах был застелен толстой черной резиной, которую мы иногда посыпали опилками в санитарных целях, особенно если путешествие намечалось длинное. В пункте назначения сопровождающие или водитель выметали мусор из стойл. А так как вчера девятиместный фургон прибыл из Ньюмаркета порожняком, то там было относительно чисто.

У задней стенки каждого фургона находился узкий шкаф, где размещались метлы, лопата, шланг, губка и швабра. Мы также брали с собой пару ведер, иногда еду для лошадей и несколько пластмассовых емкостей с питьевой водой. В ящике под сиденьем для конюхов, на котором, кстати, и умер Огден, хранились запасная упряжь, веревки, ремни, пара попон для лошадей и кое-какие лекарства для оказания первой помощи. За сиденьем водителя находился мощный огнетушитель. Вот, пожалуй, и все, что мы брали с собой, за исключением личных вещей сопровождающих, хранившихся на полке с матрацем. Конюхи обычно брали в дорогу чистую смену одежды, чтобы выводить своих подопечных на парад. Потом они опять переодевались в рабочую одежду, в которой и возвращались домой.

День за днем по всей стране караваны таких фургонов, как мои, перевозили скаковых лошадей на скачки. Обычно количество животных, участвующих в таких событиях, доходило до сотни, но бывали и плохие дни, когда их число падало до тридцати. К счастью, большинство лошадей, тренируемых в Пикс-хилле, путешествовало в моих фургонах, а поскольку тренировкой лошадей в нашем районе занималось по меньшей мере человек двадцать пять, я неплохо зарабатывал, хотя миллионером и не стал.

Перед всеми жокеями, занимающимися стипл-чейзом и достигшими тридцатилетнего возраста, неизбежно вставал вопрос: что дальше? Одна жизнь была прожита, впереди лежала неизвестность. Уже в восемнадцать я водил фургоны своего отца, у которого был свой собственный транспорт: возил его лошадей на скачки, присматривал за ними, участвовал на них в любительских скачках, отвозил их домой. Когда в двадцать лет я стал профессионалом, меня взяли на работу в один из лучших конных заводов страны, где я и проработал двенадцать лет, заканчивая каждый сезон если не вторым, то никак не ниже шестого в списке лучших жокеев. За год я участвовал иногда в четырехстах скачках с препятствиями. Не многим жокеям в этом виде скачек удавалось продержаться наверху так долго из-за травм при падениях. К тридцати двум годам такая же судьба постигла и меня, как, собственно, и должно было рано или поздно случиться.

Переход из жокеев в руководители компании по перевозке лошадей заставил меня резко изменить свои взгляды на некоторые вещи, но, с другой стороны, здесь мне многое было знакомо. Теперь, после трех лет работы, мне уже казалось, что такая перемена в моей судьбе была неизбежна.

Как и обещал, я достал деньги из сейфа и положил их в конверт для Бретта. Кроме того, я ввел необходимую информацию в компьютер, чтобы Роза у себя в конторе могла включить эти данные в платежную ведомость. Так или иначе, у нее было маловато опыта по этой части, поскольку у нас водители редко увольнялись.

С конвертом в руке я направился к фургону, где, таращась друг на друга, стояли Дейв и Бретт. Отвинтив шланг от крана за поленницей, Дейв стоял, намотав на руку его пластиковые зеленые петли, и, по-видимому, спорил с Бреттом, кто должен убрать шланг на место.

Господи, дай мне терпения, подумал я, и вежливо попросил Дейва убрать шланг самому. С кислой миной он полез в фургон, провожаемый презрительным взглядом Бретта.

– Это не первый раз, когда Дейв подбирал людей на дороге, – доложил он. Я выслушал, но промолчал.

– Его надо было увольнять, не меня, – заметил Бретт.

– Я тебя не увольнял.

– Как же, не увольнял!

На его молодом, резко очерченном лице не промелькнуло и тени юмора, и я даже пожалел его за то, что ему так и суждено прожить жизнь всеми нелюбимым. Создавалось впечатление, что изменить его невозможно, так нытиком и помрет.

– Оставь Изабель свой адрес, – сказал я, чтобы поддержать разговор. – Ты можешь понадобиться на следствии по поводу вчерашнего пассажира.

– Это Дейв им нужен.

– Неважно, оставь адрес.

Он что-то проворчал, забрал конверт и, не сказав спасибо, уехал. Дейв снова вылез из машины и встал рядом со мной, злобно глядя ему вслед.

– Что он говорил? – спросил он.

– Что ты и других подбирал по дороге. Дейв совсем разгневался.

– Уж он наговорит!

– Не делай этого, Дейв.

Он почувствовал, что я говорю серьезно, и сделал попытку пошутить.

– Угрожаешь?

– Предупреждаю.

– Тогда... ладно. – Он кисло улыбнулся и пообещал никого не подсаживать сегодня днем по дороге из Глостершира, после того как отвезет туда племенных кобыл.

– Я серьезно, Дейв.

Он вздохнул.

– Да знаю я.

Он забрал свой ржавый велосипед и со скрипом поехал по дороге, вильнув в сторону, чтобы пропустить возвращавшегося в своем пикапе Джоггера.

Джоггер привез с собой кусок дерева размером с книгу, с одной стороны утыканный гвоздями. Шляпки гвоздей притянет к магниту, объяснил он, но не настолько прочно, чтобы он не смог отодрать деревянную плитку при следующем осмотре. А дерево помешает магниту притягивать всякое барахло.

Я поверил ему на слово и посмотрел, как он лихо скользнул под фургон, на этот раз без салазок, и в считанные секунды водрузил деревяшку на место. Через мгновение он уже стоял рядом и хитро на меня поглядывал.

– Быстро ты управился, – задумчиво заметил я.

– Если знаешь, где смотреть, то проще пареной репы.

Не успел Джоггер уехать, как появился Харв. Мы вместе прошли в дом: я показал ему измазанную маслом коробку и объяснил, где ее обнаружил Джоггер. Харв был озадачен не меньше меня.

– А зачем она? – спросил он.

– Джоггер считает, что мы, сами того не ведая, перевозили наркотики.

– Чего?

– Ввозили контрабандой кокаин, понял?

– Да ты что? – возмутился Харви. – Без нашего ведома это невозможно.

На что я печально заметил:

– Может, кто из наших и знал.

Харв с этим не согласился. Если верить ему, все наши водители – святые.

Я поведал ему о ночном посетителе в черном, который лазил в фургон.

– У него был ключ к двери для грумов, – заметил я. – Наверняка. Замки-то целы.

– Похоже на то, – задумчиво сказал Харв. – Но ведь ты знаешь, ключи к этим дверям иногда подходят и для других фургонов. В смысле, я знаю наверняка, что ключ от моего фургона точно такой же, как у Бретта. И это не единственный пример.

Я кивнул. Ключи к зажиганию делались по спецзаказу и не могли быть продублированы, а вот ключи к дверям для грумов поступали небольшими партиями, и у нескольких фургонов они совпадали.

– Что же он делал внутри фургона? – спросил Харв. – Ведь эта штука... тайник... был снизу?

– Понятия не имею. Одежда у него была испачкана. Может, он уже лазил под машину и обнаружил, что тайник пуст.

– Что же нам теперь делать? – проговорил Харв. – Скажем Сэнди Смиту?

– Может быть. Потом. Не хотелось бы без нужды впутываться в неприятности.

Идея Харву пришлась по душе.

– И вовсе не надо, чтобы таможня об этом знала, – сказал он, кивая. – А то будут держать нас часами при каждой переправе. Они расценят это как особо важную информацию, можешь быть уверен.

На его крестьянском лице отражалось лишь легкое беспокойство. Как я понял, неприятная находка паники на него не нагнала.

– Ладно, – сказал я, – давай будем пошевеливаться. Я с тобой прокачусь до фермы за горючим и примусь за челночные перевозки.

Выпустив Харва, я запер дом и поехал за ним на ферму, расположенную на милю ближе к центру Пиксхилла.

Харв с женой и четырьмя нечесаными детьми жили в доме бывшего хозяина фермы. В старом сарае теперь царил Джоггер, там у него была мастерская со смотровой ямой и всевозможными механическими приспособлениями, на покупку которых ему удалось меня соблазнить.

В бывшем коровнике теперь располагались небольшая столовая и контора из трех комнат, все окна которых выходили во двор. Через них можно было наблюдать отъезд и возвращение всех фургонов на раз и навсегда определенное место стоянки. За конторой находилась небольшая конюшня на три лошади, куда мы иногда временно помещали наших «пассажиров», если они должны были уезжать или приезжать среди ночи.

Несколько фургонов уже отправились в путь. Второй девятиместный фургон был готов к поездке за кобылами. Места для парковки фургонов на Саутуелл тоже уже были пусты. Джоггер загонял фургон Фила в сарай для осмотра.

