Стивен Хантер
Мастер-снайпер

Снайпер не ограничен расположением своего подразделения и может передвигаться куда угодно в поисках подходящей цели...

Инструкция по применению карабинов с полуавтоматическими магазинами и винтовок с оптическим прицелом

Смерть – главарь бандитов aus Deutschland, у него голубые глаза. Он стреляет свинцовыми пулями, и точен его прицел.

Пол Селан. Фуга смерти

Джейку Хантеру и Тольке Житомиру

Часть I
Schutzenhaus (Тир)
Январь – апрель 1945 года

1

В новом лагере охрана была добрее.

Нет, подумал Шмуль, не добрее. Надо быть точным. Даже после многих лет издевательств он получал удовлетворение от своей точности и проницательности. Охрана была не добрее, она была просто равнодушной. В отличие от восточных свиней эти парни были равнодушными и профессиональными. Они больше гордились своей формой, держались прямее и были более чистоплотны. Дрянь, но дрянь с гордостью; высшая форма дряни.

На Востоке охранники были ужасны. Это была зловещая, невероятная фабрика смерти, даже сейчас вторгавшаяся в его ночные кошмары. Там занимались уничтожением на промышленной основе. По ночам от сжигания тысяч трупов небо наверху мерцало оранжевым заревом. Там ты дышал своими братьями. И если тебя не отбирали в первые же минуты, то тебе грозило быть испеченным в собственном дерьме. Ты был Untermensch, недочеловек. Шмулю пришлось выживать в том месте более полутора лет, и то, что он выжил, лишь наполовину можно отнести на счет удачи.

Он освоил правила выживания естественным путем, без предварительной подготовки. В те времена, которые он мысленно называл «раньше», ему не требовались для жизни особые физические усилия. Шмуль был типичным литератором, его переполняли слова и идеи, он сочинял стихи и верил в то, что в один прекрасный день напишет роман. Он писал смелые заметки в «Nasz Przeglad»[1], самую влиятельную варшавскую еврейскую газету. Дружил с настоящими талантами – Менделем Элькиным, Перецом Хиршбейном, радикальным сионистским поэтом Ури Цви Гринбергом, Мелекном Равичем... Это были замечательные ребята, интересные собеседники, весельчаки, любители женщин, но сейчас все они скорее всего уже мертвы.

Шмуль не думал о литературе с 1939 года. Он очень редко вспоминал о том времени, которое называлось «раньше», так как знал, что это первый признак капитуляции. У него оставалось только «теперь», «сегодня». Возможно, существовало еще и «завтра», но в этом никогда нельзя быть уверенным. Однако по крайней мере в одном вопросе он продолжал придерживаться своих литературных привычек: он упорно стремился разглядеть суть вещей. И вот уже несколько дней, с того самого момента как он сюда попал, это новое место приводило его в недоумение.

Их привезли сюда на грузовиках, что уже само по себе вызывало удивление, так как немцы предпочитали гнать евреев через леса стадом, а если при этом некоторые или даже многие умирали – что ж, это было досадно. Но тут вопреки обыкновению они уже несколько часов тряслись в холодной темноте грузовика, и Шмуль терпеливо сидел, сбившись в кучу вместе с остальными, пока машина наконец не остановилась и не открылся брезент, закрывающий задник кузова.

– Выходим, евреи, приехали! Быстренько, ребята, быстренько!

Они высыпали на снежное сверкание. Шмуль, заморгав от окружающей белизны, тут же заметил, что это не концентрационный лагерь. Он не знал, как по-немецки называется то, что лежало у него перед глазами: уединенное лесное поселение, за колючей проволокой стоят стеной покрытые снегом ели и сосны, а внутри огороженной территории три или четыре низеньких деревянных строения расположились вокруг одного большого, бетонного. Ни собак, ни сторожевых вышек, только немногословные парни из СС, вооруженные автоматами и одетые во что-то похожее на форму лесника, испещренную полосами и пятнами темно-зеленого цвета.

Вскоре обнаружилось еще больше непонятных вещей, но если другие заключенные в основном обращали внимание на то, что хлеба и супа вдоволь, а изредка выдают даже кусок колбасы, и радовались такой невероятной удаче, то Шмуль продолжал наблюдать и размышлять.

Очень скоро он понял, что он и его товарищи, по сути, гоже являются одной из странностей этого места. Зачем немцам понадобилось собирать такую убогую команду заключенных? Что могло быть общего у всех этих евреев, русских и других славян? Кроме самого Шмуля, здесь было еще двадцать пять человек, и, глядя на них, он видел отражение собственных внешних характеристик: невысокие, худые, преимущественно молодые, с тем скрытным взглядом, который появляется, когда постоянно живешь на пороге смерти. Хотя надо признать, теперь они жили ненамного хуже немецких солдат. Вдобавок к улучшенному рациону их поселили в темном бараке. Были даны и другие маленькие привилегии: им разрешили мыться и пользоваться туалетом. Их одели в серую фланелевую форму старого вермахта и даже выдали длинные шерстяные шинели с русского фронта. Здесь Шмуля постигло первое разочарование. На его несчастье, ему досталась шинель, разрезанная штыком, и вся теплая подкладка была выдрана. Если он не решит эту проблему, ему придется мерзнуть.

И потом, работа. До этого Шмуль был послан эсэсовцами на фабрику синтетического горючего, принадлежащую концерну «И. Г. Фарбен»; там закон был прост: или выполни две нормы, или умри. Здесь, наоборот, работа в основном заключалась в вялом рытье окопов и котлованов под фундаменты цементных блокгаузов, и проводилась она под невнимательным присмотром дымящего трубкой сержанта СС, добродушного малого, которому было совершенно наплевать, движется работа или нет, пока у него есть табак и теплая шинель и никто из офицеров не орет на него. Как-то раз заключенный во время приступа кашля уронил лопату. Сержант посмотрел на него, нагнулся и поднял инструмент. У него даже и мысли не было застрелить беднягу.

Однажды, когда их группа топталась на снегу, к наряду подошел молодой капрал.

– Найди для меня двоих посильнее, – услышал Шмуль просьбу капрала. – В четвертом ангаре есть тяжелая работенка. Для Ганса-жида.

Сержант задумчиво затянулся своей трубкой, выпустил облачко ароматного дыма и сказал:

– Возьми этих двух с края. Русский работает как лошадь, а маленькому еврейчику надо двигаться, чтобы не замерзнуть.

И засмеялся.

Шмуль очень удивился, обнаружив, что он, оказывается, «маленький еврейчик».

Их отвели на какой-то склад, разместившийся сразу за главным зданием. Там повсюду стояли ящики, бутыли, канистры. «Лаборатория?» – обеспокоенно подумал Шмуль.

На складе их уже ждал невысокий мужчина в гражданской одежде. Он даже не взглянул на заключенных, а сразу повернулся к капралу и сказал:

– Вот это нужно погрузить и немедленно доставить в Главный центр.

– Слушаюсь, господин инженер-доктор, – ответил капрал, а когда мужчина в гражданском вышел, повернулся к Шмулю и доверительно сказал вполголоса: – Тоже еврей, как видишь. В один прекрасный день придут и за ним.

Затем они прошли в центр помещения, где на штабеле стояли два деревянных ящика, и капрал взмахом руки приказал заключенным погрузить их на тележку.

Каждый ящик весил около семидесяти пяти килограммов, и заключенным надо было спустить их вниз и оттащить через всю комнату к тележке. Когда они с русским, стоя лицом друг к другу, взялись за первый ящик и потащили его, шагая боком, Шмулю показалось, что внутри тяжело плещется какая-то жидкость, однако там ничего не ерзало. На крышке красовался вычурно нарисованный по шаблону двойной рунический знак СС, а рядом с ним был отпечатан великий германский орел, зажавший в когтях свастику. Еще на крышке выделялась надпись «WVHA», и Шмуль задумался о том, что бы это могло значить, но лучше бы он не думал, а смотрел под ноги, потому что в этот момент у него подвернулся каблук и Шмуль почувствовал, как ящик вырывается у него из рук. Он в панике попытался перехватить его, но было уже поздно, и в то мгновение, когда их груз грохнулся на пол, полные ужаса глаза Шмуля встретились со взглядом русского.

Ящик с глухим стуком ударился о цементный пол и развалился. Русский тут же упал на колени и начал жалобно причитать. Шмуль стоял, оцепенев от страха. Комната поплыла у него перед глазами. Сбоку на цементе выросла большая пушистая гора упаковочного материала, похожая на вывалившиеся внутренности. Разбитый ящик лежал рядом. Блестящей лужей растекалась зловонная жидкость.

В помещение поспешно вернулся человек в гражданском.

– Идиоты! – выругался он. – А ты где был, когда эти придурки угробили ценные химикаты? Дремал в уголочке?

– Никак нет, господин инженер-доктор, – соврал молодой капрал. – Я внимательно за ними следил. Но эти восточные евреи очень шустрые. Я просто не успел предотвратить...

Мужчина в гражданском со смехом оборвал его:

– Все, что я слышу от членов СС, так это одни оправдания. Заставь их все убрать и постарайся, чтобы они не разбили другой ящик, понятно?

– Слушаюсь, господин инженер-доктор. Извините за то, что не сумел...

– Ладно, ладно, – с презрением сказал мужчина в гражданском и отвернулся.

Когда он вышел, капрал кулаком ударил Шмуля по шее сразу над плечом. Удар свалил заключенного на пол, и парень с силой пнул упавшего под ребра. Шмуль понял, что попал в отчаянно опасную ситуацию. Ему уже доводилось видеть, как охранник концентрационного лагеря в 1944 году точно таким же ударом сшиб с ног пожилого раввина. Растерявшись, тот поднял руки, чтобы прикрыть себя от следующих ударов; подобная наглость привела туповатого молодого солдата в такую ярость, что тот выхватил пистолет и выстрелил раввину прямо в лоб. Тело с раздробленным черепом так и пролежало на площади три дня, пока его наконец не убрали щипцами.

– Ах ты, вонючая жидовская свинья! – закричал парень, снова пиная Шмуля. Он почти не владел собой. – Кусок еврейского дерьма!

Капрал буквально задыхался от гнева. Он наклонился, схватил Шмуля за горло и развернул его лицом вверх так, что их глаза оказались на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга.

– Тебя впереди еще ждет сюрприз, еврейское дерьмо. У der Meisterschuster, мастера-сапожника, найдется для тебя вкусный гостинец. – Его искаженное гневом лицо побагровело. – Вот так-то, еврейское дерьмо, получишь настоящий сюрприз.

Он говорил с резким прусским акцентом, отрывисто и быстро, поэтому Шмуль, говоривший на идише, в основу которого лег более мягкий и плавный баварский диалект, с трудом понимал его беглую речь.

Капрал отступил назад, его лицо обрело нормальный цвет.

– Ну ладно, встать! Встать! – закричал он.

Шмуль быстро поднялся. Его била дрожь.

– А теперь уберите всю эту грязь.

Шмуль и русский собрали упаковочный материал, завернули в газету и насухо вытерли пол. Они также убрали осколки стекла, а затем осторожно закончили погрузку тележки.

– Браво! Замечательно! Ну просто герои! – ехидно заметил капрал. – А теперь поскорее убирайте отсюда свои задницы, пока я снова не надавал вам пинков!

Шмуль давно уже ждал этой минуты. Готовился к ней с того момента, как увидел содержимое ящика. Он подумал о том, как бы проделать задуманное, и решил действовать быстро и решительно. Набрав в грудь воздуха, Шмуль нагнулся, подобрал газетный сверток и торопливо запихал его под шинель.

С прижатым к животу свертком он вышел на мороз, ожидая приказа вернуться; но его не последовало. Глядя прямо перед собой, он присоединился к рабочему наряду.

Лишь глубокой ночью Шмуль рискнул осмотреть свое сокровище. Наконец-то он был в безопасности: со всех сторон слышалось тяжелое ровное дыхание. Никогда не знаешь, кто продаст тебя за сигарету или кусочек сыра. В темноте Шмуль осторожно, стараясь не шуршать, развернул газету. Внутри лежал еще мокрый от жидкости упаковочный материал, который теперь был спутан в единый ком. Он напоминал конский волос из набивки матраца, жирный и свалявшийся. Шмуль поспешно оторвал клочок и начал теребить его между пальцами, пока не почувствовал отдельные волокна.

Не стоило и думать что-нибудь связать из него: для этого у Шмуля не было ни приспособлений, ни навыков. Поэтому он расправил материал и, быстро и тихо работая в темноте, начал отрывать от него маленькие комочки и забивать их за подкладку шинели. Почти до рассвета он запихивал эти клочки в шинель. Когда упаковочного материала больше не осталось, Шмуль осмотрел результат своих трудов. Подкладка вышла неровной и бугристой, шедевром эту работу не назовешь, но какое это имело значение? Он знал, что теперь ему будет значительно теплее.

Шмуль лег на спину и почувствовал, как его до мозга костей пронзило странное ощущение. Сначала он решил, что заболел и его тело просто охвачено лихорадкой. Но потом понял, что это такое: блаженство.

