Мэри СТЮАРТ
ДЕНЬ ГНЕВА

ПРОЛОГ

“Мерлин мертв”.

Всего лишь шепот, не более того. Выдохнувший эти слова мужчина лежал от молчаливой женщины, своей жены, на расстоянии не больше локтя, но стены единственной комнаты хижины, казалось, подхватывали слова и отражали их гулким эхом, словно каменные простенки галереи. И слова, и эхо поразили женщину так, словно муж прокричал их во всю силу своих легких. Ее рука, качавшая большую колыбель возле очага, в котором тлел торф, резко дернулась, и дитя, калачиком свернувшееся под одеялами, проснулось и захныкало.

Невиданное дело, но она не обратила на него вниманья. В ее голубых глазах, таких несообразно светлых и ярких на лице, столь же коричневом и поблекшем, сколь и морские водоросли, отразились попеременно надежда, сомненье и страх. Не было нужды спрашивать у мужа, где он добыл такие вести. Еще утром она видела, как парус купеческого корабля входил в тот самый залив, где господствовал над холмом и над сбившимися в кучу убогими постройками, составлявшими единственный город острова с его главной гаванью всех Оркнеев, новый дом королевы. В обычае рыбаков, забросивших днем свои сети за мысом, было подходить как можно ближе к кораблям с большой земли и криком требовать новостей.

Ее губы раздвинулись. С них готова была сорваться сотня вопросов, но задала она лишь один:

– Может, это и впрямь правда?

– Ну как же, на сей раз – правда. Они клялись и голову давали на отсеченье.

Рука женщины вспорхнула ей на грудь и потихоньку сложила охранный знак от темного колдовства. И все же во взгляде женщины сквозило сомненье.

– Что ж, они говорили так и прошлой осенью, когда… – Она помедлила, потом будто тяжелый камень обронила слово, так что вместо местоимения оно словно стало титулом: – Когда Она была еще в Дунпельдире с маленьким принцем и ждала, когда разродится близнецами. Я хорошо все помню. Ты тогда спускался в гавань, когда прибыл на корабле купец, а потом, когда принес домой плату, то рассказал мне, что говорил тебе капитан. Во дворце тогда устроили большой пир, до того еще даже, как пришло известье о смерти Мерлина. Она, дескать, предвидела это своим колдовством, сказал тебе капитан. Но в конце концов это оказалось неправдой. Он всего лишь исчез на время, как не раз делал это в прошлые годы.

– Говорю тебе, это правда. Он тогда и впрямь исчез, всю зиму его не было видно, и никто не знал, где он обретался. Суровая тогда стояла зима, не лучше нашей, но чародейство хранило его, потому что в конце концов его нашли. В Диком лесу это было, он был безумен, что твой заяц, и выхаживать его повезли в Галаву. А теперь говорят, он там занемог и скончался еще до того, как вернулся с войны Верховный король. На сей раз это чистая правда, жена, и вести эти я узнал первым и из первых рук. На корабле об этом проведали, когда зашли за водой в Гланнавенту. Мерлин тогда лежал мертвым на своем ложе всего в сорока милях оттуда. Много чего еще говорили: о каких-то сраженьях к югу от Дикого леса и о новой победе Верховного короля, но ветер был слишком силен, и я не расслышал всех их слов, а ближе лодку было не подвести. – Рыбак еще больше понизил голос, так что тот упал до еле слышного хрипа: – Не все в королевстве оденутся в траур при этой вести, даже среди тех не все, кто повязан с ним кровью. Помяни мои слова, Сула, будет сегодня во дворце новый пир. – С этими словами он бросил испуганный взгляд через плечо на дверь хижины, будто боялся, что кто-то стоит и слушает на пороге.

Мужчина был приземист и коренаст, с голубыми глазами и обветренным лицом матроса. Он был рыбаком – всю свою жизнь занимался рыбной ловлей в этой одинокой бухте на самом большом острове Оркнеев, который назвали еще иначе Мейнленд. Грубоватый с виду и не быстрый умом, он был человеком честным и умелым в своем ремесле. Звали его Бруд, и было ему от роду тридцать семь лет. Его жена Сула была четырьмя годами его моложе, но ревматизм и тяжкий труд так согнули ее, что выглядела она дряхлой старухой. Казалось невозможным, что это она родила дитя, спавшее в колыбели. И действительно, сходства меж ними не было никакого. Ребенок, мальчик двух с небольшим лет, был темноглазый и темноволосый, ничего в нем не было от северной белокурости, столь обычной у жителей Оркнейских островов. Ручонка, скомкавшая одеяла в колыбели, была узка и тонка, темные волосы – шелковисты и густы, а разлет бровей и разрез глаз указывали на примесь иноземной крови.

Не только лишь внешность мальчика не соответствовала нищенскому званию одиноких рыбаков. Хижина была очень мала, всего чуть-чуть лучше простой землянки. Построена она была на плоском участке соляного торфяника, с двух сторон ее защищали склоны скалистых утесов, кольцом замыкавших бухту, а от прибоя укрывала невысокая каменистая гряда, преграждавшая дорогу валунам, что в шторм катали по берегу волны. Позади лачуги в глубь острова тянулись болота, откуда вытекал, журча, крохотный ручей и крохотным водопадом падал на каменистый пляж. На небольшом расстоянии от линии прибоя пляж перегораживала запруда, заставлявшая ручей разлиться на камнях прозрачным озерцом.

Камни для постройки хижины собрали на самом берегу. Это были плоские плиты песчаника, отколотые морем и ветром от соседних утесов и выглаженные волнами. Положенные друг на друга, они составляли грубую стену, отчасти укрывавшую от непогоды. Откуда здесь было взяться извести для скрепления кладки? И потому щели меж камней были замазаны илом. Каждая из налетавших бурь отчасти его вымывала, и в щели приходилось добавлять новый ил, так что издалека лачуга казалась неопрятным коробом из заглаженной грязи, как шапкой накрытым вязанками стеблей вереска. Вереск придерживали старые, латаные-перелатаные рыболовные сети, концы которых свисали до земли и были придавлены камнями. Окон в хижине не было. Дверной проем был квадратный и такой низкий, что мужчине, чтобы войти, приходилось сгибаться вдвое. Закрывала проем не дверь, а полог из оленьей кожи, грубо выделанной и задубевшей как дерево. Дым от зажженного внутри очага угрюмыми клубами вырывался в щели по краям полога.

Внутри это беднейшее из беднейших жилищ скрывало свидетельства нехитрого уюта. Хотя колыбель была из старого покореженного дерева, одеяла были мягкие и выкрашенные в яркие цвета, а подушка набита пером. На каменную полку, служившую рыбаку и его жене кроватью, было наброшено толстое, почти роскошное покрывало из шкур морских котиков, пятнистых и с длинным ворсом: такие хорошие шкуры обычно по праву забирают себе воины или же они отправляются в покои самой королевы. А на столе, которым служила установленная на двух камнях и проеденная червями доска с борта какого-то потерпевшего крушение корабля (поскольку дерево на Оркнеях было большой редкостью), стояли остатки доброго обеда; не мясо, разумеется, но пара обглоданных куриных крыльев и горшок гусиного жира, чтоб макать в него черный хлеб.

Одеты обитатели хижины были и впрямь небогато. Бруд ходил в короткой тунике с множеством заплат, а поверх нее – в овчинной телогрее без рукавов, которая и зимой и летом хранила его от ветров и непогоды на море. Ноги его были замотаны во много слоев тряпок. Бесформенное платье Суды, всего лишь мешок из домотканого полотна, было подпоясано куском веревки, такой же, какие она плела для сетей своего мужа. И ее ноги тоже были замотаны тряпками. Но позади хижины, вытащенная далеко за линию прибоя, отмеченную темными наносами водорослей и присыпанную осколками битых ракушек, лежала добрая лодка, не хуже, а то и получше любой другой на острове, и сети, выложенные для просушки на валуны, были гораздо лучше тех, что мог бы сплести сам Бруд. Сети были иноземной работы и из волокон, которые ни за что не достать на северных островах; обычно такая оснастка не по карману была бы нищей семье. Собственные неводы Бруда, скрученные вручную из тростника и из случайно выброшенных на берег кусков канатов с потерпевшего крушенье корабля, тянулись с крыши хижины до тяжелых камней-грузов. На веревках сушилась выпотрошенная рыба с последнего улова и две тушки крупных морских птиц, бакланов. Высушенные и приправленные моллюсками и морскими водорослями, бакланы станут запасами на долгую зиму. Лучшую же трапезу, однако, обещала полудюжина куриц, выискивавших себе пропитание вдоль линии прибоя, и коза с тяжелым выменем, которая паслась на просоленной морскими ветрами траве.

Стоял ясный день начала лета. Май на островах показывает свой нрав не хуже любого другого месяца, но тот день был полон солнечного света и теплого мягкого ветра. Камни на берегу лежали серые, лазурные и розовато-красные, море мирно взбивалось о них сливочной пеной, каменистый пляж за прибоем пестрел розоватыми губчатыми водорослями, а скудный луг выше украсился первоцветами и красными смолевками. На всех до единого уступах утесов, окружавших залив, теснились морские птицы, громко ссорившиеся и пререкавшиеся из-за мест гнездовий, а ближе, на полосе гравия или даже на самом лугу, сидели на гнездах или носились вдоль прилива пятнистые кулики. Воздух звенел от птичьих криков. Даже попытайся кто подслушивать у двери хижины, он все равно не услышал бы ничего, кроме грохота моря и гомона птиц, но за пологом оленьей кожи царила все та же вороватая тишина. Женщина ничего не сказала, но на лице ее по-прежнему можно было прочесть, что ее переполняют дурные предчувствия. Вот она снова подняла руку, чтобы утереть рукавом глаза.

– В чем дело, женщина? – раздраженно произнес ее муж. – Неужто ты горюешь по старому чародею? Что бы ни сделал Мерлин для Артура и людей с большой земли своим волшебством, нам-то что за дело? К тому же он был стар, и даже если поговаривали, что он никогда не умрет, на поверку вышло, что он все же смертен. О чем тут плакать?

– Я не о нем плачу, с чего бы? Но мне страшно, Бруд, мне страшно.

– Что, за нас?

– Не за нас. За него. – Она глянула на колыбельку, где мальчик, уже проснувшийся, но еще сонный от послеполуденного сна, тихонько лежал, свернувшись калачиком под одеялом.

– За него? – удивленно переспросил рыбак. – Почему? В будущем его теперь может ждать только добрая доля. И нас тоже. Если нет больше Мерлина, врага короля Лота – поверить тому, что болтают, – так и этого мальчонку считают погибшим, что теперь может угрожать ему или нам за то, что держим его у себя? Пожалуй, теперь можно перестать оглядываться по сторонам, как бы кто его не увидел и не стал задавать ненужных вопросов. Может, теперь он сможет выходить из хижины, играть с другими детьми, а не цепляться за твою юбку весь день, чтобы с ним нянчились. Тебе все равно не удержать его взаперти надолго. Он давно уже перерос свою колыбель.

– Я знаю, знаю. Этого-то я и боюсь, ну как ты не понимаешь? Боюсь его потерять. Когда настанет время Ей забрать его от нас…

– С чего бы это? Если она не забрала его, когда пришла весть о смерти короля Лота, то с чего ей теперь его забирать? Послушай, жена. Когда почил ее супруг король, ей самое время было потихоньку позаботиться о том, чтоб и его бастарда тоже не стало. Вот тогда и мне было не по себе. Если уж на то пошло, так это маленький принц Гавейн теперь по закону король Оркнейских островов, но пока жив этот мальчонка, бастард он или нет, почти на… на сколько?. , на год старше принца, найдутся те, кто скажет…

– Кое-кто слишком много болтает, – отрезала Сула со столь явным страхом, что Бруд встревожено шагнул к двери и, отогнув полог, выглянул наружу.

– Что на тебя нашло? Никого тут нет. Да и будь здесь кто, все равно бы он ничего не услышал. Ветер поднимается, и прилив на верхней точке. Послушай.

Но Сула только покачала головой. Она во все глаза глядела на дитя. Слезы ее высохли, но когда она заговорила, голос ее был едва громче шепота:

– Нет, не снаружи. Никто сюда не подберется так, чтоб птицы не оповестили нас криком. Это здесь, в доме нам надо быть осторожнее. Погляди на него. Он уже больше не младенчик несмышленый. Он слушает и, иногда я готова поклясться, понимает каждое наше слово.

Протопав к колыбели, рыбак глянул вниз. Лицо у него прояснилось.

– Что ж, если не понимает теперь, скоро станет понимать. Боги знают, он у нас ранний. Мы сделали то, за что нам заплатили, и даже больше. Помнишь, какой это был хилый младенец, когда его нам отдали? А теперь, только посмотри. Любой может гордиться таким сыном. – Он отвернулся и взял посох, прислоненный у двери. – Послушай меня, Сула, если б недоброе могло случиться, оно давно бы уже случилось. Если б кто желал ему зла, нам давно бы уже перестали платить. Так что не мучь себя. Тебе нет причин бояться. Женщина кивнула, но даже не поглядела на мужа.

– Да. Глупо было с моей стороны. Осмелюсь сказать, ты прав.

– Пройдет еще пара лет, прежде чем юный Гавейн станет забивать себе голову делами королевств и королевских бастардов, а к тому времени о нашем, может, и позабудут. А если это будет значить, что денег нам больше не видать, кому до этого дело? В моем деле мужчине всегда сгодится помощник.

– Ты хороший человек, Бруд, – с улыбкой подняла глаза Сула.

– Ладно, ладно, – грубовато отозвался он, отодвигая полог, – давай покончим с этим. Я схожу в город, узнаю, какие еще вести привезли матросы.

Оставшись с ребенком одна, женщина какое-то время сидела без движенья, и в глазах ее все так же стоял страх. Потом ребенок протянул к ней ручонки, и она внезапно улыбнулась. Улыбка вернула молодость и краски ее чертам и взгляду светлых глаз. Она наклонилась, чтобы достать дитя из колыбели, потом посадила его себе на колено. Взяв со стола корку черного хлеба, она обмакнула ее в кувшин с козьим молоком и поднесла к губам мальчика. Приняв у Сулы хлеб, дитя принялось есть его, пристроив темную головку у нее на плече. Прижавшись щекой к его макушке, женщина погладила темные кудри.

– Мужчины глупы, кто бы что ни говорил, – негромко произнесла она. – Они никогда не увидят того, что живет прямо у них под носом. Ты ж, моя косточка, вырастешь не таков, об этом твоя кровь позаботится. Вот уже сейчас ты словно смотришь в самую суть вещей, а ты совсем еще дитя… – Она коротко рассмеялась ему в волосы, и мальчик улыбнулся, какой странный вышел у нее звук.

– Бастард короля Лота, как же! Это люди так говорят, да оно и к лучшему. Но если б они видели то, что я вижу, знали б то, о чем я догадалась столько месяцев назад…

Покачиваясь, она крепче прижала ребенка к груди, успокаивая саму себя. Мыслями она ушла в прошлое, когда летней ночью два года назад Бруд, получивший дар золотом в награду за молчанье, вышел в море, но не туда, где ловил обычно, а дальше на запад, в бурные морские воды. Четыре ночи кряду он ждал за мысом, жалея потерянный улов, но королевины обещанья и золото заставляли его хранить клятву и держать рот на замке. А на пятую ночь, тихую белую ночь оркнейского лета, в узкий пролив тайно вошел корабль из Дунпельдира и стал на якорь во фьорде. С борта корабля спустили шлюпку, и та почти беззвучно понеслась по воде, повинуясь мощным гребкам сидевших на веслах солдат королевы. Бруд отозвался на их тихий оклик, и уже вскоре две лодки стали борт о борт. Узел передали с рук на руки. Шлюпка отчалила и растворилась в полумраке. А Бруд развернул свою лодку к берегу и изо всех сил погреб в Тюленью бухту, где Сула ждала его у пустой колыбели, держа на коленях пеленку, которую соткала для своего мертвого сына.

“Бастард”, – сказали им. Ничего больше. Королевский бастард. И потому угроза для кого-то где-то. Но однажды может быть полезен. А потому молчите и вскормите его, и, возможно, настанет день, который принесет вам большую награду…

Награда давным-давно перестала занимать Сулу. Она жила с единственной наградой, в которой нуждалась, – с самим ребенком. Но она также жила в постоянном страхе, что однажды, когда где-то далеко то или иное лицо королевской крови сочтет это для себя выгодным, мальчика у нее заберут.

Сама она давно уже сообразила, что это за “лица королевской крови”, хотя у нее хватало ума не заговаривать об этом ни с кем, даже с собственным мужем. Король Лот тут ни при чем, в этом она была уверена. Она видела остальных его сыновей от королевы: у мальчиков были золотисто-рыжие волосы Моргаузы и, как отец, они были кровь с молоком и крепкого сложенья. Ничего из этого не проявлялось в ее приемном сыне. Темные глаза и волосы, пожалуй, могли принадлежать Лоту, но разрез этих глаз, линия бровей и скул были совсем иными. И что-то в складке губ, в ручонках, в хрупкости кости и чистой, теплого тона коже, в неуловимой манере двигаться и смотреть говорило неусыпному взору Сулы о том, что перед ней дитя королевы, но не сын короля Лотиана.

А если поверить в это, то и многое другое становится яснее: это ведь люди королевы поспешили вывезти младенца из Дунпельдира до того, как вернулся с войны король Лот; последовавшее затем избиение всех новорожденных младенцев в городе ради того, чтоб отыскать и уничтожить одно-единственное дитя, резня, которую король Лот и его королева приписывали королю Артуру и его советнику Мерлину, но на деле (так передавали из уст в уста опасливым шепотом) учиненная по приказу самого короля Лота; и регулярные посылки деньгами и вещами или снедью, что приходили из дворца, где за годы жизни ребенка король и не бывал. Выходит, их посылала королева. И даже теперь, когда король Лот уже мертв, королева все равно продолжала платить, и ребенок по-прежнему пребывал в безопасности. Других доказательств Суле и не требовалось. Королева Моргауза, дама, отнюдь не славящаяся мягкосердечием, едва ли стала вскармливать бастарда своего супруга, более того – бастарда, на год старше собственного законнорожденного первенца и потому имеющего, пусть спорное, преимущественное право на престол и королевство.

Выходит, незаконнорожденный сын королевы. Но от кого же? И здесь, на взгляд Сулы, не оставалось сомнений. Она в глаза не видела сводного брата королевы Моргаузы, Артура, Верховного короля всей Британии, но, как и все в округе, слышала немало рассказов об этом сотворившем настоящие чудеса молодом человеке. И первая из этих повестей была о великой битве при Лугуваллиуме, где совсем еще юный Артур внезапно появился подле короля Утера и повел его войска к победе. А после – говорилось дальше в легенде, рассказываемой с гордостью и немалой долей снисхожденья, – он, еще не зная истины о своем происхождении, возлег с Моргаузой, которая была незаконнорожденной дочерью Утера, а ему самому приходилась сводной сестрой.

Время совпадало. Возраст ребенка, и внешность его, и манеры – все совпадало. Нетрудно тогда объяснить и слухи об избиении младенцев в Дунпельдире, не важно, произошло оно по приказу Лота или Мерлина, и даже – ибо таковые обычаи сильных мира сего – оправдать его.

А теперь Лот мертв, Мерлин тоже. Артура заботят иные, более великие дела, да к тому же – если правдивы все байки, что достигают таверны, – к сему времени бастардов у него уже не одна дюжина, и потому, вероятно, он уже выбросил из головы ту роковую ночь или просто позабыл о ней за повседневными заботами королевства. Что до Моргаузы, она не станет убивать собственного сына. Ни за что. Но если король Лот и чародей Мерлин мертвы, а Артур далеко, зачем ей оставлять его здесь? Разве не отпала нужда тайно держать его в этой одинокой заброшенной бухте?

Сула покрепче прижала к себе дитя: страх холодным тяжелым камнем лежал у нее на сердце.

– Сохрани его, богиня. Заставь Ее забыть о нем. Сделай так, чтоб он остался здесь. Хорошенький мой, мой Мордред, мой мальчик из моря.

Дитя, встревожившись от внезапного движенья, крепче обхватило ее руками и пробормотало что-то ей в плечо. Звук вышел почти неслышный, заглушенный складками одежды, но она затаила дыханье и умолкла, раскачиваясь и глядя поверх головы ребенка на стену хижины.

Несколько минут спустя знакомые звуки и скрипы привычной комнаты и протяжный шорох моря за стенами как будто успокоили ее. Дитя у нее на руках задремало. Сула запела ласковую колыбельную, чтоб его сон был крепче:

Из моря ты вышел,

О, ясный мой принц,

Мой Мордред!

От феи бежал ты,

От феи долговолосой,

Что на волнах пляшет.

Пришел от сестры той феи,

Морской Царицы,

Что пожирает плоть моряков утонувших,

Что корабли топит в бездонной глуби!

На землю пришел ты,

И принцем земным станешь,

И будешь расти, расти, мужать бесконечно…[1]

Той ночью королева Моргауза не стала давать пир.

Когда ей принесли весть о смерти ненавистного чародея, она долгое время сидела без движенья, потом, взяв со стола лампу, оставила ярко освещенный зал, где все еще велись шумные разговоры, и тайком прошла в запечатанное подземелье, где обычно творила свое темное колдовство и ждала проблесков виденья, что нисходили на нее.

В переднем подземном покое на столе стояла наполовину пустая фляга. А в ней плескались остатки яда, что смешала она для Мерлина. Улыбнувшись, королева прошла в другую дверь и опустилась на колени у провидческого озера-омута.

Ясно ничего не разобрать. Спальный покой с изогнутой стеной. Выходит, это комната в башне? На постели лежит человек, недвижимый как сама смерть. И сам на смерть похожий: древний старик, худой как скелет, с разметавшимися по подушке седыми волосами, со спутанной седой бородой. Она его не узнала.

Старик открыл глаза, и это был… Мерлин. Темные ужасающие глаза, глубоко сидевшие в сером черепе, глядели через многие мили. Через моря смотрели ей прямо в глаза, в глаза королевы-ведьмы, склонившейся над своим тайным омутом.

Моргауза, прижимая к животу руки, словно для того, чтобы оберечь последнее, нерожденное еще дитя Лота, поняла, что вновь лгут басни о смерти королевского чародея. Мерлин жив и, пусть он и состарился до срока, пусть здоровье его подорвано ядом, у него достанет сил обратить в ничто ее саму и все ее планы.

Не поднимаясь с колен, она принялась с лихорадочной поспешностью творить заклятье, которое, учитывая слабость старика, могло бы послужить защитой от мести Артура ей и всему ее выводку.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Мальчику казалось, что он один во всем летнем мире, пронизанном жужжанием пчел.

Раскинув руки, он лежал навзничь на вершине утеса и вокруг него колыхался на ветру вереск. Неподалеку чернела прямая полоса срезанного дерна. Квадраты темно-бурого торфа, сложенные один на другой словно куски черного хлеба вдоль рва-шрама, сохли на солнце. Он работал с рассвета, и ров вышел уже длинный. Теперь же мотыга праздно покоилась, прислоненная к горке торфа, а мальчик дремал после полуденной трапезы. В одной руке, лежавшей среди стеблей вереска, был еще зажат кусок ячменной лепешки. Два улья его матери – грубые корзины из ячменной соломы – стояли ярдах в пятидесяти от обрыва. Вереск пах сладостью, пьянил, точно медовуха, которую со временем сварят из меда. В пальце от его лица время от времени носились пчелы, словно крохотные камешки, пущенные из пращи. Ничего больше не нарушало тишину этого дремотного полдня, только снизу издалека накатывали крики морских птиц, что гнездились на уступах утеса.

Что-то переменилось в тоне этих криков.

Мальчик открыл глаза, но не шевельнулся и стал прислушиваться. За новыми криками потревоженных маевок слышались теперь более низкие визгливо-раскатистые и тревожные мяуканья крупных чаек. Сам мальчик не двигался с места около получаса или даже больше, да и вообще птицы давно уже привыкли к нему. Он повернул голову и увидел, как из-за обрыва шагах в ста от него, словно снежный ком, поднимается стая трепещущих крыльев. За обрывом располагалась укрытая бухточка, узкий фьорд, стены которого круто обрывались вниз без намека на пляж. Там гнездились сотни морских птиц: кайры, длинноносые бакланы, маевки и среди них пара крупных соколов. Теперь он увидел и соколицу: с протяжными криками она металась взад-вперед посреди тучи чаек.

Мальчик сел. Отсюда он не мог видеть лодки в бухточке, да и какая лодка могла вызвать такой переполох в колониях птиц, чьи гнезда прятались высоко на обрыве. Орел? Никакого орла он не видел. В лучшем случае, подумал он, это может быть хищный орел, прилетевший охотиться за птенцами, но любой малости, что нарушила бы монотонность дневных трудов, можно было только порадоваться. Мальчик поднялся на ноги. Вспомнив, что в руке у него все еще кусок лепешки, он поднес его было ко рту, но тут увидел на нем жука и с отвращеньем швырнул его в сторону, а потом побежал к бухточке, над которой шумели птицы.