Я остановился у бензоколонки и заправился. Как правило, мы заправлялись вечером по возвращении, чтобы избежать проблемы с водой, которая за ночь конденсировалась в полупустых баках. Один приятель подсказал мне эту идею. Вечером же мы мыли фургоны из шлангов и обрабатывали внутри хлоркой, так что утром они бывали чистыми и готовыми к отправке.

Я обратил внимание, что Бретт забрал остатки своей еды, но пятно на сиденье чистить не стал, а просто сложил лошадиную попону и положил ее так, что оно оказалось прикрытым. «Вполне типично для Бретта», – подумал я.

В конторе Изабель и Роза сверялись с компьютерами и пили кофе, принесенный из столовой рядом. Роза сообщила, что она уже отдала Бретту его документы и взяла адрес его матери и что вообще она рада его уходу.

Роза, пухленькая, средних лет женщина, занималась финансовыми делами, выдавала зарплату, рассылала наши счета, готовила мне на подпись чеки, следила за расходами. Изабель – молодая, отзывчивая и большая умница – отвечала на телефонные звонки, принимала заказы и не без пользы болтала с секретаршами тренеров, заранее узнавая о возможных передвижениях их подопечных.

У Розы и Изабель было по отдельному офису, где они и трудились с полдевятого до четырех. Третья комната, не имеющая такого делового вида и лишенная каких-то личностных черт, теоретически считалась моей, но Харв пользовался ею едва ли не чаще меня. Там в ящиках хранилась документация, а также дубликаты ключей зажигания. Причем ящик с ключами надежно запирался.

Несмотря на грипп, несмотря на Бретта и несмотря на беднягу Кевина Кейта Огдена, работа в ту пятницу шла без сучка без задоринки.

Водитель, который должен был в то утро перевозить жеребых кобыл Джерико Рича в Ньюмаркет, уже прибыл на ферму, потому что по непонятным причинам Майкл Уотермид пожелал, чтобы он выехал из его владений раньше, чем накануне, когда он перевозил двухлеток.

Я объяснил водителю, которого звали Найджел, что Майкл не пошлет с кобылами своих конюхов («Не дождется он от меня одолжений, этот Джерико!»), но что новый тренер пришлет пару своих парней из Ньюмаркета.

– Они и вчера так делали, когда Бретт ездил, и накануне, с Харвом, так что все будет в порядке, – заверил я.

Найджел кивнул.

– И трупов не подбирай по дороге домой. Он рассмеялся. Ему было двадцать четыре года, он был страстным поклонником женщин и обладал огромной выносливостью, что мне нравилось в нем больше всего. Когда требовалось долго ехать ночью, я, если мог, всегда посылал его.

Среди водителей у тренеров были любимчики, которых они лучше знали и которым больше доверяли. Майкл Уотермид, к примеру, всем предпочитал Льюиса, который в данный момент грел руки о кружку с чаем и слушал жалостливое повествование Дейва о последней поездке Кевина Кейта Огдена.

– Так ничего и не сказал? – спросил Льюис с интересом. – Просто откинул копыта и все?

– Заставляет призадуматься, верно?

Льюис кивнул коротко остриженной головой, соглашаясь с ним. Как и почти всем водителям, ему было где-то за двадцать. Он отличался покладистостью, изобретательностью и силой и имел татуировку дракона на одном предплечье. Его прошлая репутация была слегка подмочена, что сначала заставило меня сомневаться, брать ли его. Но он был вполне надежен за рулем своего сверкающего шестиместного суперфургона, и привередливый Майкл предпочитал его всем другим.

В результате Льюис возил престижных лошадей на крупные скачки. В настоящий момент в конюшнях Уотермида стояли прекрасные «классические» скакуны, и все водители уже поставили на Иркаба Алхаву, трехлетнего фаворита Уотермида, которого, если все будет нормально, Льюис повезет в июне в Эпстон на дерби.

В это утро он отправлялся во Францию, чтобы забрать там двух двухлеток, которых новый владелец собирался поставить в конюшню Уотермида. Поскольку он ехал один, без сменного водителя, что было заранее оговорено с Майклом, в пути он должен будет останавливаться на отдых и вернется домой не раньше вечера понедельника. Спать он будет в кабине, так как ему это больше нравится. !

Я проверил, есть ли у него все необходимые документы, а также запас еды и воды для лошадей, и посмотрел, как он с энтузиазмом тронулся в путь.

Еще раз обсудив с Харвом распорядок дня, я и сам поехал в холодную, продуваемую всеми ветрами долину Солсбери, чтобы наконец всерьез заняться челночными перевозками, которые, судя по всему, займут у меня время до самого вечера и обеспечат мне головную боль. Последнее наверняка будет следствием голоса и характера переезжающего тренера – напористей пятидесятилетней женщины с интонациями, а иногда и выражениями попугая, взращенного в солдатских бараках.

При моем появлении в ее дворе она размашистым шагом приблизилась к фургону и издала свой первый пронзительный выкрик за день.

– Босс собственной персоной? – иронически возопила она, разглядев мое лицо. – Пошто такая честь?

– Грипп, – коротко ответил я. – Доброе утро, Мэриголд.

Она взглянула поверх моей головы на пустое пассажирское сиденье.

– Разве ты не привез помощника? Твоя секретарша сказала, что вас будет двое.

– Ему пришлось сегодня сесть за руль. Мне очень жаль.

Она в раздражении пощелкала языком.

– Половина моих парней перезаразились. Прямо стихийное бедствие.

Я выпрыгнул из кабины и опустил борт, а она, ворча, наблюдала со стороны, худенькая, в теплой куртке и шерстяной шапке, с посиневшим от холода носом. Она заявила газетчикам, что перебирается в Пиксхилл, потому что там теплее для лошадей. Она составила список очередности, в которой ее лошади Должны перевозиться. Ее сильно поредевший отряд конюхов начал по сходням заводить лошадей в фургон, а я запирал болтами перегородки, пока первые девять не были погружены.

Мэриголд, или миссис Инглиш, как звали ее конюхи, способствовала погрузке при помощи хриплых эпитетов и выражения своего крайнего нетерпения. В этой ситуации мне пришлась бы кстати способность Дейва внушать доверие лошадям при погрузке их в фургон: метод Мэриголд заключался в том, чтобы, так сказать, вспугнуть их наверх, так что некоторые из них дрожали и озирались вокруг расширенными т ужаса глазами, когда я запирал их в стойла.

Она решила поехать на машине в Пиксхилл, чтобы встретить меня и лошадей на новом месте. Четверо ее конюхов ехали со мной. Все они, похоже, были в восторге от идеи переезда, поскольку ночная жизнь Пиксхилла казалась им крайне привлекательной по сравнению с ветрами Солсбери.

В Пиксхилле Мэриголд переоборудовала и модернизировала старые конюшни. Девять их новых обитателей с грохотом и шумом сошли по сходням и проследовали в свое новое жилище под присмотром своего громогласного тренера. Я сгреб навоз в мешки, приготовленные конюхами, и привел фургон в порядок для второй ездки.

Довольная Мэриголд сказала мне, что, поскольку я занимаюсь перевозкой лично, ей нет нужды мотаться взад-вперед весь день, чтобы наблюдать за погрузкой-выгрузкой, и что она впредь полностью мне доверяет. С тем она и вручила мне список. Я поблагодарил ее. Она взглянула на меня вполне благожелательно, и я с удовлетворением подумал, что к концу дня она превратится в моего постоянного клиента.

С такими приятными мыслями я отправился назад в Солсбери, но тут мир в моей душе был вдребезги разбит звонком Джоггера.

– Салют, начальник, – жизнерадостно сказал он, – тут у нас новая парочка расчесок объявилась.

– Джоггер... ты о чем?

– Ракушек, – сказал он с надеждой, – ну какие прилипают к днищам кораблей.

– Ты откуда звонишь? – спросил я.

– Из твоей конторы.

– Там есть кто-то еще?

– Ты быстро соображаешь, ничего не скажешь. Может, хочешь поболтать с констеблем Смитом? А то он тут.

– Стой, – перебил я его, – я, наверное, понял, что ты хотел сказать. Расчески... это присоски, так?

– Наконец-то.

– Вроде ящика для денег?

– Похоже, но не совсем. – Джоггер замолчал, давая мне возможность прислушаться к рокоту голоса Смита. – Констебль Смит, – сказал он, – хочет знать, когда ты вернешься. Говорит, что на того мертвеца был выдан ордер на арест.

Глава 3

Трубку взял Сэнди.

– Какой ордер на арест? За что? – спросил я.

– Мошенничество. Фальшивые чеки. Из гостиниц бегал, не уплатив по счету. Все вроде мелочи. Его разыскивает полиция Ноттингема.

– Скверно, – заметил я.

– Ты его раньше когда-нибудь видел, Фредди?

– Не могу припомнить.

– Он надул парочку букмекеров.

Тут мне пришлось сказать ему, что люди, не платящие букмекерам, вовсе не обязательно мои близкие Друзья.