Впервые за многие годы он начал думать о том, что, возможно, ему все же удастся выжить. Но когда он уснул, в его ночных кошмарах появился новый демон – мастер-сапожник, который вбивал в его плоть сапожные гвозди.

Примерно через неделю после этого события Шмуль стоят в траншее и орудовал лопатой, когда услышал голоса. Подчиняясь глупому порыву, он выглянул наружу.

На краю рва стояли и разговаривали два офицера. Слепящее зимнее солнце мешало разглядеть их лица. Тот, что помоложе, показался Шмулю знакомым, старший – нет. Или тоже знаком? Все эти ночи Шмулю снился мастер-сапожник и его обещанный гостинец. Это и есть мастер? Да нет, было бы просто смешно, если бы им оказался этот вежливый парень, непринужденно стоящий с сигаретой и обсуждающий технические вопросы. На нем была такая же выцветaшая камуфляжная куртка, как и на всех остальных, зеленые мешковатые брюки, высокие сапоги и фетровая фуражка с черепом. Шмуль тут же вернулся к своей лопате, но, едва опустив лицо вниз, почувствовал на себе взгляд мужчины.

– Einer Jud?[2] – услышал Шмуль его вопрос. Тот, что помоложе, повторил вопрос сержанту.

– Так точно, – ответил сержант.

«Ну вот я и попался», – подумал Шмуль.

– Подними его, – приказал офицер.

Шмуль моментально был подхвачен сильными руками. Его выволокли из рва и поставили перед офицером. Шмуль стянул с головы шапку и уставился в землю, готовясь к худшему.

– Посмотри на меня, – приказал офицер.

Шмуль поднял взгляд. Его поразили бесцветные глаза на загорелом лице, которое под маской строгости оказалось намного моложе, чем он ожидал.

– Ты один из отобранных?

– Да, ваше превосходительство.

– С Востока?

– Из Варшавы, ваше превосходительство.

– По виду ты интеллигент. Адвокат или учитель?

– Писатель, многоуважаемый господин.

– Ну что ж, после войны у тебя найдется о чем писать, верно?

Второй немец рассмеялся.

– Да, господин. Д-да, господин.

– А сейчас ты выполняешь тяжелую работу, к которой не привык, да?

– Д-да, господин, – согласился Шмуль.

Он никак не мог прекратить заикаться. Сердце у него в груди бешено колотилось. Еще никогда он так близко не общался с большим немецким начальством.

– Здесь все должны работать. Таковы немецкие правила.

У него были тусклые глаза. Казалось, что он никогда не плакал.

– Да, многоуважаемый господин.

– Ладно, – сказал офицер. – Отправьте его обратно. Я просто хотел испытать новое ощущение – вытащить одного из них изо рва.

Отсмеявшись, сержант ответил:

– Слушаюсь, господин оберштурмбанфюрер, – и одним ударом столкнул Шмуля обратно в траншею. – Давай, еврей, за работу. Быстрее, быстрее.

Офицер вскоре ушел вместе со своим молодым приятелем. Шмуль украдкой кинул взгляд на удаляющегося офицера, спокойного, уверенного в себе. Мог ли этот простой военный быть мастером-сапожником? Его лицо ничем особенным не отличалось: немного удлиненное, глаза быстрые, но бесцветные, нос хрящеватый, губы тонкие. На первый взгляд в нем было мало что от солдата. Нет, заключил Шмуль, такой тип совершенно не подходит для войны.

И в то же время он так непринужденно отдавал команды, а остальные так рьяно исполняли их, что Шмуль стал думать о нем как о мастере-сапожнике.

Затем настал день, когда немцы не выгнали их на работу. Шмуль проснулся сам, когда было уже совсем светло. Мигая от яркого света, он почувствовал, как его охватывает страх. Заключенные настолько привыкли к установившейся рутине, что их пугало малейшее отклонение от нее. Остальные испытывали то же самое.

Наконец пришел сержант.

– Оставайтесь сегодня в бараке, ребята, считайте это выходным. Рейх награждает вас за верную службу. – Он улыбнулся собственной шутке. – Сегодня к нам прибывают важные люди.

После этого он удалился.

Во второй половине дня во двор въехали два тяжелых грузовика. Они остановились около бетонного здания, из машин выскочили крепкие ребята с автоматами и рассыпались вокруг входа. Шмуль мельком взглянул на них и отошел от окна. Он уже видел их раньше: это была фельджандармерия, которая расстреливает евреев во рвах.

– Глянь-ка, – с удивлением сказал поляк, – действительно большое начальство.

Шмуль снова посмотрел в окно и увидел, что рядом с грузовиками остановился большой черный седан с обвисшими флажками на капоте. Машина была вся заляпана грязью, но все равно казалась огромной и сверкала.

– Я знаю, кто это такой, – сказал один из заключенных. – Случайно слышал, как об этом говорили. Они все очень нервничали, прямо-таки дергались.

– Сам Гитлер?

– Нет, но все равно большая шишка.

– Так кто же, черт тебя подери? Говори!

– Человек с дубом[3].

– Что? Что ты сказал?

– Человек с дубом. Я сам слышал, как они это говорили. А другие...

– Ерунда. Ты что-то перепутал.

– Нет, это правда.

– Вы, безмозглые евреи, верите во все, что угодно. Ну-ка иди отсюда. Оставь меня в покое.

Машина и фельджандармерия оставались до полной темноты, а позже вечером в отдалении послышался треск выстрелов.

– Вроде бы стреляют, – заметил кто-то.

– Слышите? Это бой.

Где-то вдалеке свет прорезал тьму, вспыхнул огонь. По этому поводу были высказаны сотни предположений. С точки зрения Шмуля, на бой это было совсем не похоже. Он припомнил небо над крематорием, выстреливающее искрами и языками пламени. Эсэсовцы отправляли тогда в топки венгерских евреев. Запах пепла и дерьма наполнил небеса. Ни одна птица не рисковала пролететь сквозь такое. Внезапно стрельба закончилась.

К утру загадочные автомобили исчезли. Но ход вещей так уже в прежнее русло и не вернулся. Заключенных построили в колонну и по ухабистой дороге повели сквозь лес. Стоял февраль, большая часть снега уже растаяла, и только местами все еще оставались снежные пятна; между тем пошел дождь, земля покрылась грязью, которая налипала Шмулю на сапоги. По обеим сторонам дороги темнел лес, густой и холодный. Для Шмуля это был лес из мрачных немецких Marchen[4], полный троллей, гномов и ведьм; лес, в котором пропадают дети. Его охватила дрожь, хотя он не так уж сильно замерз. Эти люди любили свои темные леса, мрак, причудливую паутину света и темноты.

Колонна прошла около двух километров и вышла на желтую, покрытую пятнами снега поляну. С одной стороны поляна заканчивалась земляным валом, с другой, ближней, тянулась бетонная дорожка. Среди деревьев сгрудилось несколько домиков.

– Ребята, – сказал сержант, – прошлой ночью мы тут устроили небольшое представление для наших гостей, и нам бы хотелось, чтобы вы помогли навести порядок.

Охранники выдали заключенным деревянные ящики и направили их к рассыпанным в грязи вдоль дорожки кусочкам меди. Шмуль поднял одну такую перепачканную грязью штучку – это оказалась использованная гильза от патрона – и почувствовал, как его колени стали неметь от холода, а в пальцах началось покалывание. На ящике, который он держал в руках, обнаружилась надпись готическим шрифтом. Опять вычурная птица и двойная молния СС. Он вяло подумал о том, что могут означать остальные буквы. В первой строке было написано: «7, 92 mm X 33 (kurz)», под ней – «G. С. HAENEL, SUHL», а в самой последней, третьей строчке – «STG-44». Немцы во всем оставались рационалистами, они хотели приклеить бирку с названием к каждому предмету во вселенной. Может быть, именно поэтому Шмуль и ходил уже около года с пометкой «JUD».

– Ну и пострелял же он вчера! – сказал любитель курить трубку другому охраннику.

– Лучше бы мы использовали эти патроны под Курском, – горько заметил тот. – А теперь они ублажают этим больших шишек. Просто безумие. И нечего удивляться, что американцы уже на Рейне.

На протяжении следующих недель это действо повторялось неоднократно. Однажды несколько заключенных были подняты среди ночи и куда-то уведены. То, что они рассказали утром, было очень интересно. После того как заключенные собрали гильзы, немцы обошлись с ними особенно радушно, словно они были друг другу приятелями. Была даже пущена по кругу бутылка.

– Немецкий продукт.

– Шнапс?

– Именно. Сказочная штука. Мгновенная шуба. Согревает до самых костей.

По рассказам этих людей, большой начальник (Шмуль знал, что это мастер-сапожник) тоже был там. Он расхаживал среди заключенных и спрашивал, хватает ли им еды. Угощал сигаретами, русскими папиросами и шоколадом.

– Очень дружелюбный мужик, – сказал заключенный, – не то, что те, которых я встречал раньше. Смотрел мне прямо в глаза.

Но Шмуль все удивлялся: зачем понадобилось среди ночи собирать гильзы?

Прошла неделя, а может быть, и две, – не имея под рукой ни часов, ни календаря, трудно говорить о времени. Дождь, солнце, иногда ночами небольшой снегопад. Усилилась ли активность вокруг бетонного здания? Были ли еще ночные стрельбы? Мастер-сапожник, казалось, поспевал повсюду, и всегда его сопровождал молодой офицер. Шмуль никогда больше не видел мужчину в гражданском, того, которого они называли жидом. Может, как говорил тот парень, его уже забрали? И еще Шмуль тревожился насчет «человека с дубом». Что бы это могло значить? Шмуля все больше одолевало беспокойство, в то время как остальные радовались тому, как идут дела:

– Еды навалом, работа не тяжелая, и в один прекрасный день ты увидишь, что появились американцы и все уже позади.

Однако Шмуля не оставляла тревога. Он доверял своим ощущениям. Особенно его беспокоили ночи. Именно ночи так пугали его. Все плохое случается по ночам, особенно с евреями; у немцев какая-то нездоровая тяга к этому времени суток. Как это они говорят? Nacht und Nebel[5]. Ночь и туман, составные части забвения.

В бараке замелькал свет. Шмуль очнулся от сна и увидел тени и лучи ручных фонарей. Эсэсовцы грубо будили заключенных.

– Ребята, – сказал в темноте тот, кто курил трубку, – есть работа. Хлеб надо отрабатывать. Таковы немецкие правила.

Шмуль натянул свою шинель и выстроился вместе с другими. Его глаза с трудом привыкали к свету, и он никак не мог сообразить, что же происходит. Охрана повела их по грязи. Заключенных вывели за территорию построек. Охранники, вооруженные автоматами, шествовали по обе стороны колонны. Сквозь еловый шатер Шмуль взглянул на небо. Его взору предстал холодный свет мертвых звезд. Темнота была атласной, пленительной, а звезды – бесчисленными. Завывал ветер, и Шмуль поплотнее запахнул шинель. Слава богу, хоть теперь есть шинель.

Они дошли до стрельбища. Все заключенные собрались толпой. Все они были здесь. Шмуль чувствовал их тепло, слышал их дыхание. И все эсэсовцы, и сам мастер-сапожник был здесь, курил сигарету. Шмулю показалось, что он увидел и человека в гражданском, стоящего немного в стороне вместе с двумя-тремя другими мужчинами.

– Сюда, ребята, – приказал сержант, выводя их на полянку. – Здесь повсюду медяшки. Оставлять их тут нельзя, а то наше командование надерет нам задницу, в этом уж можно не сомневаться. По окончании работы – горячий кофе, сигареты, шнапс, все, как всегда.

Луны не было. Ночь была темной и ясной, давящей. Заключенные, повернувшись спиной к немцам, рассыпались цепью.

– Медяшки перед вами, их целая тонна. Надо все убрать, пока не пошел снег.

Снег? Но ночь была ясной.

Шмуль покорно запустил пальцы в грязь и нашел гильзу, затем еще одну. Было ужасно холодно. Он огляделся. Охрана ушла. Заключенные остались одни на полянке. Где-то далеко маячили темные тени деревьев. Над ними нависли звезды – пыль, замерзший газ и крутящиеся огненные колеса. Очень далекие, недостижимые. Поляна была еще одной бесконечностью, она все тянулась и тянулась. Они были одни.

– Глядите-ка, уснул, – засмеялся кто-то.

Еще один человек аккуратно лег на поляну, прижав плечи к земле. – Эй вы, шутники, нам ведь из-за вас достанется, – сказал все тот же смеющийся голос.

Еще один лег.

И еще.

Все они расслабленно падали, слегка поворачиваясь, колени у них подгибались, туловище застывало на месте, потом медленно клонилось вперед.

Шмуль остановился.

– Они в нас стреляют, – совершенно прозаично объявил кто-то. – Они стреля...

Пуля оборвала его фразу.

Только умоляющие вскрики нарушали покой ночи; больше не слышно было никаких звуков.

Пуля попала в горло стоящему рядом со Шмулем человеку и опрокинула его на спину. Еще один резко упал и начал булькать и хрипеть залитыми кровью легкими. Но большинство, получив пулю в смертельные точки, голову или сердце, погибали тихо и быстро.