Добежав до самого обрыва, он осторожно заглянул вниз. С визгливыми криками взлетали все новые птицы. Буревестники со свистом взрезали воздух, прямо под ним поднимаясь со скалы в неловком парении, широко расставив лапы и выпрямив во всю длину тяжелые крылья. Крупные черноспинные чайки оглашали утес возмущенным мяуканьем. Уступы, обычно белые от рядами насиживающих свои гнезда маевок, теперь опустели – взрослые птицы с криком били крыльями воздух.

Мальчик лег на живот и подполз поближе к краю, чтобы заглянуть на скалу под собой. Птицы ныряли мимо огромного скального выступа, укрытого ковром тимьяна в пятнах белых цветов. Кустики руты колыхались на ветру, поднятом крыльями. Среди птичьего гвалта мальчик различил новый звук, крик, похожий на крик чайки, но в чем-то едва различимо от него отличный. Человеческий крик. Шел он откуда-то далеко снизу, с какого-то места, скрытого выступом скалы, но птицы там кружили гуще всего.

Он осторожно отполз от края обрыва и поднялся на ноги. У подножия утеса не было пляжа, и лодки в море не было, лишь мерно ударялись о камни морские волны. Скалолаз спустился вниз с утеса: была лишь одна причина, зачем он мог это сделать.

– Глупец, – пренебрежительно пробормотал мальчик. – Разве он не знает, что все птенцы уже вылупились и яиц там больше не осталось?

Почти неохотно он прошел вдоль обрыва утеса и, обогнув выступ скалы, увидел застрявшего под ним на уступе еще одного мальчика.

Мальчик был ему незнаком. Немногие семьи жили в этом затерянном и одиноком уголке острова, и все же сын Бруда не слишком ладил с сыновьями других рыбаков. Быть может, странно, но даже когда он был совсем мал, родители никогда не поощряли его игр с другими детьми. Теперь, когда ему минуло десять зим, когда он вырос и налился жилистой силы, он уже несколько лет помогал своему отцу в трудах, достойных мужчины. Давно прошли те времена, когда в редкие свободные дни он с радостью предавайся детским забавам. Впрочем, для детей рыбаков охота за яйцами никогда не была детской игрой, и даже повзрослев, он по весне спускался по этим самым скалам, чтобы собрать и принести матери свежеотложенные яйца. А позднее они с отцом, вооружившись сетями, спустятся туда, чтобы поймать молодых птиц, которых Сула ощиплет и высушит на зиму.

Поэтому он хорошо знал, как лучше спускаться по этим камням. Знал он и то, насколько они опасны; мысль о том, чтобы обременить себя человеком, настолько неловким, чтобы застрять на скале, да еще и теперь основательно напуганным, не обещала ничего приятного.

Мальчик его заметил, запрокинул лицо, замахал руками и выкрикнул что-то неразборчивое.

Скривившись, Мордред приложил рупором руки ко рту:

– В чем дело? Не можешь подняться?

Живая пантомима снизу. Казалось маловероятным, что скалолаз мог расслышать слова. Мордреда, но сам вопрос был вполне очевиден, а потому очевиден был и ответ. Он повредил ногу, иначе, как ясно дал он понять жестами, ему и во сне бы не привиделось звать на помощь.

На мальчика на вершине утеса эта бравада не произвела никакого впечатленья. Пожав плечами, что должно было означать скорее скуку, чем что-либо иное, сын рыбака начал спускаться по утесу.

Спуск был нелегким и в двух или трех местах – опасным, и потому Мордред не спешил. Наконец он приземлился на уступе рядом со скалолазом.

Мальчики внимательно изучали друг друга. Сын рыбака видел пред собою мальчика приблизительно одних с собой лет, с гривой ярких золотисто-рыжих волос и со светло-зелеными глазами. Лицо у него было чистое и румяное, а зубы здоровые. И хотя его одежда была испачкана и порвана камнями, пошита она была из доброй материи и окрашена в яркие и, по виду, дорогие цвета. На одном его запястье блестел медный браслет, ничуть не ярче его волос. Сидел он, положив ногу на ногу, и обеими руками крепко сжимал поврежденное колено. Колено, очевидно, причиняло ему немалую боль, но когда Мордред с презреньем рабочего человека к праздной знати поискал следы слез, то не увидел ничего.

– Ты повредил колено?

– Вывихнул. Я оскользнулся.

– Нога сломана?

– Не думаю, наверное, я просто что-то растянул. Болит, если я пытаюсь на нее опереться. Должен сказать, я рад тебя видеть! Я торчу тут уже целую вечность. Даже не думал, что кто-нибудь окажется поблизости и меня услышит, особенно за гамом, какой подняли птицы.

– Я тебя и не слышал. Я увидел чаек.

– Что ж, благодаренье богам. А ты, похоже, недурной скалолаз.

– Просто я знаю эти скалы. Я живу неподалеку. Ладно, придется тебе попробовать подняться. Вставай, давай посмотрим, что у тебя получится. Ты вообще ногу-то опустить на землю можешь?

Рыжий мальчик помедлил, вид у него был слегка удивленный, словно тон незнакомца был ему в диковинку.

– Могу попытаться, – только и сказал он. – Я уже пытался раньше, но у меня только закружилась голова. Я не… Сдается, кое-какие из этих мест и вправду худые, а? Может, тебе лучше пойти за помощью? Попросишь мужчин захватить веревку?

– Здесь на мили вокруг никого нет, – нетерпеливо отозвался Мордред. – Мой отец ушел на лодке в море. Дома только мать, а от нее здесь пользы никакой. Но веревку я могу найти. У меня есть одна наверху. С ней мы как-нибудь управимся.

– Прекрасно. – Мальчик попытался улыбнуться. – Не волнуйся, я тебя дождусь! Но постарайся поскорей, ладно? У меня дома будут волноваться.

В хижине Бруда, подумал Мордред, его собственное отсутствие останется скорее всего незамеченным. Мальчикам вроде него нужно сломать ногу и не появиться дома под конец дня, чтобы кто-то начал тревожиться о них. Нет, это не совсем честно. Бруд и Сула временами квохтали над ним как пара кур над единственным птенцом. Он никогда не мог понять, почему; за всю свою жизнь он не испытал ни единого недомогания.

Уже уходя, Мордред увидел небольшую корзинку под крышкой, которая стояла на уступе подле мальчика.

– Корзинку я сейчас возьму с собой наверх, чтобы она нам потом не мешала.

– Нет, спасибо. Уж лучше я буду поднимать ее сам. Не тревожься, я могу прицепить ее на пояс.

Выходит, он все же нашел кое-какие яйца, подумал Мордред, а потом выбросил корзинку из головы, сосредоточившись на подъеме на скалу.

Подле выкопанного рва стояли грубые волокуши, сооруженные из выброшенных на берег морем досок: на этих волокушах обычно таскали торф к поленнице, сложенной возле хижины. К волокуше был привязан кусок сравнительно прочной веревки. Отвязав ее со всей возможной поспешностью, Мордред бегом вернулся к обрыву и снова преодолел медленный спуск вниз.

Повредивший ногу мальчик глядел хладнокровно и весело. Поймав конец веревки, он с помощью Мордреда закрепил его у себя на поясе. Пояс был богатый, из натертой кожи с серебряными с виду заклепками и застежкой. Корзинка уже была закреплена на нем на особом крючке.

Затем начался тягостный подъем. Он занял много времени – из-за частых остановок на отдых или для того, чтобы рассчитать, как легче всего будет преодолеть мальчику с поврежденной ногой тот или иной отрезок пути вверх по скале. Ему, очевидно, было больно, но с уст его не сорвалось ни единой жалобы, и указаньям Мордреда – нередко властным – он подчинялся без промедленья и не выказывая страха. Временами Мордред поднимался наверх, чтобы, где возможно, закрепить веревку, а потом спускался, чтобы подставить мальчику руку или плечо. Местами они ползли или медленно двигались, прижавшись к скале, а птицы тем временем кружили и кричали над ними, ветер, поднятый их крыльями, колыхал траву на утесе, и крики их эхом отдавались от камней, почти, но не совсем заглушая глухие удары и плеск волн.

Наконец скала осталась позади. Оба мальчика благополучно взобрались на вершину и буквально проползли, подтягиваясь на руках, последние несколько локтей. Еще несколько шагов они проделали на четвереньках и наконец уселись в траве, стараясь перевести дух и разглядывая друг друга, на сей раз с удовлетворением и взаимным уважением.

– Прими мою благодарность. – Рыжий мальчик говорил с церемонностью, которая придала его словам вес истинной серьезности. – Мне очень жаль, что я доставил тебе столько трудов. Даже один спуск по этой скале утомил бы любого, но ты лазал вверх-вниз с проворством горного козла.

– Я к этому привычен. Весной мы собираем яйца, а позже, летом – оперившихся птенцов. Но здесь недобрые камни. С виду спускаться легко, но камни совсем расшатаны ветром, так что здесь совсем небезопасно.

– Этого можешь мне не рассказывать. Вот как все произошло. Мне показалось, там будет удобный упор для ноги, но камень разломился. Мне еще посчастливилось, что я отделался растянутым коленом. И посчастливилось, что ты оказался поблизости. Я за весь день ни души в округе не видел. Ты сказал, что живешь неподалеку?

– Да. В бухте в полумиле за вон теми утесами, она зовется Тюленьей бухтой. Мой отец – рыбак.

– Как тебя зовут?

– Мордред. А тебя?

Мальчик снова бросил на Мордреда несколько удивленный взгляд, словно считал, что его спаситель должен знать его имя.

– Гавейн.

Очевидно, сыну рыбака это имя ничего не сказало. Он коснулся корзинки, которую Гавейн поставил на траву между ними. Из корзинки доносилось любопытное шипенье.

– Что там? Для яиц уже слишком поздно.

– Пара соколят. Разве ты не видел их мать? Я боялся, что она налетит на меня и столкнет с уступа, но она удовольствовалась только криками. Вообще-то двух других я ей оставил, – ухмыльнулся он. – Правда, я, разумеется, забрал лучших.

– Соколят? – переспросил пораженный Мордред. – Но это же запрещено! Они только для людей из дворца. Тебя и впрямь ждут большие неприятности, если кто-нибудь их увидит. И как, во имя богини, ты подобрался к гнезду? Я знаю, где оно – под выступом, где растут желтые цветы, но это же на пятнадцать футов ниже того уступа, где я тебя подобрал.

– Это было легко, хотя потребовалось немало сноровки. Смотри.

Гавейн приоткрыл крышку корзинки. Внутри Мордред увидел двух молодых птиц, уже совершенно оперившихся, но, по всей видимости, еще не вошедших в полную силу. Они шипели и подпрыгивали в своей темнице, барахтались, запутавшись когтями в мотке ниток.

– Меня сокольничий научил. – Гавейн снова закрыл крышку. – Опускаешь в гнездо клубок шерсти, и птенцы на него набрасываются. Чаще всего они запутываются в нитках, и тогда их можно вытащить из гнезда. Так ты к тому же получаешь самых лучших, самых смелых. Но нужно смотреть, чтобы не прилетела мать.

– Так ты их добыл с того уступа, где упал? Уже после того, как повредил колено?

– Ну, я явно застрял на уступе, и делать мне там было особо нечего, и к тому же ведь именно за ними я и полез, – просто объяснил Гавейн.

Это было что-то, что Мордред мог понять, и из уважения к новому знакомому импульсивно сказал:

– Но знаешь, тебе ведь и впрямь могут грозить неприятности. Слушай, отдай мне корзинку. Если нам удастся выпутать их из шерсти, я отнесу их назад и погляжу, не смогу ли вернуть их в гнездо.

Гавейн со смехом покачал головой.

– Не сможешь. Не тревожься. Все в порядке. Я так и понял, что ты не знаешь, кто я. Я, видишь ли, из дворца. Я сын королевы, старший ее сын.

– Так ты принц Гавейн? – Мордред вновь окинул взглядом одежду мальчика, серебро у него на поясе, вспомнил о его самоуверенной повадке. От одного слова “принц” его собственная уверенность в себе внезапно растворилась, а с ней исчезли и естественное мальчишеское равенство, и даже превосходство, которое дало ему умение лазать по скалам. Перед ним был не просто глупый мальчишка, которого он спас от опасности. Перед ним был принц, более того – наследник трона, который однажды станет королем Оркнейских островов, если когда-нибудь Моргауза сочтет нужным – или будет вынуждена – отказаться от власти. А сам он – крестьянин. Впервые в жизни Мордред внезапно почувствовал, что ему есть дело до того, какое впечатление он производит. Единственным его одеянием была короткая туника из грубой ткани, сотканной Сулой из клочков шерсти, оставленных проходившими через заросли куманики и утесника овцами. Поясом ему служил кусок веревки, сплетенной из стеблей вереска и конопли. Голые ноги были испачканы торфяной пылью и грязны от лазанья по скалам.

– Ну… Разве при тебе не должны быть слуги? – помявшись, спросил он. – Я думал… принцы никогда не выходят одни.

– Не выходят. Я ото всех улизнул.

– А королева не рассердится? – с сомнением спросил Мордред.

Наконец он пробил брешь в этой самоуверенности.

– Вероятно.

Небрежно брошенное слово прозвучало беспечно, но, пожалуй, слишком громко, и Мордреду почудилось в нем дурное предчувствие. Но и это он тоже мог понять и даже посочувствовать. Среди островитян ни для кого не было секретом, что их королева – ведьма и потому ее следует бояться. Они гордились этим, как гордились бы, пусть не без доли смирения, жестоким, но умелым королем-воином. Каждый на островах, даже ее собственные сыновья, мог не стыдиться своего страха перед Моргаузой.

– Но, может, на сей раз она и не прикажет меня высечь, – с надеждой сказал юный король Оркнейских островов. – Особенно если узнает, что я повредил ногу. И я действительно добыл соколят. – Он помялся. – Слушай, я правда не уверен, что смогу добраться домой без чужой помощи. А тебя накажут за то, что ты оставил работу? Насколько я вижу, твой отец ничего не потерял. Может, если ты мог бы пойти и рассказать во дворце, где ты…

– Это не важно.

К Мордреду вновь вернулась уверенность в себе. Выходит, есть и другие различия между ним и этим богатым наследником всех островов. Принц боится своей матери, ему вскоре придется давать ответ в том, где он был, и улещивать ее крадеными соколами, чтобы вернуть ее милости. А он, Мордред…

– Я сам себе хозяин, – беспечно и просто объявил он. – Я помогу тебе вернуться. Подожди, дай я только схожу за волокушей, тогда я оттащу тебя на ней во дворец. Думаю, веревка выдержит.

– Ну, если ты так в этом уверен… – Гавейн принял протянутую руку и дал поднять себя на ноги. – А ты сильный. Сколько тебе лет, Мордред?

– Десять. Ну, почти одиннадцать.

Если Гавейн испытал какое-либо удовлетворение от этого ответа, он постарался его скрыть. Когда они стояли вот так друг перед другом, Мордред был выше нового знакомого на целых два пальца.

– А, так ты на год старше меня. Тебе, вероятно, не придется тащить меня далеко, – добавил Гавейн. – Меня уже, наверное, давно хватились и послали кого-нибудь на поиски. А вот и они.

И это была правда. С гребня соседнего взгорка, где вереск поднимался навстречу самому небу, послышался оклик. Потом, поспешая, по склону стали спускаться трое. Двое из них, судя по платью и по оружию – при них были щиты и копья, – были королевскими стражниками, третий вел в поводу лошадь.

– Так тому и быть, – отозвался Мордред. – Выходит, волокуша тебе не понадобится. – Он подобрал веревку. – Тогда мне пора возвращаться к работе.

– Еще раз спасибо. – Гавейн помялся. Теперь он, похоже, чувствовал себя неловко. – Подожди, Мордред. Не уходи. Я сказал, что ты ничего на этом не потеряешь, так будет по справедливости. Денег у меня при себе нет, но тебе что-нибудь пришлют… Ты сказал, что живешь там, за утесом? Как зовут твоего отца?

– Бруд-рыбак.

– Мордред, сын Бруда, – кивнул Гавейн. – Я уверен, мать что-нибудь тебе пришлет. Если она пошлет тебе денег или какой другой дар, ты ведь его примешь, правда?

Из уст принца и обращенный к сыну рыбака это был странный вопрос, но ни одному из мальчиков так не показалось.

Мордред улыбнулся, и эта полуулыбка с поджатыми губами показалась Гавейну на удивленье знакомой.

– Разумеется. Почему бы и нет? Только глупец отказывается от даров, в особенности если он их заслужил. А я себя глупцом не считаю, – добавил Мордред.

2

Вызов во дворец пришел на следующий день. Доставили его двое мужчин, королевины стражники по оружию и одеждам, и принесли они не монету или другой дар, а приказ явиться во дворец и предстать пред королевские очи. Королева, похоже, желала сама поблагодарить спасителя своего сына.

Мордред, распрямившись надо рвом, где нарезал бруски торфа, уставился на стражников, силясь побороть или хотя бы скрыть прилив внезапного волненья.

– Сейчас? Вы хотите сказать, я должен пойти с вами?

– Таков приказ, – весело отозвался старший из стражников. – Так она и сказала, чтобы мы привели тебя во дворец. А второй с грубоватым добродушием добавил:

– Тебе нечего бояться, малец. По всему выходит, что ты отличился, и тебе за это что-нибудь да причитается.

– Я не боюсь, – с приводящим в замешательство самообладаньем, которое так удивило Гавейна, ответил Мордред. – Но я слишком грязен. Я не могу явиться к королеве в таком виде. Мне надо сперва пойти домой и немного почиститься.

Стражники переглянулись, после чего старший сказал:

– И то верно. Далеко отсюда твой дом?

– Вон там. Вон видите, тропинка поднимается на утес, так вот, надо по ней спуститься, и сразу будет мой дом. Всего пару минут. – Мальчик наклонился за веревкой волокуши.

Волокуша была уже наполовину полна. Бросив мотыгу поверх торфа, он двинулся по тропинке, таща волокушу за собой. Идти по высохшей и стертой траве было скользко, и потому полозья из китовой кости шли легко. Мордред почти бежал, а стражники шагали следом. На верху спуска они помедлили, поджидая, пока мальчик с рожденной привычкой легкостью развернул волокушу так, чтобы с холма она спускалась впереди него – тогда сам он сможет налегать на веревку, чтобы замедлить ее спуск. Он дал волокуше закатиться в поленницу сложенных брусков торфа в траве за хижиной, бросил веревку и побежал внутрь. Сула толкла в ступе зерно. Две забредшие в хижину несушки требовательно кудахтали у нее под ногами. Услышав шаги мальчика, женщина удивленно подняла голову.

– Как ты рано! В чем дело?

– Мама, достань мою праздничную тунику, ладно? Поскорей. – Схватив тряпку, служившую полотенцем, он снова бросился вон из хижины, но тут же вернулся. – Да, ты не знаешь, где мое ожерелье? Нитка с пурпурными ракушками?

– Ожерелье? Мыться посреди дня? – Сула в растерянности встала, чтобы отыскать требуемые вещи. – В чем дело, Мордред? Что случилось?

По какой-то причине, которой он сам, вероятно, не знал, мальчик ничего не рассказывал ей о том, как встретил на утесе Гавейна. Скрытность была в его характере, и вполне возможно, что именно глубокий интерес родителей ко всему, что он делал, заставлял его утаивать от них частицу своей жизни. Сохранив в тайне свою встречу с Гавейном, он лелеял мысль о том, как порадуется Сула, когда королева, как он был уверен, наделит его какой-нибудь наградой.

– Это посланники королевы Моргаузы, мама. – В голосе его звучало приятное сознание собственной важности, даже ликованье. – Они явились, чтобы просить меня явиться во дворец. Я должен идти прямо сейчас. Сама королева желает меня видеть.

Впечатление, какое произвели на Сулу эти его слова, изумило его самого. Его мать, которая была на полдороге к его постели, застыла как вкопанная, опершись одной рукой о стол, словно упала бы без такой поддержки. Пестик выпал из ее руки и со стуком покатился по полу, где с кудахтаньем к нему кинулись курицы. Сула, казалось, этого не заметила. В дымном свете, лившемся в дверной проем хижины, ее лицо стало как будто землистым.

– Королева Моргауза? Послала за тобой? Так скоро?

Мордред уставился на нее во все глаза.

– Так скоро? Что ты хочешь сказать, мама? Тебе кто-то рассказал о том, что случилось вчера?

– Нет, нет, ничего, это я просто так сказала. – Сула пыталась справиться с собой, голос у нее дрожал. – А что случилось вчера?

– Совсем пустяк. Я копал торф на утесе и тут услышал крик со скалы внизу. Там был молодой принц, Гавейн. Знаешь, старший из королевиных сыновей. Он до половины спустился по скале, пытался добраться до гнезда соколят. Он повредил ногу, и мне пришлось отвязать с волокуши веревку и помочь ему забраться наверх. Вот и все. Я даже не знал, кто он, это потом он мне сказал. Он сказал, его мать наградит меня, но я не думал, что это вот так произойдет, во всяком случае, не так скоро. Я не сказал тебе вчера, потому что хотел преподнести тебе сюрприз. Я думал, ты будешь рада.

– Рада, разумеется, я рада! – Она судорожно вздохнула, выпрямилась, опираясь о стол. Пальцы ее, сжимавшие доску, подрагивали. Заметив, что мальчик удивленно смотрит на нее во все глаза, она попыталась выдавить улыбку. – Это прекрасная новость, сын. Твой отец будет очень тобой доволен. Не удивлюсь, если она… если она наградит тебя серебром. Она прекрасная госпожа, наша королева Моргауза, и щедрая с теми, кто ей угоден.

– Я бы не сказал, что ты рада. Ты кажешься напуганной. – Он медленно вернулся в комнату. – У тебя больной вид, мама. Посмотри, ты уронила свою палку. Вот она. Присядь. Не тревожься, я сам найду тунику. А ожерелье ведь там же, где и она? В сундуке? Я сам все достану. Присядь же.

Осторожно приобняв мать за плечи, он усадил ее на табурет. Стоя перед ней, он был выше ее ростом. Вдруг она словно разом оправилась. Спина ее распрямилась. Обеими руками она схватила мальчика за локти, притянула к себе. Ее глаза, покрасневшие от долгих часов работы возле чадящего торфяного очага, всматривались в него с силой и напряженностью, от которых ему стало не по себе и захотелось отодвинуться.

– Послушай, сынок, – заговорила она тихим напряженным шепотом. – Это великий день для тебя, редко когда выпадает такая удача. Кто знает, что из этого выйдет? Милость королевы может обернуться большим счастьем… Но она может обернуться и еще большей бедой. Ты еще молод, что ты можешь знать о великих мира сего и об их обычаях? Я сама мало что знаю, но я кое-что знаю о жизни и одно скажу тебе, Мордред. Всегда держи язык за зубами. Никогда не повторяй того, что услышишь. – Ее пальцы невольно сжали локти мальчика. – И никогда, никогда не говори никому ничего о том, что говорится здесь, у тебя дома.

– Ну, разумеется, нет! Да и с кем мне говорить? И какой интерес королеве или вообще хоть кому-то во дворце в том, что тут происходит? – Он неловко поерзал, и хватка ее ослабла. – Не тревожься, мама. Тебе нечего бояться. Я оказал королеве услугу, и если она такая чудесная госпожа, то чем еще это может для нас обернуться, если не благом? Послушай, теперь мне надо идти. Скажи отцу, что торф я нарежу завтра. И прибереги для меня что-нибудь на ужин, ладно? Я вернусь, как только смогу.

Для тех, кто видел Камелот и двор Верховного короля, или для тех людей, кто помнил, какой двор держала королева Моргауза в своем замке Дунпельдир, дворец на Оркнеях показался бы поистине убогим. Но в глазах мальчика из рыбацкой хижины он предстал великолепием превыше всякого воображенья.

Дворец стоял над кучкой небольших лачуг, из которых состоял главный город островов. Ниже города раскинулась гавань; два вытянувшихся в море близнеца-волнолома защищали глубоководную якорную стоянку, где с полной безопасностью могли пришвартоваться даже самые большие корабли. Волноломы, дома, дворец – все было построено из все тех же выглаженных ветрами и непогодой каменных плит. Из каменных плит были и крыши, которые неведомо как подняли наверх, а затем прикрыли толстой кровлей из торфа или стеблей вереска, проложив глубокие, венчающие карниз свесы, которые помогали отводить дождевую воду от дверей и стен. Меж домов пролегли узкие улочки словно крутые ущелья, мощенные все теми же плитами песчаника, что в изобилии поставляли окрестные скалы.