– Верно, – согласился Сэнди, – но он должен был быть как-то связан со скачками, если попросился в лошадиный фургон.

– Дейв рассказывал, что сначала он приставал к водителю цистерны. Может, он как-то связан с нефтью?

– Очень смешно.

– Сообщи мне о результатах вскрытия, ладно?

– Что ж, хорошо, но сегодня я вряд ли что узнаю.

– Звони в любое время, – сказал я. – Заходи, выпьем.

Он любил наведываться ко мне, потому что я держал его в курсе всякой местной мерзопакостности, которая была мне не по нутру. С другой стороны, с тем, что происходило под моими фургонами, надлежало как следует разобраться, прежде чем рассказывать об этом Сэнди. Я не был уверен, что вообще когда-либо смогу ему рассказать.

Я еще немного поговорил с Джоггером, попросив его обязательно позвонить мне по прибытии из Суррея.

Вздохнув, я услышал, как он положил трубку, и тут же позвонил Мэриголд.

Большую часть пути я думал о «ракушках» и что мне по этому поводу делать. Мне пришло в голову, что я могу попросить совета у знающих людей. Поэтому я припарковал фургон, выудил из кармана записную книжку, нашел там нужный номер, связался с отделом безопасности жокейского клуба на площади Портмен в Лондоне и попросил старшего.

Все профессионалы, связанные со скачками, знали Патрика Винейблза если не в лицо, то по имени. Те, кто нарушал правила, предпочли бы не знать его никогда. Мне повезло, и те грешки, которые за мной числились, не привлекли его внимания, поэтому я мог обратиться к нему за помощью, рассчитывая, что мне поверят.

Мне удалось застать его в офисе, и я спросил, не будет ли он на скачках в Сандауне на следующий день.

– Разумеется, только я еду сегодня, – сказал он. – Так что если дело срочное, приезжай к вечеру. Я поведал ему о гриппе и нехватке водителей.

– Но завтра я пригоню один из моих фургонов в Сандаун, – заметил я.

– Договорились. Около весовой.

– Спасибо большое.

Я снова двинулся в путь, погрузил лошадей в соответствии со списками, отвез их и двух конюхов к Мэриголд. Она громогласно объявила мне, что я должен был взять больше конюхов с девятью лошадьми, я же объяснил, что ее старший конюх сказал, что никого больше нет, что он отправил одного домой с гриппом и что сам тоже паршиво себя чувствует.

– Чтоб его черт побрал, – проскрипела она.

– С вирусом не поспоришь, – миролюбиво заметил я.

– Мы должны сегодня перевезти всех лошадей! – прокричала Мэриголд.

– Да сделаем, не беспокойтесь.

Я вычистил фургон, подбадривающе улыбнулся Мэриголд и в третий раз отправился в путь. Уже двадцать семь доставил, думал я, глядя, как последняя партия лошадей спускается по сходням в свой новый дом, и еще пару раз придется съездить, хотя старший конюх злорадно сообщил мне, что миссис Инглиш ошиблась в подсчете, забыв про свою собственную ездовую клячу и двух необъезженных двухлеток. Обе конюшни находились на расстоянии около тридцати миль друг от друга, и каждая ездка туда-обратно, включая погрузку и разгрузку, занимала около двух часов. К семи вечера, когда уже стемнело, все лошади, кроме забытых Мэриголд, были надежно размещены, и их тренер выглядела усталой, что случалось нечасто, ее старший конюх поддался наконец гриппу и отправился домой, у меня самого тоже все болело.

Поэтому, когда я предложил закончить перевозку следующим утром, леди неохотно, но согласилась. Я слегка чмокнул ее в щеку, хотя в обычной ситуации никогда бы не позволил себе такой вольности, и, к моему огромному удивлению, глаза ее наполнились слезами, которые она попыталась скрыть, энергично тряхнув головой в шерстяной шапке.

– День был тяжелый, – попытался я разрядить обстановку.

– Я так долго его ждала... строила планы... годы.

– Рад, что все обошлось благополучно.

Она одинока, вдруг с изумлением понял я, и этот суровый вид битой ветрами дамы – просто способ разобраться с картами, которые сдала ей жизнь. И еще я понял, что она мой клиент навеки, и порадовался, что сам взялся за эти ездки.

Оставив ее распоряжаться в новых конюшнях, я отогнал девятиместный фургон на ферму, остановился у заправки и заполнил журналы – свой и фургона. В течение дня я несколько раз разговаривал с Изабель и, в частности, узнал, что Джерико Рич действительно появился в офисе, чтобы проверить отчеты. Проверяй-проверяй, подумал я. Я также узнал от Харва, что вся намеченная работа благополучно выполнена, вот только одна из племенных кобыл, которых вез Джоггер, начала жеребиться по дороге в Суррей, и Джоггеру из механика пришлось превратиться в акушерку.

Джоггер в свою очередь поведал мне об этом случае с большим возмущением, потому что конюх в месте назначения отказался трогать кобылу, пока она не кончит жеребиться, так что Джоггер опаздывал с – возвращением в Пиксхилл на два часа. Похоже, Джоггер, которому никогда раньше не приходилось видеть, как рождается жеребенок, нашел это зрелище одновременно поучительным и мерзким.

– Ты знаешь, кобыла съедает всю эту штуку! Я чуть не блеванул.

– Забудь об этом, – посоветовал я ему. – Лучше расскажи, на каких фургонах ты обнаружил коробки.

– Что? А... у Фила и того, на котором сейчас ездит Дейв, значит, это фургон Пат. Только учти, что к тому времени, как я их нашел, большинство уехали, так что могут быть и еще.

Он рассказывал обо всем весело, но ведь это не его дело было под угрозой. К тому времени как я заполнил все журналы, заправился и поставил девятиместный фургон в тот угол, где мы, как правило, основательно моем машины, он еще не вернулся.

Двор был ярко освещен, поэтому я вымыл из шланга фургон и протер окна. Нельзя сказать, что я перетрудился. Здесь, на ферме, вода для мытья подавалась под давлением и потому поступала в виде мелких брызг, что было экономнее и эффективнее, чем просто поливать из шланга.

Уборка внутри фургона заняла больше времени, так как сорок пять лошадей и сопровождавшие их конюхи оставили свои следы, несмотря на то что пол подметался несколько раз в течение дня. К тому времени как я протер полы хлоркой и закрепил болты на всех перегородках, подготовив фургон к завтрашнему дню, я валился с ног от усталости.

Передняя кабина была в страшном беспорядке. Кругом валялись смятые обертки от бутербродов, а также веревки, упряжь и всякие другие приспособления, извлеченные из ящика под сиденьем и брошенные как попало.

Я открыл ящик и уложил все на место. Даже внутри ящика я обнаружил остатки еды. Я вынул оттуда небольшой бумажный пакет и вместо него положил пару свернутых лошадиных попон. Захлопнув крышку, я снова обратил внимание на вчерашнее пятно на сиденье и подумал, как бы от него избавиться, не меняя всю обивку. Правда, никто из конюхов, сидевших там сегодня, не жаловался, но ведь они ничего не знали о последней поездке Кевина Кейта Огдена.

Печально улыбаясь, я смел мусор в мешок, которым я обязательно снабжал конюхов, но который они упорно игнорировали, и поставил его рядом с бумажным пакетом. Его я тоже хотел поначалу отправить в мешок, но передумал, так как его вес говорил о том, что там что-то есть. Я нашел в нем термос и пакет с несъеденными бутербродами. Зевая, я решил, что завтра утром верну все это конюхам Мэриголд, неважно, поеду ли я сам или кого пошлю.

Наконец я загнал фургон на его обычное парковочное место, позакрывал все двери, выбросил мешок в наш мусоросборник и отнес термос и пакет в контору, где я ввел мой отчет за день в компьютер Изабель. Я еще немного посидел, выводя на экран данные относительно завтрашнего дня, пытаясь сообразить, хватит ли нам завтра водителей, и от души надеясь, что никто больше не заболеет.

Позвонил Джоггеру, узнать, где он. «В десяти минутах от пивнушки», – сказал он. «Пивнушка» – родной дом Джоггера – означала местный кабачок, где он пьянствовал со своими дружками каждый вечер. «Десять минут до пивнушки» означало приблизительно двенадцать минут до фермы.

– Не задерживайся в пути, – попросил я.

В ожидании Джоггера я еще раз просмотрел компьютерные данные на завтра, вернее то, что было туда введено до ухода Изабель и Розы в четыре часа.

Единственным нарушением графика было то, что кобылы Майкла Уотермида отправились в Ньюмаркет на полтора часа позже.

Найджел сообщил, доложил мне экран, что конюхи из Ньюмаркета приехали только в пол-одиннадцатого. Тесса накануне заказала фургон на девять. Найджел отправился в путь в одиннадцать. Время прибытия в Ньюмаркет – полвторого. Из Ньюмаркета уехал в два тридцать.