Вот оно. Пришла эта ночь, подумал Шмуль. Nacht, Nacht, давящая, заявляющая на него свои права. Он всегда знал, что так это и случится, и вот она пришла. Шмуль понимал, что ему лучше бы закрыть глаза, но не мог этого сделать.

Кто-то побежал и бежал до тех пор, пока пуля не нашла его и не прижала к земле. Человек упал на колени, у него была снесена половина головы. На Шмуля упали горячие влажные капли.

Он стоял в одиночестве. Осмотрелся вокруг. Кто-то стонал. Ему показалось, что он слышит чье-то дыхание. Но это продолжалось полминуты, не больше. Повсюду лежали застреленные.

Шмуль, окруженный трупами, стоял посередине поляны. Вот теперь он действительно остался один. В темноте возникла движущаяся тень. Затем появилась еще одна. Шмуль видел, как солдаты сквозь темноту пробираются в его сторону. Он продолжал стоять не двигаясь. Немцы начали приседать на корточки рядом с телами.

– Прямо в сердце!

– А вон тот в голову. Этот парень, Репп, действительно умеет стрелять, а?

– Занимайся делом, черт бы тебя подрал, – крикнул голос, в котором Шмуль узнал любителя трубки. – Скоро появятся офицеры.

Солдат остановился в двух метрах от Шмуля.

– Что? Эй, кто это? – удивленно воскликнул солдат.

– Хаусер, я сказал, занимайся делом. Офи...

– Он живой! – заорал солдат и начал срывать с плеча винтовку.

Шмулю очень хотелось побежать, но ноги его не слушались.

И вдруг он помчался по поляне не разбирая дороги.

– Проклятье, я видел заключенного!

– Где?

– Остановите этого парня! Остановите его!

– Стреляй в него! Стреляй!

– Где он? Я ни черта не вижу.

Послышались и другие растерянные голоса. Когда вспыхнул свет, Шмуль как раз достиг деревьев. Немцев ослепило резкое белое сияние, и они потеряли еще несколько секунд. За это время Шмуль успел заметить, как в полосе света появился мастер-сапожник с автоматом в одной руке. Послышался свисток. Зажглись новые прожектора. Раздалась сирена.

И именно в тот момент, когда Шмуль переводил дыхание, на него снизошло откровение. Его охватило мгновение полного и ясного озарения, и правда, которая столько месяцев оставалась неизвестной, наконец-то вышла на свет. От волнения сердце у него подпрыгнуло. Однако времени не было. Он повернулся и, шатаясь, направился к лесу. Попробовал бежать. Сучья хлестали его как сабли. Однажды он споткнулся. Он слышал у себя за спиной немцев: там поднялась настоящая суматоха, сверкали огни, небо заполнилось сиянием сильных электродуговых прожекторов. Ему показалось, что он также слышит и шум самолета, во всяком случае, звук мощных двигателей – грузовиков или мотоциклов.

Затем свет исчез. Шмуль был совершенно растерян и до смерти перепуган. Сколько времени прошло с того момента, как он побежал, и как далеко он успел уйти? И куда бежит? А вдруг его поймают? Как ни странно, его ноги на неровной почве почувствовали тропинку. Ему очень хотелось отдохнуть, но он не мог себе этого позволить. Слава богу, пища и умеренный труд дали ему достаточно сил, а шинель согревала. Он счастливчик. Он сумел убежать.

Когда Шмуль наконец улегся в тишине огромного леса, уже вставало солнце. Он лежал и судорожно дрожал. Ему казалось, что он нашел среди деревьев склеп, купол которого образовывали сплетенные ветки деревьев. Здесь стояла мертвая тишина, нарушаемая только его дыханием. Наконец он почувствовал, что проваливается в сон.

Его последняя мысль была вовсе не об освобождении – кто может объяснить такую причуду? – а о сделанном им открытии.

Meisterschuster, мастер-сапожник – так он услышал или, скорее, подумал, что услышал. Но тот капрал был с севера Германии, он говорил отрывисто и быстро, а обстоятельства в тот момент были напряженными. Теперь Шмуль понял, что парень произнес слово, которое лишь чуть-чуть отличалось от Meisterschuster. Он сказал: Meisterschutze.

2

Облаченный в элегантный плащ-дождевик от Берберри, царственно стройный, невероятно щеголеватый, с тонкой полоской рыжеватых усов, призванных оттенить черты его мальчишеского, но уверенного лица, британский майор по имени Энтони Аутвейт устремился к крупной цели, которая сгорбилась над пишущей машинкой в одном из кабинетов чердачного этажа.

– Привет, дружище, – поздоровался майор, зная, что американцы ненавидят такое обращение, которое сейчас, зимой 1945 года, в Лондоне уже всем порядком поднадоело. – Тебе подарочек из Твелвленда.

Американец поднял взгляд, и на его открытом лице отразилось легкое недоумение.

Американца звали Литс, он был капитаном Отдела стратегической службы (ОСС). Он носил форму скучного оливкового цвета и серебряные нашивки и имел несчастный вид. Его когда-то стриженные ежиком волосы отросли и торчали во все стороны, а на лице начали появляться следы жировых отложений. Он только что приступил к печатанию заключительной части того, что вполне могло стать самым нечитаемым документом в Лондоне за этот месяц, – рапорта о новой конфигурации рукояти «Falschirmjaeger-42», немецкого короткоствольного карабина для стрелков-парашютистов.

– Кое-что по твоей линии, – весело пропел майор, не опасаясь кары.

Он наслаждался своим явным преимуществом перед этим парнем. Начать с того, что он был ниже и на несколько лет старше и весил почти в два раза меньше. Он отличался быстротой реакции, был более остроумным, более ироничным, более общительным. Он служил в Отделе специальных операций (ОСО) МИ-6, который считался более престижным, чем тот отдел, где служил Литс. И наконец, как-то раз он спас американцу жизнь. Это было еще во время боевых действий, в июне 1944 года.

Литс с некоторым запозданием спросил своим резким голосом жителя Среднего Запада:

– Ты имеешь в виду стрелковое оружие?

– Разве не им ты занимаешься на этой войне? – осведомился Тони.

Литс проигнорировал его сарказм и достал из портфеля Тони потрепанный клочок желтой бумаги, который явно прошел через множество рук, потому что стал сильно смахивать на пергамент.

– Вижу, он побывал в переделке? – сказал Литс.

– Да, большинство парней его уже посмотрели. Ничего захватывающе интересного. Но поскольку речь идет об оружии и патронах, я решил, что ты захочешь на него взглянуть.

– Спасибо. Похоже на...

– Это копия.

– Ага, что-то вроде сопроводительного документа. – Он пробежал глазами листок. – Хенель, значит? Любопытно. STG-44. – Любопытно-то любопытно. Но вот существенно ли? И насколько? Ты, конечно, дашь нам свою оценку.

– Возможно, кое-что и смогу сказать.

– Прекрасно.

– Как скоро это надо?

– Никакой спешки, дружище. К восьми вечера. «Пижон», – подумал Литс. Но все равно работы на данный момент почти не было.

– Хорошо, дай мне поднять данные на эту штуку и... – Но он разговаривал с воздухом. Аутвейт уже исчез.

Литс медленно вытащил сигарету «Лаки», прикурил ее от зажигалки «Зиппо» и приступил к работе.

Это был очень крупный мужчина, не расползающийся от жира, но плотный, с приятным открытым американским лицом. Его возраст приближался к тридцати, а значит, он был уже староват для ношения капитанских нашивок на воротнике, особенно в эту войну, когда двадцатидвухлетние бригадные генералы отправляли тысячи самолетов глубоко в тыл врага.

Литс выглядел как закаленный атлет или спортивный тренер, но сейчас, когда он хромал – спасибо Третьему рейху! – и временами бледнел от боли, неожиданно пронзающей его насквозь, его лицо приобретало мрачное, почти отчаянное выражение. Некоторые его нервные привычки, кстати довольно неприятные – например, облизывание губ, бормотание себе под нос, подчеркнутая жестикуляция и постоянное мигание, – намекали, казалось бы, на рассеянность и вялость, но на самом деле по своей природе он был довольно аскетичным человеком, уроженцем Среднего Запада, не поддающимся ни причудам настроения, ни хандре.

Теперь, оставшись один в кабинете (кстати, еще один повод для огорчения: ему назначили в помощь сержанта, но этот парень, молодое энергичное создание, обладал способностью пропадать в самые нужные моменты, вот как сейчас), Литс поднес документ поближе к глазам, непроизвольно создавая пародию на «книжного червя», и пристально прищурился, пытаясь разгадать скрытый в нем секрет.

Это была бледная копия сопроводительного документа на груз, отправляемый по железной дороге рейха через транспортную команду вермахта, приписанную к заводу Г. К. Хенеля, точнее, к заводу около города Зуль в Северной Германии, – документа, предписывающего переправить партию из двенадцати «Sturmgewehr-44» (прежнее название "Maschinen-pistole[6]-44") через всю страну в какое-то место, называемое, если Литс правильно понял терминологию накладной, Anlage Elf, или пункт №11. Сорок четвертые были новым наступательным оружием, прошедшим испытания в России; в последнее время они начали появляться на Западном фронте в руках отрядов СС, у парашютистов-десантников, у пехотинцев в специальных бронетанковых подразделениях. Славные мальчики, крепкие орешки, профессионалы. Литс тоже может кое-что вспомнить по этому поводу. Он лежит в высокой траве на гребне холма над горящим танковым конвоем, а в это время ребята из войск СС, из бронетанковой дивизии «Рейх», плотным огнем из STG-44 накрывают всю территорию. Он до сих пор слышит треск, который издавали пули, минуя у него над головой звуковой барьер. Пули у этого автомата меньше, чем у стандартного оружия, но обладают большей скоростью, они легче и прочнее. Весь диск можно выпустить одной автоматной очередью. Литса передернуло от этих воспоминаний: он лежит, из ноги у него ручьем льется кровь, заливая все вокруг, лежащий рядом с ним человек умер или умирает, в носу тяжелая смесь запахов горящего бензина и полевых цветов. И густая цепь поднимающихся по склону холма и стреляющих на ходу фигур в камуфляжных костюмах. В горле у него пересохло.

Литс прикурил сигарету. У него уже горела одна, но какая к черту разница? Это была еще одна привычка, вышедшая у него из-под контроля.

Ну ладно, на чем он остановился?

Любопытно, да, очень любопытно. STG-44 постоянно сходили с конвейеров Хенеля, и в больших количествах. Они выпускались со сборочной линии сотнями, тысячами, но распределение всегда проходило по обычным каналам, прямо в руки местных спецвойск. Зачем переправлять партию винтовок грузом через всю Германию, если железная дорога является одной большой целью для штурмовых самолетов союзников? Более того, Литс заметил, что в документе есть пометки DE (высший железнодорожный приоритет) и Geheime Stadatten (совершенно секретно) и отпечатан красный орел, означающий государственную тайну.

Разве это не странно?

Они лепят эти штуки тысячами. Одно из достоинств 44-го в отличие от МР-40 или Gew-41 состоит в том, что его можно быстро собрать из полуштампованных деталей без всякой требующей времени подгонки. Простота изготовления была одним из тех качеств, которые делали 44-й таким привлекательным. Так почему же гриф «Совершенно секретно», черт бы их побрал?

Литс оторвался от желтоватого листка и слегка потянулся, пытаясь направить мысли по верному руслу. Это оказалось большой ошибкой: кусок немецкого металла, застрявший глубоко в его ноге, сдвинулся не в ту сторону и задел нерв.

Боль пронзила все тело.

Литс вскочил со стула и вскрикнул. Он находился один в помещении и поэтому позволил себе, не сопротивляясь, покориться боли. В присутствии других людей он обычно сжимал кулаки, стискивал зубы и бледнел, молча глядя на свою ногу. Как это бывало всегда, боль постепенно улеглась. Литс захромал обратно к своему стулу и с большой осторожностью уселся на него. Но он уже слишком отвлекся от темы. В последние дни это становилось все более серьезной проблемой, и он знал, что если прямо сейчас чего-нибудь не предпримет, то весь этот чертов сценарий одного-единственного сражения будет постоянно прокручиваться у него перед глазами. Это ему совершенно не нравилось.

Поэтому он постарался отыскать у себя в памяти что-нибудь такое, чем можно было бы отгородиться от того дня, когда Джедбургская конвойная команда попала в западню. Попробовал ухватиться за футбол, в который играл за Северо-западный университет в 1938, 39 и 40-м годах. Литс был крайним защитником, а у крайних работы немного, разве что сбивать с ног людей. Эта задача облегчалась для него еще и тем, что он играл бок о бок с перехватывающим игроком из Национальной лиги Роем Ридом, а Рид в сезон 1940 года, после весеннего «блицкрига», получил кличку «Наци», так как всегда прорывался вперед, расталкивая игроков. Но однажды Литс получил решающую передачу – возможно, самый счастливый момент в его жизни, – и сейчас он воспользовался блеском этого момента, чтобы закрыться им, как щитом, от вызывающего панику воспоминания.