Главной постройкой дворца был огромный зал в самом центре пространства, огороженного стенами. Это был “общий” зал, где собирался двор, где давались пиры, выслушивались петиции и где по ночам спали многие придворные – знать, командиры королевиных отрядов и управляющие королевы. Зал состоял из большого вытянутого помещения, в которое выходили другие покои поменьше.

Вокруг зала простерся внутренний двор, где обитали слуги и солдаты королевы: спали в пристройках вдоль внешних стен и ели вокруг своих костров в самом дворе. За стены дворца вели единственные, они же главные, ворота, массивное сооружение, с обеих сторон охраняемое караульными помещениями.

На небольшом расстоянии от построек остального дворца и соединенное с ними длинным крытым переходом стояло сравнительно новое здание, известное как “королевины палаты”. Отстроено оно было по приказу самой Моргаузы, когда она только приехала сюда, на Оркнеи. Это было меньшее, но не менее величественной постройки строение, возведенное у самого края утеса, обрывавшегося в море. Стены его казались продолжением самой скалы, уступами поднимавшейся в небо из моря. Мало кто из придворных – только придворные дамы королевы, ее советники и ее фавориты – видел внутреннее убранство палат, но о его современном великолепии говорили с благоговеньем, и жители города в удивлении взирали на неслыханное новшество – большие окна, которые имелись даже в обращенных к морю стенах.

Прочь от берега и от города расстилалась равнина, поросшая чахлой травой, которую пасшиеся овцы объели до коротенького дерна; стражники и молодые люди использовали равнину как плац, где проходили учения с лошадьми и оружием. Часть конюшен, а также псарня и хлева для скотины располагались за стенами дворца, поскольку на островах не требовалось защиты иной, чем та, которую с трех сторон предоставляло море, а с четвертой, с юга – железная стена Артурова мира. Но несколько дальше по берегу, за плацем высились развалины грубо сложенной круглой башни, возведенной в незапамятные времена Древним народом и великолепно приспособленной и под дозорную башню, и под укрепленное убежище. Эту башню Моргауза, в памяти которой были еще свежи набеги саксов на малые королевства большой земли, велела до некоторой степени восстановить и привести в порядок. Здесь держали дозорных, высматривающих корабли с моря.

Здесь же помещалась темница. Башня со всем ее содержимым и выставленная у главных ворот дворца стража были неотъемлемыми атрибутами власти и великолепия, подобавших, на взгляд Моргаузы, ее королевскому достоинству. Если никакой иной пользы от башни и ее гарнизона нет, говаривала Моргауза, они помогают держать людей настороже и дают солдатам хотя бы толику ратного дела после учений, которые слишком быстро обращаются в развлечение, или избавляют от праздного времяпрепровождения во внутреннем дворе дворца.

Когда Мордред и его эскорт прибыли к главным воротам, внутренний двор был полон народа.

Чувствуя себя неловко и скованно в своей редко надевавшейся парадной тунике, которая казалась жесткой от долгого лежания в сундуке и смутно пахла пылью, Мордред последовал за своими проводниками. Все существо его трепетало и стремилось сжаться в комок одновременно, и он ни на кого не глядел, держал голову высоко поднятой, а глаза – устремленными на лопатки распорядителя королевина двора, но при этом кожей чувствовал обращенные на него взгляды и слышал бормотанье, исходившее из незнакомых уст. Все это он счел вполне естественным любопытством, вероятно, смешанным с пренебреженьем; он не мог знать, что своими походкой и осанкой он на удивленье походил на придворного и что сама его чопорность была весьма сродни исполненной достоинства церемонности, приличествующей в тронном зале.

– Рыбацкое отродье? – передавалось шепотом из уст в уста. – Ну да, как же! Такое мы уже слышали. Только погляди на него… Так, кто же его мать? Сула? Я ее помню. Хорошенькая. Она была когда-то в услужении здесь во дворце. Во времена короля Лота это было. Как давно он бывал в последний раз на островах? Лет двенадцать назад? Одиннадцать? Надо же, как время бежит… А мальчишка-то вроде самого подходящего с виду возраста, что скажешь? Ну-ну, похоже, нас ждет кое-что интересное. Весьма интересное, весьма…

Вот о чем перешептывались во внутреннем дворе. Этот шепот, услышь его Моргауза, пришелся бы ей по нраву, а услышь его Мордред, привел бы его в ярость; но мальчик ничего не слышал. Но он слышал бормотанье и чувствовал на себе любопытные взгляды, но только еще прямее держал спину, втайне желая, чтобы с испытанием было покончено и он поскорей вернулся домой.

Но вот они уже достигли дверей главного зала, и, когда слуга распахнул перед ним тяжелые створки, Мордред позабыл о шепоте, о том, сколь чужим он здесь выглядит, обо всем, кроме открывшегося перед ним великолепия.

Когда Моргауза под гнетом Артурова гнева покинула наконец Дунпельдир, чтобы обосноваться в собственном своем королевстве на Оркнейских островах, случайный отблеск в ее магическом кристалле, должно быть, предупредил ее, что пребывание на севере окажется долгим. Ей удалось увезти с собой многие сокровища из южной столицы Лота. Король, правивший теперь там повелением Артура, Тидваль, обнаружил, что его твердыня лишена всяких удобств. Тидваль был правитель суровый и твердый, так что едва ли его это сильно заботило. Но Моргауза, дама, привычная к роскоши, сочла бы, что с ней обошлись жестоко, если б ее лишили каких-либо необходимых регалий королевского достоинства, и со своей добычей сумела свить себе уютное гнездышко, полное ярких красок, дабы смягчить тяготы изгнания и оттенить свою некогда прославленную красоту. Все каменные стены большого зала были увешаны яркими тканями. Гладкие плиты пола были выстелены не тростником или соломой, как того можно было ожидать, а пестрели островками оленьих шкур, бурых, желтовато-бежевых или пятнистых. Тяжелые скамьи по стенам зала были сработаны из камня, но кресла и табуреты, расставленные на возвышении в дальнем конце зала, были деревянными с тонкой резьбой, богато раскрашенными и устланными яркими подушками, а створки массивных дубовых дверей были красиво украшены и пахли маслом и воском.

Ничего этого сын рыбака не заметил. Его взор был устремлен к женщине, сидевшей на роскошном троне в самом центре возвышения.

Моргауза, королева Лотианская и Оркнейская, все еще была очень хороша собой. Свет, падавший через узкое оконце, играл бликами в ее волосах, потемневших с клубничного золота ее юношеских лет до зрелой насыщенной меди. Ее глаза под удлиненными веками светились зеленым подобно изумрудам, а кожа сохранила сливочную гладкость былых времен. Чудесные волосы королевы были убраны золотом, в ушах и на горле у нее горели изумруды. Моргауза была облачена в платье цвета меди, и на сложенных на коленях изящных ручках переливались самоцветные камни.

Пять женщин позади трона – придворные дамы королевы – при всей изысканности своих одежд казались невзрачными и пожилыми. Те, кто знал Моргаузу, ни на мгновение не усомнился бы, что эта видимость была столь же тщательно спланирована, как и впечатление, которое производила сама королева. У ступеней возвышения и вдоль стен зала стояли около дюжины человек, не больше, и все же мальчику Мордреду казалось, что зал полон людей и любопытных взглядов еще более, чем внутренний двор дворца. Он поискал глазами Гавейна или кого-нибудь из младших принцев, но никого из них не увидел. Когда он вошел, несколько нервно помедлив у самых дверей, королева сидела вполоборота к нему, беседуя с одним из своих советников, низеньким и тучным седобородым человечком, который, склонившись в поклоне, смиренно внимал ее словам.

Затем она увидела Мордреда. Королева выпрямилась в своем высоком кресле, и опустившиеся длинные веки скрыли вспышку интереса, промелькнувшую в ее глазах. Кто-то подтолкнул мальчика в спину и прошептал ему на ухо:

– Иди. Подойди к возвышению и стань на колени.

Мордред повиновался. Он приблизился к королеве, но, когда он собирался опуститься на колени, движеньем руки она приказала ему остаться на ногах. Он ждал, выпрямив спину и расправив плечи, такой очевидно самодостаточный, и не делал попытки скрыть удивленье и восхищенье, которое испытывал при виде первой в своей жизни августейшей особы, восседающей на троне в пиршественном зале. Он просто стоял и смотрел во все глаза. Если наблюдатели ожидали, что он будет смущен или придет в замешательство, их ждало разочарованье. Тишина, повисшая в зале, таила в себе жадное любопытство, к которому примешивалось веселое удивленье. Королева и мальчик из рыбацкой хижины на островке тишины мерили друг друга глазами.

Будь Мордред на полдюжины лет старше, мужчины, возможно, гораздо скорее и лучше поняли бы снисхожденье, даже очевидное удовольствие, с которым королева разглядывала мальчика. Моргауза не делала тайны из своего пристрастия к красивым юношам, склонности, которой со смерти своего супруга позволяла себе предаваться в относительной безопасности и более или менее открыто. И действительно, Мордред был вполне представителен: его изящная стать, тонкая кость и выраженье пытливого, но сдержанного ума в глазах под раскинувшимися как птичьи крылья бровями делали его привлекательным в глазах любой женщины. Королева рассматривала его, напряженного (но вовсе не смущенного) из-за “лучшей праздничной” туники, единственной, что у него была, помимо повседневных обносок. Она помнила материю, посланную много лет назад для этой туники, отрез домотканой ткани, неровно окрашенной, что постыдились бы носить даже дворцовые рабы. Если бы из дворцовых сундуков пропало нечто лучшее, это пробудило бы ненужное любопытство. На шее мальчика красовалось ожерелье из неровно нанизанных раковин с каким-то деревянным талисманом в середине, который мальчик сам, наверное, вырезал из куска доски, выброшенной морем. Его ноги, покрытые пылью с ведшей через пустоши дороги, были хорошей формы.

Королева с удовлетвореньем отмечала все это, но видела она и другое: темные глаза, наследие испанской крови в жилах Амброзия, принадлежали Артуру; тонкую кость, нежный поджатый рот мальчик унаследовал от самой Моргаузы.

Наконец она произнесла:

– Тебя зовут Мордред, мне сказали?

– Да. – Голос мальчика охрип от робости. Он кашлянул, прочищая горло. – Да, госпожа.

– Мордред, – раздумчиво повторила она. Ее выговор, даже после стольких лет, проведенных на севере, оставался говором южных королевств большой земли, но говорила она четко и медленно и очаровательным голосом, так что он вполне понимал ее. Его имя она произнесла на северный островной манер. – Медраут, мальчик из моря. Так ты рыбак, как твой отец?

– Да, госпожа.

– Вот почему тебе дали такое имя?

Он помедлил, не понимая, к чему она клонит.

– Полагаю, да, госпожа.

– Ты полагаешь. – Она говорила легко, все ее внимание как будто было сосредоточено на складке, которую разглаживали ее тонкие изящные пальцы. Лишь главный советник королевы и Габран, ее нынешний любовник, хорошо знавшие ее, догадывались, сколь большое значенье имел ее следующий вопрос:

– Ты никогда не расспрашивал родителей?

– Нет, госпожа. Но я много чего еще умею, не только ловить рыбу. Я умею копать торф, я могу покрыть крышу и сложить стену, могу починить лодку и… и даже подоить' козу… – Он помедлил в нерешительности. По залу прокатилась рябь смешков, сама королева улыбалась.

– И скакать по скалам, словно молодой козлик. За что, – добавила она, – мне следует быть благодарной.

– Это пустяк. – К Мордреду вернулась утерянная было уверенность в себе. Нет нужды чего-либо бояться. Королева – прекрасная и добрая госпожа, как и говорила ему Суда, а вовсе не ведьма, как он воображал ее себе, и с ней на удивленье легко говорить. Он улыбнулся королеве: – Гавейн сильно растянул колено?

Новая волна шепота прокатилась по залу. “Ну надо же, Гавейн!” Сыну рыбаков невместно вести беседу с королевой, стоять тут прямо, словно он один из принцев, и глядеть ей прямо в глаза. Но Моргауза, по всей видимости, не видела в этом ничего необычного. Она оставила без вниманья бормотанье и шепотки, но внимательно наблюдала за мальчиком.

– Не слишком. Теперь, когда колено растерли мазью и наложили повязку, он ходит вполне сносно. Завтра он вновь вернется к своим занятьям с оружием. Он должен благодарить тебя за это, Мордред, и я тоже. Повторяю, мы тебе благодарны.

– Его бы и без меня скоро нашли, и я бы одолжил им веревку.

– Но они его не нашли, а ты дважды спускался по скале. Гавейн сказал мне, что это опасное место. Его бы следовало выпороть за то, что он полез туда, даже если он и принес мне таких великолепных птиц. Но ты… – Чудные зубки прикусили алую нижнюю губу, когда королева задумчиво изучала мальчика. – Ты должен получить зримое свидетельство моей благодарности. Чего бы ты хотел?

Поистине захваченный на сей раз врасплох, он уставился на нее во все глаза, сглотнул и начал бормотать, запинаясь, что-то о своих родителях, их бедности, надвигавшейся зиме и сетях, которые слишком часто латали, но она прервала его:

– Нет, нет. Это для твоих родителей, не для тебя самого. Для них я уже нашла дары. Покажи ему, Габран.

Молодой человек, светловолосый и красивой наружности, стоявший за королевиным троном, наклонился и достал из-за трона ларец. Когда он открыл его, Мордред углядел цветные мотки шерсти, тканое полотно, сетчатый кошель, в котором поблескивало серебро, заткнутую пробкой флягу, вероятно, с вином. Он покраснел как мак, потом побледнел. Происходящее с ним стало вдруг нереальным, словно он видел это во сне. Случайная встреча на утесе, слова Гавейна о награде, вызов в покои королевы – все это тревожило ему душу, разжигало воображенье, обещало внести перемены в однообразие тяжелых будней. Он пришел, ожидая получить самое большее – серебряную монету, доброе слово от королевы, быть может, какое-то лакомство из дворцовой кухни прежде, чем побежит назад домой. Но это – красота и доброта Моргаузы, непривычная роскошь и великолепие зала, богатые дары для его родителей и обещание, по всей видимости, чего-то большего для него самого… За растерянностью и оглушительным стуком сердца он смутно ощущал, что ему предлагают слишком много. Было тут что-то еще. Что-то во взглядах, которыми обменивались придворные, в оценивающем веселье в глазах Габрана. Что-то, чего он не понимал, но от чего ему делалось не по себе.

Габран со стуком захлопнул крышку ларца, но когда Мордред протянул руку, чтобы взять его, Моргауза остановила мальчика.

– Нет, Мордред. Не сейчас. Мы позаботимся о том, чтобы он попал к твоим родителям еще до наступления сумерек. Но нам с тобой ведь надо еще кое о чем поговорить, не так ли? Что пристало молодому человеку, перед которым в долгу будущий король Островов? Пойдем со мной. Мы поговорим об этом наедине.

Королева встала. Габран поспешно подошел, подставляя ей руку, чтобы она могла о нее опереться, но, оставив его без вниманья, Моргауза спустилась со ступенек и подала руку мальчику. Он неловко принял ее, но королева обратила его неловкость в грацию. Ее украшенные перстнями пальцы касались его запястья, словно перед ней был истинный придворный, провожающий ее после окончания аудиенции. Стоя, она была немногим выше него. Пахло от нее жимолостью и роскошно-пряным летом. У Мордреда закружилась голова.

– Пойдем, – мягко повторила она.

Придворные с поклонами расступились, освобождая им путь. Раб королевы отодвинул полог, прятавший резную дверь в стене зала. По обе стороны двери, вытянувшись по струнке, стояли два дюжих стражника с тяжелыми копьями. Мордред более не замечал ни любопытных взглядов, ни перешептывания. Сердце гулко билось у него в груди. Что таит в себе будущее? Чего ему ждать от этой беседы? Он не взялся бы даже гадать, но, разумеется, это снова будет что-то волшебное. Будущее таит для него что-то особое; удача улыбается ему устами королевы, касается его ее рукой.

Сам того не зная, он откинул со лба темные волосы жестом, унаследованным от Артура, и с высоко поднятой головой царственно сопроводил Моргаузу из большого зала ее дворца.

3

Крытый переход, ведший от дворца в королевины палаты, длинный и без единого окна, был освещен факелами, установленными в скобах через равные промежутки вдоль стен. Дверей из него было только две, и обе – в левой стене. За одной, должно быть, находилось помещение стражи; дверь была приоткрыта, и Мордред услышал доносившиеся из-за нее мужские голоса и перестук игральных камней. Другая открывалась во внутренний двор; мальчик вспомнил, что видел там солдат. Теперь она была заперта, но в дальнем конце перехода он заметил третью дверь: она была широко распахнута и ее особо придерживал слуга в ожидании, когда пройдут королева и ее свита.

За дверью ему открылся квадратный покой, служивший, очевидно, передней перед личными покоями королевы. Мебели в нем не было. Справа в узкое окно глядела полоска голубого неба и врывался шум моря и ветра. Напротив, в стороне, дальней от моря, находилась еще одна дверь, на которую Мордред поглядел с любопытством, тут же сменившимся благоговейным страхом.

Этот дверной проем был на удивленье широким и низким, таким же убогим и утопленным в землю, как вход в хижину его родителей. Утоплена эта дверь была и в стену, а над ней нависала тяжелая каменная плита; почти столь же массивными были и каменные косяки, стоявшие по обе стороны входа. Мальчик уже видел такие же врата раньше: они вели в древние подземелья, которые повсюду встречались на островах. Старики говорили, что их, как и высокие блоки, построил Древний народ, селивший в таких подземных жилищах, выложенных камнем, своих мертвецов. Но простой люд считал эти подземелья волшебными, называл их сидхами и полыми холмами. Утверждали, что сидхи охраняют проход в иной мир и что скелеты людей и животных, что нередко находили в этих подземельях, принадлежат тем безрассудным несчастным, которые слишком далеко забрели в темные земли иного мира и не смогли отыскать обратной дороги. Когда туман окутывал острова, что в этих ветреных морях было большой редкостью, говорили, что можно увидеть, как из полых холмов на одетых в золото скакунах выезжают боги и духи, а вокруг них витают печальные призраки умерших. Что бы из этого ни было правдой, жители островов избегали приближаться к курганам, скрывавшим такие подземные усыпальницы. Королевины палаты, очевидно, были построены возле одного из них, быть может, сам курган обнаружили, лишь когда стали закладывать фундамент. Теперь же проход в подземелье был запечатан тяжелой дубовой дверью с огромными железными засовами и висячим замком, призванным удержать взаперти то неизвестное, что притаилось во тьме подземных переходов.

Мордред тут же позабыл о подземельях, поскольку впереди растворилась высокая дверь, по обе стороны которой скучали два вооруженных стражника. За дверью ему открылись потоки солнечного света, тепло и ароматы и краски внутренних покоев королевы.

Комната, в которую они вошли, была точной копией покоя Моргаузы в Дунпельдире; уменьшенная, разумеется, копия, но на взгляд Мордреда – величественная. Солнечный свет лился в огромное квадратное окно, под которым стояла скамейка, яркими подушками превращенная в уютный и отрадный взору уголок. В нескольких шагах от скамьи в озерце солнечного света возвышалось позолоченное кресло. Возле кресла стояли скамеечка для ног и изящный столик. Опустившись в кресло, Моргауза указала Мордреду на скамью. Покорно сев, Мордред с бьющимся сердцем замер в молчании; придворные дамы, по слову королевы, удалились с вышиваньем в дальний угол покоя, к свету от другого окна. Поспешно явился слуга, чтобы с поклоном поднести королеве вино в серебряном кубке. По ее приказу он принес также чашу сладкого медового напитка для Мордреда. Отпив глоток, мальчик поставил чашу на подоконник. Хотя во рту и в горле у него пересохло, он не мог пить.

Выпив свое вино, королева протянула кубок Габрану, которому тоже, должно быть, были отданы некие приказы. Сперва он отошел к двери, где отдал кубок слуге, затем, выпроводив слугу, закрыл за ним дверь и удалился в дальний угол комнаты. Достав из чехла маленькую арфу, он присел с ней возле женщин и начал тихонько перебирать струны.

Только тогда королева заговорила вновь, и говорила она так тихо, что только лишь Мордред, сидевший подле нее, мог ее слышать:

– Ну, Мордред, а теперь давай поговорим. Сколько тебе лет? Нет, не отвечай мне, дай-ка взглянуть… Скоро тебе исполнится одиннадцать. Я верно говорю?

– Да… да, но, – заикаясь, изумленно переспросил мальчик, – но откуда тебе это известно? Ах да, тебе сказал Гавейн.

Королева улыбнулась.

– Я и без докладов моих подданных знаю все. О твоем рождении мне известно больше, чем тебе самому, Мордред. Догадываешься, почему?

– Как, госпожа? О моем рождении, ты сказала? Это ведь было до того, как ты поселилась у нас?

– Да. Я и король, мой супруг, держали тогда Дунпельдир в Лотиане. Разве ты никогда не слышал о том, что случилось в Дунпельдире за год до рожденья принца Гавейна?

Он покачал головой, так как все равно не решился бы заговорить. Он все еще не знал, зачем королева привела его сюда и почему она тайно говорит с ним в уединении личных своих покоев, но природное чутье подсказывало ему держаться настороже. Нет сомнений теперь, сейчас на него надвигается будущее, которого он страшился, но тянулся к нему всем своим существом, тянулся со странным, беспокойным и временами неистовым ощущением бунта против той жизни, для которой он был рожден и к которой он считал себя приговоренным до самой смерти, как вся родня его родителей.

Моргауза, все еще внимательно наблюдавшая за ним, вновь улыбнулась.

– Тогда выслушай меня. Скоро ты поймешь, почему…

Поправив складки роскошного платья, она заговорила легко, будто речь шла о какой-то малозначимой мелочи из далекого прошлого, словно рассказывала сказку ребенку при свете уютной ночной лампы:

– Тебе известно, что Верховный король Артур приходится мне сводным братом по отцу, королю Утеру Пендрагону. Давным-давно король Утер намеревался выдать меня замуж за короля Лота, и хотя он умер, не успев попировать на моей свадьбе, и хотя мой брат Артур никогда не был другом Лоту, свадьба все же состоялась. Мы надеялись, что благодаря союзу наших сердец завяжется если не дружба между королями, то союз двух королевств. Но то ли из зависти к воинской доблести короля Лота, то ли (как не уставали убеждать меня) из-за напраслины, возведенной на него чародеем Мерлином, который ненавидит всех женщин и воображает, что понес от меня обиду, король Артур держал себя с нами так, как пристало врагу, а не брату или просто сюзерену.

Она помолчала. Расширенные глаза мальчика неотрывно глядели на королеву, губы его были полуоткрыты. Она вновь разгладила платье, в голос ее закрались более низкие, печальные скорбные нотки.

– Вскоре после того, как король Артур взошел на трон Британии, злой чародей рассказал ему, что родился в Дунпельдире ребенок, сын местного короля, и что этот ребенок рожден ему на погибель. Верховный король не медлил ни минуты. Он послал своих лазутчиков в Дунпельдир, чтобы они разыскали и умертвили сыновей короля. О нет… – Она улыбнулась самой нежной своей улыбкой. – Не моих. Мои тогда не появились еще на свет. Но чтобы удостовериться в том, что в живых не осталось ни одного незаконнорожденного сына короля Лота, пусть даже этот ребенок родился неведомо для короля, Верховный король повелел своим верным людям умертвить всех младенцев Дунпельдира. – Голос ее пресекся от горя. – И потому, Мордред, в ту ужасную ночь солдаты отняли у матерей несколько дюжин младенцев. Детей погрузили на корабль и столкнули его в море, где он носился по воле ветров и волн, пока не разбился о скалы, а с ним утонули и все дети. Все, кроме одного.

Мальчик сидел неподвижно, словно скованный чарами.

– Меня? – сорвался с его уст едва слышный шепот.

– Да, тебя. Мальчика из моря. Теперь ты понимаешь, почему тебя назвали этим именем? Это была правда.

Королева как будто ждала ответа; от волненья хрипло мальчик сказал:

– Я думал, это потому, что я рыбак, как и мой отец. Многих мальчиков, кто помогает управляться с сетями, зовут Мордред или Медраут. Я думал – это как талисман, который должен уберечь меня от власти морской богини. Она мне раньше пела об этом песню. Я хотел сказать, моя мать пела мне одну песню.

Роскошные зеленые глаза распахнулись.

– Вот как? И что это была за песня?

Встретив взгляд этих зеленых глаз, Мордред вдруг опомнился. Он совсем позабыл предостереженье Сулы, но теперь оно вновь всплыло в его памяти. Но ведь в правде нет вреда?

– Колыбельную. Она пела мне ее, когда я был совсем мал. По правде сказать, я и не помню ее слов, один только напев.

Щелкнув пальцами, Моргауза отмахнулась от песенки.