Найджел добрался обратно без происшествий, и его чистый, сверкающий фургон стоял на привычном месте.

Вышеупомянутая Тесса была дочерью Майкла, так что ничьи головы не полетят из-за этой ошибки. Путаница во времени случалась довольно часто Если это самое худшее из случившегося, то нынешний день был почти идеальным рабочим днем.

Последняя информация Изабель гласила: «Мистер Рич прибыл лично и проверил все отчеты по перевозке. Остался доволен».

Свет фар машины Джоггера осветил калитку, и вскоре он сам появился у заправочной колонки. Я вышел ему навстречу и обнаружил, что он еще не пришел в себя после столкновения с кровавой реальностью деторождения. Мне самому приходилось наблюдать рождение жеребят и других животных, но никогда, насколько я мог припомнить, рождение человеческого детеныша. Интересно, какое впечатление это на меня бы произвело? Мой единственный ребенок, дочь, родился в мое отсутствие, и родила ее женщина, убедившая другого мужчину, что это его ребенок, и быстро вышедшая за него замуж. Я иногда видел эту семью, в которой появилось еще двое детей, но особых отцовских чувств не испытывал и знал, что никогда не буду пытаться доказать истину.

Джоггер заправился, переехал на мойку и, ворча, все убрал и вымыл. Подозревая, что, если я прерву его, он бросит работу на полдороге, я дождался, пока он не закончит, и только тогда задал следующий вопрос:

– Где именно находятся эти ракушки-коробки?

– В темноте ты их ни за что не разглядишь, – ответил он, шмыгая носом.

– Джоггер...

– Ну, чего уж, их и при ясном свете ты не очень разглядишь, – он вытер нос тыльной стороной ладони, – если, конечно, не захочешь подлезть туда на салазках и с фонарем.

– Не захочу.

– Так я и думал.

– Расскажи мне о них.

Он пошел вдоль ряда машин вместе со мной.

– Фургон Фила. Его над ямой смотрел. Там у него над задним баком для горючего укреплен такой контейнер вроде трубы, как раз между баком и полом фургона. Он закрыт бортами фургона, так что ты его не увидишь ни спереди, ни сзади, если просто так заглянешь под низ. Хитро придумано. Я нахмурился.

– А что там может поместиться?

– Откуда мне знать? Несколько футбольных мячей, к примеру. Сейчас-то там пусто. У трубы, должно быть, есть крышка с нарезкой, только сейчас ее тоже нет.

Фил водил шестиместный суперклассный фургон, половина моего парка состояла из таких. В нем можно с большими удобствами перевозить шесть лошадей, в нем очень просторная кабина и вообще много места, так что при необходимости можно поставить и седьмую лошадь поперек фургона. Мне такие фургоны нравились куда больше, чем длинные девятиместные. Полдюжины мячей под днищем в трубе – такое предположение звучало дико и совершенно не правдоподобно.

– Вон фургон Пат, – указал Джоггер пальцем, – Дейв еще на нем кобыл возил, помнишь? – Он замолчал, видимо, вспомнив свой тяжелый опыт общения с жеребыми кобылами. – И не проси меня больше никогда возить этих кобыл.

– Да ладно, Джоггер. Ну что насчет фургона Пат? Этот фургон был поменьше, только на четыре лошади. У меня было пять таких. Они более маневренны и менее прожорливы. Когда наступал сезон гладких скачек, фургон Пат всегда арендовал один пиксхиллский тренер, маниакально отказывающийся перевозить своих лошадей в одном и том же фургоне с чужими лошадьми. Фургон Пат часто отправлялся за границу, хотя в этих случаях за рулем сидела не Пат.

– Там вон, под низом, еще одна труба приляпана, такая же. С навинчивающейся крышкой, и крышка у этой на месте.

– Давно там? Грязная?

– Не-а!

– Может, я с утра взгляну. И, Джоггер, держи язык за зубами. Если начнешь болтать об этом в пивнушке, вспугнешь того, кто их туда приляпал, и мы никогда не узнаем, что все это значит.

Он понимал, что я прав. Сказал, что будет нем, как алтарь (алтарь-кадило-могила), и я снова засомневался, на сколько кружек хватит его сдержанности.

* * *

В субботу утром я на четырехместном фургоне поехал в Солсбери, забрал разношерстных лошадей Мэриголд и к девяти часам доставил их. И только по дороге я вспомнил, что забыл прихватить с собой пакет с обедом ее конюхов. Когда я сказал ей об этом, она громогласно спросила своих служащих, но хозяина не нашлось – Выкинь, – распорядилась она. – Я в Донкастер лошадей посылаю. Отвезешь?

Скачки в Донкастере, которые должны были состояться через двенадцать дней, считались престижными и открывали сезон гладких скачек. Я уверил Мэриголд, что буду счастлив перевезти все, что она захочет, куда ей будет угодно.

– Только в отдельном фургоне, – прибавила она. – Не хочу, чтобы они подхватили какую-нибудь заразу из других конюшен. Никогда такого не позволяла.

– Договорились, – сказал я.

– Вот и хорошо. – Она слегка улыбнулась, скорее глазами, чем губами. Для нее это было все равно что закрепить договоренность рукопожатием.

Вернувшись домой, я попил кофе, съел кукурузные хлопья, поговорил с Харвом, потом с Джоггером («Ни одной птичке ничего не сболтнул в пивнушке»), проверил дневной график и снова перетасовал водителей, засадив Дейва и Джоггера за руль.

Как Фил ни упирался, я перебросил его на девятиместный фургон, а сам сел за руль его шестиместного, который должен был собрать лошадей для скачек с препятствиями из трех разных конюшен и отвезти их вместе с конюхами в Сандаун на скачки, назначенные на вторую половину дня.

Я уж и не помню, сколько раз приходил первым к финишу в скачках с препятствиями на сандаунском ипподроме. Его скаковая дорожка настолько врезалась в мою память, что я, наверное, смог бы пройти ее с завязанными глазами. Во всяком случае, в моих бесконечных снах я вполне справлялся со всеми ее сложностями. Именно этот ипподром будил во мне безысходную тоску по тому тесному мирку, который я потерял, по той интимной, тело к телу, близости с мощным сгустком энергии, слиянию духа, мужества и целеустремленности. Разговаривая с посторонними, можно утверждать, что скачки – такая же работа, как и любая другая, но при более близком рассмотрении становится ясно, что это не правда. Преодоление препятствий на лошади на скорости в тридцать и больше миль в час лично меня приводило в такой душевный восторг, какого я никогда не испытывал в других ситуациях. Каждому свое, так я думал. По мне – высокие препятствия и мощные лошади.

Теперь я чувствовал себя в Сандауне чужим. Обидно, ничего не скажешь, но это горькая правда, как ни крути.

Как и договаривались, Патрик Винейблз ждал меня у весовой.

Начальник службы безопасности на скачках был высок и худ, глаза имел вполне подходящие, ястребиные, и – ходили слухи – в свое время занимался «чем-то в контрразведке», хотя никаких подробностей никто не знал. Ипподромовские остряки утверждали, что он является помесью детектора лжи и пиявки, так как никому еще не удавалось его одурачить или отвязаться от него.

Как и многие до него, он руководил своим сравнительно небольшим отделом умело и решительно, и в огромной степени благодаря его усилиям дела на скачках велись относительно честно. Он нюхом чувствовал всяческие хитрости еще до того, как они приходили кому-то в голову.

Он поприветствовал меня с той небрежной дружелюбностью, которую никогда не стоило путать с доверием, и, взглянув на часы, сказал:

– У тебя пять минут, Фредди. Хватит? Подразумевалось: будь краток. Поставленный в такие рамки и видя, что у него нет времени, я начал колебаться, стоило ли мне вообще затевать это дело с советами.

– Ну, не так уж все и важно, – промямлил я. Мои колебания имели обратный эффект: посмотрев на меня более внимательно, он велел мне следовать за ним и через весовую привел в маленькую комнату, где, кроме стола и двух стульев, практически ничего не было.

Закрыв дверь, он приказал:

– Садись и выкладывай.

И я рассказал ему о трех ящиках, которые Джоггер уже успел найти под фургонами.

– Не знаю, когда их установили и что в них перевозили. Мой механик говорит, что не может поклясться, что не найдет еще несколько. Они здорово хорошо спрятаны. – Я немного помолчал. – С кем-нибудь еще такое случалось?

Он отрицательно покачал головой.

– Я, во всяком случае, не знаю. Ты в полицию ходил?

– Нет.

– А почему?

– Любопытство, наверное. Хочется узнать, кто это меня использует и для чего.

Он задумался, разглядывая мою физиономию.

– А ты используешь меня в качестве страховки, – промолвил он наконец, – на тот случай, если какой-нибудь твой фургон прихватят на контрабанде.

Я не стал отрицать очевидное.

– Все равно хочу их сам поймать.

– Гм. – Он пожевал губами. – Мой совет, брось ты это дело.