Он припомнил, как объект вынырнул из полуденной пыли стадиона; это было неправдоподобно – громоздкий неуклюжий предмет, который, казалось, исчезнет, даже если и сумеет пройти через лежащий на его пути барьер мельтешащих рук. Единственной причиной, почему мяч полетел в руки к Литсу, было то, что правый полузащитник, который должен был сопровождать Рида в зону противника для победного удара, каким-то образом потерял с ним связь и защитник, здоровый глупый парень по имени Линдмейер, принял единственное очевидное решение: передать мяч первому попавшемуся ему на глаза парню в алом. Литс видел, как мяч приближается к земле, каким-то чудом минуя полдюжины тянущихся к нему рук. Он совсем не помнит того момента, когда поймал мяч, он помнит только ощущение, как прижимает его к груди, а люди прыгают на него сзади. Позже он пришел к выводу, что, должно быть, схватил мяч в прыжке, бросив вызов гравитации, и что его обычно нерасторопные пальцы, неуклюжие, грубые создания, приобрели в этот ответственный момент такую физическую ловкость, какой он не мог себе и представить. Но в тот волнующий момент он ничего этого еще не осознавал: он чувствовал только переполняющую его радость и ощущал спиной толчки других игроков.

Литс взял еще одну сигарету «Лаки». Поправил свою настольную лампу (должно быть, сдвинул ее, когда вскакивал со стула) и принялся искать пепельницу среди разбросанных карандашей, свернутых в трубку немецких оружейных инструкций, старательных резинок, частей разобранных затворов, чашек холодного чая и капель от кашля – Роджер, его сержант, несколько недель назад подхватил простуду. «Что же я ищу? Пепельницу, пепельницу». Литс вытащил ее из всего этого хлама как раз в тот момент, когда пепельный столбик на кончике его сигареты рассыпался в серую пыль, покрывшую стол.

Его кабинет располагался на верхнем этаже ничем не примечательного здания в Форд-плейс, недалеко от Блумсбери-сквер. Снабженная холодной водой квартира, которую в двадцатых годах переделали для коммерческого использования и с этой целью сломали все лишние стенки и установили подъемник – нет, лифт, лифт, лифт! он все время забывает это слово! – который все равно никогда не работал. Крыша протекала. Центрального отопления не было, а Роджер постоянно забывал заправить углем обогреватель, так что здесь всегда было холодно, и каждый раз, когда Фау-2 или самолет-снаряд падал где-нибудь в районе десяти квадратных миль, что в эти дни случалось довольно часто, пыль поднималась столбом и, оседая, покрывала все вокруг.

Литс склонился над немецким документом и сощурился, словно нанизывал на нитку бисер. Безжизненная поверхность документа не являла собой ничего нового. Или же являла? Наклонив листок под углом к свету, он разглядел на бумаге два слабых значка. Кто-то с большим усердием поставил штамп на оригинал. Здесь, на самой нижней копии, остались только слабые следы этого энтузиазма, слабее, чем водяной знак. Чтобы вытащить на поверхность это изображение, англичанам непременно пришлось бы воспользоваться какими-нибудь фокусами из репертуара Скотланд-Ярда. Однако Литс, вспомнив одну из бойскаутских хитростей, положил листок на стол и начал мягким свинцовым карандашом заштриховывать неровность, оставленную штампом, действуя так нежно, как будто гладил внутреннюю поверхность женских бедер. Если точнее, бедер Сьюзен, хотя мысли о ней сейчас были бесполезны: это была еще одна из его нерешенных проблем.

На серой блестящей поверхности, оставленной грифелем, проявились два изображения: одно знакомое, другое – нет. Старый друг выглядел очень просто: WaPruf 2, отдел вооружения пехоты Heereswaffenamt Prufwesson (Армейского испытательного подразделения). Там работали парни, которые за последнее время преподнесли несколько маленьких сюрпризов, сделав работу Литса особенно интересной. Изобретенные этими шалунами пистолеты-автоматы, Volksturmgewehr, производство которых обходилось всего в несколько пфеннигов, составлявших стоимость паршивого куска металла, выпускали 300 девятимиллиметровых пуль в минуту. Эти же ребята сделали подобие «стена», предназначенного для операций в тылу врага или послевоенного использования; а их последняя головокружительная выходка – так называемая модификация Krummlauf, устройство отклонения, надеваемое на ствол STG-44 и позволяющее стрелять из-за угла. Считается, что немецкие инженеры отличаются педантизмом и тщательностью, но Литс был с этим не согласен. В их работах наблюдался поток гениального безумства. Они значительно опередили всех в большинстве областей техники: в ракетах, реактивных самолетах, оружии. Это вызывало у Литса беспокойство. Если уж они могли дойти до подобного (ружье, стреляющее из-за угла!), то кто знает, на что еще они способны?

Литс был по профессии офицер разведки и специализировался на немецком огнестрельном оружии. Он руководил отделом, естественно секретным, упоминания о котором не найти ни в одной из толстых восьмисот страничных книг по истории, – отделом под названием Группа оценки малогабаритного оружия (ГОМО), который входил в более крупное подразделение, Объединенный англо-американский комитет технической разведки (ОААКТР), финансируемый с американской стороны литсовским ОСС, а с английской – ОСО майора Аутвейта. Таким образом, ГОМО работало на ОААКТР, а Литс – на Аутвейта. Теперь Литс вел свою войну здесь, в конторе, заполненной пыльными синьками. Это было не-ГОМО, как любил повторять Роджер. (На самом деле эта шутка принадлежала Литсу; Роджер постоянно заимствовал чужие идеи.)

Однако здесь WaPruf 2 был замешан в отправке двенадцати автоматов через всю Германию. Что же такого особенного заключалось именно в этих двенадцати автоматах? Это встревожило Литса, так как было совсем не по-немецки. Твелвленд, как называли Германию британские разведчики, напоминал Напутанный лабиринт: комитеты, отделы (Amts), канцелярии и бюро – в этом отношении почти никаких отличий от Лондона, – но эта страна по-своему всегда содержалась в полном порядке и с большой аккуратностью. Даже когда с неба дождем сыпались бомбы, большинство городов стояло в руинах, миллионы людей умирали, не хватало продовольствия и топлива, русские армии надвигались с востока, а американские и британские подпирали с запада, – даже тогда бумажная работа двигалась как часовой механизм. За исключением того, что совершенно неожиданно это маленькое секретное агентство, о котором, кроме самого Литса, в Лондоне слышали, быть может, еще один-два человека, оказалось вовлечено в какую-то бессмысленную деятельность.

Это тревожило Литса. Но что беспокоило еще больше, так это второй штамп, который он сумел прочитать: WVHA.

Ну и какого черта означает это WVHA?

Очевидно, еще одно бюро, о котором он никогда ничего не слышал; еще одна маленькая аккуратная контора, спрятанная под улицами Берлина.

В голове у Литса начала зарождаться опасная идея. Он закурил очередную сигарету. Он знал, что где-то в его бумагах есть верная подсказка к STG-44. Это было оригинальное оружие, Sturmgewehr, штурмовой автомат, взявший все лучшее от пулемета (огневую мощь и скорострельность) и от карабина (точность и дальность боя). Литс решил, что должен сам раскусить эту чертову задачу; он вспомнил, как однажды, заполучив один из таких автоматов в свои руки, они разобрали его до винтика, а потом собрали обратно, отвезли на полигон и поразили батальон мишеней, получив при этом абсолютно блестящий технический профиль, после чего автомат был отправлен в ОААКТР, где его по обыкновению проигнорировали.

Литс подошел к сложенным папкам и начал рыться в них. Но как раз в тот момент, когда он нашел нужный отчет, ему в голову пришла новая мысль.

Серийные номера.

Проклятье, серийные номера.

Он снова метнулся к копии документа. Да где же она, черт подери?

Литс впал в панику, но затем увидел желтый уголок, торчащий из-под растрепанного экземпляра книги Билла Филдинга «Турнирный теннис и закручивание мяча» – настольной библии Роджера. Он отбросил в сторону книгу и схватил документ.

Серийные номера.

Серийные номера.

Литс стоял у окна, выключив свет, хотя затемнение официально уже было отменено и Лондон находился в фазе частичной светомаскировки. Он смотрел на горизонт, который совсем недавно был разорван ударом Фау-2. Иногда эти ракеты загораются, иногда – нет. Эта ушла на север примерно на полмили, улетела, как надеялся Литс, куда-то за Детскую больницу на Грейт-Ормонд-стрит, а может быть, даже к Корамским полям. Но на этих холмистых лугах гореть нечему, а он видел на горизонте пятно, подобное оранжевому отпечатку пальца, так что на месте падения, несомненно, был пожар. Ракета взорвалась, наверно, еще дальше, между Грейс-Инн-роуд и Королевской больницей для бедных. Ему надо будет как-нибудь сходить туда и посмотреть.

Для Литса ракеты были любопытным феноменом. На самом деле они были просто большими пулями; даже немцы признавали это. Фау-2 (техническое обозначение А-4) была проектом вермахта, проводимым под контролем СС, и рассматривалась как артиллерия. Другими словами, пуля. Самолет-снаряд, Фау-1, относился к люфтваффе и был летательным аппаратом.

Только подумать: пуля величиной с дом выпускается из ружья где-то в Голландии или в самом Твелвленде и нацеливается на Лондон. Господи! Литс почувствовал, как по его юлу пробежала дрожь. Это совсем другое дело, чем когда тебя бомбят или вслепую обстреливают снарядами. Какой-то чертов фриц-снайпер целится в тебя сквозь темноту и расстояние, и это чувство, что за тобой следят, очень необычно. Но спине у Литса пробежал озноб, холодок, но, когда спустя какое-то мгновение открылась дверь, он понял, что это был всего лишь сквозняк.

– Извини, мне, наверное, следовало постучаться, – сказал Тони.

– Я хотел посмотреть, куда они сегодня забросили свой груз, Похоже, это где-то рядом с больницей для детей.

– На самом деле намного дальше, в Айлингтоне. Не возражаешь, дружище? – спросил Тони, жестом предлагая закрыть шторы и включить свет.

– Ты слишком рано, – сказал Литс. Было всего полвосьмого.

– Да, немного с опережением графика.

– Ну ладно, – согласился Литс, усаживаясь на свое место, после чего достал желтый листок и отодвинул остальные предметы. – Все очень забавно.

– Давай посмеемся вместе.

– Они отправили специальную партию автоматов через всю Германию. По нашим довольно точным данным, с того момента, как Гитлер дал в сорок третьем году зеленый свет на производство этого оружия, было выпушено около восьмидесяти тысяч таких автоматов. Большая часть из этих восьмидесяти тысяч сошла с конвейеров Хенеля в Зуле, хотя Маузер в Оберндорфе тоже выпустил около десяти тысяч до того, как мы разбомбили их линию. У тех маркировка другая и рукоятка сделана из более дешевого пластика, он легче раскалывается.

Аутвейт, с поднятым воротником своего плаща от Берберри, с волосами, гладко зачесанными назад, со спокойным лицом и холодными неподвижными глазами, изучал его в той манере, которую англичане его класса совершенствовали на протяжении вот уже семи столетий.

Литс невозмутимо выдержал этот взгляд и продолжил:

– Серийный номер состоит из восьми цифр плюс определитель производителя. Улавливаешь?

– Прекрасно улавливаю, дорогой друг.

– Теперь они каждый раз используют два ничего не значащих числа. То есть сначала идут две ничего не значащие цифры, затем пять цифр, которые обозначают партию и порядковый номер в партии, затем еще одна ничего не значащая цифра и после этого определитель производителя. Ничего не значащие цифры ставятся для того, чтобы мы подумали, что они выпускают это оружие миллионами. Они делают это на всех мелких изделиях, что вообще-то довольно глупо. Ты поспеваешь за мной? Я не слишком быстро объясняю?

– Изо всех сил стараюсь не отставать.

– Что касается этого сопроводительного документа, – Литс взял в руки копию, – тут вообще нет никаких цифр. На месте, где проставляются серийные номера, стоит прочерк.

– Если ты хочешь убедить меня, что это величайшая находка в деле разведки, то, боюсь, я чего-то не понимаю.

– Немцы все записывают. Всегда. Я могу тебе показать сопроводительные документы, которые восходят еще к франко-прусской войне. Все маркировки забиты в производственный процесс уже на конвейере. Ты найдешь это везде: у Круппа, Маузера, ЭРМА, Вальтера, Хенеля. Это часть их менталитета, способ их организации мира.

– Да, я вполне согласен. Но тебе придется объяснить мне, какое это имеет значение.

Похоже, Тони не был взволнован данным сообщением.

– Эти двенадцать автоматов – ручной сборки. На них нет серийного номера. По крайней мере, на ключевых частях, которые и маркируются, например на стволе и затворе.

– И следовательно...

– Для продукта серийного производства сорок четвертый великолепен. Лучшее оружие в этой войне. Может с расстояния в четыреста метров разрезать пополам лошадь. В России за один сорок четвертый можно получить три ППШ. Но поскольку это массовое производство, то ты не можешь получить на нем настоящей кучности. Стреляешь маленькими пулями семь и девяносто две сотых миллиметра, они их называют «курц» – «короткие». Это не то оружие, которое способно обеспечить высокую точность.