– Выходит, ты никогда не слышал этой повести? Твои родители никогда не говорили о Дунпельдире?

– Нет, никогда. То есть, – он говорил с очевидным прямодушием, – только то, о чем говорят в округе. Я знаю, что некогда он был частью твоего королевства и что ты правила там со своим королем, что там родились на свет три старших принца. Мой отец… мой отец узнает новости, которые привозят корабли, приплывающие к нам из королевств за морем, изо всех этих удивительных земель. Он столько рассказывал мне, что я… – Он прикусил губу, потом не удержался и порывисто задал терзавший его вопрос: – Госпожа, как мои отец и мать могли спасти меня с корабля и привезти потом сюда?

– Не они спасли тебя с затонувшего корабля. Тебя спас король Лотиана. Когда он узнал, что сталось с похищенными детьми, он послал за ними корабль, но корабль пришел слишком поздно, чтобы спасти кого-либо, кроме тебя. Капитан увидел обломки, еще кружившие в водовороте, остов корабля, среди шпангоутов которого плавало что-то, похожее на тряпичный узел. Это был ты. Конец твоей пеленки зацепился за расщепленный рангоут, это и удержало тебя на плаву. Капитан выудил тебя из воды. По твоей одежде и пеленке, спасшей тебе жизнь, он узнал, кто ты. И потому поплыл с тобой на Оркнейские острова, где тебя могли бы взрастить в тайне и безопасности. – Она снова помедлила. – Ты уже догадался, почему, Мордред?

По глазам мальчика она видела, что это он давно уже угадал. Но, опустив веки, он ответил кротко, словно девчонка:

– Нет, госпожа.

Голос, поджатые губы, напускная девичья скромность – во всем этом было столько от самой Моргаузы, что королева едва не рассмеялась вслух, а Габран, ее любовник вот уже более года, позволил себе поднять взгляд от арфы и улыбнуться вместе со своей повелительницей.

– Тогда я скажу тебе. Два незаконнорожденных сына короля Лотиана в том избиении были умерщвлены. Но люди знали, что бастардов у него было трое. Третий спасся милостью морской богини, что удержала его на плаву среди обломков корабля. Ты – незаконнорожденный сын короля, Мордред, мой мальчик из моря.

Разумеется, он ждал таких слов. Королева всматривалась в его лицо в поисках искры радости или гордости или хотя бы раздумья. Но ничего такого в нем не нашла. Мальчик сидел, кусая губы, обуреваемый горестью, которую желал, но не смел высказать вслух.

– Что с тобой? – спросила наконец королева.

– Госпожа… – И снова молчание.

– Так в чем же дело? – произнесла она уже с ноткой нетерпенья. Вложив в руку мальчишки дар королевской крови, пусть даже и ложный, вельможная госпожа ожидала преклоненья, а не печали, которую не могла понять. Поскольку сама она всегда оставалась глуха к сердечным порывам, ей не могло прийти в голову, что тщеславие и жажда удовольствий могут бороться в ее сыне с привязанностью к приемным его родителям.

– Госпожа, – внезапно вырвалось у него, – . моя мать бывала когда-нибудь в Дунпельдире?

Моргауза, любившая играть людьми, словно они были дикими тварями, посаженными в клетку ей на забаву, улыбнулась мальчику и впервые за время этой беседы сказала ему чистую правду:

– Разумеется. Где же еще? Ты там родился. Разве я этого не сказала?

– Но она говорила, что всю свою жизнь прожила на Оркнеях! – в волнении воскликнул Мордред, так что на мгновенье оживленная болтовня в дальнем конце покоя смолкла, пока взгляд королевы не заставил ее дам опять склонить головы над рукодельем. Понизив вновь голос, мальчик с несчастным видом добавил: – И мой отец. Конечно же, он не знает, что она… что я…

– Глупый неразумный мальчик, ты не понял меня. – В голосе ее было медовое снисхожденье. – Бруд и Суда – приемные твои родители, взявшие тебя по приказу короля и по его же приказу вырастившие тебя в тайне. Сула сама потеряла сына и взялась вскармливать тебя. Не сомневаюсь, она одаривала тебя любовью и заботой, как если б ты был ее собственным сыном. Что до настоящей твоей матери, – поспешно предупредила она вопрос, который оглушенный такими откровеньями мальчик и не собирался задавать, – то о ней я тебе ничего не могу рассказать. Из страха она не сказала ничего, не пыталась вернуть тебя, и из страха перед Верховным королем молчали и все остальные. Возможно, она сама испытывала лишь благодарность, что может забыть обо всем. Я не задавала вопросов, хотя и знала, что один из мальчиков спасся. Потом, когда погиб король Лот, а я приехала сюда, чтобы родить младшего из моих сыновей и в безопасности воспитывать старших трех, я была готова предать все забвенью. Как следует поступить и тебе, Мордред.

Не зная, что сказать, мальчик молчал.

– Насколько мне известно, твоей матери, возможно, уже нет в живых. Мечтать о том, что настанет день и ты разыщешь ее, неразумно – и какая в том польза? Городская девчонка, минутное удовольствие короля? – Она внимательно всматривалась в глаза, поспешно скрывшиеся за опущенными веками, в лишенное всякого выраженья лицо. – Теперь Дунпельдир в руках короля, поставленного там Артуром. В розысках пользы не будет, Мордред, но они таят в себе большую опасность. Ты понимаешь меня? Что предпримешь ты, став взрослым мужем, – твоя забота, но ты поступишь благоразумно, если всегда будешь помнить, что король Артур – враг тебе.

– Так… выходит, я тот самый? Тот… что, что станет его погибелью?

– Кто знает? Такое решают лишь боги. Но король – человек тяжелый, а его советник Мерлин умен и жесток. Как по-твоему, станут они рисковать? Но пока ты остаешься на этих островах – и пока ты молчишь о том, что тебе известно, – тебе ничего не грозит.

Вновь повисло молчанье. Потом мальчик спросил, почти прошептал:

– Но зачем тогда ты рассказала мне это? Обещаю, я буду молчать обо всем, но почему ты хотела, чтобы я это знал?

– Потому что я в долгу пред тобой за спасенье Гавейна. Если б ты не помог ему, он, возможно, сам попытался взобраться бы на утес и разбился бы насмерть. Мне было любопытно поглядеть на тебя, и потому я послала за тобой под этим предлогом. Возможно, лучше бы было оставить тебя в неведении, оставить жить жизнью твоих приемных родителей. Они никогда не посмели б заговорить. Но после того, что случилось вчера… – Милый жест, почти словно себе самой в осужденье пожатье плечами. – Найдется немного женщин, пожелавших воспитывать бастарда своего супруга, но я и моя семья в долгу пред тобой, а я привыкла возвращать свои долги. И теперь, когда я увидела тебя и поговорила с тобой, я решила, как отплатить тебе.

Мальчик промолчал. Он словно перестал дышать. Из дальнего угла покоя доносились струнные переборы и приглушенные голоса придворных дам.

– Тебе десять лет, – изрекла королева Моргауза. – Ты здоровый и рослый мальчик, и я думаю, ты мог бы быть мне полезен. Немного есть на островах людей, в чьих жилах течет подходящая кровь и кто выказывает задатки настоящего вождя. В тебе я, кажется, вижу и то, и другое. Пора тебе оставить дом приемных родителей и занять свое место подле остальных принцев. Ну, что ты на это скажешь?

– Я… я сделаю так, как ты пожелаешь, госпожа, – пробормотал, заикаясь, мальчик.

Это было все, что он мог сказать. В голове его кружились, словно мотив арфы, одни и те же слова: “Остальные принцы. Пора тебе занять свое место подле остальных принцев…” Потом, быть может, он с привязанностью и сожаленьем вспомнит о приемных матери и отце, но сейчас перед его мысленным взором вставали лишь смутные, но ослепительные картины будущего, о котором он не смел даже мечтать. И эта женщина, эта прекрасная вельможная госпожа по милости своей предлагает ему, бастарду своего супруга, место подле своих собственных, законнорожденных принцев. Мордред, повинуясь порыву, которого не знал никогда раньше, соскользнул со скамьи и опустился на колени у ног Моргаузы. Движеньем одновременно грациозным и трогательно безыскусным он приподнял складку медвяного бархата и поцеловал ее. Устремив на нее полный преклонения взор, мальчик прошептал:

– Я готов послужить тебе моей жизнью, госпожа. Только попроси. Она твоя.

Его мать улыбнулась ему сверху вниз, удовлетворенная достигнутой победой. Она коснулась его волос, жест, от которого кровь прилила к его щекам, потом снова откинулась на подушки – красивая хрупкая королева, нуждающаяся в сильной руке и в остром мече, что защитили бы ее.

– Я не обещаю тебе легкой службы, Мордред. Одинокая королева нуждается во всей любви и защите, которые могут подарить ей верные воины. Ты будешь обучаться воинскому искусству вместе со своими братьями и жить ты будешь здесь же, в моем дворце. А теперь ты отправишься в Тюленью бухту, чтобы попрощаться со своими родителями и привезти сюда свои вещи.

– Сегодня? Сейчас?

– Почему бы и нет? Когда принято решенье, наступает пора действовать. С тобой поедут Габран и раб, чтоб нести твое имущество. А теперь отправляйся.

Мордред, слишком растерянный и пораженный случившимся, чтобы упомянуть о том, что все свое мирское имущество он способен унести сам, притом в одной руке, поднялся на ноги, потом склонился поцеловать протянутую ему руку. Следует заметить, что на сей раз этот жест придворного вышел у него почти естественно.

На том королева отвернулась, давая понять, что аудиенция окончена. Подле Мордреда возник Габран, который повлек его за собой из покоя и дальше по коридору, во внутренний двор, где небо, расцвеченное закатом, уже тускнело с приближением сумерек, и ветерок доносил запах костров, на которых варили ужин.

Подбежал слуга, по одежде конюх, и подвел им уже оседланную лошадь. Это был крепкий островной пони сливочного цвета и лохматый словно овца.

– Поспеши, – сказал Габран, – мы и так опоздаем к ужину. Полагаю, ты не умеешь ездить верхом? Нет? Ладно, садись позади меня. Слуга последует за нами пешком.

Но Мордред не спешил садиться в седло.

– В том нет нужды. Мне нечего даже везти. И тебе нет нужды ехать со мной, господин. Если ты останешься и отужинаешь, я могу сбегать домой и…

– Ты скоро узнаешь, что если королева сказала, что я должен отвезти тебя, значит, я должен отвезти тебя. – Габран не потрудился объяснить, что данный ему приказ был намного более подробным и ясным. “Не дай ему поговорить наедине с Сулой, – велела Моргауза. – О чем бы она ни догадывалась, она еще ничего не успела ему рассказать. Но теперь, зная, что вот-вот его потеряет, кто знает, чего она может наговорить? Мужчина роли не играет: он слишком глуп, чтобы угадать истину, но даже он может рассказать мальчишке правду о том, как его по договоренности привезли сюда из Дунпельдира. Так что отвези его, глаз с него не спускай и побыстрей привези его назад. Я позабочусь о том, чтобы он никогда больше туда не вернулся”.

И потому Габран решительно заявил:

– Давай же руку!

Вот так, с Мордредом за спиной, цеплявшимся за него словно молодой сокол за ком войлока, любовник королевы пустил сливочного пони рысью по дороге, ведущей в Тюленью бухту.

4

Сула сидела у двери хижины: спеша поймать последние лучи заходящего солнца, она чистила рыбу со вчерашнего улова, чтобы выложить ее завтра вялиться на солнцепеке. Когда лошадь выехала на вершину утеса, полого спускавшегося в этом месте к бухте, она как раз спускалась с деревянной бадьей к берегу, чтобы выбросить требуху на гальку, где курицы ожесточенно спорили с морскими птицами за свою долю вонючих отбросов. Шум стоял оглушительный; огромные чайки с криком налетали друг на друга, гоняли кур и своих же товарок, а ветер с моря относил в бухту омерзительный запах рыбьих потрохов.

Не успел еще Габран натянуть поводья, как Мордред уже соскользнул с крупа его коренастой верховой.

– Если ты соблаговолишь подождать здесь, господин, я только бегом отнесу это вниз и заберу свои вещи. Я скоро вернусь. Много… много времени это не займет. Наверно, мать ожидала чего-то подобного. Я поспешу, как смогу. Может, мне можно будет вернуться сюда завтра? Просто поговорить, если они захотят?

Габран, не удостоив его слова ответом, спешился и, перекинув поводья через голову лошади, повел ее в поводу. Когда Мордред, из предосторожности прижимая к себе ларец, начал спускаться вниз, слуга королевы двинулся за ним следом.

Повернув прочь от берега к хижине, Сула наконец увидела их. Она уже давно поглядывала на вершину утеса, ожидая возвращения Мордреда, и теперь, завидев, кто его сопровождает, застыла на несколько мгновений, непроизвольно прижимая к животу осклизлую бадью. Потом, опомнившись, она швырнула бадью у входа в хижину и поспешила внутрь. Она зажгла лампу, тусклый желтый свет полился наружу сквозь щель в пологе.

Отодвинув полог, мальчик радостно вбежал внутрь, держа перед собой ларец.

В тот день в убогой хижине не было и следа дыма. Погожими летними днями Сула варила еду в глиняной печурке снаружи, над огнем, разведенным из сушеных водорослей и навоза. Но крохотная бухточка давно уже насквозь пропиталась рыбной вонью, и внутри от запаха бакланьего сала, которым заправляли лампу, тут же начинало першить в горле. Хотя Мордред прожил среди этих запахов всю свою жизнь, теперь, когда воспоминанья об ароматах и красках королевского дворца еще живо стояли в его памяти, мальчик отметил их со смесью жалости, стыда и того, что он по молодости не мог распознать как отвращение к себе; стыда потому, что Габран, по всей очевидности, намеревался зайти внутрь вместе с ним, и вины за то, что ему стыдно перед слугой королевы.

К огромному его облегченью, Сула была одна. Она как раз вытирала руки о тряпку.

Кровь из порезанного пальца смешивалась на тряпке с рыбьей слизью и чешуей. На острие кремневого ножа, что лежал на столе, тоже алела каемка крови.

– Мама, ты порезала руку!

– Пустяк. Тебя надолго задержали во дворце.

– Я знаю. Сама королева желала поговорить со мной. Только послушай, мне столько всего надо тебе рассказать! Сам дворец – удивительное место, и меня отвели в палаты госпожи королевы… Но сперва посмотри, мама! Она дала мне подарки.

Поставив ларчик на стол, он откинул крышку.

– Посмотри, мама! Вот серебро для вас с отцом, и материя, погляди, ну разве не хороша? И толстая к тому же, сойдет для зимней одежды. И фляга доброго вина, и каплун из дворцовой кухни. И все это для тебя…

Его голос смущенно затих. Сула даже не взглянула на его сокровища. Она все еще раз за разом вытирала руки о сальную тряпку.

Внезапно Мордред потерял терпенье. Выхватив из ее рук тряпку, он швырнул ее наземь, подвинув при этом поближе ларец.

– Ты что, не хочешь даже поглядеть на них? Не хочешь даже узнать, что сказала мне королева?

– Я вижу, что она была щедра к нам. Всем известно, какой она бывает щедрой, когда на нее накатит. А чем она одарила тебя?

– Обещаньями, – произнес от двери Габран, который как раз пригнулся, чтобы не задеть головой за низкую притолоку.

Когда он выпрямился, мальчик увидел, что слуга королевы почти касается головой каменного потолка. Габран был одет в желтую тунику до колен с темно-зеленой узорчатой каймой по подолу. На перехватывавшем тунику поясе мерцали желтые камни, на шее у Габрана красовалось ожерелье из кованой меди. Он был хорош собой, и правильные черты его лица лишь подчеркивали грива светлых, как ячменная солома, волос, падавшая ему на плечи, и синие глаза северянина. В его присутствии привычная хижина теперь показалась мальчику еще более убогой и закопченной, чем была раньше.

Если Мордред и сознавал это, то Суле не было до того дела. Богатые одежды и осанка посланца королевы не произвели на нее никакого впечатления: она взглянула на Габрана в упор, как поглядела бы на врага.

– Какие еще обещанья? Габран улыбнулся.

– Только того, что положено иметь каждому мужчине, а Мордред выказал себя таковым или по крайней мере так думает королева. Чашу и блюдо для мяса и орудия труда.

Сула глядела на него в упор, губы ее беззвучно шевелились. Она не спросила королевина посланца, что тот имеет в виду. Не произнесла она и ни одного слова приветствия и гостеприимства, столь естественного для жителей островов.

– Все это у него есть, – сурово отрезала вместо этого она.

– Но не то, что ему полагается, – мягко возразил Габран. – Тебе, как и мне, известно, женщина, что чаша его должна быть украшена серебром и что орудия его – не мотыга и рыболовные снасти, а меч и копье.

Ожиданье и страх перед тем, что должно свершиться, никогда не в силах подготовить человека к наступлению той самой решающей минуты. Словно он пронзил ей грудь копьем. Сула вскинула руки, потом упала на табурет возле стола, уткнувшись лицом в грязный передник.

– Не надо, мама! – вскричал Мордред. – Королева… она рассказала мне… ты сама знаешь, что она мне рассказала! – Потом он горестно воззвал к Габрану: – Я думал, она все знает! Я думал, она поймет.

– Она не понимает. Ты не понимаешь, Сула? Кивок. Женщина начала раскачиваться на табурете, словно в глубоком горе, но с ее уст не сорвалось ни звука.

Мордред колебался. Среди неотесанных и грубоватых жителей островов проявления привязанности были в диковинку. Он подошел к Суле, но ограничился лишь тем, что коснулся ее плеча.

– Мама, королева рассказала мне всю правду. Как вы с отцом забрали меня у капитана, который нашел меня, как вы взялись воспитывать меня как собственного сына. Она рассказала мне, кто я… во всяком случае, кем был мой настоящий отец. И потому теперь она считает, что я должен жить с остальными… с остальными сыновьями короля Лота и прочими вельможами и учиться владеть оружьем.

Сула все еще не могла произнести ни слова. Габран, наблюдавший за ней от двери, даже не шевельнулся.

Мордред попытался снова:

– Мама, ты не могла не знать, что настанет день и мне все расскажут. А теперь я знаю… ты не должна об этом жалеть. Я сам не могу об этом жалеть, должна же ты это понять. Это ничего не меняет, мой дом по-прежнему здесь, и вы с отцом все так же… – Он сглотнул. – Ты же знаешь, вы всегда будете моей семьей, правда, поверь мне! Однажды…

– Да уж, однажды… – сурово оборвала она его.

Передник упал ей на колени. В неверном свете сальной лампы испачканное грязью с передника лицо ее было болезненно бледным. На прислонившегося к стене у двери роскошно одетого Габрана она даже не взглянула. Мордред с мольбой глядел в ее такое родное лицо; во взгляде его сквозили сыновняя любовь и горе, но было в нем что-то, в чем женщина распознала мечтательное возбужденье и честолюбие, и железную решимость идти своей дорогой. Она в глаза не видела Артура, Верховного короля всей Британии, но, глядя на Мордреда, узнавала в мальчике его сына.

– Да уж, однажды, – с тяжелым сердцем повторила она. – Однажды ты вернешься, взрослый и богатый, чтобы одарить золотом тех, кто вскормил тебя. Но сейчас ты пытаешься уверить меня, что ничего не переменилось. Что бы ты сейчас ни говорил, не имеет значенья, кто ты есть…

– Я такого не говорил! Разумеется, это имеет значенье! Кто не порадовался бы, узнай он, что он сын короля? Кто не ухватился бы за шанс носить оружие и, быть может, когда-нибудь отправиться за море и увидеть далекие королевства большой земли, где решаются дела этого мира? Когда я говорил, что ничто не переменилось, я имел в виду привязанность и любовь, что я испытываю к тебе и отцу. Но я ничего не могу с собой поделать: я хочу жить во дворце! Пожалуйста, попытайся понять. Я не могу делать вид, что мне жаль, что королева предложила мне место в своей свите.

Горе в его лице и голосе мальчика внезапно заставили Сулу смягчиться.

– Конечно, не можешь, малыш. Прости старуху, которая так долго страшилась этой минуты. Разумеется, ты должен оставить меня. Но разве обязательно делать это сейчас? Зачем здесь этот разодетый господин? Он что, ждет, чтобы отвезти тебя назад?

– Да, мне велели собрать мои пожитки и возвращаться немедля.

– Тогда собирай их. Твой отец вернется не раньше, чем с вечерним приливом. Ты придешь повидаться с ним, как только тебя отпустят. – Во взгляде ее промелькнуло подобие слабой улыбки. – Не волнуйся, малыш, я расскажу ему, что случилось.

– Он ведь тоже обо всем знает, правда?

– Разумеется, знает. И он поймет, что чему быть, того не миновать. Думаю, он заставил себя забыть об этом, хотя я уже год или около того ожидала этого. Да, я видела это в тебе, Мордред. Кровь дает себя знать. И все же ты был нам хорошим сыном, сколь бы ни терзался тоской по чему-то иному… мы получали за тебя плату, ты это знаешь? Откуда, по-твоему, взялись деньги на добрую лодку и иноземные сети? Я вскормила бы тебя и без платы взамен младенчика, которого прибрала к себе богине; ты и был как родной наш сынок и даже лучше. Да, мы станем горько тосковать по тебе. Рыбалка – нелегкое ремесло, а отец твой стареет, и свою лямку ты тянул не хуже других, это уж точно.

Что-то дрогнуло в лице мальчика.

– Я не уйду! – внезапно вырвалось у него. – Я не оставлю вас, мама! Никто не сможет меня заставить!

– Ты уйдешь, дружок, – печально отозвалась она. – Теперь, когда ты видел иную жизнь, испробовал ее, ты уйдешь. Так что собирай свои вещи. Вон тому господину не терпится вернуться.

Мордред перевел взгляд с Сулы на Габрана. Последний кивнул и сказал добродушно:

– Нам надо спешить. Ворота скоро закроют.

Мальчик отошел к своей постели. Кроватью ему служила каменная полка возле стены, мешок, набитый сухим папоротником, был ему тюфяком, поверх него было наброшено синее покрывало. Из ниши в стене под выступом мальчик достал немногие свои пожитки. Рогатку, несколько рыболовных крючков, старую рабочую тунику. Сандалий у него не было. Рыболовные крючки, а с ними и старую тунику он положил назад на постель. Над рогаткой он немного поколебался. Он провел пальцем по гладкой деревяшке, так легко ложившейся ему в руку, пощупал мешочек с голышами, круглыми и блестящими, которые с таким тщанием отобрал из гальки на морском берегу. Потом он отложил и их. Сула безмолвно наблюдала за ним. Словно в памяти и ее и мальчика одновременно всплыли слова Габрана: “Орудия его труда – меч и копье…”

– Я готов. – В руках мальчика был один только нож.

Если кто-то из них и уловил смысл этого мгновенья, то не сказал ни слова. Габран протянул руку к дверному пологу. Еще прежде, чем он успел коснуться его, грубая материя отодвинулась: в хижину ворвалась коза. Встав с табурета. Сула потянулась за миской, чтобы сцедить в нее молоко.

– Теперь тебе пора идти. Возвращайся, когда сможешь или когда тебя отпустят, и расскажи нам с отцом, каково жить во дворце.

Габран приподнял полог, и Мордред медленно направился к двери. Что еще он мог сказать? Слов благодарности было недостаточно, и вместе с тем они были излишни.

– До свиданья, мама, – неловко сказал он и вышел на вольный воздух. Габран дал пологу упасть за их спинами.

Отлив сменялся приливом, и посвежевший ветер разогнал запах рыбы. В лицо Мордреду пахнуло сладковатым запахом цветущих вересковых пустошей. Он словно окунулся в иную реку.

Габран отвязывал лошадь и неловко возился с узлами в сгущавшихся сумерках. Мордред помедлил, потом стремглав бросился назад в вонючую полутьму хижины. Сула доила козу и даже не подняла головы. Мордред увидел, как по грязной ее щеке прокладывает себе дорогу, словно улитка по валуну, капелька влаги. Он остановился на пороге и, цепляясь за полог, произнес поспешно и хрипло:

– Я буду приходить всякий раз, как меня будут отпускать, честное слово, я буду приходить. Я… я позабочусь о вас с отцом. Настанет день… настанет день, когда, обещаю, я стану большим человеком, и я позабочусь о вас обоих.

Но Сула словно не слышала его.

– Мама.

Она не подняла глаз. И руки ее ни на миг не остановились.

– Надеюсь, – прошептал Мордред, – мне никогда не придется узнать, кем была моя настоящая мать.

Повернувшись, он выбежал в сгустившуюся тьму.

– Что скажешь? – требовательно спросила Моргауза.

Времени было далеко за полночь. В спальном покое королевы они с Габраном были одни.