– Не могу же я просто сидеть сложа руки, – запротестовал я.

– Дай мне подумать.

– Спасибо, – сказал я.

– Полагаю, – нахмурился он, – здесь нет никакой связи с тем человеком, что умер в одном из твоих фургонов? Я слышал об этой истории.

– Право, не знаю. – Я рассказал ему о госте в маске. – Представления не имею, что он искал. Если что-то из того, что принадлежало покойнику, то явно зря, полиция все забрала. Потом я подумал, а не хочет ли он что-нибудь оставить? Он был весь в грязи и пыли, и я решил, что он валялся на земле, и попросил механика проверить, не прикрепил ли он чего под фургоном.

– Ты думаешь, это его работа?

– Нет. Тот контейнер был там давно, весь покрыт грязью и смазкой.

Еще я рассказал ему, что у фургона, на котором я в тот день ездил в Сандаун, над топливным баком была закреплена вместительная труба.

– Ее трудно заметить, даже если специально искать, просто глядя снизу вверх, – объяснил я. – Фургоны построены по принципу вагонов, у них борта значительно ниже шасси. Для аэродинамики и красоты. Да вы, наверное, знаете сами. Мои строили в Ламборне. Очень хороши. Короче, борта прикрывают все механизмы, расположенные под фургоном. Там и бомбу можно спрятать.

– Я понимаю, – заверил он меня. – А ты бомб боишься?

– Тут скорее наркотики.

Патрик Винейблз взглянул на часы и поднялся.

– Мне пора, – сказал он. – Приходи в весовую после последнего забега.

Я кивнул вслед его удаляющейся спине. Интересно, как он поступит – отмахнется или заинтересуется? Он должен решить этот вопрос в течение дня, но после разговора с ним я пришел к твердому заключению, что мне и в самом деле необходимо выяснить, что происходит, с его помощью или самостоятельно.

Я вышел на свежий воздух и провел большую часть дня в разговорах, иногда весьма полезных для дела, но. Бог ты мой, как все это было далеко от горячки скачек, смены цветов, взвешивания до и после, спешки, скачек, снова смены цветов!.. Ладно, что там. Есть во всем этом и свои плюсы. Мне теперь не нужно голодать, чтобы искусственно держать минимальный вес, ломать кости и прятать синяки, бояться проиграть крупные скачки, потерять хороших хозяев, струсить или лишиться работы. Сейчас я свободен так, как никогда раньше. Что с того, что и сейчас мне приходится угождать владельцам и тренерам. Почти всем, кто хочет преуспеть, приходится кому-либо угождать: актерам – публике, которая платит, президентам и премьер-министрам – своему народу.

В такие дни, как в Сандауне, я начинал замечать, что веду себя так же, как мои водители, в том смысле, что я с особым пристрастием присматривался именно к тем лошадям, которых сам привез на скачки. И торжествовал, если среди них оказывался победитель. Если же лошадь погибала, и такое случается на скачках, водитель возвращался домой в глубокой депрессии. Это несомненное, хоть и необоснованное чувство собственника заметно сказывалось на том, насколько весело, быстро и тщательно готовились фургоны в обратный путь.

Пара лошадей из тех, что я привез в тот день, принадлежала тренеру, у которого раньше я несколько раз работал жокеем, так что нет ничего удивительного в том, что мне пришлось принять участие в разговоре с ним и его женой.

Бенджи и Дот Ашер, как всегда, ссорились. Когда я проходил мимо, Бенджи ухватил меня за рукав.

– Фредди, – потребовал он, – скажи этой женщине, в каком году застрелился Фред Арчер. Она говорит, в 1890-м. Я говорю, что это чушь.

Я взглянул на Дот, лицо которой носило смешанное выражение покорности судьбе и волнения. Долгие годы жизни с этим вспыльчивым человеком оставили на нем глубокий след, скрыть который не могли даже ее нечастые улыбки. И хотя они, образно говоря, постоянно плевали друг другу в лицо, во всяком случае, за период моего с ними знакомства, они упрямо продолжали жить вместе.

И он, и она были необычайно хороши собой и умны, что делало ситуацию еще более нелепой. И тот, и другая великолепно одевались, им было где-то за сорок, и их везде охотно принимали. Пятнадцать лет назад я бы сказал, что их брак распадется через пять минут, – лишнее подтверждение тому, как ошибочно могут судить о браке посторонние.

– Ну? – напирал Бенджи.

– Не помню, – дипломатично сказал я, хотя прекрасно знал, что произошло это в 1886 году, когда этому блестящему жокею-чемпиону было двадцать девять лет. Он выиграл 2749 скачек и всегда ездил только по железной дороге.

– Никакой от тебя пользы, – заметил Бенджи, а Дот с облегчением вздохнула.

Бенджи переменил тему, и в его голосе зазвучали хозяйские нотки.

– С лошадьми все в порядке?

– Разумеется.

– Конюх сказал, ты сам вел фургон. Я кивнул.

– Три шофера свалились с гриппом.

Многие тренеры выходили во двор, чтобы лично проследить за погрузкой лошадей, но Бенджи почти никогда так не поступал. Его метод руководства заключался в воплях из окна, если что-то ему не нравилось, а это, как я заметил, случалось часто. У Бенджи чаще, чем у других тренеров, менялись конюхи. Его старший конюх, который должен был сопровождать беговых лошадей в Сандаун, уволился только накануне.

Бенджи спросил, знаю ли я об этой неприятности. Да, подтвердил я, мне говорили.

– Тогда сделай одолжение. Оседлай моих лошадей и проведи их по кругу.

В подобной ситуации большинство тренеров сами занялись бы своими лошадьми, но не Бенджи. По моим наблюдениям, он вообще старался их не касаться. Тут уж я запоздало сообразил, что вопрос о Фреде Арчере был только предлогом, на самом деле я был нужен ему как работник.

Я сказал, что с удовольствием оседлаю лошадей. И по сути дела, не соврал.

– Чудно, – удовлетворенно заметил он. В результате я работал, а он и Дот болтали сначала с владельцем фаворита, а позднее с хозяином лошади, считавшейся фаворитом номер два. Первая лошадь не выиграла вообще никаких медалей, а вторая пришла первой. Как всегда в таких случаях, в тесном помещении, где расседлывали лошадь-победителя, красивое лицо Бенджи покраснело и покрылось потом, как будто он испытывал наслаждение, сходное с оргазмом. Владельцы ласково гладили лошадь. Дот совершенно серьезно сказала мне, что из меня получится хороший старший конюх. Я улыбнулся.

– Господи, что это я говорю!

– Ты права, – подтвердил я.

Было в Дот что-то, чего я никак не мог понять, какая-то глубокая сдержанность. Через пятнадцать лет я знал ее не больше, чем в первый день знакомства.

По всеобщему разумению, странные методы тренировки лошадей у Бенджи являлись результатом того, что ему не было необходимости зарабатывать этим делом деньги. Он унаследовал многие миллионы и, кроме того, занимался покупкой лошадей за границей, где их тренировали другие. Эти лошади выигрывали для Бенджи больше скачек во Франции и Италии, чем те, которых он держал в Англии. Как многие другие владельцы, Бенджи предпочитал участвовать в скачках на материке, где призовой фонд был больше, но жить он продолжал в Пиксхилле и в качестве хобби тренировал чужих лошадей, а также пользовался моим транспортом для их перевозки, что меня вполне устраивало.

Они пригласили меня выпить: двойной джин для них, тоник для меня. Чего я не мог, так это рисковать водительскими правами.

Бенджи сказал:

– У меня в Италии жеребец лодыжку потянул. Хочу его сюда привезти, пусть полечится и отдохнет. Съездишь?

– С удовольствием.

– Договорились. Позже скажу когда. – Он похлопал меня по плечу. – Ты неплохо управляешься с этими фургонами. Тебе можно доверять, верно, Дот?

Дот кивнула.

– Что ж... спасибо, – сказал я.

Так или иначе, день прошел быстро, и, когда кончился последний заезд, я уже ждал Патрика Винейблза около весовой. По тому, как он подбежал к весовой, было видно, что он торопится.

– Фредди, – начал он, – ты вчера говорил, что у тебя не хватает водителей. Я верно тебя понял?

– У троих грипп, а один уволился.

– Так-так. Тогда предлагаю прислать тебе запасного шофера, который заодно займется твоими проблемами.

Предложение не привело меня в восторг.

– Он должен знать работу, – с сомнением заметил я.

– Это она. Увидишь, она дело знает. Я договорюсь, чтобы она приехала в Пиксхилл завтра утром. Покажи ей, что и как, и пусть она действует.

Я поблагодарил его без особого энтузиазма. Он слегка улыбнулся и сказал:

– Пусть попробует. Попытка не пытка, верно? Я не был в этом уверен, но ведь я сам попросил его помочь и теперь не мог идти на попятный. Он поспешил сообщить мне последнюю новость:

– Я дал ей твой адрес.