– Но так было до сегодняшнего дня.

– Да, до сегодняшнего дня. С учетом того, что это проект с высоким приоритетом, что здесь замешаны WaPruf 2 совместно с WVHA, о котором я ничего пока не слышал, и что они отправляют ружья в какое-то секретное место на юге, в этот пункт номер одиннадцать, я бы сказал, что все становится предельно ясно.

– Понимаю, – протянул Тони.

Но Литс чувствовал, что его разъяснения не достигли нужного эффекта. Тогда он выложил свою козырную карту:

– Они собираются попробовать кого-то убить. Я бы сказал, какую-то очень крупную фигуру. Они собираются убрать его при помощи снайпера.

Но Тони снова осадил его.

– Ерунда, – отрезал он.

3

Теперь Шмуль стал одним целым с лесом. Он превратился в часть леса, стал хитрым грязным ночным животным, легко впадающим в панику, подгоняемым вперед требовательным голодом; животным, которое каждое утро, чтобы поспать, с дрожью забирается в какую-нибудь пещеру или под прижавшийся к камням куст. Он питался корнями и ягодами и беспомощно брел сквозь безбрежную тишину, ведомый только примитивным чувством направления. Его путь был ограничен горами. Их голые склоны приводили его в ужас. Что ему делать на этих скругленных вершинах? Там ему останется только одно – умереть. Поэтому он обходил их, прокладывая свой путь по густо заросшим лесом склонам у основания гор. Вот уже прошло десять дней, а может быть, двенадцать, а может быть, уже и все две недели.

Это была порочная, губительная тактика, и Шмуль это знал. Он каждый день терял слишком много сил, а та гадость, которую ему приходилось есть, не восполняла этих потерь. Он погибал: те жир, жилы и мышцы, которые он накопил в лагере, таяли прямо на глазах. Лес должен был выиграть. Шмуль знал это с самого начала. Он погибнет от слабости, умрет среди влажных листьев, рядом с каким-нибудь затерянным немецким ручейком.

Его одежда превратилась в лохмотья, но лохмотья немецкие, а не еврейские. Сапоги основательно развалились. Брюки местами протерлись и блестели. Оставалась только шинель. Набитая упаковочным материалом, она еще в достаточной степени защищала от холода и влаги. Она не давала ему заболеть. Болезнь – это смерть. Если ты будешь слишком слаб, чтобы продвигаться вперед, ты умрешь. Движение – это жизнь, таков здесь закон. Ты должен продолжать идти. Бог не проявит к тебе никакой жалости.

Однажды ночью пошел дождь, разразилась настоящая буря. Шмуль съежился и не мог двинуться с места. Молнии пронзали горизонт за верхушками деревьев, гром был оглушительным, его раскаты усиливались и ослабевали, но ни на секунду не прекращались совсем.

На следующий день и на следующий за этим Шмуль чувствовал в воздухе резкий, почти серный запах. Однажды он вышел на поляну, окруженную деревьями. Открытое пространство было залито светом, но эта раскинувшаяся перед ним перспектива наполнила его ужасом, и он, шатаясь, побрел вперед, в гущу мокрых деревьев.

«Будем надеяться, что все это не замерзнет, – думал он. – Если все это замерзнет, я умру. Если я наткнусь на солдат, я умру. Если я усну слишком надолго, я умру».

Было много, очень много возможностей умереть, но вот как сделать так, чтобы выжить, в голову не приходило.

Несколько раз Шмуль пересекал дороги, а однажды оказался на территории какого-то отеля или гостиницы, но мысль о хозяине и солдатах привела его в ужас, и он снова убежал в глубину леса.

Однако теперь силы начали быстро покидать его. Он слишком долго держался на ягодах, кореньях и лишайнике и в последние день или два почувствовал, что слабеет с каждым часом.

В конце концов он очнулся от сна и понял, что обречен. Он был слишком слаб. Пищи, которая поддержала бы его силы, у него не было. Здешний лес являл собой просто за, росли старых деревьев, скрипящих на ветру. Миллионы без лиственных деревьев, белых и узловатых, как скрюченные руки.

«Я последний, – подумалось ему, – последний еврей».

Земля здесь была покрыта похожими на застывшую пену мертвыми листьями, она даже не казалась грязной.

Шмуль лежал на спине и смотрел на верхушки деревьев. Сквозь этот шатер можно было разглядеть голубые клочки неба. Он попробовал ползти, но не смог даже этого.

«Вот они меня и одолели. Сколько я протянул? Почти три недели. Могу поспорить, немцы и не подозревают, что я смог продержаться такой срок. Должно быть, прошел около ста километров». Шмуль подумал о том, что перед смертью надо бы прочитать какую-нибудь молитву, но он уже годами не молился и не смог припомнить ни одной молитвы. Он попытался вспомнить и прочитать какие-нибудь стихи. Самое подходящее для этого время, разве нет? Поэзия именно для этого и предназначена. Но у него в голове не осталось слов. Впрочем, от слов нет никакого толку, в этом вся их проблема. Он знал массу слов, знал, как соединять их, как заставить их проделывать удивительные трюки, но начиная с 1939 года и кончая данным моментом это не принесло ему никакой пользы, а теперь, когда слова стали ему действительно нужны, они просто покинули его.

Он был на краю гибели, в том состоянии, которое вызывает такое любопытство у всех писателей. Говорят, что если сумеешь ответить на определенные вопросы, поставленные этим последним моментом, то сможешь написать величайшую книгу. Однажды это попробовал сделать Конрад[7]. Неудивительно, что в подобных вещах специализируются поляки. Однако Шмуль не обнаружил ничего интересного в своей собственной окончательной гибели. Этот феномен не нашел в его душе отклика. Его ощущения, хотя и были экстремальными, оказались вполне предсказуемыми; практически любой может представить их себе. Главным образом великая грусть. И боль, огромная боль, хотя и не такая нестерпимая, как прежняя, которая толкала его идти вперед, невзирая на голод и изнеможение. На самом деле эти последние моменты окончательного ритуала оказались довольно приятными. Он наконец-то почувствовал тепло, хотя оно очень напоминало онемение. Ему пришла в голову мысль, что тело умирает постепенно: сначала конечности, а последним мозг; и как ужасно будет лежать день за днем, когда твое тело умрет, а мозг все еще будет жить. Но мозг проявит милосердие, он будет рассеянным и туманным, утонет в некоем подобии дремоты. Шмуль уже видел это в лагерях.

У него начались галлюцинации.

Он увидел гигантского «человека с дубом», из его деревянного лица, старого и засохшего, произрастали сучья, побеги и зеленые ветки – нечто языческое, изначальное, наполненное сказочным смыслом. Все вокруг стало каким-то фантастическим. Повсюду сновали злые карлики и гоблины. И еще он увидел голову немца, великого стрелка, мастера-снайпера; однако это оказалось просто каким-то лицом, усталым и совершенно не интересным. Шмуль попробовал вспомнить свою жизнь, но на это у него не хватило энергии. Кого из людей он любил? Никого из них все равно уже нет в живых. Если он и испытывал огорчение от своей смерти, то только потому, что вместе с ним умрет и память об этих людях. Однако с этим ничего нельзя было поделать. Он подумал, что, может быть, Бог решил, что с него достаточно, и каким-то чудом перенес его обратно на то поле, где стреляли. Но это была еще одна насмешка.

Словно отгоняя эту мысль, у него перед глазами начала расплываться сцена последнего смертельного момента. Шмуль почти видел, как по направлению к нему из мрака движутся солдаты. Они приближались очень осторожно, без всякой спешки.

Некий образ заслонил собой все небо над ним.

Человек, стоящий с карабином в руках.

Шмуль лежал и ждал пули.

Но вместо этого он услышал речь на знакомом ему языке – на английском:

– Не двигайся, сволочь.

Еще одна тень нависла над ним.

– Господи милосердный, – сказал кто-то.

– Эй, лейтенант! Нельсон поймал самого жалкого фрица из всех, что я встречал.

А кто-то сказал:

– Еще одна вшивая глотка, которую надо кормить.

4

Сержант Роджер Ивенс, официальный помощник Литса, посоветовал ему быть практичным.

– Забудьте об этом, – сказал он.

Этот беззаботный симпатичный юноша абсолютно естественно принимал высокомерный вид и вкладывал в голос властность, какой вовсе не обладал. Парень понимал толк и в одежде. Его сверкающие сапоги парашютиста-десантника покоились на краю стола, так что ему пришлось откинуться назад и балансировать на задних ножках стула. Приталенная форменная куртка подчеркивала спортивную фигуру, а фуражка была лихо надета набекрень. Поначалу помощник вызывал у Литса сильную неприязнь, но после нескольких месяцев совместной работы – правда, слово «работа» совершенно не годилось в случае с Роджером – Литс в конце концов пришел к выводу, что парень, в общем-то, безвреден.

Родж сцепил руки на затылке и, не переставая раскачиваться, продолжил свои наставления:

– Вот так, капитан. Забудьте об этом. Это вовсе не ваше дело.

Сам Роджер уж точно не стал бы проявлять излишнюю инициативу. И в это зимнее утро Литса больше всего бесило то, что парень, вероятно, был прав.

Литс ничего ему не ответил. Он принялся перебирать бумаги, лежащие у него на столе: оперативное донесение об удвоенном магазине, приспособленном WaPruf 2 для автомата МР-40, что увеличивало его заряд до шестидесяти патронов и делало его сопоставимым с русским ППШ, имеющим семьдесят два патрона в диске. Теперь эта штука уже появилась и на Западном фронте.

Что еще раздражало Литса, так это пренебрежение Тони Аутвейта – и вообще всего официального Лондона – к его неожиданной идее.

– Не думаю, – надменно заявил Тони, – что наши аналитики – ваши в данном случае, хотя они еще совсем новички в этой игре, – согласятся с твоим выводом, дружище. Честно говоря, это не похоже на нацистов. Они предпочитают убивать в больших количествах и гордятся этим.

– Мы имеем Ямамото на Тихом океане в сорок четвертом году, – возразил Литс. – Ваши ребята посылали штурмовую группу за Роммелем. Ходят слухи, что фрицы пытались прикончить Рузвельта в Касабланке. А пару месяцев назад, после начала прорыва, подручные Скорцени нацеливались на Эйзенхауера.

– Именно так. Тревожные слухи, которые вызвали беспокойство во всех кругах этого города. Поэтому-то мы и не собираемся выставлять охрану на основании всего лишь какого-то клочка бумаги. Нет, в данном случае все очень просто: ты не прав.

– Сэр, – попытался Литс привлечь внимание к своим словам, – могу ли я с полным уважением...

– Нет, не можешь. Когда мы поручили тебе эту небольшую работу, то хотели воспользоваться твоими глубокими знаниями в области технологии немецкого стрелкового оружия. Мы считали, что ты поможешь нам определить, в каком направлении сосредоточены усилия их промышленности. А вместо этого ты начал нам рассказывать истории в духе Джеймса Хедли Чейза. Очень печально.

На этом он удалился.

Но Литс уже дал волю своему энтузиазму. Однажды днем он набросал список всех подразделений, которые могли бы поддержать его идею: штаб верховного командования объединенными экспедиционными войсками, контрразведка, армейская разведка, отдел контрразведки Х-2, относящийся к ОСС, германский отдел ОСС, расположенный на Гросвенор-сквер, и так далее. Результат оказался удручающим.

– Все потому, что я никого не знаю. Они все дружки-приятели, с Востока. У ник свой междусобойчик. Гарвард-Оксфорд-Йель, – посетовал он.

Роджер, девятнадцатилетний старожил Гарварда, попытался опровергнуть эту точку зрения:

– Гарвард здесь ни при чем, капитан. Это просто компания ребят, которые, как это случается повсюду, вместе проводят время в свое удовольствие. У вас ничего не получается лишь по той причине, что те клоуны, которые руководят спектаклем, не знают, что делают, и это независимо от того, где их учили. Эта война для них – самое лучшее время, определенно единственная стоящая работа, которую они выполнят за всю свою жизнь. Как только война кончится, они опять начнут разливать по стаканам содовую.

Роджер говорил это с блестящей уверенностью человека, который никогда в жизни не разливал по стаканам содовую. Его образование позволяло ему сидеть в кабинете, водрузив сапоги на стол, и читать социологические проповеди Литсу.

– Неужели ты так ничего никогда и не начнешь делать? – спросил его Литс.

Роджер беззаботно продолжил свой анализ.

– Я знаю, что вас так гложет, Джим. Вам хочется вернуться к прошлому – Его самого по-настоящему забавляли собственные рассуждения. – Приятель, между нами говоря, мы уже определили исход этой войны. Так почему вы не хотите...

Литс знал, что во многих отношениях он ставит молодого теннисиста в тупик. Но последнее время он и сам себя не понимал. С чего это он сейчас, совершенно неожиданно, решил начать борьбу? Начальство сказало «нет» – значит, нет.

Но Литс был твердо уверен в обратном.

Несколько дней спустя Литс появился в кабинете у Тони.