Во внешнем покое спали придворные дамы, а в спальне за ним давно уже погрузились в сон пятеро ее детей – четыре сына Лота и пятый – Артуров сын. Но королева и ее любовник еще не ложились. Королева сидела подле очага, где тихонько тлел торф. Она была облачена в длинную сливочно-белую спальную робу и ночные башмачки из зимнего меха голубого зайца, что водится на Верхнем острове. Не заплетенные в косу длинные волосы рассыпались у нее по плечам и поблескивали в свете очага. В этом мягком свете сама она казалась юной двадцатилетней девой и притом девой сказочно прекрасной.

Хотя теперь, как и всегда, один ее вид вызывал в нем трепет, молодой человек знал, что сейчас не время выказывать свои чувства. Все еще полностью одетый, с волглым плащом, перекинутым через руку, он держался на почтительном расстоянии и ответил, как полагается отвечать подданному своей повелительнице:

– Все улажено, госпожа. Дело сделано так, как ты того пожелала.

– Никаких следов насилия?

– Никаких. Они спали или были слишком пьяны от присланного тобой вина.

Полуулыбка, какую невинные сочли бы невинной, тронула королевины губы.

– Отпей они даже глоток, Габран, его бы хватило. – Она подняла к нему восхитительно нежный взор, увидела в его глазах одно лишь слепое обожанье и добавила: – Неужели ты думал, что я стану рисковать? Не настолько ты глуп. Итак, это было легко?

– Очень легко. Все потом скажут, что они выпили слишком много и потому были беспечны, а потом упала лампа, и растопленное сало плеснуло на постель, и… – Он развел руками.

Королева удовлетворенно вздохнула, но что-то в голосе верного слуги ее насторожило. Хотя Моргауза ценила его и отчасти даже привязалась к своему молодому и красивому любовнику, она не задумываясь избавилась бы от него, если бы это соответствовало ее планам; но пока в нем была нужда, и потому его следовало держать на коротком поводке.

– Слишком просто, думаю, хотел ты сказать, Габран? – нежно и мягко спросила она. – Знаю, мой милый. Воины, такие как ты, не любят легкой охоты, а убивать таких людишек все равно что забивать скотину – никакого труда для настоящего охотника. Но это было необходимо. И ты сам это знаешь.

– Да, пожалуй.

– Ты говорил, тебе показалось, что женщина что-то знала.

– Или догадывалась. Трудно сказать. Все эти рыбаки выглядят что побитые морем водоросли. Я не могу сказать с уверенностью. Было что-то в том, как она говорила с мальчиком, и в том, как она глянула на него, когда он сказал, что ты сказала ему всю правду… – Тут он немного помедлил. – Если так, это значит, что она… что оба они все эти годы хранили молчанье.

– И что с того? – вопросила королева. Она рассеянно протянула руку к теплу очага. – Это еще не означает, что они продолжали бы и дальше хранить его. Раз я забрала мальчика, они могли бы счесть себя обиженными, а недовольные люди опасны.

– Но неужели они посмели бы заговорить? И с кем?

– Ну как же, с самим мальчиком. Ты сам говорил, что Сула упрашивала мальчика возвращаться в хижину, и вполне естественно, что поначалу он стал бы рваться туда. Хватило бы одного слова, одного намека. Ты знаешь, чей он сын; ты видел его. Да хватит одного дуновенья, чтобы разжечь такой пожар честолюбия и амбиций, какой способен порушить все мои планы на будущее. Поверь мне на слово, это было необходимо. Габран, мой милый мальчик, возможно, ты и лучший любовник, о котором женщина может мечтать на своем ложе, но тебе никогда не удалось бы править королевством обширнее того самого ложа.

– К чему мне королевство?

В награду она одарила его улыбкой, в которой к нежной привязанности примешивалась насмешка. Осмелев, он сделал шаг вперед к очагу, но она остановила его:

– Подожди. Подумай. На сей раз я скажу тебе почему. И не делай вид, что ни разу не пытался предугадать моих планов на этого бастарда. – Она повертела перед собой рукой, очевидно, с удовольствием наблюдая за игрой самоцветных камней в своих перстнях, потом, уверенная в своей власти, подняла взор: – Отчасти ты, возможно, прав. Быть может, я слишком рано спустила на зайцев ястреба и слишком поспешила с охотой. Но мне представился случай забрать мальчишку из дома его приемных родителей и ввести его во дворец, не возбудив при этом особого любопытства. Кроме того, ему уже десять лет – самое время преподать ему воинские уменья и манеры настоящего принца. А как только я сделала первый шаг, за ним неизбежно должен был последовать и второй. До тех пор, пока не настанет подходящий момент, мой братец Артур не должен услышать и намека о местонахождении мальчишки. Не должен пронюхать об этом и его архимаг Мерлин, а в расцвете своей силы чародей ведь слышал, о чем шуршат тростники на Святом острове. Как бы ни был он стар и глуп, нам нельзя рисковать. Не для того я хранила в секрете сына Артура и его тайну, чтобы сейчас его у меня отобрали. Он – мой пропуск в Верховное королевство. Когда он будет готов отправиться туда, я отправлюсь с ним вместе.

Теперь любовник снова всецело в ее власти, с улыбкой заметила про себя королева. Довольный собой, польщенный ее доверием, жаждущий услужить.

– Ты хочешь сказать, что вернешься с ним в Дунпельдир?

– Нет, не в Дунпельдир. В сам Камелот.

– К Верховному королю?

– А почему бы и нет? Законного сына у моего брата нет, и если верить депешам и слухам, маловероятно, что таковой у него родится. Мордред – мой пропуск к Артурову двору… А дальше, кто знает.

– Ты столь уверена в таком исходе, – рискнул заметить Габран.

– Да, я уверена. Я это видела. – Заметив взгляд любовника, королева улыбнулась. – Да, мой милый, в омуте. Он был прозрачен как кристалл – ведьмовской кристалл. Я и мои сыновья – все мои сыновья – в Камелоте, облаченные для пира и подносящие дары.

– Тогда, разумеется… не-то чтобы я усомнился в твоих приказах, но… разве это не означает, что и без сегодняшнего деянья тебе б ничего не грозило?

– Возможно. – В голосе ее звучало одно лишь безразличье. – Нам не всегда под силу верно читать знаки, и может статься, богиня уже знала, что будет свершено сегодня. Теперь же я уверена, что мне ничто не угрожает. Все, что мне нужно – это дождаться смерти Мерлина. Уже дважды, как тебе известно, сюда доходили известия о его смерти, и дважды я успевала возрадоваться, прежде чем обнаруживала, что эти россказни лживы и что старый дурак еще цепляется за жизнь. Но вскоре настанет день, когда такая весть будет правдива. Я об этом позаботилась, Габран. И когда такой день настанет, когда Мерлин темной тенью перестанет маячить за плечом Артура, тогда я смогу явиться в Камелот без опаски и привезти с собой Мордреда. С братом я справлюсь… И если не так, как управилась с ним когда-то, то как сестра, у которой осталось еще немало власти и немного красоты…

– Госпожа… Моргауза…

На это королева рассмеялась нежно и протянула ему руку.

– Ну же, Габран, для ревности тут нет причины! И бояться меня тоже нет нужды. Ты сам знаешь, что делать с ведьмовством, какое я могу обратить против тебя. Труды, что еще предстоят тебе в остаток ночи, придутся тебе более по вкусу, чем те, с которых эта ночь началась. Иди же в постель. Благодаря тебе теперь все благополучно. Ты послужил мне более чем верно.

“Как и они”. Но этой мысли Габран не высказал вслух. И вскоре, избавившись от мокрых одежд и лежа на широкой постели подле Моргаузы, он забыл об этой мысли, как забыл о двух мертвых телах, которые оставил в дымящемся остове хижины на берегу Тюленьей бухты.

5

Мордред проснулся рано, в обычный свой час.

Остальные мальчики еще спали, но в эту предрассветную пору отец всегда поднимал его со словами, что пора приниматься за работу. Несколько минут он лежал, оглядывая новую комнату вокруг себя и не понимая, где он очутился, а потом все вспомнил. Он – в королевских палатах. Он – сын короля, и остальные королевские дети спят здесь же, в одной с ним опочивальне. Старший из них, принц Гавейн, лежал подле него, в одной с ним кровати. В другой спали три младших принца: близнецы и маленький Гарет.

У него еще не было возможности переговорить с ними. Вчера вечером, когда Габран привез его назад во дворец, Мордреда отдали на попечение старухи, бывшей некогда кормилицей принцев; она еще состоит, пояснила ему старуха, нянькой при Гарете и заботится об одежде мальчиков и до некоторой степени – об их благоденствии. Старуха отвела Мордреда в каморку, заставленную ларями и сундуками, из которых подобрала ему новую одежду. Оружия ему пока не будет; завтра успеет получить, кисло буркнула старуха, ждать недолго, и надо думать, он немедля забьет себе голову резней и убийствами, как все они. Ох уж эти мужчины! Мальчишки – тоже не сахар, но их хотя бы приструнить еще можно, и пусть он зарубит себе на носу, она теперь, может, и в преклонных годах, но вполне в силах задать добрую порку, если потребуется… Мордред молчал и слушал, все оглаживая и щупая добрую новую тунику и пытаясь не зевать, пока старуха хлопотала вокруг него. Из ее болтовни – а старая Эйсла не умолкала ни на минуту – он заключил, что королева Моргауза была своеобразной, переменчивой, чтобы не сказать большего. То она брала мальчиков с собой на верховую прогулку, показывая им, как охотиться, по обычаю большой земли, с соколом и собаками, и до поздней ночи пичкала их различными яствами на обильном пиру; то на следующий день мальчики оказывались позабыты, им запрещалось даже входить в ее покои, а потом вновь их вызывали среди ночи послушать менестреля или развлечь заскучавшую неугомонную королеву рассказами о том, как провели день. Более того, обходилась она с сыновьями неровно. Вероятно, единственным принципом римских времен, которого придерживалась королева Моргауза, был “разделяй и властвуй”. Гавейну, как старшему и наследнику, предоставлялось больше свободы и некоторые привилегии, недоступные для остальных; Гарет, младший сын, родившийся после смерти отца, был любимцем. Оставались близнецы, которые, как заключил по поджатым губам и покачиванию головой Эйслы Мордред, и без постоянных трений, вызываемых ревностью и разочарованиями, были упрямы и неуживчивы.

Когда наконец добрый час спустя Мордред, перебросив через локоть аккуратно сложенные новые одежды, последовал за кормилицей в опочивальню, он был даже рад, когда обнаружил, что все мальчики легли еще до него и теперь беспробудно спят. Эйсла осторожно забрала Гарета из постели Гавейна, потом откатила в сторону близнецов и пристроила к ним в кровать малыша. Ни один из троих даже не шелохнулся. Подоткнув вокруг них меховое одеяло, кормилица жестом указала Мордреду на место подле Гавейна. Раздевшись, он скользнул в нагретую постель. Старуха, едва слышно бормоча себе под нос, повозилась еще несколько минут, складывая на лари у постелей разбросанную повсюду одежду принцев, а потом удалилась, мягко притворив за собой дверь. Не успела она еще выйти из комнаты, как Мордред уже погрузился в сон.

А теперь в окно лился свет, настал новый день, и сна у него ни в одном глазу. Мордред с наслаждением потянулся, чувствуя, как в нем нарастает радостное возбужденье. Он нутром чувствовал, что этот день принесет ему нечто новое. Постель была теплая и чистая и лишь смутно пахла тонко выделанным мехом, из которого было сшито одеяло. Спальный покой принцев был большой и, на взгляд Мордреда, – богато обставленный: меж двумя широкими кроватями стояли сундуки для одежды и перед дверью, закрывая доступ сквознякам, висел толстый занавес. И пол, и стены были облицованы большими плитами вездесущего серого песчаника. Несмотря на то что на дворе стояло лето, в этот ранний час в опочивальне было очень холодно, но здесь было много чище, чем после самой дотошной уборки в хижине Сулы, и что-то в душе мальчика потянулось к этой чистоте как к чему-то позабытому, но желанному. Между кроватями помещалось узкое окно, в которое залетал прохладный и чистый утренний ветерок, несший с собой запах воды и соли.

Мордред не мог больше лежать спокойно. Гавейн спал, свернувшись по-щенячьи клубком в груде мехов. Что до близнецов, спавших на второй кровати, то за краем одеяла виднелись лишь их макушки. Гарета они столкнули на самый край, так что малыш отчасти свесился с кровати, но тем не менее спал беспробудным сном.

Мальчик потихоньку выскользнул из кровати. Прошлепав босыми ногами по полу, он стал коленями на сундук и выглянул в окно. Окно выходило на дальнюю от моря сторону; вывернув шею, Мордред увидел внутренний двор и главные ворота в стенах, окружавших дворец. Шум моря доносился сюда лишь глухим бормотанием под беспрестанные крики и стоны чаек. Мордред поглядел в другую сторону, где за стенами холма расстилалась вересковая равнина, мягко поднимаясь к вершине пологого холма, а через нее взбиралась на гребень поросшая дерном дорога, зеленая на фоне сизого вереска. За этим гребнем, как за горизонтом, лежал дом его приемных родителей. Его отец, наверно, сейчас запивает водой утреннюю краюху хлеба, а потом отправится в море. Если Мордред хочет повидать его (чтобы поскорей с этим покончить, произнес шепоток и тут же был задавлен на темных, едва сознаваемых задворках его мыслей), пойти надо сейчас.

На сундуке лежала новая туника, которую ему дали прошлой ночью, а возле нее плащ, фибула и кожаный пояс с застежкой из бронзы. Но уже протянув руку за этой новой драгоценной одеждой, он передумал и, коротко передернув плечами, подобрал с полу старое платье, брошенное вчера в угол, и поспешно натянул через голову голубую тунику. Поднырнув под занавес у двери, он выскользнул из комнаты и босиком прокрался по холодным каменным коридорам в большой зал.

В зале еще все спали, но во дворе уже сменялась стража и сновали слуги. Никто не остановил его, никто не заговорил с ним, когда он осторожно пробирался через загроможденный козлами и лавками зал к дверям, ведущим во двор. Ворота во внешних стенах стояли открытые настежь, и пара крестьян втаскивала во двор огромную телегу, доверху груженную пластами нарезанного торфа. Пара стражников лениво наблюдали за ними у караульной, жуя ячменные лепешки и по очереди отхлебывая из рога с элем.

Когда Мордред подошел ближе, один из стражников, глянув поверх обода рога, заметил его, толкнул локтем второго и произнес что-то неразборчивое. Мальчик помялся, он почти что ждал, что его вот-вот остановят или, уж во всяком случае, допросят, какое у него дело, но ни один из стражей и не думал делать ничего подобного. Вместо этого первый поднял руку, словно отдавая ему честь, а потом отступил на шаг, давая Мордреду пройти.

Пожалуй, ни одна из величественных и пышных церемоний, которые принцу Мордреду случалось видеть за свою жизнь, не могла бы равняться с этой. Сердце у него подпрыгнуло, забилось, словно у самого горла, и он почувствовал, как краска прилила к его щекам. Но ему удалось заставить себя спокойно произнести “Доброго вам дня”, после чего он гордо вышел из ворот дворца и бегом припустил по зеленой дороге, уходившей на пустоши.

Он бежал по дороге, а сердце его все еще взволнованно билось. Солнце встало, и впереди стелились длинные тени. Блестела, тонким паром поднималась с травинок роса, капли ее горели в солнечных лучах на выглаженных легким ветерком тростниках, так что казалось, что все вокруг переливается и искрится светом, словно более нежное отраженье бесконечного и мучительно яркого сияния моря. Над головой белели перышками облака, воздух полнился пением птиц, и жаворонки, закончив свои трели, взлетали с гнезд среди вереска. Вскоре Мордред миновал середину равнины, и впереди перед ним открылся пологий склон, уходивший к самым утесам, а за ними вновь бескрайнее сверкающее море.

Отсюда в прозрачном утреннем свете за гладью воды ему был виден Верхний остров. А за ним лежала большая земля, великая и полная чудес страна, какую островитяне, отчасти в шутку, отчасти из невежества, называли “соседний остров”. Много раз, выйдя в море на лодке отца, он видел северные скалы и пытался вообразить себе остальные чудеса: ее обширные равнины, ее леса, дороги и гавани, ее города и замки. А теперь эта страна, хоть и скрывалась сегодня за легкой дымкой, перестала быть недоступной мечтой. Она стала Верховным королевством, в которое он однажды отправится и где однажды он займет свое – и значительное – место. Если его новое положенье при дворе что-то означает, то именно это. Уж он-то об этом позаботится.

Рассмеявшись от счастья, Мордред взбежал на утес.

Вот он уже почти на самой его вершине, где нарезал торф. Он остановился, намеренно медля у рва, который вчера выкопал. Как, казалось, давно это было! Теперь работу придется заканчивать Бруду, к тому же в одиночку, а в последнее время старик начал жаловаться на боли в пояснице. Быть может, думал мальчик, поскольку ему, по всей видимости, позволят беспрепятственно покидать дворец и возвращаться туда по желанью, он сможет приходить сюда каждый день – к примеру, за час до того, как встанут остальные принцы, – и закончить нарезку торфа. А если его и впрямь возвысят до принца и у него будут свои слуги, он сможет поручить им это или послать их собирать лишайники для красок, которыми мать красит материю. Корзинка стояла еще на краю рва, где он, позабыв, бросил ее днем раньше. Подхватив корзинку, мальчик побежал по тропке к дальнему краю утеса.

Над бухточкой с криками носились чайки. Шум их криков накатил на него словно волна, ветром принесенная с моря. Что-то еще было в этом ветре, какой-то незнакомый запах, и странный отзвук птичьего крика полоснул его словно лезвие ножа. Дым? Над крышей хижины обычно вился дымок, но это был иной дым, будто бы прокисшие и стылые зловещие испарения; запах казался издевкой над добрым ароматом жареного мяса, какой встречал его в те дни, когда у Сулы было что поджарить на вертеле над очагом. Определенно недобрый запах; тошнотворный и гадкий, он словно бы отравил утро.

Пусть вследствие порочного деяния, но по крови Мордред был сын короля-воителя и внук еще двух воинственных королей. А учитывая тяжелое крестьянское детство, мальчик считал страх чем-то, чему следовало немедля взглянуть в лицо и выяснить, что его так пугает. Бросив корзинку с лишайниками, он опрометью бросился к ведущей вниз с утеса тропинке к самому гребню, откуда он мог бы заглянуть в бухточку, что еще вчера была ему домом.

Была. Привычная хижина, глиняная печурка, веревки с сушившейся на них рыбой, развешенные для просушки сети – все исчезло. Лишь четыре стены его дома стояли на песке небольшой бухточки: почерневший остов, над которым лениво тянулся вонючий дым, отравлявший морской ветер. Часть каменных плит, покрывавших крышу, еще лежала на своем месте, прочно держалась на вбитых во внешние стены каменных полках, но внутренние стены были далеко не прочными, и в некоторых местах потолочные плиты были скреплены кусками досок, приливом выброшенных на берег. Кровля, хорошо высушенная на летнем солнце, полыхнула, а когда огонь сожрал каменные распорки, плиты просели, покосились, потом треснули и вместе с грузом пылающего вереска сползли в комнату, превратив дом мальчика в погребальный костер.

И дом действительно стал погребальным костром. Поскольку теперь, сотрясаемый позывами тошноты, он распознал запах, так явно напомнивший ему стряпню Сулы. Сама Сула и Бруд с ней, наверное, внутри – погребены под грудой почерневшего от дыма камня. Крыша рухнула прямо над их постелью. Для Мордреда, оглушено искавшего хоть какую-то причину такой ужасной трагедии, объяснение могло быть только одно. Его родители, верно, спали, когда сквозняк подхватил случайную искру от оставленных без присмотра углей и занес ее на высушенный ветрами торфяник на крыше, где затлела и полыхнула пожаром кровля. Оставалось только надеяться, что они так и не проснулись, что, быть может, от дыма лишились чувств, что их раздавили упавшие плиты крыши еще до того, как до них добрался жадный огонь.

Мордред так долго стоял на вершине утеса, глядел пред собой невидящими глазами, что только резкий ветер, забравшийся под жалкую тунику и обдавший его ледяным холодом, заставил его внезапно вздрогнуть и сдвинуться с места. Он зажмурился, как будто в глупой надежде, что когда он откроет глаза, все снова будет цело, что ужас перед ним обернется всего лишь дурным сном. Но это был не сон. Глаза его, когда вновь поднялись веки, расширились, словно у обезумевшего пони. Он медленно ступил на ведущую в бухту тропу, а потом, словно невидимый всадник ударил его кнутом и дал шпор, бросился бежать со всех ног.

Пару часов спустя Гавейн, посланный из дворца на поиски, нашел его в бухте.

Мордред сидел на валуне в стороне от хижины и пусто глядел на море. Неподалеку лежала вытащенная на песок лодка Бруда – ее огонь не тронул. Гавейн, побледнев от увиденного, окликнул Мордреда, а когда тот ничем не выдал, что услышал его, неохотно подошел ближе и тронул безучастного ко всему мальчика за руку.

– Мордред. Меня послали отыскать тебя. Что, во имя земли, здесь стряслось? Никакого ответа.

– Они… твои родители… они… там, внутри?

– Да.

– Что случилось?

– Откуда мне знать. Я нашел тут все как есть.

– Может быть, нам… есть что-нибудь… На это Мордред обернулся:

– Не подходи. Тебе туда нельзя. Оставь их.

Говорил он резко и властно. Это был тон старшего брата. Гавейн, охваченный любопытством, смешанным с ужасом, подчинился не раздумывая. Стражники, явившиеся с ним в бухту, уже возились у развалин хижины, заглядывая внутрь, приглушенно восклицали что-то, но трудно было разобрать, чего в их голосах было больше: ужаса или просто отвращенья.

Два мальчика наблюдали за ними с берега: Гавейн с подступающей к горлу тошнотой, но увлеченно, Мордред же был бледен, и каждый мускул в его теле словно свело судорогой.

– Ты туда входил? – спросил наконец Гавейн.

– Разумеется. Как я мог иначе?

– Ну, думаю, – Гавейн сглотнул, – думаю, теперь тебе надо вернуться со мной. Надо известить королеву. – А потом, когда Мордред не шелохнулся, добавил: – Мне очень жаль, Мордред. Случилась страшная вещь. Мне очень жаль. Но ты и сам понимаешь, что теперь ты уже ничем не можешь им помочь. Предоставь все страже. Пойдем домой, пожалуйста. У тебя больной вид.

– Пустяки. Меня просто тошнило, вот и все. – Старший мальчик соскользнул с валуна, наклонился над задержавшейся в гальке лужицей и плеснул пригоршню воды себе в лицо. Он выпрямился, потирая глаза, будто пробуждался от сна. – Я уже иду. Куда подевались стражники? – Потом с губ его сорвался гневный возглас: – Они вошли внутрь? Что у них там за дело?

– Это их долг, – поспешил объяснить ему Гавейн. – Разве ты не понимаешь, королева должна узнать все… Будь они… твоя родня… они ведь были не простые люди, да? – А когда Мордред непонимающим взором уставился на него, добавил: – Не забывай, кто ты теперь, а они, они ведь в своем роде тоже были слуги королевы. Она должна знать, что произошло.

– Это был несчастный случай. Что еще это могло быть?

– Я знаю. Но она должна получить полный отчет. А стражники должны похоронить их как подобает. Пойдем, нам нет нужды оставаться. Мы ничего тут не можем поделать, совсем ничего.

– Нет, можем.

Мордред указал на черный провал, на месте которого находилась раньше дверь в хижину и возле которого с блеянием топталась коза, напуганная непривычной суматохой и страшным запахом, но не знавшая, куда еще ей податься от мучительной боли в переполненном вымени.

– Мы можем подоить козу. Ты когда-нибудь доил коз, Гавейн?

– Нет, никогда. Это сложно? Ты сейчас собираешься ее доить? Здесь?

Мордред рассмеялся, и это был легкий, хрупкий смех спадающего напряжения.

– Нет. Нам придется забрать ее с собой. И кур тоже. Если ты принесешь мне вон ту сеть, что сушится на днище лодки, я попробую их поймать.

Он кинулся на ближайшую курицу, схватил ее в умелый захват, а затем метнулся за другой, которая как раз выковыривала из кучки водорослей нечто съедобное. Крестьянский труд, в глазах самого Мордреда смахивающий на клоунаду, сделал свое, так что горе и шок сменились делом. Гавейн, принц и наследник трона Оркнейских островов, в нерешительности постоял пару минут, после чего сделал, как ему было сказано, и побежал срывать сеть с перевернутой кверху днищем лодки.

Когда стражники наконец вышли из хижины и остановились в дверях, чтобы, склонив головы, обменяться парой фраз, они увидели, что два мальчика с трудом поднимаются по тропинке на утес. Гавейн вел на веревке козу, а Мордред нес, перебросив через плечо, наскоро свернутый из сети мешок, в котором, громко протестуя, барахтались куры.