Он исчез прежде, чем я успел спросить, как ее зовут, хотя вряд ли это имело значение. Я только понадеялся, что у нее хватит сообразительности приехать раньше, чем мне надо будет уходить на обед к Моди Уотермид.

* * *

Звали ее Нина Янг. Она влетела в мой двор в девять утра, застав меня небритым, в халате, за газетами, кофе и кукурузными хлопьями.

Я открыл дверь на звонок, не сразу сообразив, кто это.

Явилась она в алом «Мерседесе». Хоть она была немолода, на ней были обтягивающие джинсы, белая блузка с романтически широкими рукавами, вышитая шерстяная жилетка и тяжелые золотые цепочки. Пахло от нее дорогими духами. Блестящие темные волосы искусно подстрижены. Своими высокими скулами, длинной шеей и спокойными глазами она напомнила мне портреты благородных предков – такие профили люди имели триста лет назад. По мне, на работягу-шофера она мало походила.

– Патрик Винейблз посоветовал приехать пораньше, – сказала она, протягивая мне руку с отличным маникюром. У нее были манеры человека, усвоившего правила поведения в обществе еще в колыбели. С моей мужской, шовинистической точки зрения, ее единственным недостатком был возраст – где-то около сорока пяти.

– Заходите, – пригласил я, пропуская ее и думая, что даже если она не поможет мне решить мои проблемы, то уж интерьер украсит здорово.

– Фредди Крофт. – сказала она с таким выражением, как будто ожил вырезанный из картона человек. – Собственной персоной.

– Выходит, так, – согласился я. – Кофе хотите?

– Спасибо, нет. Вы слегка раздражены, или мне это кажется?

– Кажется. – Я проводил ее в гостиную и предоставил любой стул на выбор.

Она предпочла глубокое кресло и положила ногу на ногу, продемонстрировав изящные щиколотки над кожаными туфлями с пряжками. Из большой сумки той же генеалогии она извлекла маленькую книжечку и помахала ею в моем направлении.

– Водительские права, включая разрешение на перевозку крупных грузов, – уверила она меня. – Все в полном порядке.

– Он бы вас без этого не послал. А как они к вам попали?

– Возила своих гунтеров[3], – сказала она как бы между прочим. – А также лошадей на выездку и скачки. Есть еще вопросы?

Судя по всему, она водила роскошные фургоны, имеющие просторное жилое помещение перед стойлами, этакий мотель-люкс на колесах. Такие можно часто видеть на соревнованиях по конкуру в Бадминтоне и Бурли. По-видимому, она была известна в этом мире, слишком многие знали ее в лицо, что вряд ли было удобно в данном случае.

– Может, я вас знаю? – предположил я.

– Не думаю. Я не участвую в скачках.

– Да, – заметил я робко, – но, работая здесь, вам не мешало бы знать, где находятся ипподромы.

– Патрик сказал, у вас есть карта.

«Патрик, – подумал я, – совсем сошел с ума». Она явно развлекалась, наблюдая за моими очевидными сомнениями.

– Мои фургоны – это только транспортное средство, – заметил я. – Никаких там холодильников, плит или туалетов.

– У них двигатели «Мерседес», верно? Я удивился и утвердительно кивнул.

– Я – хороший водитель. Я ей поверил.

– Тогда договорились, – сказал я.

Еще я подумал, что неважно, какой она сыщик, а вот еще пара рук на руле мне нужна позарез. Мне страшно было подумать, что скажут о ней Харв и Джоггер.

– Ну и прекрасно, – буднично сказала она и после секундной паузы спросила:

– Вы получаете «Лошади и гончие»?

Я взял со стола последний непрочитанный номер журнала и подал ей. Она быстро пролистала его, пока не дошла до многочисленных частных объявлений в конце. Нашла раздел, посвященный перевозкам лошадей, где я раз в месяц рекламирую свою фирму, и постучала по странице розовым ногтем.

– Патрик спрашивал, видели ли вы это? Я взял из ее рук журнал и прочитал указанное место. В рамке, шириной в одну колонку, было напечатано простое объявление:

ПРОБЛЕМЫ С ТРАНСПОРТОМ?

Можем помочь.

Все, что пожелаете.

Далее следовал номер телефона.

Я нахмурился.

– Да, видел. Оно повторяется время от времени. Довольно бессмысленное, по-моему.

– Патрик хочет, чтобы я проверила.

– Никто, – возразил я, – не станет рекламировать услуги по перевозке контрабанды. Это немыслимо.

– Может, стоит попробовать?

Я передал ей радиотелефон.

– Пробуйте.

Она набрала номер, послушала, сморщила нос и выключила аппарат.

– Автоответчик, – коротко отрапортовала она. – Назовите имя и номер телефона, вам перезвонят.

– Мужской голос или женский?

– Мужской.

Мы молча посмотрели друг на друга. Хоть я и не видел ничего зловещего в данном объявлении, я предложил:

– Может, Патрик Винейблз использует свои связи в «Лошадях и гончих» и выяснит, кто заказывал это объявление?

Она кивнула.

– Он собирается сделать это завтра. Несмотря на мои сомнения, это впечатляло, и я пошел к столу, чтобы свериться с графиком.

– Я должен завтра отправить два фургона на скачки в Тонтон, – заметил я. – Пат, одна из моих водителей, больна гриппом. Вы можете взять ее фургон. Он на четыре лошади, но вам придется везти только трех. Можно ехать за другим фургоном, тоже направляющимся в Тонтон, так вы прибудете вовремя и куда надо. Забрать лошадей я пошлю с вами Дейва. Он хорошо знает эту конюшню. Потом завезете Дейва на ферму и поедете за другим фургоном.

– Хорошо.

– Лучше бы не приезжать на работу в этой вашей машине.

Она улыбнулась, сверкнув зубами.

– Утром вы меня с трудом узнаете. Как мне к вам обращаться? Сэр?

– Фредди сойдет. А мне к вам?

– Нина.

Она поднялась, высокая, собранная, каждый ее дюйм – полная противоположность тому, что требовалось мне. Ездка в Тонтон, решил я, будет для нее первой и последней, особенно когда дело дойдет до чистки фургона по возвращении домой. Она пожала мне руку – ее рука была сильной и сухой – и не торопясь направилась к машине. Я проводил ее до дверей и посмотрел, как алое чудо с типично мерседесовским сытым урчанием выезжает со двора.

О зарплате, вспомнил я, никто и не обмолвился. Роза потребует от меня данные. Даже выполняя секретное задание Жокейского клуба, не удастся обойтись без бумажной волокиты.

С точки зрения занятости воскресенья – относительно тихие дни, только половина фургонов в разгоне. И в это воскресенье тоже можно было подумать о недостатке водителей: Харв, Джоггер и Дейв, а также кое-кто еще могли взять выходной. Многие водители любят работать по субботам и воскресеньям, так как получают больше, но мне повезло с ними, как с командой, поскольку все они не любили, когда работа уходила к конкурирующей фирме, и готовы были работать в свой законный выходной, лишь бы избежать этого. Закон четко устанавливал периодичность работы и отдыха, и мне иногда с трудом удавалось убедить их, что меня могут оштрафовать, если они уж слишком явно нарушат его.

Как и все, связанное со скачками, работа на лошадиных фургонах была скорее образом жизни, чем способом зарабатывать деньги, так что здесь работали только те, кому это нравилось. Еще требовались выносливость, чувство юмора и умение приспосабливаться. Бретт явно занялся не своим делом.

Слухи о его уходе быстро распространились среди заинтересованной публики, и еще до одиннадцати утра объявились два претендента на его место. Я отказал обоим: один сменил слишком много мест работы, а второму было уже за шестьдесят, и он не выдержал бы физических нагрузок и не смог бы работать сколь-либо продолжительное время.

Я позвонил Харву и объявил ему, что вместо Пат временно нанял женщину-шофера, пока та не выздоровеет. Она поедет в Тонтон, куда должна была ехать Пат.

– Ладно, – ответил ничего не подозревающий Харв.

Наступающая неделя предполагалась менее загруженной, чем предыдущая, что в данных обстоятельствах было неплохо. Я смогу спокойно поехать в Челтенгем на скачки и понаблюдать, как другие везунчики завоевывают золотой кубок и ломают себе шеи.

Джерико Рич своим телефонным звонком оторвал меня от бесполезных сожалений.

– Значит, ты благополучно доставил моих жеребых кобыл в Ньюмаркет, так? – проорал он.

– Так, Джерико, – ответил я, слегка отодвинув трубку от уха.

– Чтоб ты знал, я там у тебя все проверил в конторе. Добрая работа. Рад тебе это сказать.

«Надо же, – подумал я. – Не иначе как медведь в лесу сдох».

– У меня есть дочь, – громогласно заявил он.

– Да... гм... я знаю, встречал ее на скачках.

– Она купила лошадь для конкура. Чертовски сложное имя. Никак не могу запомнить. Она во Франции. Пошли туда фургон, ладно?