– Снова за старое? – спросил Тони.

– Да, – без улыбки ответил Литс.

– И так скоро?

– Я пытался продать эту идею кому-нибудь в городе. Покупателей не нашлось.

– Не нашлось. Думаю, и не найдется. Просто потому, что никто не хочет потом отмываться. Да ты, конечно, и сам это видишь. Слишком неубедительно.

Литс приложил все силы, чтобы оставаться милым.

– Причина того, что нет убедительной информации, – вежливо пояснил он, – заключается в том, что я не могу ее раздобыть. Я ничего не могу сделать из-за той славы, которая обо мне ходит.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Кто-то окрестил меня «чокнутым», «психом», – терпеливо, как школьнику, начал объяснять Литс – Я заходил в некоторые другие отделы, надеясь там найти себе поддержку, но внезапно оказался выдворенным на улицу. Все понятно хотя бы уже по тому, как они глядят на меня и перешептываются. Ты за бортом, ты мертвый.

– Уверен, что ты преувеличиваешь, – возразил Тони. Тони не отвел взгляда. Ничто в его облике не указывало на смущение. Он спокойно посмотрел на Литса смешливыми глазами и сказал:

– Не исключаю, что это возможно. И даже вероятно.

– Именно так я и подумал, – кивнул Литс.

– Лично к тебе у меня нет никаких претензий. Я тебя просто обожаю. Ты – мой любимый американец. В отличие от всех остальных, в тебе нет той самовлюбленности. Ты никогда не рассказывал мне истории о своем детстве на ферме в Канзасе и не называл имен своей жены и детей. И все же есть определенные пределы.

– Майор Аутвейт...

– Послушай, вполне подойдет и Тони.

– Майор Аутвейт, я прошу вас дать мне свободу действий.

– Об этом не может быть и речи, – спокойно сказал Тони. В его глазах промелькнуло что-то вроде сочувствия; он был готов открыть Великую Истину, некое элементарное правило, которое толстый янки так и не смог усвоить. – Потому что у тебя есть настоящая работа, которую надо выполнять. Я понимаю, что эту работу даю тебе я И я отвечаю за это. Я исполнительный офицер этой маленькой клоунады под названием ОААКТР, в прямом подчинении которому работает твоя маленькая клоунада, ГОМО. Не каждому на войне выпадает главная работа, капитан Литс. Некоторые – я, ты – должны делать и не слишком важную работу, нудную работу в безопасном кабинете, который находится в пятистах милях от линии фронта.

– Сэр, – вздохнул Литс, – вопрос не в том...

– Я сам скажу тебе, в чем заключается вопрос. Вопрос заключается в зрелости. У тебя было время играть в индейцев, у меня – тоже. Но оно прошло. Мы с тобой клерки, и ты, и я. Навести эту свою симпатичную девушку. Наслаждайся мгновениями. Делай свою работу. Благодари Бога, ступающему триумфу нашего образа жизни. Война почти уже закончилась. Осталось несколько недель, может быть, месяцев. Если только ракета не приземлится тебе на черепушку, ты прошел ее. Навести свою девушку. Ее имя...

– Сьюзен. Но я не буду. Я хочу сказать, не буду с ней встречаться. Никогда.

– Жаль. Но в городе полным-полно девушек. Найди другую.

– Сэр, несколько ваших слов, и...

– Ты сумасшедший глупец. Возвращайся к своим ружьям и чертежам. Забудь про заговоры с убийствами и про наемных убийц. Это Лондон февраля сорок пятого года, а не Чикаго двадцать шестого.

Литс не позволил бы себе проявлять гнев, да и не был уверен, что у него это получится; к тому же он прекрасно знал, что англичане ненавидят сцены. Именно это они больше всего не любили в американцах. А то, что ему было необходимо, он мог получить только от Тони Аутвейта, рано или поздно, тем или иным путем, потому что в этом городе Тони знал, кому надо пошептать на ухо. Если Тони заблокировал его действия, то только Тони и мог выпустить его на свободу.

– Майор Аутвейт, – снова начал Литс весьма убедительным, по его мнению, голосом. – Я просто хочу получить возможность провести дополнительные разведывательные исследования. Мне нужно больше доказательств, чем обычная транспортная накладная вермахта, пусть даже и чертовски странная. Мне нужен доступ к другим источникам, к другим данным. К архивам, к донесениям. К вашим техническим специалистам. К...

– Литс, старина, я очень занят. Мы все, кроме тебя, очень заняты. Вы становитесь невыносимыми, ты и этот твой призрачный маньяк. Ты превращаешься в еврея с собственная сцена, предназначенная для тебя, и только для тебя. Кто тебя для этого выбрал, старик? А? Кто тебя выбрал?

На это у Литса ответа не было. Британский майор свирепо уставился на него, ощетинившись рыжеватыми усами. Глаза у него были холодными, как мертвые стекляшки.

– Иди!

Он высокомерно махнул рукой, Ноэл Коуард[8] в военной форме, и отогнал от себя эту надоедливую мошку – Литса.

Расстроенный Литс обнаружил, что его снова вышвырнули за дверь. Он немного постоял на тротуаре перед штаб-квартирой на Бейкер-стрит, невыразительным местечком под названием Дом Святого Михаила, № 82. Он был просто американцем среди бессмысленной толпы, снующей по тротуарам старого города, жизнерадостной, толкающейся, пустословной, полной флиртующих девушек. День был холодным и серым, типичным для разгара лондонской зимы, но свежая американская плоть, казалось, согревала улицы старого города и наполняла их цветом и движением. Рядом с румяными американцами англичане обычно казались бледными и тощими, но таких что-то вокруг не наблюдалось. Так чей же это город, в конце концов? Литс ощущал себя так, словно затерялся в толпе футбольных болельщиков, уже возвращающихся домой и совершающих нечто вроде своеобразного ритуала. Все казались счастливыми, розовыми, слегка несдержанными. Если ты американец, у которого есть шанс выжить, а в кармане лежат фунты, то Лондон для тебя праздник.

В воздухе чувствовался триумф и предвкушение радости. Близящаяся победа будет не только боевой, но и моральной. Их образ жизни, их цивилизация прошла испытание и доказала свою жизнеспособность. Оглядевшись вокруг, Литс увидел на лицах парней, как они довольны тем, что они американцы, и как довольны, в свою очередь, эти бледные девушки, что ухватили их. Война почти прошла. Теперь она казалась ничтожной и далекой. О ней заставляли вспомнить только экипажи бомбардировщиков, при всей их парадоксальной молодости. Сейчас эти юнцы из Восьмой воздушной армии рассыпались по всему городу, стремясь провести в свое удовольствие один или два дня между полетами. Они легко узнавались в толпе по трем стрелковым шевронам на рукавах летной формы, еще не нуждающиеся в бритье, таскающие с собой путеводители и фотокамеры и громко задающие глупые вопросы. Они слишком молоды, чтобы бояться, подумал Литс.

Его передернуло от холода, и он плотнее застегнул воротник. Не чикагская зима, конечно, но все равно холодно. Обычно влажный лондонский воздух от холода становился суше, и это, похоже, предохраняло ею рану от болезненного нагноения.

Литс прошел по Бейкер-стрит до того места, где она становилась Орчард-стрит (сумасшедшие британские улицы, они без всякого предупреждения вдруг превращаются в следующем квартале в другие улицы, но если ты об этом спросишь, то на тебя посмотрят как на идиота), потом свернул налево, к Оксфорд-стрит, и двинулся к Блумсбери-сквер. Он шел без особой спешки, зная, что в кабинете его не ждет ничего неотложного. Внезапно Литс заметил, что находится всего лишь в одном или двух кварталах от Гросвенор-сквер, ему просто надо пройти по Дюк-стрит, которая ведет туда, где находится штаб-квартира ОСС. У него в голове проскочила мимолетная мысль прийти туда, закатить сцену и потребовать встречи с кем-нибудь из высокого начальства. Говорят, Донована можно убедить в чем угодно, если преподнести это с достаточным энтузиазмом; он мог бы подпихнуть свою идею Дикому Биллу Доновану. Но скорее всего оно натолкнется на аристократичного полковника, который руководит этим заведением, – на начальника лондонского филиала ОСС, первоклассного восточного сноба, или на одного из его бесхребетных и безымянных, подхалимствующих перед британцами помощников, определенно состоящих в заговоре с Тони.

Литс дошел до Оксфорд-серкус, сразу за Дюк-стрит, и понял, что уже отбросил надежду на высокое начальство. В конце концов, это не его стиль работы.

Уличное движение здесь шло по кругу, маленькие, странные черные автомобили напоминали планеты, вышедшие из-под контроля и устремившиеся навстречу своей участи. Выкрики, блеяние автомобильных рожков, гудение моторов, голубой дымок из выхлопных труб окружали его со всех сторон. И где только они берут топливо? В этом механическом круговороте Литс видел образец тщетности: груды металла бессмысленно кружатся и кружатся.

Выброси это из головы, хорошо?

Они правы.

Ты – не прав.

Американский сержант, возможно стрелок с В-17, прошел мимо пьяненькой походкой и нечетко отсалютовал ему.

– Сэр, – широко улыбнулся мальчишка.

Его рука лежала на плечах проститутки, увядшей, кучерявой, безгрудой, грубой девицы; прелестная картинка, эти двое.

Литс ответил на приветствие мальчишки, тоже качнувшись, но от хромоты, и посмотрел вслед ему и его подружке. Спускалась ночь. Литс совершенно не ощущал восторга, охватившего улицы. Эта толпа доморощенных героев, великолепным примером которых были девушка и парень, такие уверенные, так переполненные жизнью, готовые к следующему дню... Герои.

И все же немцы еще собирались убить некоторых из них. Литс знал это. Существовал человек, может быть даже в этом щие умы в четырехстах милях к востоку, в рушащейся Германии, и только он, Литс, один знал об этом.

Кого собираются убить немцы? И почему это нужно сделать таким особенным способом? Фау-2 может упасть в любую минуту и отправить на тот свет три сотни человек – чистая случайность, несчастный случай, результат приложения чрезмерной промышленной мощности к решению технологической проблемы.

Снайперы – совсем другое дело. Они знают жертву, определенного человека, настолько отвратительного для них, настолько оскорбляющего их воображение, что они готовы убить его, даже если это грозит им гибелью.

Черчилля? Неужели его речи так их разозлили? Эйзенхауэра, за его улыбчивое канзасское лицо, мягкое и простодушное на вид? Паттона[9], за то, что тот побил их танкового гения[10] в его собственной игре? Монтгомери, который был таким же безжалостным, как и они?

Литс понимал, что это трудно вычислить логически. Возможно, Тони прав и действительно лучше не высовывать носа.

Он почувствовал себя обессиленным. Полумрак уже окутал Оксфорд-серкус. Движение стало не таким интенсивным, машины теперь ехали медленнее. «Что это я собираюсь сделать?» – спросил себя Литс.

Ему хотелось бы оказаться не так далеко от своего кабинета или квартиры; хотелось не чувствовать себя таким усталым; хотелось, чтобы для него оставили малюсенький кусочек войны; хотелось найти кого-нибудь, кто выслушал бы его. Но больше всего ему хотелось разместить свой зад на чем-нибудь мягком, взять в руки кружку жидкого пойла, которое англичане называют пивом, и на время забыть о 1945 годе.

Когда в уже сгущающейся темноте Литс пробирался по безликому лабиринту города, он понял, что незаметно для себя несколько кварталов назад изменил свой курс, хотя в момент принятия этою решения лгал себе, отказываясь признать это.

Но, подойдя к квартирам, где снимала жилье Сьюзен, он уже не мог ссылаться на простую случайность. Он шел повидать ее.

Конечно, ее не было дома. Милдред, одна из девушек, живущих вместе с ней, не могла сказать ничего конкретного о ее возвращении, но была полна оптимизма в этом вопросе, поэтому Литсу пришлось, как идиоту, сидеть в гостиной и ждать, разделяя общество друга Милдред на этот вечер, пилота с В-24, тоже капитана, пока сама Милдред переодевалась в туалете.

Пилот вел себя недружелюбно.

– Один из моих приятелей был убит во время выполнения какого-то дурацкого задания ОСС, – сказал он Литсу.

– Жаль, – посочувствовал Литс, надеясь, что на этом разговор и закончится.

– Сбрасывали агентов на малой высоте, никто так и не вернулся, – объявил пилот, свирепо уставившись на Литса.

А как насчет агентов, которых запаниковавшие пилоты сбрасывают, как груз, в двадцати милях от положенного места и которые погибают, оказавшись у черта на рогах? Во время операции, в которой участвовал Литс, его сбрасывала британская команда пилотов, занимавшаяся этим с 1941 года; они доставили Литса и его двух товарищей точно в указанное место. Но он слышал ужасные истории про бедолаг, которые оказались на вражеской территории в нескольких милях от места контакта и бестолково бродили туда-сюда, пока их не ловили фрицы.

– Людей на войне убивают, – заметил Литс.

– Да, конечно, на войне, – подчеркнул пилот. – Что бы мне хотелось знать, так это относится ли к войне тот идиотизм, которым вы занимаетесь? Или это просто игра для богатых мальчиков? В этом есть смысл?