Ни один из принцев не оглянулся.

У ворот дворца их встретил Габран, который в молчании выслушал историю, поспешно излитую Гавейном, после чего, мягко переговорив с Мордредом, кликнул слуг, чтобы освободить мальчиков от приведенной скотины (“Козу нужно сейчас же подоить!” – настаивал Мордред), а потом поспешно повел их прямиком во дворец.

– Надо известить королеву. Я пойду к ней сейчас. Мордред, пойди переоденься и приведи себя в порядок. Королева захочет переговорить с тобой. Гавейн, ты пойдешь с ним.

На том он поспешил в сторону королевиного дома. Гавейн проводил его взглядом прищуренных глаз, словно видел перед собой что-то далекое или очень яркое, а потом пробормотал себе под нос:

– Настанет день, мой добрый Габран, когда ты не будешь приказывать принцам, будто своим псам. Мы-то уж знаем, чей ты пес! Кто ты такой, чтобы вместо меня сообщать важные вести моей матери? – Тут он внезапно улыбнулся Мордреду. – И все равно, сегодня пусть лучше он к ней идет! Пошли, нам лучше почиститься.

Близнецы были в комнате мальчиков, с виду занятые делом, но явно с нетерпением ожидая первой встречи с новым сводным братом. Агравейн, сидя на кровати, затачивал об оселок кинжал, а Гахерис, пристроившись подле него на полу, втирал жир в кожаный пояс, чтобы размягчить его. Гарета с ними не было.

Близнецы были кряжистые, хорошо сложенные мальчики с рыжеватыми волосами и румянцем во всю щеку, отличавшими сыновей, рожденных Моргаузой Лоту. В тот момент, когда Гавейн и Мордред проскользнули под пологом в опочивальню, их угрюмые лица выражали далеко не радость от этой встречи. Но судя по всему, им ясно дали понять, что с Мордредом следует обходиться по-дружески, поскольку они приветствовали его сравнительно вежливо, после чего, побросав свои дела, уставились на него во все глаза, как делают это иногда коровы, увидев, что на их пастбище забрело нечто неизвестное и, возможно, опасное.

Поспешно явился слуга, который поставил на пол таз с теплой водой и полотенце, а рядом с ним положил на сундук чистые полотенца. Гавейн подбежал к сундуку у своей кровати и начал быстро швырять на постель вещи Мордреда. Потом, пока Мордред снимал с себя старую и запачканную тунику, он нырнул в сундук за собственными вещами.

– С чего это ты переодеваешься? – спросил Агравейн.

– Мать хочет нас видеть, – раздался в ответ приглушенный материей голос Гавейна.

– Зачем? – поинтересовался Гахерис. Гавейн бросил Мордреду взгляд, ясно говоривший: “Ни слова. Пока рано”, а вслух сказал:

– Это наше дело. Вы потом обо всем услышите.

– И его тоже? – Агравейн ткнул пальцам в Мордреда.

– Да.

Агравейн умолк и стал смотреть, как Мордред натягивает одну из новых туник, а потом берет с кровати ремень из выделанной кожи с ножнами для кинжала и завязкой под рог для питья. Заколов застежку, Мордред оглянулся в поисках отделанного серебром рога, какой дала ему вчера Эйсла.

– Он там, на подоконнике, – сказал Гахерис.

– Она правда тебе дала именно этот? Тебе посчастливилось. Он просто находка. Я именно его себе просил, – сказал Агравейн. Слова эти не были сказаны сердито или угрюмо, если уж на то пошло, они вообще были лишены какого-либо чувства, но взгляд Мордреда метнулся к нему, потом вновь перескочил на стену, пока сам Мордред закреплял на поясе рог.

– Такой был только один, – бросил через плечо Гавейн. – А вам с Гахерисом всегда нужно иметь одно и то же.

– А Гарет получил золоченый, – сказал Гахерис, говорил он все тем же ровным, совсем не детским тоном. И снова Мордред глянул на него, и снова веки его опустились. Кое-что запечатлелось в этом холодном разуме и было спрятано подальше до будущих времен.

Ополоснув лицо, Гавейн вытерся полотенцем, которое потом швырнул Мордреду; тот ловко поймал его.

– Давай скорей, потом помоем ноги. Она всегда так дрожит над своими коврами. – Он оглянулся по сторонам: – А где вообще Гарет?

– У нее, разумеется, – отозвался Гахерис.

– Так ты что, ожидал полную приветственную ассамблею, брат? – спросил Агравейн.

Разговаривать с близнецами, думал, вытирая ноги, Мордред, все равно что говорить с мальчиком и его отраженьем.

– Успеется, – отрезал Гавейн. – Увидимся позже. Пойдем, Мордред, нам лучше не задерживаться.

Мордред встал, разглаживая мягкие складки новой туники, и последовал за Гавейном к двери. Слуга, который как раз явился забрать полотенца и таз, отвел перед ними полог. Гавейн, не раздумывая, помедлил – естественный жест хозяина, предлагающего гостю пройти первым. Потом, словно вспомнив что-то, быстро прошел в дверь сам, оставляя Мордреду следовать за ним.

Как и до того, у двери королевы стояла стража, но когда мальчики приблизились, перед ними сомкнулись копья.

– Не ты, принц Гавейн, – сказал один из стражников. – Таков приказ. Только тот, другой.

Гавейн на мгновение застыл на месте, потом с каменным лицом отступил на шаг в сторону. Когда Мордред искоса глянул на него и с его языка готовы уже были сорваться встревоженные слова о прощении, принц, не сказав ни слова, поспешно отвернулся и быстро зашагал назад по коридору. Его голос эхом отозвался от стен – повелительным, наигранно королевским тоном Гавейн звал слуг.

“Все трое, – подумал про себя Мордред. – Ну, Гавейн еще великодушен в память о том, как я спас его со скалы, но остальные двое злятся. Тут нужна осторожность”.

Быстрый ум за гладким лбом сложил все воедино и нашел, что полученное целое вполне ему по нраву. Выходит, они видят в нем угрозу? Почему? Потому что на деле он старший сын короля Лота? В самой глубине его души вспыхнула искорка соперничества, желания великих дел и расцвела в нечто новое – обратилась в честолюбие. Его мысли текли бессвязно, но вполне отчетливо: “Пусть незаконнорожденный, но я старший сын короля, и им это не нравится. Значит ли это, что я для них реальная угроза? Надо это разузнать. Быть может, он женился на ней… на моей матери… кем бы она ни была… Или может быть, бастард имеет право на наследство? Сам Артур был зачат вне брака. И Мерлин тоже… а ведь нашел королевский меч Британии… Законное рождение или нет, кто кому считает? Важно, что представляет собой человек…”

Копья поднялись. Дверь в покои королевы открыта. Он отмел сомнения и смятенные мысли и перешел к самой сути дела. “Нужна осторожность, – думал он. – Больше чем осторожность. Нет ни одной причины, почему она должна одаривать меня милостями, но поскольку она благосклонна ко мне, я должен быть осторожен. Не только с ними. С ней. С ней больше, чем с кем-либо другим”.

Мордред отодвинул полог и ступил внутрь.

6

В тоскливые часы одинокого бдения на берегу, утомительного и безмолвного возвращения во дворец, за которым последовала бодрящая перепалка с близнецами, у Мордреда было достаточно времени, чтобы вернуть себе обычное свое – на удивление взрослое – самообладание. Моргауза, внимательно всматривавшаяся в мальчика, когда тот подходил к ее креслу, об этом не догадывалась. Последствия пережитого потрясенья еще явственно читались в его лице, и ужас и отвращение от того, что увидел он на берегу, заставили кровь отхлынуть от его щек и лишили живости движенья. Мальчик, прошедший вперед и остановившийся перед королевой, был молчалив, бледен как мел и не поднимал глаз от пола, в то время как руки его, заткнутые за новый кожаный пояс, отчаянно стискивали кожу, словно пытались побороть обуревавшие его чувства.

Так расценила увиденное Моргауза. Она сидела в кресле у окна, из которого лился солнечный свет, образуя на полу яркое теплое пятно. Габран снова ушел, прихватив с собой Гарета, но разговор происходил в присутствии придворных дам, занятых рукодельем в дальнем конце покоя: три склонились над вышиваньем, четвертая разбирала корзинку только что спряденной шерсти. Прялка, до блеска отполированная долгими часами работы, сиротливо лежала на полу у ее табурета. Прялка непрошено напомнила Мордреду о том, как Сула погожими летними днями пряла, сидя на пороге хижины, занятая работой, которая в последние годы доставляла все больше боли ее распухшим в суставах пальцам. Он отвел взгляд и уставился в пол у себя под ногами, всей душой надеясь, что доброта и сочувственные слова королевы не повергнут в прах его с таким трудом обретенное самообладанье.

Опасенья его оказались напрасны. Оперев подбородок на изящную ручку, Моргауза молча глядела на него. В новом платье он выглядел как подобает принцу, и осанка его, в которой так много было от манеры держаться самого Артура, заставила королеву раздраженно поджать губы. Наконец она произнесла милым и легким голоском, столь же безучастным, как пение птахи:

– Габран рассказал мне о случившемся. Мне очень жаль.

Говорила она с полным равнодушием. Мордред поднял глаза, потом снова опустил взгляд и ничего не ответил. Действительно, какое ей до этого дело? Ей случившееся скорее на руку: не придется больше платить за его кров в Тюленьей бухте. Но для Мордреда… Несмотря на все убранство принца, он прекрасно сознавал свое положенье. Теперь, когда ему некуда податься, он остался всецело на милости королевы, у которой, за исключеньем мелкого долга за помощь ее сыну, нет причин желать ему добра. Он молчал.

Моргауза тем временем продолжила описывать положенье вещей:

– Но похоже, Богиня все же хранит тебя, Мордред. Не обрати она на тебя наше вниманье, не приведи она тебя к моему двору, что сталось бы с тобой теперь, когда ты лишился дома и не имеешь средств сам заработать на пропитанье? Более того, вполне возможно, ты бы погиб вместе со своими приемными родителями в пламени пожара. Даже если б тебе удалось спастись, ты остался бы ни с чем. Тебе пришлось бы наняться батраком к какому-нибудь крестьянину, которому требуются умелые руки, чтоб управляться с лодкой и сетью. Из услуженья, Мордред, вырваться так же сложно, как и из рабства.

Он не шевельнулся и не поднял глаз, но королева заметила легкое подрагивание напрягшихся мышц и улыбнулась про себя.

– Мордред. Посмотри на меня.

Лишенные всякого выраженья глаза мальчика поднялись.

– Ты пережил тяжкое потрясенье, но должен бороться за то, чтобы поскорей оставить позади его последствия. Теперь ты знаешь, что ты незаконнорожденный сын короля и что все, чем ты обязан своим приемным родителям, – это еда и кров, и то они были даны тебе по приказу короля, отданному много лет назад. Он отдал приказ и мне, и я ему подчинялась. Возможно, я никогда не приняла бы решенья забрать тебя из дома рыбаков, но случай и судьба распорядились иначе. Всего за день до того, как ты встретил на скале принца Гавейна, я видела в кристалле кое-что, что предупредило меня.

Она помедлила, произнеся эту ложь. В глазах мальчика на краткий миг что-то вспыхнуло. Королева расценила это как любопытство, смешанное со страхом, какое испытывал простой люд к ее претензиям на колдовскую силу. Она была удовлетворена. Он станет орудием в ее руках, как и вся остальная челядь во дворце. Без колдовства и ужаса перед своим волшебным могуществом, который никогда не забывала вселять в окружающих королева, слабой женщине ни за что не удержать это пустынное, но полное страстей королевство, лежащее так далеко от защищающих мечей королей, чей удел хранить единство Британии.

– Не пойми меня неверно, – продолжила она. – Мне не было ни виденья, ни знака о трагедии вчерашней ночи. Если б я заглянула в омут, ну, тогда… возможно. Но пути Богини никому неведомы, Мордред. Она сказала, ты придешь ко мне, и, видишь, ты пришел. А потому вдвойне разумным будет забыть обо всем, что было в прошлом, и попытаться приложить все усилья к тому, чтобы стать воином, какому всегда есть место при моем дворе. – Всмотревшись в его лицо, она уже мягче добавила: – Скажу тебе правду, тебе здесь рады. Мы позаботимся о том, чтобы тебе все были рады. Но, королевский ты бастард или нет, Мордред, ты должен заслужить свое место.

– Я заслужу его, госпожа.

– Тогда иди и принимайся за дело.

Так Мордред был вынужден окунуться в дворцовую жизнь, в своем роде столь же суровую и полную превратностей, как и прошлые его годы среди крестьян, но далеко не такую привольную.

Королевская цитадель Оркнейских островов не могла похвалиться чем-то, подобным тому, что владетель королевства на большой земле счел бы военным плацем. За стенами дворца вересковая пустошь мягко поднималась к холмам, и эта нераспаханная полоска земли была достаточно ровной, а в хорошую погоду – достаточно сухой, чтобы служить местом смотров и учений солдатам и площадкой для игр – мальчикам, когда их выпускали туда побегать. Что происходило почти ежедневно, поскольку принцам Оркнейским не приходилось терпеливо выслушивать наставления в военном искусстве, выпадавшие на долю сыновьям могущественных правителей с большой земли. Будь жив король Лот и держи он свой двор в Дунпельдире в Лотиане, его королевстве на большой земле, без сомненья, он позаботился бы о том, чтобы по меньшей мере старшие его сыновья ежедневно выезжали с мечом, копьем или даже луком, дабы своими глазами увидеть границы наследственных земель и узнать кое-что о пограничных землях соседей, о том, откуда в случае войны может прийти помощь или надвинуться угроза. Но на островах в подобной бдительности не было нужды. Всю зиму – а зима здесь тянулась с октября по апрель, а иногда и до первых недель мая – пределы королевства охраняли моря, и зачастую даже соседние острова казались всего лишь облаками на горизонте и то и дело скрывались за несшимися над морем тучами, готовыми что ни час разразиться дождем или снегом. Если уж на то пошло, мальчики любили зиму больше других времен года. В промозглые зимние дни королева Моргауза запиралась в своих покоях от беспрестанных северных ветров, проводила дни у очага, и принцы были свободны от случайных вспышек ее материнской любви.

Никто не запрещал им присоединяться к охотникам, отправлявшимся на оленя или кабана – волков на островах не было и в помине, – и наслаждаться галопом, когда, вооруженные копьями, они скакали за лохматыми псами по диким пустошам в сердце острова. Ходили они и на тюленей, упиваясь этими кровавыми и горячащими кровь вылазками на скользкие камни, где один неверный шаг мог обернуться сломанной ногой или чем-нибудь похуже. В искусстве стрельбы из лука они вскоре добились совершенства; птицы водились на острове в изобилии, и охотились на них вне зависимости от времени года. Что до владенья мечом и до военного искусства, то о первом заботились начальники королевиной стражи, а второго можно было поднабраться в любой вечер у костров, вкруг которых собирались на ужин солдаты.

Об обучении наукам никто и не заговаривал. Вполне вероятно, что изо всех жителей острова грамоту знала одна только королева Моргауза. В своей опочивальне она хранила целый сундук с книгами и иногда, сидя зимой у очага, разворачивала какой-нибудь свиток, а ее придворные дамы глядели на нее в совершеннейшем восхищении и умоляли почитать им вслух. Королева снисходила до их просьб крайне редко, поскольку, по большей части, ее книги были собранием старинных знаний, которые мужчины называют магией и колдовством, а королева ревниво охраняла свое мастерство и его источник. Об этом мальчики ничего не знали, а если б и знали, то не задумались бы ни на минуту. Какая бы волшебная сила – а эта сила была вполне реальной – ни передалась благодаря причудливому смешению кровей Моргаузе и ее сводной сестре Моргане, пятерых сыновей королевы она обошла совершенно. Впрочем, мальчики скорее отнеслись бы к ней с презреньем. Колдовство, на их взгляд, было уделом женщин, а они – мужчины; свою силу и власть они добудут и станут удерживать силой оружья, и за этими силой и властью они гнались с жадностью юности.

Мордред жаждал этой силы, быть может, с большим пылом, чем остальные. Он не ожидал, что его легко и скоро примут в братство принцев, и в самом деле все шло не так уж и гладко. Близнецы всегда были вместе и заодно, Гавейн издавна взял под свое крыло маленького Гарета, защищая его от грубых тумаков и пинков близнецов и одновременно пытаясь укрепить его против баловства матери.

В конце концов именно благодаря Гарету Мордред подобрал ключ к зачарованному квадрату законных сыновей Моргаузы. Однажды ночью Гавейн проснулся от плача: это, сидя на полу, рыдал Гарет. Близнецы вытолкнули его из кровати на холодный камень, а потом со смехом отпихивали ребенка, пытавшегося забраться назад в теплую постель. Гавейн, слишком сонный для того, чтобы принять решительные меры, просто втащил Гарета в собственную постель, что означало, что Мордреду пришлось покинуть нагретое место и перебраться к близнецам. Те же, нисколько не желавшие спать и только и ждавшие ссоры, и не подумали подвинуться: напротив, каждый откатился на свой край кровати, намереваясь защищать его до последнего.

Несколько минут Мордред стоял на холоде, наблюдая за близнецами, в то время как Гавейн, не подозревая о том, что происходит, утешал малыша и не обращал ни малейшего вниманья на сдавленное хихиканье близнецов. Потом, даже не пытаясь забраться в кровать, Мордред внезапно наклонился, резким движеньем сорвал с голых мальчиков толстое меховое одеяло и собрался, завернувшись в него, устроиться спать на полу.

Яростные вопли близнецов окончательно разбудили Гавейна, но тот только рассмеялся и, приобняв Гарета, устроился поудобнее и стал смотреть, что будет дальше. Агравейн и Гахерис, с ног до головы покрывшиеся мурашками от холода, с воем набросились на Мордреда, оскаля зубы и сжав кулаки. Но тот оказался быстрее, тяжелее и действовал без малейшей жалости. Агравейна Мордред ударил кулаком в живот так, что тот перелетел через всю кровать и остался лежать на полу, охая, рыгая и пытаясь перевести дух. Но Гахерис зубами впился Мордреду в руку. Сорвав с сундука кожаный пояс, который положил туда на ночь, Мордред принялся хлестать Гахериса по спине и ягодицам, пока тот наконец не разжал зубы и с воем не убежал прятаться за кровать.

Мордред не стал преследовать их. Швырнув одеяло на кровать, он снова бросил пояс на сундук, потом забрался в постель и накрылся одеялом от холодного сквозняка из окна.

– Ладно. Все улажено. Полезайте в кровать. Я вас больше не трону, если вы меня сами не вынудите.

Агравейн, угрюмый и все еще икавший, прождал всего минуту или две прежде, чем подчиниться. Гахерис, прижимая ладони к ягодицам, яростно выплюнул:

– Бастард! Рыбацкое отродье!

– И то и другое правда! – уравновешенно отозвался Мордред. – Поскольку я бастард, то старше тебя, а поскольку рыбацкое отродье – то сильнее. Так что заткнись и полезай в кровать.

Гахерис поискал взглядом помощи у Гавейна, не нашел ее и, дрожа от холода, подчинился. Как по команде, близнецы повернулись к Мордреду спиной и, судя по всему, немедленно уснули.

На другом конце комнаты Гавейн, улыбаясь, поднял в приветствии руку, мол, победа. Гарет, на лице которого еще не успели высохнуть слезы, улыбался во весь рот.

Кивнув в ответ на жест старшего из братьев, Мордред натянул на себя одеяло и прилег. Вскоре, но не ранее того, как он окончательно убедился, что близнецы действительно спят, а не притворяются, он позволил себе расслабиться под теплым мехом и погрузился в дрему, где, как это было всегда, в равных долях смешивались честолюбивые мечты и унизительные кошмары.

После того случая особых неприятностей никто ему не чинил. Агравейн, против своей воли, даже проникся некоторым восхищеньем перед Мордредом, Но Гахерис, хотя отказывался в этом последовать примеру своего брата, держался с угрюмым равнодушием. С Гаретом Мордреду всегда было легко. Дружелюбный и веселый по натуре, младший принц, увидев, какую скорую и безжалостную месть обрушил Мордред на его мучителей, с готовностью стал Мордреду другом. Но тот был особенно осторожен и никогда не вставал между малышом и предметом его поклоненья. Гавейн всегда был для Гарета на первом месте, и Гавейн, в характере которого наследие Пендрагонов преобладало над темной кровью Лотиана и извращенной колдовской силой его матери, немедленно восстал бы против любого узурпатора. В обращении с Гавейном Мордред и сам держался нейтрально и выжидал, предоставляя Гавейну самому сделать первый шаг.

Так прошла осень, а за ней и зима, а когда на Оркнейские острова вновь вернулось лето, Тюленья бухта осталась лишь смутным воспоминаньем. Мордред по осанке, одежде и по знаньям в науках и искусствах, приличествующих оркнейскому принцу, ничем не отличался от своих сводных братьев. Старше более чем на год, он, в силу необходимости, во всех учебных поединках выступал против Гавейна, а не младших принцев, и если поначалу Гавейн имел преимущество в выучке, со временем они сравнялись. Мордред обладал проницательностью, или, если хотите, хитростью и холодной головой, Гавейн – блестящими способностями, какие в худшие его дни оборачивались безрассудством, а иногда и свирепостью. В общем и целом в поединке на оружии они сходились как равные, что заставило их проникнуться друг к другу пусть не любовью, то, во всяком случае, приязнью. Любовь Гавейна была раз и навсегда отдана Гарету и напряженно и зачастую несчастливо – матери. Близнецы жили друг для друга. Мордред, хотя принятый своим новым окруженьем и с виду вполне довольный им, всегда стоял вне семьи, самодостаточный и, очевидно, вполне этим удовлетворенный. Королеву он видел редко и даже не подозревал о том, с каким тщанием она наблюдает за ним.

Однажды, когда вновь надвинулась осень, Мордред отправился в Тюленью бухту. Поднявшись на утес, с которого в бухту сбегала тропинка, он постоял, как бывало в детстве, глядя вниз на зеленый заливчик. Стоял октябрь, дул сильный ветер. Вереск почернел и казался мертвым, и тут и там во влажных низинах вырос высокий золотисто-зеленый кукушкин лен. Большая часть морских птиц улетела на юг, но над самой серой водой, словно духи моря, еще кружили в брызгах пены белые бакланы. В самой бухте дожди и ветра так потрудились над развалинами хижины, что отмыли стены от скреплявшего их кладку ила и те казались грудой валунов, занесенных сюда приливом, а вовсе не руинами человеческого жилья. Почерневший тростник и вереск с крыши и страшную копоть с камней давно уже смыла вода.

Мордред спустился вниз и решительно пошел по мокрой от дождя траве к двери дома своего детства. Став на пороге, он огляделся. Всю последнюю неделю лили обильные дожди, и вода собралась повсюду свежими яркими лужами. В одной из них что-то белело. Мордред наклонился над водой, опустил в нее руку, и его пальцы нащупали кость.

Было и прошло краткое мгновенье, когда он едва не отдернул руку, но потом Мордред резким движеньем схватил кость и поднял ее из воды. Кусочек кости, но не разобрать, принадлежала она человеку или животному. Он постоял, держа кость в руке, всеми силами души желая, чтобы она пробудила в нем какое-либо чувство или воспоминанье. Но время и непогода сделали свое дело: кость была чиста, безжизненна и безразлична, как камни на берегу. Какими бы ни были те люди, та жизнь – они остались в прошлом. Уронив кость назад в затопленную водой выемку, Мордред отвернулся.

Прежде чем, возвращаясь назад, вновь подняться на утес, он постоял, глядя в открытое море. Теперь он обрел толику свободы; но все его существо тянулось к иной, большей свободе, что лежала за водной преградой. Душа его рвалась через воду и воздух, облака и ветры, отделяющие Оркнейские острова от королевств большой земли, от Верховного королевства.

– Я уплыву туда, – сказал он ветру. – Иначе зачем еще случилось то, что случилось? Я уплыву туда, и тогда посмотрим, чего может добиться незаконнорожденный принц с Оркнеев. Она не сможет меня удержать. Я уплыву на следующем корабле.

На том он повернулся спиной к защищенной бухточке и направился домой во дворец.

7

Но случай представился не со следующим кораблем и даже не в следующем году. А тем временем Мордред, верный своей природе, вполне готов был наблюдать за своим окружением и ждать своего часа. Он уедет, но не ранее, чем будет знать, что его в лазурной дали что-то ждет. Ему было прекрасно известно, какая судьба ожидает в большом мире за островами неумелого и неопытного мальчишку; пусть он даже королевский бастард, все равно его ждет участь прихлебателя или слуги без гроша за душой, а в самом худшем случае – рабство. В сравненье с этим жизнь на Оркнеях представлялась много лучшей долей. А потом, в третье его лето во дворце, в гавань вошел корабль с большой земли, и события приняли новый и совсем неожиданный оборот.