– С удовольствием, Джерико. Куда и когда?

– Сама скажет. Позвони ей. Я согласился заплатить за перевозку, если ты поедешь. Так что ей придется оказать тебе эту честь. – Он громко рассмеялся. – Только не посылай того водителя. Который подобрал покойника.

– Он у меня больше не работает, – заверил я. – Разве вам мои девушки не сказали?

– По правде говоря, сказали. – Он продиктовал мне номер телефона дочери. – Сейчас же ей и позвони. Зачем откладывать?

– Спасибо, Джерико.

Я позвонил дочери, как и было приказано, и записал все детали, касающиеся лошади: возраст, пол, цвет, цена – все, что потребуется при оформлении бумаг на лошадь и для сведения водителя. Она говорила четко, без суеты, свойственной ее отцу. Просто попросила привезти лошадь как можно быстрее, чтобы у нее осталось время потренироваться перед началом сезона. Еще она дала мне телефон и адрес во Франции и спросила, не могу ли я послать за лошадью грума.

– У меня здесь есть подходящий человек, – предложил я, – которому я доверяю.

– Вот и прекрасно. Счет пошлите отцу.

Я сказал, что так и сделаю, и, надо отдать ему справедливость, Джерико платил аккуратно. Как правило, я посылал счета тренерам за перевозку всех лошадей, а они уже производили расчеты с каждым владельцем в отдельности. Но Джерико предпочитал получать счета сам. Поскольку он не доверял всем работающим на него людям, он боялся, что тренеры потребуют с него больше, чем заплатили сами.

В принципе люди имеют привычку обвинять других в том, что они сделали бы сами. Бесчестье начинается с самих себя.

Когда-то он обвинил меня в том, что я взял взятку у букмекера и проиграл на его лошади в скачках с препятствиями. Я очень вежливо сказал ему, что никогда впредь не буду выступать на его лошадях. Неделю спустя он, как ни в чем не бывало, предложил мне огромный аванс при условии, что я соглашусь скакать на его лошадях в скачках с препятствиями весь следующий сезон. В конце концов мы пришли к общему знаменателю: я перестал обращать внимание на его вопли, а он дарил мне роскошные подарки, если я выигрывал. Наши нынешние отношения были весьма сдержанными.

Я мельком взглянул на часы и переключился на Изабель, которая принимала заказы по воскресеньям, если мне было некогда. Затем я занялся такими мирными делами, как одевание, уборка и тому подобное... Я также сходил в сад, чтобы нарвать цветов. Последнее явилось результатом понукания моих отсутствующих сестры и брата, полагавших, что следует время от времени возлагать цветы на могилы усопших родителей. Так уж получилось, что я, младший в семье, унаследовал родительский дом, жил недалеко от кладбища, и они считали, что именно я должен рвать цветы и носить их на могилу. Для них главным было, чтобы цветы рвались только в этом саду. Покупные не годились.

В эту первую неделю марта в саду практически ничего не было, кроме нарциссов, нескольких крокусов и одинокого раннего гиацинта среди вечнозеленого кустарника. Все это я и отвез на старое кладбище на холме, где мы некоторое время назад, с интервалом в два года, и похоронили своих родителей.

Честно говоря, повинность эта никогда меня не тяготила. И хотя могила располагалась на холме, вид оттуда открывался такой, что стоило забираться так высоко. Поскольку никакого их присутствия я не ощущал, я привык оставлять там цветы, как знак признательности за мое счастливое детство.

Разумеется, цветы завянут. Но я их принес, это главное.

Прием у Моди Уотермид начался в саду, освещенном ярким весенним солнцем, где ее младшие дети и дети гостей прыгали на батуте, а те, что постарше, играли в теннис. Поскольку просто стоять и смотреть было еще немного прохладно, те, кто слабее духом, потянулись через садовую дверь в гостиную, где их ждали яркий огонь в камине и изобретенный Моди коктейль из шампанского – на кусочек сахара на дне бокала наливался горький тоник, а затем бокал до верха наполнялся холодным розовым шампанским.

Бенджи и Дот, оба в длинных брюках, играли на жестком корте, непрерывно споря, в ауте был мяч или нет. Мы присоединились к ним, образовав малоспортивные смешанные пары. Меня и Дот очень быстро переспорили Бенджи и Тесса, дочь Уотермидов. Бенджи и Тесса использовали свою парную игру таким способом, что Дот шипела от злости, в результате чего я развеселился, и мы проиграли.

В игре против победителей, Бенджи и Тессы, нас сменили Эд, сын Уотермидов, и Лорна, сестра Моди. Дот все еще злилась, но я уговорил ее пройти в гостиную, где явно прибавилось народу и уровень шума уже не позволял различить отдельные голоса.

Моди протянула мне стакан и дружески улыбнулась голубыми глазами, что, как всегда, тут же направило мои мысли в русло прелюбодеяния. Она прекрасно знала о моей дилемме и не оставляла попыток переадресовать мои чувства своей сестре Лорне, которая, хоть и была похожа на Моди платиновыми волосами, тонкой талией и бесконечными ногами, ничем меня не привлекала, разве что чисто физически. С Моди было весело, Лорна же вечно по поводу чего-нибудь беспокоилась. Моди любила посмеяться, Лорна же стойко боролась за достижение достойной цели. Моди жарила картошку, Лорна же постоянно следила за своим весом. Моди считала, что я подхожу для Лорны, но сам я вовсе к тому не рвался, понимая, что все кончится скукой смертной и в конце концов – катастрофой. С моей точки зрения, Лорна бы великолепно подошла Брюсу Фаруэю.

В данный момент сам достопочтенный доктор с бокалом в руке стоял около камина с мужем Моди. Пузырьки в его бокале были бесцветны. Скорее всего минералка, подумал я.

Моди проследила за моим взглядом и ответила на мой невысказанный вопрос.

– Майкл решил, что, поскольку он скорее всего останется в Пиксхилле, стоит продемонстрировать почтенному доктору, что не все среди нас мошенники и дураки.

Я улыбнулся.

– Ему придется нелегко, если он попытается быть высокомерным с Майклом, это уж точно.

– Зря ты так уверен.

Я перенес свое внимание на женщину, беседующую с Дот, светловолосую, как Моди, голубоглазую, как Моди, легкомысленную левшу, пианистку тридцати восьми лет от роду.

– Ты ее знаешь? – спросила Моди, снова проследив за моим взглядом. – Сюзан Палмерстоун. Вся ее семья – здешние.

Я кивнул.

– Когда-то я выступал на лошадях ее отца.

– Правда? Я все забываю, что ты был жокеем. Как и многие другие жены тренеров, занимающихся гладкими скачками, Моди редко ходила на скачки с препятствиями. Я и познакомился с ними только потому, что занимался перевозками лошадей.

Сюзан Палмерстоун заметила меня через всю комнату и вскоре подошла поздороваться.

– Привет, – сказала она. – Хьюго и дети тоже здесь.

– Я видел детей на батуте.

– Верно.

Моди, которой этот разговор был неинтересен, отошла к Дот.

– Я не предполагала, что и ты здесь будешь, – сказала Сюзан. – Мы не очень хорошо знаем Уотермидов. Я бы предпочла отказаться от приглашения.

– Да все в порядке, какое это имеет значение.

– Никакого, конечно... только кто-то сказал Хьюго, что у него не может быть ребенка с карими глазами, и он всю неделю ни о чем другом не может говорить.

– Хьюго рыжий с зелеными глазами. Его ребенок мог быть похож на его предков.

– Решила, что лучше тебя предупредить. А то он как одержимый.

– Ладно.

Из сада пришли игроки в теннис вместе с Хьюго Палмерстоуном, который присматривал за детьми. Через окно я мог видеть свою дочь, которая стояла на траве, руки в боки, с беспощадной критикой разглядывая своих светловолосых братьев, сражающихся с батутом. У Синдерс, моей девятилетней дочери, были карие глаза и темные волнистые волосы, совсем как у меня.

Я бы женился на Сюзан. Я любил ее и был просто раздавлен, когда она предпочла Хьюго. Но все давно прошло, от чувств не осталось и следа. Трудно даже припомнить, что я тогда чувствовал. И я не хотел, чтобы давно забытое прошлое легло тенью на жизнь этого ребенка.

Сюзан отошла от меня как раз в тот момент, когда Хьюго вошел в комнату. Он тут же сообразил, что мы разговаривали, и направился прямо ко мне. Выражение его лица не обещало ничего хорошего.

– Давай выйдем, – коротко сказал он, остановившись в метре от меня. – Сейчас.

Я мог бы отказаться, но считал, может быть ошибочно, что, если я не дам ему возможности выговориться, это будет его мучить и в результате скажется на его семье. Поэтому я потихоньку припарковал свой бокал и проследовал за ним на лужайку.