Интересный вопрос/ Ответа на него у Литса не было. Он посмотрел на своего собеседника и понял, что тот злится вовсе не на него, а на войну, на ее бессмысленность, глупость и равнодушие.

– Когда как, – в конце концов ответил он и в тот момент, когда отвечал, услышал, что в прихожей открылась дверь.

Милдред выскочила из туалета и первой встретила подругу.

– Сьюзи, отгадай-ка, кто к нам вернулся?

– О господи, – услышал Литс ответ Сьюзен.

Когда она вошла в комнату, он машинально встал. Ее накрахмаленная форменная одежда обвисла, волосы были в полном беспорядке. В руках она держала белые туфли. Лицо у нее было усталым и безразличным.

– Ну вот я и опять здесь, ха-ха, – заявил Литс, глупо улыбаясь и чувствуя, что враждебно настроенный пилот наблюдает за ними.

– Сьюзи, пока! – крикнула Милдред, когда они со сварливым пилотом уже собрались уходить.

Сьюзен так ничего и не ответила. Она бесцеремонно оглядела Литса с головы до ног, словно он был очередным пациентом из сортировочного списка. Сьюзен служила первым лейтенантом в армейском корпусе медсестер, в отделении пластической хирургии; это была светлая, веселая милая девушка из Балтимора. Литс знал ее целую вечность, то есть с того волшебного времени, которое он смутно помнил под названием «до войны». Она тоже училась в Северо-западном, ходила на свидания и вдруг неожиданно вышла замуж в Тихом океане. Литс наткнулся на нее полгода назад, в госпитале, куда его уложила больная нога.

– Не смог удержаться, чтобы не зайти, – признался он. – Я уже все решил, все определил. Больше никакой Сьюзен. Так будет лучше для нее. Лучше для меня. Лучше для Фила. Но вот я снова здесь.

– Я слышу это уже, наверное, в двадцатый раз. Если у тебя вошло в привычку повторять одно и то же, можешь начать выступать в шоу «Джек Бенни».

– Ты права, это довольно смешно.

– По твоему виду не скажешь, чтобы тебе было очень весело, – заметила Сьюзен.

– Мне совсем не весело. У тебя сегодня нет свидания или чего-то в этом роде?

– Свидания? Я замужем, забыл?

– Ты же знаешь, что помню.

– Но у меня есть дела попозже. Я обещала, что я...

– Все еще ходишь туда?

– Все еще хожу.

– Во время войны дают Нобелевскую премию за мир? Ты вполне ее заслужила.

– Как твоя нога, Джим?

– Мне бы надо ее любить, она свела нас вместе. – Первый раз он встретился с ней, когда лежал с подвязанной к потолку ногой, как призовая рыба. – Но с ней дела плохи. Она все еще мокнет, а когда мокнет, то это действительно больно.

– Кусок металла так там и остался, да?

– Совсем маленький кусочек.

– Он слишком маленький, чтобы заметить на рентгене. Но от него ползет инфекция. Тебя держат на пенициллине?

– Тонна в день.

– Но жалоб от тебя никто, конечно, не услышит. – В мостик их корабля врезался один из этих сумасшедших камикадзе. Погибло пятнадцать человек. Но с Филом все нормально, получил капитан-лейтенанта.

– С Филом все будет прекрасно. Я это знаю. Он еще станет адмиралом.

– А от Рида что-нибудь слышно?

– Нет, но я получил весточку от Стена Картера. Он все еще в Вашингтоне. Говорят, Рид – майор, убивает япошек направо и налево. Майор! Господи, а посмотри на меня.

– Ну, ты никогда не отличался честолюбием.

– Слушай, давай сходим куда-нибудь поесть. Мне надо как-то взбодриться. У меня в конторе тяжелые времена. Они все считают, что я чокнутый. Ничтожество. Ну так как, пойдем?

– Джим, у меня действительно нет времени. В самом деле. Давай в другой раз.

– Да, конечно, я понимаю. Ладно, послушай, я просто заскочил проведать тебя, сама понимаешь, узнать, не слышала ли ты что-нибудь о ком-нибудь.

– Не уходи. Разве я тебя выгоняю?

– Ну, по крайней мере, не на словах. Но...

– Черт бы тебя побрал. Очень бы мне хотелось, чтобы ты пришел к какому-нибудь решению.

– Сьюзен, – попросил он.

– Ох, Литс, – вздохнула она. – Что мы будем делать? Что, черт подери, мы будем делать?

– Не знаю. У меня правда нет ни малейшей идеи.

Она встала и начала расстегивать свою медицинскую форму.

Позже, уже в темноте, он зажег сигарету.

– Послушай, милый, отложи-ка сигарету. Пора идти, – сказала Сьюзен.

– В Центр. – Хорошо. Ты прекрасно умеешь портить себе настроение.

– Кому-то надо идти. Я имею в виду, с нашей стороны. Я обещала отцу...

Она включила свет.

– Знаю. Я все это знаю. Но это такая пустая трата времени. Ты же сама понимаешь, война принадлежит не только им. Мы тоже, знаешь ли, принимаем в ней участие.

– Я уверена, что хватит на всех, – ответила Сьюзен. Обнаженная, она подошла к платяному шкафу. Литсу она казалась прекрасной. У нее были стройные бедра, и можно было разглядеть ребра. Груди были маленькие, красивые и достаточно полные, округлости без лишнего объема. Он почувствовал, как у него снова появляется эрекция. В центре его тела появилась теплота. Он приподнялся и выключил свет.

– Нет, – безучастно сказала она. – Не сейчас. Пожалуйста. Пойдем.

Литс снова включил свет, вылез из кровати и начал натягивать свое армейское белье. Евреи. Проклятые евреи на первом месте.

– Они становятся головной болью, – сказал он. – Эти твои евреи.

– У них особая роль в этой воине.

– Особая! Послушай, я хочу тебе кое-что сказать. Любой человек, которого пытаются убить, становится особым. Когда в меня стреляли во Франции, разве я не был особым?

– Нет, это совсем другое. Пожалуйста, давай не будем снова поднимать эту тему, ладно? Мы каждый раз возвращаемся к ней. Каждый раз!

Она была права. Они всегда возвращались к этой теме. Рано или поздно, но всегда.

Ворча себе под нос, он натянул форму. Между тем Сьюзен переоделась в гражданское платье, бесформенное и немодное, с рисунком в цветочек. В этом платье она выглядела сорокалетней прислугой.

– Слушай, – внезапно сказал Литс, затягивая галстук, – я тебе скажу, кто является особым случаем. Действительно особым.

– И кто же? Рид?

– Нет. Ты. Разводись с Филом и выходи за меня замуж.

– Нет, – ответила Сьюзен, пытаясь застегнуть бусы. – Во-первых, ты этого вовсе не хочешь. Ты просто одинокий парень со Среднего Запада в большом европейском городе. Ты любишь мое... ну, мы оба прекрасно знаем, что именно ты любишь. Во-вторых, я не люблю тебя. Я люблю Фила Айзексона, почему и вышла за него замуж, даже если он находится на корабле в шести тысячах миль отсюда и я чувствую себя чертовски виноватой. В-третьих, ты относишься к тем, кого мы называем гоями. Не надо обижаться. Здесь нет ничего оскорбительного, просто ты – другой. Из-за этого могут возникнуть всевозможные проблемы. Любого рода. И в-четвертых... ну, забыла, что там еще в-четвертых, – улыбнулась она. – Но я уверена, что это очень важная причина.

– Все они важные, – ответил он, тоже улыбаясь. – Я прошу тебя об этом каждый раз. Сначала ты находила десять причин. Потом восемь. Теперь их число упало до четырех, три настоящие, а последнюю ты забыла. У меня складывается впечатление, что в этом вопросе у нас существует определенный прогресс.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Здесь поворачиваем? – Литсу казалось, что он хорошо ориентируется, несмотря на туман.

– Правильно. У тебя прекрасная память, – ответила она. Литс был там лишь однажды и не горел желанием возвращаться туда. Он прекрасно понимал, что там ему не место.

– Иногда в памяти застревают странные вещи.

– Ребенка?

– Маленького мальчика. Ну, знаешь, на одной из фотографий, которые у них там развешаны.

– А, да. Это Михаэль Гиршович в свои пятнадцать месяцев. В славные времена. Варшава, август тридцать девятого года. Как раз перед тем, как все это началось.

– Тебе будет смешно, но Тони сегодня назвал меня евреем.

– Ничего смешного.

– Ну, наверное. Сюда?

– Да.

Они вошли в темную дверь и начали подниматься по тускло освещенной лестнице.

– Никогда бы не подумал, что у евреев есть правительство в изгнании, – заметил Литс.

– Это не правительство в изгнании. Это комитет беженцев.

– Все знают, что это политическая организация.

– Он безвластен, как же он может быть политической организацией? Он старается помочь людям выжить. Как он может быть политической организацией? Он финансируется маленькой старушкой из Филадельфии. Какая же это политическая организация?

Вывеска на дверях что-то сообщала витиеватыми странными буквами, а ниже было написано: «Сионистский комитет спасения».

– Господи, они и писать-то толком не умеют.

– Очень печально, правда? – с горечью заметила Сьюзен. Она ходила сюда уже несколько месяцев, три или четыре раза в неделю. Сначала это было что-то вроде шутки: ее отец в письме велел ей не забывать, кто она такая и откуда родом, и хотя она весело ответила ему, что она американка из Балтимора, все же зашла сюда впервые только потому, что увидела на дверях надпись на идише. Но постепенно это захватило ее.

«Что, черт подери, ты от этого получаешь?» – спрашивал ее Литс.

«Ничего», – отвечала она.

И все же продолжала туда ходить, пока это не превратилось в какую-то навязчивую потребность.

Но вряд ли она могла делать здесь что-то полезное, что-то действительно нужное. Все это было какой-то горькой шуткой; впрочем, для Литса здесь не было даже и шутки, только горечь. Все здешние обитатели были такими жалкими – от старика Фишельсона внизу до девушек в конторе, такими нервными и испуганными. Им так требовалась помощь, и Сьюзен делала все, что в ее силах: занималась бумажной работой и телефонами, вела переговоры с домовладельцем, следила, чтобы помещение постоянно отапливалось, читала корректуру обзоров новостей, даже на ломаном ист-сайдском английском идише. И при этом она знала, что никто к ним не прислушается.

– Они коммунисты, да? – спросил Литс.

– Они евреи. Это совсем не одно и то же. Во всяком случае, человек, на деньги которого начала работать эта организация, богатый, консервативный землевладелец, фабрикант и аристократ. Банкир. Куда уж дальше от коммунистов?

И все же это не рассеяло сомнений Литса.

– Не знаю уж, – заметил он.

– Это его ребенок в зале. Йозеф Гиршович – его отец. Один из самых богатых людей в Европе. А это его ребенок. Или был его ребенком.

– Они погибли?

– Они не выехали оттуда. Маленький мальчик, Джим. Ты только подумай об этом. Немцы убили его, потому что он был еврей.

– Они пытались убить множество маленьких мальчиков. Они попытались убить и этого маленького мальчика. Рели. Он оборвал себя. Ему не хотелось снова возвращаться к этому разговору.

Они подошли к двери в конце лестницы.

– Ты просто попусту тратишь свое время, – предупредил ее Литс.

– Наверное, ты прав, – согласилась она.

Сионисты надеялись поведать равнодушному западному миру о том, какие ужасы они обнаружили в оккупированной Европе. Сьюзен рассказывала страшные вещи о массовых казнях и детских лагерях смерти. Литс сказал ей, что все это пропаганда. На что она ответила, что у нее есть доказательства. Фотографии.

– Все эти фотографии ничего не значат, – жестко сказал он ей неделю назад. – Фотографии могут оказаться подделкой Вам нужен свидетель, кто-то, кто действительно там побывал. Это единственный способ заставить кого-нибудь прислушаться к вашим рассказам. Послушай, у тебя могут быть большие неприятности. Ты ведь офицер армии Соединенных Штатов. А ты путаешься с группой...

Она приложила палец к его губам, не дав ему закончить предложение. Однако позже сама вернулась к этому разговору. Никто в это не верит, сказала она. Сионистские лидеры посетили кабинеты высокого лондонского начальства, с горечью рассказывала она, их внимательно выслушали, но потом, найдя подходящий момент, вежливо выпроводили.

Сейчас, стоя во внешнем фойе и готовясь попрощаться, Литс почувствовал, как у него начинается головная боль. А головная боль всегда заканчивалась вспышкой гнева.

Господи, что за дыра! Эта облупленная краска, эти мерцающие маломощные, похожие на свечи лампочки! Здесь пахло, как в подвале, и всегда было холодно, а все люди казались болезненно-бледными и недокормленными и не поднимали глаз на него, облаченного в форму.

– Спасибо, что проводил меня, Джим, – сказала Сьюзен. – Я очень ценю это. Правда.

– Сьюзен... – Литс схватил ее за руку. – Давай не сегодня. Брось, пойдем в город.