“Меридаун”, небольшое торговое судно, пришел из Каэр-ин-ар-Вон, как назвали теперь на валлийский лад старый римский город, базу легионов Сегонтиум в Уэльсе. Привез он гончарные изделия и руду, выплавленное железо и даже оружие для тайной и противозаконной торговли, которую вели с задних дверей мелкие кузни при солдатских бараках в укрепленном порту.

Привез он и пассажиров. Для островитян, сбежавшихся на пристань навстречу кораблю, они представляли интерес даже больший, чем столь необходимый груз с большой земли. Корабли привозили новости, а о таких, как “Меридаун”, что прибыл с разношерстными пассажирами, здесь не слышали уже многие годы и не услышат еще столько же.

– Мерлин мертв! – выкрикнул первый же человек, сошедший на сходни, которому не терпелось поделиться известием.

Но еще прежде чем толпа, с любопытством придвинувшаяся ближе, успела потребовать подробностей, следующий так же громогласно объявил:

– Да нет же, добрые люди, нет! Иными словами, когда мы покидали порт, он был еще жив, но правда в том, что он тяжело занемог и не доживет до исхода месяца…

Мало-помалу в ответ на гомон толпы, желавшей знать все до мелочей, последовали и другие вести. Сомнений нет: старый чародей тяжко болен. Возвратилась былая падучая, и он был в забытьи – “во сне, подобном смерти”, – не говорил и не шевелился уже много дней. Он спал тем сном, который уже прямо сейчас, возможно, перешел в смерть.

Как и остальные горожане, мальчики спустились за новостями на пристань. Младшие принцы, жадные до веселья и возбужденные столпотвореньем и видом корабля, забрались поглубже в толпу. Но Мордред задержался позади. До него доносился гул голосов, выкрикиваемые вопросы, велеречивые ответы, шум омывал его словно прибой, но, похоже, он мог бы быть и один. Он словно вернулся в какое-то забытье. Когда-то давно, смутно и среди теней qh уже слышал ту же весть, произнесенную испуганным шепотом. До сих пор он и не вспоминал об этом. Всю свою жизнь он слышал рассказы о Мерлине, королевском чародее, его имя вплеталось в истории о самом Верховном короле и его дворе в Камелоте; почему же где-то в глубоком сне он уже слышал известье о Мерлиновой смерти? Уж конечно, тогда это не было правдой. Быть может, это неправда и сейчас…

– Это неправда.

– Что ты сказал?

Словно от толчка, Мордред очнулся. Наверное, догадался он, последние слова он произнес вслух. Гавейн, стоявший рядом, смотрел на него во все глаза.

– Что ты хочешь сказать этим “это неправда”?

– Я такое сказал?

– Ты же сам знаешь, что сказал. О чем ты говорил? Об этом известии о старике Мерлине? Так откуда тебе знать? И потом, нам-то какое до этого дело? У тебя такой вид, будто ты увидел призрак.

– Может, и видел. Я… сам не знаю, что я хотел сказать.

Он произнес это запинаясь, что было столь на него не похоже, что Гавейн уставился на него с еще большим любопытством. Тут обоих мальчиков отпихнули в сторону это через толпу проталкивался дюжий придворный. Мальчики собрались было гневно одернуть наглеца, но отступили, узнав в нем Габрана. Любовник королевы повелительно прокричал поверх голов:

– Эй, вы там! Да, ты и ты, и ты тоже… Идемте со мной. Свои известия вы принесете прямиком во дворец. Королева должна услышать их первой.

Толпа угрюмо раздвинулась, открыв узенький проход, чтобы дать дорогу гостям. Гости же охотно последовали за Габраном, явно преисполненные сознания собственной важности и надежды на награду. Собравшиеся смотрели им вслед, пока они не скрылись из виду, а затем снова повернулись к пристани, изготовившись захватить следующего, кто сойдет на берег.

По всей видимости, это были купцы; первый, судя по пожиткам у него в руках, был золотых дел мастером, за ним спустился кожевенник и, наконец, последним из всех – странствующий лекарь, за которым двигался раб, сгибаясь под грузом багажа из всевозможных ящичков, мешков и склянок. Народ потек к нему рекой. На этих северных островах не было ни одного лекаря, и тот, кто занемог, отправлялся к знахарке или – в особо тяжких случаях – к святому отшельнику на Папа Вестрей, так что такой возможностью пренебрегать не следовало. Лекарь и сам не стал терять времени даром, а без промедленья прямо на залитой солнцем пристани завел пространную и путаную похвальбу своему искусству, в то время как его раб взялся распаковывать целебные средства от всех и каждой хворей, которые могли, по мнению его хозяина, одолевать оркнейцев. Громкий голос лекаря звучал уверенно и намеренно пронзительно, чтобы перекрыть поползновения любого конкурента, но золотых дел мастер, раньше него сошедший на берег, даже не сделал попытки разложить свои изделия. Это был старый человек, сгорбленный и седовласый, и его платье могло похвалиться богатой материей и тонкой работой. Он помедлил у края толпы и, подслеповато оглядевшись по сторонам, обратился к Мордреду, который стоял неподалеку:

– Эй, мальчик, не скажешь ли… э-э-э, прошу прощенья, молодой господин. Прости старика, чье зренье теперь совсем не то, что было раньше. Сейчас я вижу, что ты человек знатный, и потому снова прошу сказать мне по доброте своей, в какой стороне дом королевы?

– Прямо по этой улице, – указал Мордред, – а у черного алтарного камня повернешь на запад. Дорога приведет тебя прямо к дворцу. Это большое зданье, так что ты его не пропустишь… Но ты сказал, ты плохо видишь? Что ж, если ты пойдешь вслед за толпой, думаю, большинство горожан все равно теперь пойдут туда, чтобы узнать еще что-нибудь новое.

– А может, тебе самому есть что рассказать? – сделал шаг вперед Гавейн. – Эти путники с новостями от двора, откуда они? Из Камелота? А сам ты из каких краев, ювелир?

– Я из Линдума, молодой господин, это на юго-востоке, но я путешествую. Да, езжу я немало.

– Тогда расскажи нам новости сам. Ты, наверное, слышал в пути все, что они могли б рассказать.

– Ну, что до того, то сам я слышал немного. Видишь ли, мореход из меня никудышный, так что все плаванье я пролежал внизу. Но есть кое-что, о чем эти добрые люди не упомянули. Думаю, им хотелось первыми рассказать вести. На борту корабля прибыл королевский курьер. Как и я, он все плаванье промаялся внизу, бедняга, но даже будь он вполне здоров, сомневаюсь, что он поделился бы своими известьями с простым людом вроде нас.

– Королевский курьер? А когда он поднялся на борт?

– В Гланнавенте.

– Это в Регеде?

– Именно так, молодой господин. Он еще не сходил на берег, ведь так, Кассо? – Так ювелир обратился к высокому рабу, который стоял позади него, нагруженный их пожитками. Тот потряс головой. – Что ж, можете быть уверены, он тоже отправится прямиком во дворец. Так что, молодые господа, если вам не терпится узнать новости, вам лучше пойти за ним следом. Что до меня, то я уже стар, и пока мне дано заниматься моим делом, весь мир может заниматься делами своими. Пойдем, Кассо, ты все слышал? Вот по той дороге до черного алтаря. А потом повернуть на восток.

– На запад, – поспешил сказать рабу Мордред.

Раб с улыбкой кивнул и, осторожно взяв своего хозяина под локоть, повел его по грубым ступеням, ведущим наверх к улице. Вскоре эта странная пара скрылась из виду за хибарой, где обитал портовый старшина.

– Ну надо же, – рассмеялся Гавейн, – дворцовый баран на сей раз промахнулся! Препроводить к королеве пару болтунов и не потрудиться подождать, чтобы услышать о прибытии королевского гонца! Интересно…

Фразу он не закончил. Крики и суматоха на палубе возвестили о появлении важной персоны, и наконец наверх поднялся богато одетый и гладко выбритый человек, еще бледный от перенесенной морской болезни. На поясе у него висел курьерский кошель; стягивавший этот кошель шнурок был опечатан королевской печатью. С важным видом курьер пошаркал по сходням. Отвлекшись от лекаря, толпа хлынула было к нему, увлекая за собой и мальчиков, но всех их ждало разочарование. Не обращая внимания ни на кого и не удостоив ответом ни один из вопросов, курьер поднялся по лестнице и быстрым шагом направился в сторону дворца. Он уже вышел за черту города, оставив за спиной последние городские лачуги, как его встретил запыхавшийся Габран – на сей раз прибывший с верховым королевским эскортом.

– Что ж, теперь ей уже известно, – промолвил Гавейн. – Пойдем, поспеши же. – И мальчики припустили рысцой вслед за гонцом и его новообретенной свитой.

Письмо, привезенное гонцом, было от сестры королевы, Морганы, королевы Регеда.

Обе дамы никогда не питали особой любви друг к другу, однако их связывали узы много более сильные, чем любовь, – ненависть к их брату, королю Артуру. Моргауза ненавидела его потому, что знала, какие страх и отвращенье испытывает Артур к самому воспоминанью о том грехе, на который она толкнула его; Моргана же ненавидела его потому, что, хотя и была сама замужем за могущественным и воинственным королем Урбгеном, желала себе супруга моложе, чем он, годами и королевства побольше, чем Регед. В человеческой природе – без вины ненавидеть того невинного, кого мы тщимся уничтожить, и дабы получить желаемое – Моргана готова была предать и супруга, и брата.

О первом из этих желаний она и писала сестре: “Помнишь ты Акколона? Я его заполучила. Он готов умереть за меня. Возможно, до этого дойдет, случись по несчастной судьбе узнать о моих планах Артуру или этому дьяволу Мерлину. Но будь покойна, сестра, из достоверных рук я получила известие, что чародей болен. Да будет тебе известно, что он взял в дом ученицу, дочь Дионаса с Речных островов, которая была до того жрицей в общине Дев Озера на Инис Витрине. А теперь говорят, что он взял ее и в наложницы и что она, пользуясь его слабостью, силится научиться у него его колдовству и уже на полпути к тому, чтобы украсть всю его силу, высосать его досуха, а затем, верно, бросить, навеки связав заклинаньем. Знаю, что молва говорит, дескать, чародеи не умирают, но если рассказ сей правдив, то, как только Мерлин лишится силы и на его месте останется одна лишь девчонка Нимуэ, кто помешает нам, истинным колдуньям, забрать всю силу себе?”

Моргауза, читавшая письмо у высокого окна, презрительно и раздраженно скривила губы. “Нам, истинным колдуньям”. Да что возомнила о себе эта дуреха, если она думает, что сумеет постичь хотя бы толику ее, Моргаузы, искусства. Моргаузу, наставлявшую когда-то свою сводную сестру в ее первых шагах на стезе колдовства, никто и ничто не заставило бы признаться даже себе самой в том, что Моргана с ее одаренностью к волшебству давно уже превзошла Оркнейскую ведьму с ее приворотными зельями и ядовитыми заклятьями, и превзошла настолько, насколько Мерлин в расцвете своих сил превосходил их обеих.

Более в письме почти ничего не было. “В остальном, – писала Моргана, – в стране спокойно, а это, боюсь, означает, что господин мой Урбген вскоре вернется домой на зиму. Поговаривают о том, что Артур намерен отправиться в Малую Британию – с миром и для того, чтобы посетить Хоеля. Пока же он остается в Камелоте, предаваясь супружескому блаженству, хотя до сих пор никаких признаков наследника не видно”.

Вот это вызвало у Моргаузы довольную улыбку. Выходит, Богиня вняла ее мольбам и призывам и приняла ее жертвы. Слухи оказались правдивы. Королева Гвиневера бесплодна, а потому Верховный король, отказывающийся отослать ее от себя, останется без наследника. Королева-ведьма выглянула в окно. Вот он, тот, кто, как считалось, утонул столько лет назад. Он стоял на ровном травянистом поле за стенами, там, где раб золотых дел мастера разбил шатер и установил небольшую – на один тигель – печурку своего хозяина, а сам старик, раскладывавший орудия своего ремесла, болтал с мальчиками.

Моргауза внезапно отвернулась от окна. На ее зов в покой прибежал паж.

– Тот человек под стенами, это ювелир? Прибыл только что из Уэльса? Понятно. Передай ему, пусть принесет мне кое-что из своих безделушек. Если он умел, здесь для него найдется немало работы и поселят его во дворце. Но работа должна быть тонкой, достойной двора королевы. Передай ему это, иначе пусть он меня не беспокоит.

Мальчик убежал. Взгляд королевы, сидевшей у окна с письмом на коленях, скользнул к дальним болотам и дальше за зеленый горизонт, где небо отражало бесконечный блеск моря, и Моргауза улыбнулась. Перед ее внутренним взором вновь предстало видение, явившееся ей ночью и облаченное в сиянье кристалла: высокие башни Камелота, и она сама шествует по городу, сопровождаемая сыновьями, чтобы поднести Артуру богатые дары, которые откроют ей дорогу к милостям и власти. А самый богатый из всех даров стоит здесь же под окном: Мордред, сын Верховного короля.

Хотя пока ведомо это было одной лишь королеве, то было последнее лето мальчиков на островах, и это лето стояло чудесное. Солнце сияло, теплые ветры дули вполсилы, охота и рыбалка приносили добрый улов и добычу. Мальчики дни проводили на вольном воздухе. Уже не первый месяц под начальством Мордреда они стали выходить в море. Жители островов обычно не делали такого развлечения ради, поскольку теченья у Оркнеев, где встречались воды двух великих морей, были опасны и переменчивы. Поначалу Гахерис страдал морской болезнью, но стыдился показать, что дает взять над собой верх “рыбацкому отродью”, а потому настаивал на участии в каждой из морских вылазок и вскоре стал вполне сносным мореходом. Остальные трое чувствовали себя под парусом словно чайки на вершине водных гребней, и “настоящие принцы” прониклись новым уважением к старшему юноше, когда увидели, как хорошо и с какой уверенностью он правит лодкой в этих бурных водах. Впрочем, верно и то, что его уменьям не суждено было быть испытанными в бурю; королевиному снисхожденью настал бы скорый конец, доложи ей кто о признаках истинной угрозы. А потому все пятеро помалкивали о своих приключеньях и продолжали без попреков и нагоняев исследовать побережье. Если советники Моргаузы лучше нее знали, какому риску подвергают себя те, кто решился выйти в море даже по летней погоде, то и они держали рты на замке; недалек тот час, когда Гавейн станет здесь королем, и его милости уже искали многие. На деле Моргауза проявляла мало интереса ко всему, что лежало за стенами ее дворца. “Ведьмы воды не любят”, – говорил Гарет, нимало не подозревая, что значат эти слова. Если уж на то пошло, то принцы, пожалуй, гордились тем, что об их матери идет слава ведьмы.

Отчасти это проявилось уже тем самым напоенным солнцем летом. Золотых дел мастера Бельтана и его раба Кассо поселили в одной из примыкавших к самому дворцу построек, и что ни день их можно было видеть за работой в главном внутреннем дворе. На все то была воля королевы: она дала им серебро и небольшой запас драгоценных камней, вывезенных много лет назад из Дунпельдира, и приказала изготовить подвески и наручья и другие драгоценности, “достойные короля”. Зачем это делалось, она не сказала никому, но по дворцу ходили слухи о том, что в видении ей привиделись драгоценные вещицы, и вот теперь появились златокузнецы – волею ли случая или колдовства, кто знает? – чтобы облечь в плоть эту мечту.

И действительно, вещицы из их рук выходили драгоценные. Старик был превосходным мастером и более того – художником редкого вкуса, учившимся, как не уставал он повторять, у лучших знатоков своего ремесла. Он умел работать и в стиле кельтов, где сплетались в волшебный узор изломанные и одновременно плавные линии, и в стиле, который он перенял, по его словам, у саксов – с эмалями и чернью, и изысканной филигранью, в которой дивно скрещивались и завивались тончайшие металлические нити. Тонкую проработку Бельтан не доверял никому; он был столь близорук, что в повседневной жизни вполне мог считаться слепым, но мелкие работы делал с изумительной точностью. Более простой труд, а также все заготовки он оставлял Кассо, которому также дозволялось браться за починку украшений и за мелкие заказы от местных жителей. Кассо был молчалив столь же, сколь словоохотлив был его хозяин, так что прошло немало времени прежде, чем мальчики, которые по-многу часов проводили у горна, если возле него происходило что-нибудь интересное, обнаружили, что Кассо на самом деле немой. И потому они вопросами засыпали Бельтана, который и говорил, и трудился счастливо и без передышки, но Мордред, наблюдавший почти так же молчаливо, как и раб, приметил, что мало что укрывалось от взора последнего и что Кассо, когда время от времени поднимал с виду неизменно потупленный взгляд, производил впечатление человека намного более быстрого умом, чем его хозяин. Впечатление было мимолетным и вскоре позабылось; принцу некогда было думать о немом рабе, а Мордред в те дни был принцем до мозга костей, принятым в ватагу сводных братьев и – все еще к немалому его недоумению – в милости у королевы.

Так текли своим чередом летние дни, и к концу их сбылось волшебное предвиденье королевы. Одним прекрасным сентябрьским днем в гавань вошел корабль. И прибыли вести, которые изменили жизнь их всех.

8

Это был королевский корабль. Мальчики увидели его первыми. В тот день они вывели свою лодку в море и ловили рыбу в самом горле узкого залива. Распахнув паруса, корабль несся, повинуясь свежему ветру, и на золоченой мачте развевался штандарт, который они, хоть и ни разу не видели воочию, сразу узнали. Красный дракон на золотисто-желтом поле.

– Знамя Верховного короля! – возбужденно воскликнул Мордред, стоявший у рулевого весла и потому завидевший его первым.

Гахерис, который никогда не умел владеть собой, издал ликующий вопль, необузданный, как боевой клич.

– Он послал за нами! Мы поедем в Камелот! Дядюшка Верховный король вспомнил о нас и послал за нами!

– Выходит, ее виденье было верно. Серебряные дары действительно для короля Артура. Но если она его сестра, зачем ей такие дары?

Братья пропустили эти слова мимо ушей.

– Камелот! – с наивным восхищеньем прошептал Гарет.

– А ты-то ему зачем? – одернул его Агравейн. – Ты еще слишком мал. И вообще она тебя не отпустит. Но, если наш дядя Верховный. король послал за нами троими, как она может нас не пустить?

– И ты поедешь? – сухо спросил Мордред.

– Что ты хочешь сказать? Мне придется. Если Верховный король…

– Да, это все я знаю. Я хотел сказать, ты захочешь поехать?

– Да ты ума лишился! – уставился на него во все глаза Агравейн. – Не хотеть поехать? Но почему, во имя всех богов?

– Потому что Верховный король никогда не был другом нашему отцу, вот что он хочет сказать, – вмешался Гахерис, а потом едко добавил: – Ну что ж, всем понятно, почему Мордред не осмеливается ехать, но Верховный король приходится братом нашей матери, и почему он должен быть врагом нам, даже если он враждовал с нашим отцом? – Он перевел взгляд на Гавейна. – А ты что имел в виду? Что мать везет все эти сокровища, чтобы купить себе место при дворе?

Гавейн, занятый травлением каната, не ответил.

– Если она поедет, она и меня возьмет, – горячо вставил Гарет, понимавший лишь половину из того, что говорилось. – Я знаю, что возьмет!

– Купить себе место при дворе! – взорвался Агравейн. – Надо же, какая глупость! Нетрудно понять, что произошло. Это все злобный старик Мерлин отравлял Верховного короля, преподнося ему о нас гадкую ложь, а теперь он наконец мертв, поскольку, готов поспорить на что хотите, именно такую весть привез нам этот корабль, и теперь мы можем поехать ко двору в Камелот и возглавить Соратников Верховного короля!

– Чем дальше, тем лучше. – Мордред говорил даже более сухо, чем обычно. – Когда я спросил тебя, хочешь ли ты поехать, я думал, что ты не одобряешь его политики.

– Ах, его политика, – нетерпеливо отмахнулся Агравейн. – Здесь дело иное. Это наш шанс вырваться отсюда, попасть в самую гущу событий. Дайте мне только добраться туда, я хотел сказать, в Камелот, и хоть надежду пожить и подраться вволю – и плевал я на его политику.

– Да, но каких битв ты там ждешь? В том-то и дело, не так ли? Вот из-за чего ты так ярился. Если он действительно намерен заключить длительный мир с саксом Сердиком, схваток тебе не видать.

– Он прав, – поддержал Мордреда Гахерис, но Агравейн только рассмеялся.

– Увидим. Во-первых, я не верю, что даже Артуру удастся заставить саксонского короля пойти на хоть какие-то его условия, а потом еще и придерживаться договора, а во-вторых, как только я там окажусь и завижу хоть одного сакса, будет вам добрая схватка.

– Пустые слова, – пренебрежительно бросил Гахерис.

– Но если они заключат договор… – возмущенно начал Гарет.

– Придержите языки! Да, все вы, – прервал его Гавейн, голос его был напряженным и ровным, но под ним трепетало предвкушенье. – Давайте вернемся домой и все узнаем. Во всяком случае, хоть какие-то известья. Мордред, теперь мы можем разворачиваться?

По общему согласию, Мордред всегда был капитаном в их морских экспедициях так же, как Гавейн всегда возглавлял их вылазки на суше.

Мордред кивнул и отдал приказ развернуть парус по ветру. То, что самую тяжелую работу он отводил Агравейну, возможно, и не было совпаденьем, но последний не сказал ничего, тянул изо всех сил вырывавшийся канат, помогая развернуть легко скользившую лодку и послать ее по волнам в кильватере королевского корабля.

Привез ли корабль или нет вести, касавшиеся мальчиков, но посланник короля уж точно был на борту и спустился на берег, как только на пристань перебросили сходни. Хотя он ни с кем не говорил, только коротко ответил на приветственную речь посланных ему навстречу советников королевы, часть его посланья уже была известна матросам. К тому времени, когда мальчики вытащили на гальку свою лодку и поднялись на пристань, слова посланника передавались из уст в уста с траурным звоном благоговения и ужаса, смешанного с подспудным возбужденьем, какое свойственно испытывать беднякам при мысли о столь важных переменах в жизни их правителей.

Смешавшись с толпой, все пятеро прислушивались к речам, расспрашивали сошедших на берег матросов.

Дело обстояло так, как они догадывались. Старый чародей наконец умер. Он был погребен на роскошной траурной церемонии в его собственной пещере в Брин Мирддин, неподалеку от Маридунума, его родного города. Один из солдат в свите королевского посланника нес караульную службу на похоронах и рассказывал теперь об этом всем желающим слушать, живописуя саму церемонию, горе короля, костры, зажженные по всей стране, о том, как двор в конечном итоге вернулся в Камелот, и о последовавшем приказе королевскому посланнику отправиться на Оркнейские острова. Зачем был отправлен сюда посланник, матросы и сами знали довольно смутно, но, как сказали они мальчикам, ходят слухи, что королеву Моргаузу и ее семью приказано доставить назад в Великую Британию.

– Ну, что я говорил! – с торжеством заявил братьям Гахерис.

И четверо младших побежали вверх по дороге, ведшей ко дворцу Мордред, после минутной заминки, двинулся следом. Внезапно все будто переменилось. Он снова чужак, и четверо сыновей короля Лота, объединенные открывающимся перед ними золотым будущим, как будто его не замечают. Теперь они переговаривались на бегу, поглощенные большими надеждами.

– … и это Мерлин советовал Артуру заключить мир с саксами, – задыхаясь от бега, бормотал Агравейн.

– Тогда нам, может, еще доведется увидеть, как наш дядя возьмется за меч, – счастливо поддержал его Гахерис. – И мы ему понадобимся…

– Чтобы нарушить принесенную им на мече клятву? – резко спросил Гавейн.

– Может, он не только нас к себе требует. Может, теперь, когда Мерлина больше нет, он послал и за матерью. Старик был дурным человеком, я слышал это из маминых уст, и он ненавидел ее потому, что завидовал ее волшебной силе. Она сама мне это сказала. Может быть, теперь, когда Мерлин мертв, наша мать станет вместо него творить волшебство для Верховного короля.

– Королевская чародейка? Одна у него уже есть, – сухо отозвался Гавейн. – Разве ты не слышал? Сила Мерлина перешла к даме Нимуэ, и король во всем обращается к ней за советом. Так, во всяком случае, говорят.

Теперь они были уже возле самых ворот и потому перешли на шаг. Гарет повернулся к сводному брату:

– Мордред, когда мы поедем в Камелот, ты останешься здесь совсем один. Что ты будешь делать?

“Останешься совсем один…” Первенца короля Лота единственного из всех принцев оставят на Оркнеях? Мордред заметил, что та же мысль неожиданно поразила и Гавейна

– Об этом я не думал, – коротко ответил он. – Пойдем, пора почиститься и узнать, что можно вытянуть из приезжего.