– Я могу тебя убить, – заявил он. Ну что я мог ему на это ответить? И я промолчал, а он с горечью заметил:

– Моя тетка, чертова кукла, говорит, чтоб я открыл глаза пошире. «Экс-жокей моего тестя! Ты только взгляни на него, – говорит она. – И маленько посчитай. Синдерс родилась через семь месяцев после вашей женитьбы. Пошевели мозгами».

– Твоя тетка оказала тебе плохую услугу.

Разумеется, он понимал, что я прав, но злился-то он на меня.

– Она моя дочь, – буркнул он. Я взглянул на Синдерс, с восторгом кувыркавшуюся на батуте.

– Конечно, – согласился я.

– Я видел, как она родилась. Она моя, я люблю ее. Я с сожалением посмотрел в полные ярости зеленые глаза Хьюго. Мы с ним были почти полной противоположностью и по внешности, и по характеру. Он был чиновником среднего калибра в Сити и имел характер под стать своим огненно-рыжим волосам. К тому же он отличался большой сентиментальностью. Отсутствие какого-либо сходства между нами до сих пор сдерживало меня от попыток сблизиться со своей дочерью и привязаться к ней. Кроме того, я понимал, что, даже если это было не так, я не должен ввязываться с ним в споры, так как мы могли случайно разрушить то, к чему нельзя было и прикасаться.

Он судорожно сжимал и разжимал кулаки, но пока еще держал себя в руках.

– Ты отнял у меня девушку, на которой я хотел жениться, – сказал я. – У тебя дочь и двое сыновей. Ты будешь дураком, если поднимешь шум. Какая от этого польза?

– Но ты... ты... – Он даже заикался от злости, так ему хотелось, чтобы я умер.

– Ты можешь ненавидеть. Меня сколько пожелаешь, – заметил я, – но не вымещай это на своей семье.

Я повернулся к нему спиной, отчасти ожидая, что он удержит меня и ударит, но, к чести его надо сказать, он этого не сделал. И еще я с беспокойством подумал, что, если ему представится случай навредить мне менее прямым способом, он им обязательно воспользуется.

Я снова вернулся в гостиную, и стоящая у окна Моди спросила:

– О чем вы там беседовали?

– Да так.

– Сюзан Палмерстоун кажется испуганной.

– Да у меня там кой-какие разногласия с Хьюго, не обращай внимания. Лучше познакомь Лорну с Брюсом Фаруэем и не сажай меня рядом с ней за обедом.

– Что? – Она рассмеялась, а потом задумалась. – Ладно, а ты за это оторвешь Тессу от Бенджи. Мне не нравится, что она с ним кокетничает, да и Дот злится.

– Зачем ты их пригласила?

– Да мы живем практически бок о бок, черт побери. Мы всегда их приглашаем.

Я постарался сделать все, что мог, но оторвать Тессу от Бенджи оказалось невозможно. Тесса обожала шептаться и спокойно поворачивалась спиной, чтобы никто не слышал, что она там шепчет Бенджи на ухо. После пары попыток я оставил Бенджи продолжать изображать из себя дурака.

Брюс Фаруэй явно заинтересовался Лорной, прелестной сестричкой, полной самых лучших намерений. Сюзан стояла, взяв Хьюго под руку, и жизнерадостно беседовала с Майклом о лошадях. Интриги и хитросплетения, характерные для деревни, связанной со скачками. Смена партнеров, и танцы продолжаются.

Мы съели великолепную баранину на ребрышках с хрустящим жареным картофелем, приготовленную Моди, а затем ореховое мороженое с медом. Я сидел между Моди и Дот и вел себя достойно.

Младшие дети болтали что-то о кролике, убежавшем в сад, и о том, что количество этих зверьков возросло за последний год.

– В один прекрасный день всех отправлю к мяснику, – мрачно сказала мне Моди. – Они сбегают из клетки и едят мои георгины.

– Одного кроля не хватает, – настойчиво повторяла ее младшая дочка.

– Ну откуда ты знаешь? – спросил Майкл. – Их такая уйма.

– На прошлой неделе было пятнадцать, а сейчас только четырнадцать. Я считала.

– Может, собаки одного съели?

– Папа!

Лорна оживленно беседовала с Брюсом Фаруэем о скаковых лошадях, отправляемых на пенсию, – ее последнем благотворительном начинании. Брюс слушал с интересом. Просто глазам не верилось.

Разговор перешел на Джерико Рича и его дезертирство из конюшен Майкла.

– Неблагодарная скотина, – сердито заметил Майкл, – И это после стольких побед.

– Ненавижу его, – сказала Тесса с таким чувством, что отец резко повернул к ней голову.

– И отчего же, позвольте спросить?

Она пожала плечами, упрямо сжав губы и отказываясь отвечать. В свои семнадцать лет она постоянно была чем-то недовольна. Хотя ей никогда не приходилось в чем-либо нуждаться, она никак не могла смириться со своим положением баловня судьбы. Она была взбалмошной и любила меня не больше, чем я ее.

Ее глуповатый шестнадцатилетний брат Эд ляпнул:

– Джерико Рич хотел переспать с Тессой, а она не хотела, вот он и забрал лошадей.

За свой талант заставлять всех мгновенно замолкать Эд был вполне достоин «Оскара». И тут в зловещей тишине раздался звонок в дверь.

Появился констебль Сэнди Смит. Извинившись, он сказал Майклу, что ему нужен доктор Фаруэй, а также Фредди Крофт.

– Что случилось? – спросил Майкл. Сэнди вышел со мной, доктором и Майклом в переднюю и сказал:

– Фредди, этот твой механик... Джоггер. Его только что нашли мертвым у тебя на ферме. В смотровой яме.

Глава 4

У Джоггера была сломана шея.

Мы стояли и сверху вниз смотрели на него, на его голову, повернутую под таким углом к телу, который невозможен при жизни.

– Свалился туда, наверное, – заявил Фаруэй с таким видом, как будто это было совершенно очевидно-Стоящий с другой стороны ямы Харв встретился со мной взглядом, и я понял, что он так же, как и я, думал, что Джоггер мог свалиться случайно в смотровую яму, только если он был в стельку пьян, да и то скорее всего его спас бы инстинкт.

Как будто прочитав мои мысли, во всяком случае первую их половину, Сэнди Смит вздохнул.

– Вчера он здорово набрался в кабаке. Все про какие-то присоски разорялся. Я забрал у него ключи от машины и сам отвез его домой. Иначе пришлось бы его арестовать за вождение в пьяном виде.

Брюс Фаруэй надменно спросил у него:

– Вы жену его известили?

– Холост, – коротко ответил Сэнди.

– И никаких близких родственников, – добавил я. – У меня записаны ближайшие родственники всех моих служащих, и Джоггер сказал, что у него никого нет.

Фаруэй пожал плечами, слез по металлической лестнице, прикрепленной болтами к стенке ямы, вниз и склонился над скрюченным телом, слегка дотронувшись до согнутой шеи. Затем, выпрямившись, кивнул и заявил с обвиняющими нотками в голосе:

– И этот тоже мертв.

Казалось, он хотел сказать, что два трупа за четыре дня на принадлежащей мне территории – подозрительный перебор.

Майкл Уотермид, который оставил своих гостей заканчивать вечеринку по своему усмотрению и последовал за мной на место трагедии, с любопытством спросил:

– В каком смысле тоже?

– Он имеет в виду попутчика, – ответил я. – В четверг.

– Ах да. Конечно, я совсем забыл. Когда они возвращались после доставки двухлеток Джерико. – При воспоминании о Джерико его лицо благородного патриция искривилось, и стало ясно, что он еще не успел переварить ту откровенную информацию, которую походя выложил Эд.

Как я понимал, присутствие Майкла в моем сарае в настоящий момент было вызвано смесью откровенного любопытства, дружеского желания помочь и типичного, присущего многим чувства ответственности, которое значительно помогало английской деревенской жизни оставаться в разумных рамках. К тому же он придавал особый вес всему происходящему, на что мы все – Харв, Сэнди, Фаруэй и я – явно были неспособны.

– Он давно умер? – спросил я. – В смысле, сколько часов назад? Прошлой ночью?

Брюс Фаруэй промолвил нерешительно:

– Он довольно холодный, но все же я бы сказал, что где-то утром.

Все мы понимали, что сказать точнее на данном этапе было невозможно. И в яме, и на улице было холодновато. Доктор вылез из ямы и предложил вызвать машину за трупом.

– А как насчет фотографий? – спросил я. – У меня есть фотокамера в конторе.

Все торжественно согласились с моим предложением. Я прошел через двор, открыл дверь в контору, взял свой «Никон» и вернулся в сарай. Остальные стояли там же, где я их оставил, вокруг ямы, глядя вниз на беднягу Джоггера и неизвестно о чем думая.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Уроженец восточной части Лондона.

Вернуться

2

В переводе с английского Джоггер означает «любитель бега».

Вернуться

3

Гунтер – охотничья лошадь.

Вернуться