И Мордред первым вошел в ворота. Гавейн мгновенье постоял на месте, потом вошел следом за ним, а после побежали и младшие.

Дворец гудел от слухов словно растревоженный улей, но наверняка никто ничего не знал, если не считать смутных слухов, которые принцы уже слышали в гавани. Посланник заперся с королевой. Придворные и челядь толпились в коридорах и в большом зале, но расступились перед мальчиками, когда, короткое время спустя, пятеро принцев, умытые и облаченные в чистые туники, прошествовали к дверям, ведшим в личные покои королевы.

Время шло. На дворе стало смеркаться, и по дворцу засновали слуги, зажигая факелы. Было время ужина. Запахи готовящейся еды растекались по комнатам и переходам, заставив мальчиков вспомнить о голоде. Торопясь поскорее узнать новости, они забыли съесть ячменные лепешки, взятые с собой на рыбалку. Но дверь в королевские покои оставалась по-прежнему закрыта. Раз до них донесся резкий голос Моргаузы, но никто не мог бы сказать, повысила ли она его в возбуждении или во гневе. Принцы беспокойно переступили с ноги на ногу и переглянулись между собой.

– Мы не можем не поехать, – сказал Агравейн. – Какой еще приказ мог послать с королевским кораблем наш дядя Верховный король?

– Даже если об этом в депеше нет ни слова, – отозвался задумчиво Гавейн, – разумеется, мы сможем воспользоваться кораблем, чтобы послать весточку нашему дяде Верховному королю и напомнить ему о себе.

(“И если хотя бы один из них еще раз скажет “наш дядя Верховный король, – в яростном раздражении подумал Мордред, – я начну кричать “мой отец король Лотиана и Оркнейских островов”, посмотрим, что они на это скажут!”)

– Тихо, – произнес он вслух. – Он выходит. Сейчас мы все узнаем.

Но им суждено было остаться в неведении. Дверь отворилась, и на пороге в сопровождении двух стражников появился королевский посланник. Черты его лица были сложены в непроницаемую маску: посланников особо учили вести себя так, чтобы ничего нельзя было прочесть по их лицам. Не глядя по сторонам, он прошел вперед, придворные и челядь расступились перед ним. Никто не осмелился заговорить с ним, и даже принцы отступили на шаг, не задав ни одного из мучивших их вопросов, что готовы были сорваться с их уст. Даже на глухих островах, продуваемых северными ветрами, люди знали, что королевскому посланнику не задают вопросов, как не задают вопросов самому Верховному королю. Посланник прошел мимо них, словно их не существовало вовсе – словно простой гонец Верховного короля значил больше, чем все принцы островов вместе взятые.

Навстречу ему поспешил распорядитель королевиного двора, чтобы взять его под свое крыло и препроводить в отведенные ему покои. И все это время дверь в покои королевы оставалась плотно закрыта.

– Ужинать хочу, – серьезно сказал Гарет.

– Похоже, ужин мы получим задолго до того, как она соизволит поведать нам, что происходит, – отозвался Агравейн.

Так оно и вышло. Лишь поздней ночью, в час, когда в обычные дни мальчиков отсылали в постель, королева наконец послала за ними.

– Все пятеро? – переспросил посланца Гавейн.

– Все пятеро, – подтвердил Габран. Он не мог сдержаться и бросил на Мордреда полный любопытства взгляд, и его примеру последовали и еще четыре пары глаз. Мордред, внутренне подобравшийся под готовым накрыть его с головой внезапным приливом возбужденья, надежды и недоброго предчувствия, глядел, как это было в его обычае, бесстрастно и безо всякого выраженья.

– И поспешите, – добавил Габран, придерживая дверь. Они поспешили.

Один за другим вошли они в покой Моргаузы, безмолвные и полные надежд, и застали там зрелище, поразившее всех пятерых. Долгий промежуток с того времени, как был отослан посланник, королева употребила на то, чтобы отужинать, переговорить со своими советниками и дать волю своим чувствам в бурной и глубоко удовлетворительной интерлюдии с Габраном; затем она велела своим дамам облачить себя в парадные одежды и подготовить королевский прием для беседы с сыновьями.

Из большого зала в личные покои перенесли высокий позолоченный трон, на котором подле пылающих брусков торфа в очаге королева и сидела сейчас. Ноги ее покоились на обитой алой материей скамеечке. На столе подле ее локтя покоился свиток, который передал ей королевский посланец; королевская печать с Драконом на ней расплескалась каплями воска словно кровавое пятно.

Габран, приведший принцев, пересек покой и стал за спинкой королевского трона. Никого больше здесь не было; придворных дам давно уже отослали спать. За окном стала полная луна; каравай ее остывал, бледнел с золота ноготков до тончайшего серебра, и острый как меч клин лунного света, упавший на трон королевы, блестел на золоте, переливался в самоцветных камнях, терялся в складках роскошного платья. Моргауза велела нарядить себя в лучшие свои одежды, ниспадающие мягкими волнами бронзового цвета бархата. На поясе у нее поблескивали золото и изумруды, волосы были переплетены золотыми нитями, а поверх уложенных кос красовалась тонкая корона красного кельтского золота, некогда – корона самого Лота, которую мальчики видели до того, только когда им дозволялось безмолвно присутствовать на церемонных королевских советах.

Факелы погасили, а лампы еще не зажигали. С одной стороны Моргаузу освещал ласковый свет очага, с другой – лунное серебро, и выглядела она настоящей королевой и истинной красавицей. Мордред, возможно, единственный из пятерых, заметил, как бледна она под слоем румян и как прилила к ее щекам необычная краска. “Она плакала, – подумал он, а потом пришла иная более верная мысль – с оттенком льда, наследством Артура: – Она пила. Гавейн прав. Они уезжают. И что тогда будет со мной? Зачем посылать за мной? Потому что они боятся оставить здесь без присмотра сына Лота, притом перворожденного?”

Ни одной из несущихся вскачь мыслей нельзя было прочесть по лицу Мордреда; он стоял недвижимо подле Гавейна, которого он был выше на полголовы, и ждал королевиных слов, и по виду его каждый бы сказал, что из всех присутствовавших в этом покое ее речи меньше всего его волнуют. Потом он увидел, что из всех пятерых королева смотрит только на него, Мордреда, и сердце у него в груди подпрыгнуло, а затем забилось ровно и быстро.

Моргауза отвела наконец взгляд и какое-то время в молчании рассматривала всех своих сыновей. Затем она заговорила:

– Всем вам известно, что корабль, стоящий на якоре в гавани, пришел от моего брата Верховного короля и что привез он посланца Артура с депешей для меня.

Никакого ответа. Да она его и не ожидала. Она оглядела выстроившихся в ряд мальчиков, их поднятые лица, глаза, в которых начинали разгораться искры радостного предвкушения.

– Вижу, вы строили догадки, и готова поверить, что ваши догадки верны. Да, он прибыл наконец, пришел вызов, который вам так долго был желанен, да и мне тоже. Правда, пришел этот вызов в таких словах, каких я не могу одобрить… Вам приказано явиться в Камелот, ко двору Верховного короля, вашего дяди.

Она помолчала. Гавейн, привилегированный старший сын, поспешил сказать:

– Госпожа-матушка, если это расстраивает тебя, мне очень жаль. Но мы ведь всегда знали, что рано или поздно такое случится, не так ли? Так же, как мы знали, что военную выучку, состояние и удачу людям нашей крови положено искать на большой земле, там, где вершатся большие дела, а не здесь, на этих глухих островах.

– Разумеется.

Изящные пальцы барабанили по столу, где лежало неразвернутым письмо короля. Каковы, спросил себя Мордред. могли быть условия Артура, чтобы заставить Моргаузу искать утешения в кувшине вина и взбудоражить королеву настолько, что было видно, как она вся трепещет, словно слишком сильно натянутая струна лютни?

Гавейн, ободренный кратким ответом королевы, спросил, поддавшись минутному порыву:

– Так почему ж тебя не радует вызов ко двору? Ты же не потеряешь…

– Не в самом вызове дело. А в том, как был он послан. Мы все знали, что такое неизбежно должно однажды случиться, когда… когда главного моего врага более не будет подле короля. Я это предсказала, и у меня есть собственные планы. Я бы предпочла, чтобы ты, Гавейн, остался здесь; тебе предстоит стать королем, и твое место – здесь, не важно, где пребываю я сама. Но он потребовал тебя, и потому ты должен ехать. И этому человеку, которого он послал, этому его “послу”, как он себя именует, – голос ее был полон презренья, – приказано остаться здесь на твоем месте в качестве “регента”. Кто знает, к чему это приведет? Скажу вам честно, чего я страшусь. Страшусь я того, что, как только ты и твои братья покинете Оркнейские острова, Артур отыщет причину, которая позволит этому его ставленнику отобрать у вас единственные земли, что еще остаются твоими и твоих братьев, как отобрал он Лотиан, и поставит здесь править своего человека.

Гавейн, раскрасневшись от радостного возбужденья, склонен был спорить:

– Но, матушка… госпожа… не может же такое быть? Что б ни сделал он в Дунпельдире из вражды к нашему отцу королю Лоту, ты – его сестра, а мы – ближайшая его родня, единственные, кто у него есть на свете. Зачем ему позорить нас и лишать нас земель? – И бесхитростно добавил: – Он такого не сделает! Все, с кем бы я ни говорил – матросы и путники, и купцы, что приезжают сюда со всего света, – все говорят, что Артур – великий король и что суд его всегда справедлив. Вот увидишь, госпожа-матушка, нам нечего бояться!

– Ты говоришь как зеленый мальчишка, – отрезала Моргауза. – Но одно я знаю точно: ничего уже не поделаешь. Ослушавшись вызова Верховного короля, мы ничего не добьемся. Все, на что мы можем надеяться, это на безопасность в дороге с посланным им эскортом, а, явившись пред очи Артура, мы сможем поднять наши голоса на его совете – в самом Круглом зале, если придется, – и поглядим тогда, сможет ли он, глядя в лицо мне, своей сестре, и вам, своим племянникам, отказать нам в нашем праве на Дунпельдир.

“Нас? Мы?” Никто не произнес этих слов, но сама мысль промелькнула в умах мальчиков с кислым привкусом разочарованья. Никто из них не признавался себе в том, что столь желанное расширение границ известного им мира заключало в себе надежду на освобождение от капризного материнского правленья. Но каждый теперь испытывал унылое чувство потери.

Моргауза, мать и королева, не замедлила верно прочесть их мысли. Рот ее едва заметно скривился.

– Да, я сказала “мы”. Приказ короля ясен. Мне ведено явиться ко двору в Камелоте, как только король вернется из Малой Британии. Причин письмо не приводит. И мне велено привезти, – ее пальцы вновь коснулись посланья Артура. Теперь она словно цитировала его, – всех пятерых принцев.

– Это король сказал “всех пятерых”? – На сей раз вопрос вырвался у близнецов, которые разразились им в унисон. Гавейн промолчал, но повернулся и в упор уставился на Мордреда.

Сам Мордред не мог произнести ни слова. Его охватила буря самых разных ощущений: восторг мешался с разочарованьем, горечь разрушенных планов – с радостью нового будущего и гордость с предчувствием грядущего униженья. А еще ко всему этому примешивался страх. Приказом самого Верховного короля ему велено явиться в Камелот. Ему, незаконнорожденному сыну давнего врага короля. Неужели всех пятерых сыновей Лота призывают явиться на потребу злой судьбе, от которой их уберегало лишь присутствие старого чародея? Эту мысль Мордред тут же отбросил. Нет, законные принцы – еще и сыновья сестры Верховного короля. Но какое право имеет он, Мордред, на милость Артура? Никакого: лишь память о вражде и россказни о совершенной некогда попытке лишить его жизни, утопив с остальными младенцами Дунпельдира. Может статься, Артур, по злопамятности своей, решит завершить то, что не удалось совершить в ту давнюю ненастную ночь…

Но это же безрассудство. Усилием воли Мордред овладел собой, как научился он это делать в последние годы, и, оставив пустые догадки, сосредоточился на том, что ему было известно наверняка. Он едет, это, во всяком случае, решено. Если король и пытался убить его однажды, то было, пока Мерлин был жив и, предположительно, по совету чародея. Теперь, когда Мерлин мертв, он, Мордред, в безопасности в той же мере, в какой пребывают в ней его братья. И потому он возьмет то, что предлагает ему мир большой земли. По меньшей мере, выбравшись из своего заточенья на островах, он сможет узнать у советников короля хитростью, если потребуется, или из простого прецедента, что причитается старшему сыну, родившемуся у короля, пусть даже сыновья, рожденные позднее, превосходят его в правах на наследство…

Он заставил вернуться себя мыслями к тому, что говорила королева. Путь по морю они проделают на собственном корабле, на “Орке”, который благодаря колдовскому предвиденью Моргаузы вполне готов к отплытью: оснастка на нем новая, он просмолен, покрашен и обставлен с роскошью, какой жаждет королева. И дары, что им предстоит взять с собой, почитай что готовы, равно как и одежда для мальчиков и платья и украшенья для королевы. С ними отправится Габран и солдаты королевской стражи, совет четырех старейшин останется управлять делами островов под надзором посла Верховного короля… А поскольку сам Верховный король не вернется в Камелот до исхода октября, их путешествие будет неспешным и даст им время посетить королеву Моргану в Регеде…

– Мордред!

Он вздрогнул от неожиданности.

– Госпожа?

– Останься. Остальные уходите. Эйсла!

На пороге спальни появилась старая кормилица.

– Проводи принцев в их покой и прислужи им там. Смотри, чтоб они не задерживались для праздного разговора, а сразу отправлялись в постель. Габран, оставь меня! Нет, туда. Жди меня.

Повернувшись на пятках, Габран удалился в опочивальню. Гавейн нахмурился было, глядя ему вслед, но встретив взгляд матери, разгладил складку меж бровей и первым из братьев подошел поцеловать протянутую ему руку. Эйсла выпроводила их из покоя, начав суетиться и прищелкивать языком еще до того, как за ними затворилась дверь.

Мордред, оставшись наедине с королевой, почувствовал, как вся кожа у него словно бы стянулась, – он готовил себя к тому, что ему предстояло услышать.

9

Когда за остальными мальчиками затворилась дверь, Моргауза внезапно поднялась с кресла и отошла к окну.

Эти несколько шагов увели ее из светового круга, отброшенного плясавшими в очаге языками пламени, в самое наливавшееся жизнью лунное серебро. Холодный свет бил ей в спину, погружая лицо и тело во тьму, но при этом подсвечивал края ее волос и одежд, так что королева предстала перед мальчиком порожденьем тьмы, облаченным в свет, лишь наполовину видимым глазу и совершенно не принадлежащим миру сему. Мордред почувствовал, как по телу его бегут мурашки, так вздыбливается шерсть на загривке, словно у зверя, чующего близкую опасность. Она ведь была ведьма, как все на острове, он боялся ее колдовства, которое было для него так же реально и естественно, как то, что ночь сменяет день.

Юноша был слишком неопытен и преисполнен благоговейного страха перед королевой, чтобы догадаться, что она сама пребывает в растерянности, а также что она, вопреки себе самой, глубоко смущена и встревожена. Посланник Верховного короля обошелся с ней холодно и был немногословен, привезенное им письмо – всего лишь краткий августейший приказ, хотя и изложенный со всевозможными церемониями: явиться ко двору и привезти с собой пятерых юношей; в письме не приводилось причин, не допускало оно и отговорок. К тому же с письмом прибыл еще и вооруженный эскорт, чтобы у изгнанницы не возникло и мысли ослушаться. К расспросам Моргаузы посланник оставался глух, а мольбы ее падали на бесплодную почву: холодность в его обращении таила в себе немало угрозы.

Моргауза не могла быть в этом уверена, однако, учитывая содержание письма, предполагала, что Артур обнаружил местонахождение Мордреда. Он, по всей видимости, подозревал, если не знал наверняка, что пятый мальчик при оркнейском дворе – его собственный сын. Откуда он мог это узнать, было выше ее разуменья. Слух о том, что когда-то, много лет назад, незадолго до того, как вышла замуж за Лота, она возлежала со своим сводным братом Артуром и в положенный срок разродилась мальчиком, давно уже стал расхожей и приевшейся всем легендой, но повсеместно считалось, что этот сын был убит, погиб в ночь избиения младенцев в Дунпельдире. Моргауза была уверена, что никто на Оркнеях не только не знает, даже и не подозревает, кто такой Мордред на самом деле. При дворе ее перешептывались лишь о “Лотовом бастарде”. А кем еще может быть мальчишка, попавший в милость к вдовой королеве? Ходили, разумеется, и другие слухи, нашептывающие о похоти, а не милосердии, но последние премного забавляли королеву.

Каким-то образом Артур все же проведал. Письмо не оставляло в этом сомнений. Солдаты отвезут в Камелот ее и всех ее сыновей.

Глядя на сына, которому предстояло стать ее пропуском к милостям Артура, к возвращению к власти, к законному ее месту в гуще событий, Моргауза пыталась решить, не сказать ли мальчику прямо сейчас, чей именно он сын.

За все эти годы, что он жил во дворце, где сводные братья обучали его обычаям двора, ей и в голову не приходило рассказать ему правду. Время еще придет, говорила она себе, еще представится случай открыть ему все, а потом использовать его. Время ли, колдовство ли подскажут ей нужный момент.

Правда заключалась в том, что Моргауза, как и многие женщины, добивающиеся своего в основном руками подвластных им мужчин, была скорее ловка, чем умна, и по характеру своему ленива. Так что годы шли, Мордред пребывал в неведении, а тайна его оставалась известна лишь его матери и Габрану.

А теперь еще и Артуру, который, не успел старый Мерлин умереть, послал за своим сыном. И хотя Моргауза многие годы из ненависти и страха чернила Мерлина, она знала, что именно он первоначально защитил Мордреда и ее саму от порывистой ярости Артура. Так чего же хочет Артур теперь? Убить Мордреда? Убедиться наконец в том, что он мертв, или в том, что он жив? Об этом она могла только гадать. Судьба Мордреда ее не особенно волновала, если не считать того, как она отразится на ее собственном будущем, а вот здесь ее терзали дурные предчувствия. С той ночи, как она возлегла со сводным братом, чтобы зачать мальчика, она ни разу не виделась с Артуром; рассказы о могучем, выдающемся и ослепительном Верховном короле никак не удавалось связать с собственным воспоминанием о горячем и неопытном мальчишке, которого она намеренно завлекла на свое ложе.

Она стояла спиной к яркому свету луны. Тени скрывали от сына ее лицо, и когда она заговорила, голос ее звучал невозмутимо и обыденно:

– Говорил ли ты, как Гавейн, с матросами и купцами, сошедшими на берег в гавани?

– Разумеется, госпожа. Мы всегда ходим на пристань вместе с остальным людом, чтобы послушать новости.

– Пытался ли кто-нибудь из них… я хочу, чтобы ты все хорошенько припомнил, пытался ли кто-нибудь из них отвести тебя в сторону, чтобы поговорить с тобой наедине, задавали ли они тебе какие-либо вопросы?

– Нет, думаю, нет… но скажи, о чем они могли бы спрашивать меня, госпожа?

– О тебе самом. О том, кто ты, что ты делаешь во дворце среди принцев. – Слова ее звучали спокойно и рассудительно. – Большинству местных уже известно, что ты незаконнорожденный сын короля Лота, которого отдали на воспитанье подальше от города и который вернулся во дворец после смерти своих приемных родителей. Не знают они лишь того, что тебя чудом спасли во время резни в Дунпельдире и привезли сюда морем. Об этом ты кому-нибудь говорил?

– Нет, госпожа. Ты же велела мне никогда не упоминать об этом.

Устремив проницательный взор на это замкнутое лицо, эти темные глаза, Моргауза сочла, что юноша говорит правду. Она привыкла распознавать бесхитростный взор лжеца – близнецы часто лгали удовольствия ради. Была она уверена и в том, что Мордред все еще достаточно трепещет перед ней и не посмел бы ослушаться ее приказа.

И все же она решила удостовериться.

– Ты поступил разумно, – сказала она и была удовлетворена, увидев знакомую искорку в глазах юноши. – Но кто-нибудь расспрашивал тебя? Хоть кто-нибудь? Подумай хорошенько. Показалось ли тебе, что кто-то знает или. быть может, догадывается?

Мордред покачал головой.

– Ничего такого не припоминаю. Люди говорят обычно: “Ты ведь из дворца, правда? Так, выходит, у королевы пятеро сыновей? Как улыбнулась судьба госпоже твоей матери!” И тогда я объясняю им, что я сын короля, но не королевы. Но обычно, – добавил он, – расспрашивают они кого-нибудь другого. Не меня.

Слова были искренни и простодушны, а вот тон – совсем иной. И означал он совсем иное: “Они не смеют расспрашивать меня, Мордреда, но люди любопытны и потому задают вопросы. Мне нет дела до того, что обо мне говорят”.

На фоне лунного света он уловил тень мимолетной улыбки. Глаза королевы были темны и пусты, как два провала в зияющую черноту. Даже блеск ее самоцветов словно погас. Она как будто стала выше ростом. В лунном свете ее тень вдруг выросла до устрашающих размеров и поглотила юношу. В воздухе словно похолодало. Несмотря на все его самообладанье, Мордреда охватила дрожь.

Все еще улыбаясь, королева неотрывно наблюдала за ним, выпуская на волю первые щупальца своего темного колдовства. Она приняла решенье. Она ничего ему не расскажет. Долгую дорогу на юг не следует омрачать и осложнять тем, как воспримут остальные ее сыновья новость об истинном положении Мордреда, о том, что на самом деле он – сын Верховного короля. Или знаньем, какое неизбежно придет с этим известьем, знаньем об инцесте, какой совершила со своим сводным братом их мать. Возможно, в самой Британии об этом говорят у каждого очага, но на островах никто не осмелился бы повторить такое: четверо младших ее сыновей ничего не слышали. Даже самой себе Моргауза не решалась признаться в том, что не знает, как будет встречено это известье.

Какой бы колдовской силой она ни обладала, Моргаузе никак не шло на ум, зачем Верховный король послал за ними. Вполне возможно, что за Мордредом он послал лишь для того, чтобы убить его. В таком случае, рассуждала Моргауза, невозмутимо рассматривая своего старшего сына, ему нет нужды что-либо знать – и остальным ее сыновьям тоже. А если нет, то сейчас ей необходимо приковать мальчишку к себе, подкрепить его страх перед ней и готовность ей повиноваться, и для этого у нее имелся в запасе не раз опробованный подход. Страх, а за ним – благодарность, сообщничество, а за ним – преданность. Этим она испытывала и удерживала своих любовников, а теперь удержит при себе и старшего сына.

– Ты был мне предан, – сказала она. – Я довольна. Я это знала, но хотела услышать из твоих уст. Мне не было нужды спрашивать, ты ведь понимаешь это, не так ли?

– Да, госпожа. – Он был сбит с толку и озадачен тем, какой вес она, похоже, придает этому вопросу, но просто ответил: – Каждый знает, что тебе все известно, потому что ты… – он собирался сказать “ведьма”, но проглотил это слово, – что ты обладаешь волшебной силой. Что ты можешь видеть то, что пространством или временем скрыто от остальных людей.

Теперь он уверен был в том, что она улыбается.

– Ведьма, Мордред. Да, действительно я ведьма. И я обладаю волшебной силой. Давай же, скажи это.

– Ты ведьма, госпожа, – послушно повторил он. – И ты обладаешь волшебной силой.

Она склонила голову, и тень ее покорно склонилась и выросла вновь. Волны холода одна за другой омыли юношу

– И ты поступишь благоразумно, если будешь бояться ее. Всегда о ней помни. Когда люди придут к тебе с расспросами, а в Камелоте они непременно сделают это, помни о своем долге предо мной, о своих обязанностях моего подданного и моего… приемного пасынка.

– Я буду об этом помнить. Но о чем они будут… и почему? – Он растерянно умолк.

– Что произойдет, когда мы достигнем Камелота? Это ты хочешь знать? Что ж, Мордред, я буду с тобой откровенна. У меня были виденья, но исход нашего путешествия неясен. Что-то омрачает кристалл. Мы можем догадываться о том, что выпадет на долю моих сыновей, его племянников. Но что станется с тобой? Ты спрашиваешь себя, какая участь ожидает человека такого, как ты?

Не доверяя своему голосу, юноша только кивнул. Понадобился бы человек с духом много сильнее, чем может быть у мальчика, воспитанного на дальних островах, чтобы в лунном свете помериться взглядом с ведьмой. Казалось, она собирала вокруг себя колдовство, словно лунный свет скапливался на тяжелых складках длинных одежд и в струящемся шелке светлых волос.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод Н. Эристави

Вернуться