– Спасибо, Джим, но мы с тобой уже поразвлеклись. Литс не имел ничего против того, что она уйдет от него к Филу, он знал, что все именно так и кончится, но он ненавидел, когда она оставляла его ради этих дел.

– Пожалуйста, – попросил он.

– Не могу. Я должна идти.

– Это просто...

– Просто евреи, Литс, – ответила Сьюзен. – И я тоже просто еврейка. – Она улыбнулась. – Хочешь верь, хочешь нет.

– Я верю, – возразил он.

Однако на самом деле ему в это не верилось. Она была просто американской девушкой, которая придумала свою принадлежность к этой допотопной расе.

– Нет, не веришь, – покачала головой Сьюзен. – Но иногда я все-таки тебя люблю.

И она скрылась за дверью.

На следующее утро на службе головная боль так и не оставила Литса. Он стоял и смотрел на серое небо на горизонте.

А где же Роджер? Как всегда опоздав, тот ворвался в комнату совершенно в растерзанном виде.

– Не мог поймать такси, – сказал он.

Роджер как-то заметил, что он, наверное, единственный призванный в армию человек, который каждое утро отправляется на Вторую мировую войну на такси.

– Извините, – закончил он.

Литс ничего не ответил. Он продолжал раздраженно смотреть в окно.

– Отгадайте, кого я встретил вчера вечером? Ну же, попробуйте отгадать, капитан.

Но вместо этого Литс начат выражать свое недовольство:

– Родж, ты вчера вечером не подмел. Это, конечно, не «Савой», но я не хочу, чтобы здесь было как в каком-нибудь...

– Хемингуэя.

– Хотя бы время от времени ты мог бы выбрасывать мусор из корзин для бумаг.

– Хемингуэя! Писателя! Прямо из Парижа, из Ниццы. Встретился с ним на вечеринке.

– Писателя?

– Его самого. Во плоти. Здоровый парень, усища, металлические очки. Вы бы видели, как он хлещет спиртное.

– Ты болтаешься по сомнительным компаниям.

– Только по самым лучшим. Я хожу всегда только на приличные вечеринки. Не надо говорить, что мои нашивки должны в чем-то меня сдерживать. После Билла Филдинга это самый известный человек в мире.

Распахнулась дверь, и Тони Аутвейт ворвался в кабинет, как сценическая звезда.

– Капитан Литс, отправьте мальчика побросать мячи об стенку или займите его еще чем-нибудь, – приказал он.

– Роджер, выйди.

Роджер в мгновение ока вылетел вон, бросив на ходу:

– Если я потребуюсь, то найдете меня в сквош-клубе. Тони повернулся к Литсу:

– Плохие новости. Плохие для тебя. Но довольно хорошие для меня. – Он с удовлетворением улыбнулся.

– Тебе очень нравится доказывать свое превосходство, верно? – заметил Литс.

– Да, но доказывать превосходство можно по-разному, и на этот раз я тебя действительно уделал.

Литс насторожился: неужели Тони отправляют в Бирму охотиться в джунглях на япошек? А тот продолжал:

– Ты все еще носишься с этой идеей об убийце?

– Вроде бы. Пока не получил никаких...

– Превосходно. А я могу теперь доказать, что ты не прав. Появились новые данные. – Смотрите, как он заинтересовался!

– Какие же?

– Ну хорошо. Прошлым вечером я столкнулся с одной шишкой из ПВА. Знаешь, что это такое?

– Ваша Политико-военная администрация. Что-то в этом духе.

– Именно. Во всяком случае, он знает, что означает твоя загадочная аббревиатура WVHA.

– Да?

– Да. – Тони сиял от удовольствия. Он наслаждался каждым мгновением. – Это не имеет к нам никакого отношения. И вообще не касается войны. Никаким боком не связано ни с разведкой, ни со шпионажем, ни с диверсиями. Боюсь, тебе здорово не повезло.

– И что же это такое? – спросил Литс.

Но почему его сердце так бешено забилось? Почему ему стало так трудно дышать?

– Это часть административной секции старого милого СС. Wirtschafts-und Verwaltungshauptamt. Неприметное подразделение, которое так легко пропустить на фоне более ярких организаций Твелвленда.

Литс привычно сделал перевод.

– Административно-экономический отдел, – хмуро сказал он. – Вот и все. Производят платежи. Обычные чиновники.

– Именно. Совсем не те парни, которых отправляют отстреливать генералов, а?

– Это уж точно.

– У них на данный момент совсем другие заботы. Эти чиновники заправляют одним из самых интересных феноменов Третьего рейха, старина, – заявил Тони, широко улыбаясь. – Они занимаются концентрационными лагерями.

5

Фольмерхаузен знал, что в том, что сбежал пленник, его вины не было; он даже знал, кто в этом виноват. Вина полностью лежала на капитане[11] Шеффере, совершенно некомпетентном человеке. Шеффер имел отношение ко многим делам, которые шли не так, как надо, в пункте №11. Фольмерхаузен сталкивался с такими типами и раньше: настоящий фанатик СС, злой и глупый, жестокий и подозрительный нацист из крестьян. Фольмерхаузен подробно объяснял это всем, кто его слушал, хотя таких было очень немного. Теперь он собирался объяснить это Реппу:

– Если бы люди капитана Шеффера были обучены должным образом, умели быстро реагировать и относились к данному заведению не как к лагерю отдыха, то заключенный никак не смог бы сбежать. Вместо этого они гонялись туда-сюда, как комедианты в плохом фарсе, стреляли друг в друга, орали, включили свет, гикали и свистели. Безобразие. Я думал, что войска СС, особенно знаменитая дивизия «Мертвая голова», оправдывают свою репутацию хорошо обученных войск. Увы, самые необученные новобранцы, старики и подростки, могли бы сделать это намного лучше.

Он самодовольно откинулся на спинку стула. Он высказал им все. Открыл им глаза на истинное положение вещей.

Репп сел, взял что-то со стола и начал вертеть в руках. Похоже, услышанное не произвело на него никакого впечатления. Он и вправду отличался завидным хладнокровием.

Но Шеффер, присутствовавший там же, бросился на собственную защиту.

– Если бы, – ответил он, обращаясь прямо к Реппу, – не было сбоя механизма, – последние два слова он произнес с особой выразительностью, – если бы господин инженер-доктор смог заставить свою штуковину работать как положено...

Штуковину? Фольмерхаузен, побагровев, вскочил со стула.

– Клевета! Клевета! Я не позволю клеветать на меня!

Репп жестом руки велел ему сесть.

– ... То оберштурмбанфюрер смог бы поразить все свои цели, как того и требует наша миссия...

– Не было никакого сбоя механизма, – истерично завопил Фольмерхаузен. Вечно на него клеветали, он постоянно ходил оболганным. Он знал, что за спиной люди называют его жидом. – Я отрицаю это, отрицаю и отрицаю. Мы до посинения проверяли механизм. Он был рабочим. Рабочим. Да, существует еще проблема, и мы работаем над ней день и ночь, – хорошо бы, если бы войска СС работали в половину нашей энергии, – это проблема веса, но сам механизм работает. «Вампир» работает.

– Факт остается фактом, – настаивал молодой капитан (некоторые люди просто не могут достойно встречать поражение). – Факт налицо, и никакие еврейские возражения его не изменят, а факт говорит о том, что «Вампир» поразил двадцать пять целей, в то время как там находилось двадцать шесть недочеловеков. Это было очевидно.

– Да он сбежал еще до того, разве вы не понимаете? – воскликнул Фольмерхаузен. – Он сбежал, как только ваши люди удалились. Я же говорил, что этот еврей был образованный парень. Он, должно быть, понял, что что-то происходит, и улучил момент...

– Его видели, когда он уходил с поля, господин инженер-доктор, – спокойно заметил Репп. – И стреляли в него.

– Ну да, – брызгал слюной Фольмерхаузен, – он, очевидно, с самого начата отделился от остальных и таким образом оказался вне зоны прицела.

– Господин оберштурмбанфюрер, мои люди клянутся, что он стоял среди трупов.

– Главный вопрос заключается в том, – завопил Фольмерхаузен, вертясь ужом на стуле, – почему территория не была окружена никаким ограждением? Мои люди, как проклятые, целые ночи проводят за работой, а войска СС не могут сделать простого ограждения, чтобы удержать евреев.

– Хорошо, господин инженер-доктор, – сказал Репп.

– Простого ограждения для того, чтобы остановить евреев, которые...

– Пожалуйста, – сказал Репп.

Фольмерхаузен хотел сделать еще несколько замечаний, он как раз обдумывал пять или шесть из них, когда поймал пристальный взгляд Реппа. В нем было что-то замораживающее. Экстраординарное. Глаза холодные, почти пустые. Манеры отличались абсолютным спокойствием, почти неестественным спокойствием. Репп обладал невероятным талантом сохранять спокойствие.

– Я только... но неважно, – закончил Фольмерхаузен.

– Спасибо, – поблагодарил Репп.

Снова повисла тишина. Репп был мастером по части установления тишины, и на этот раз он выдерживал молчание несколько секунд. Воздух в комнате мертвенно застыл. Фольмерхаузен беспокойно ерзал на стуле. Репп всегда поддерживал здесь слишком высокую температуру, вот и сейчас в углу весело горела печка. Репп, одетый в выцветший камуфляж, заставил всех ждать, пока он доставал и подчеркнуто церемонно закуривал одну из русских папирос, которые обычно курил.

Наконец он сказал:

– Что касается еврея, я решил покончить с этим делом. Он где-то в лесу, мертвый. Евреев нельзя назвать здоровой, физически крепкой расой. У них нет воли к жизни. Гибель – их естественный удел, а этот нашел свою смерть в лесу достаточно быстро. Так что я отзываю патрули обратно.

– Слушаюсь, господин оберштурмбанфюрер, – отозвался капитан Шеффер. – Будет немедленно исполнено.

– Хорошо. А теперь относительно «Вампира». Он повернулся к Фольмерхаузену.

Тот облизал губы, которые совсем пересохли. Во рту тоже было сухо. В голове у него снова возникла все та же угнетающая мысль: «Что я делаю здесь, запрятанный в диком лесу вместе с безумцами из СС?» Да, отсюда было очень далеко до испытательного полигона WaPruf 2 в пригороде Берлина.

– Итак, что касается «Вампира». Боюсь, мне придется назначить еще одно испытание, господин инженер-доктор.

Фольмерхаузен проглотил набежавшую слюну. Так вот, значит, как. Будет привезена еще одна партия евреев, откормлена и расстреляна.

– Опять пленные, господин оберштурмбанфюрер? – спросил он.

– К сожалению, с этим покончено, – ответил Репп. – Уверен, что вы будете счастливы, господин инженер-доктор.

– Было очень неприятно убивать, да...

– Для этих жестоких времен нужно каменное сердце, – заметил Репп. – Достаточно провести один день на Востоке, чтобы лишиться всякого беспокойства по поводу смерти. Но рейхсфюрер проинформировал меня, что лагеря для нас больше недоступны.

– Значит, животные, – сказал Фольмерхаузен – Подойдут свиньи. Или коровы. А что касается...

– Думаю, что это не подойдет. «Вампир» должен находить на расстоянии четырехсот метров людей, а не животных. И он не должен весить более сорока килограммов. Это предел.

Фольмерхаузен застонал: опять вернулись к весу.

– Я не знаю, откуда нам взять еще десять килограммов. Мы убрали всю изоляцию. Свели сульфид свинца к тому минимуму, после которого начинает теряться разрешающая способность – Он был в отчаянии. – Это все чертовы батареи.

– Уверен, что вы сможете найти решение. В конце концов, вы получили самых лучших людей и самое лучшее оборудование во всем рейхе. Даже лучше, чем в Куммерсдорфе.

Говоря это, он снова взял со стола и начал вертеть в руках какой-то кусок металла – привычное, совершенно непроизвольное действие.

– Мы испробовали уже все. Более легкие батареи не смогут обеспечить необходимый ток. И...

– Уверен, что здесь свершится великое чудо, – возразил Репп, получая от этой фразы огромное удовольствие.

Фольмерхаузен с удивлением разглядел предмет, который тот вертел в руках. Это был маленький черный металлический кубик, пронзенный насквозь иголкой. Вот и все.

– Нельзя заказывать чудеса так же, как автоматы, господин оберштурмбанфюрер.

– Я уверен, что вы сделаете все возможное.

– Конечно, господин оберштурмбанфюрер. Но сорок килограммов все же слишком мало.

– Я просто хочу объяснить вам всю важность того, что здесь делается. И хочу это особенно подчеркнуть. Наши действия являются всего лишь частью большой кампании, в которой участвуют даже агенты в других странах. Однако мы – самая важная часть этого плана, его точка опоры, так сказать. Вы меня понимаете? На вас возложена большая и тяжелая ответственность. Это такая привилегия, которую солдаты заслуживают очень редко. Подумайте об этом.

Он сделал паузу и подождал, пока все переварят эту важную информацию.

– А теперь поговорим об испытаниях, – продолжил он.

– Да, господин оберштурмбанфюрер, – отозвался Фольмерхаузен.

– Полагаю, что нашел для вас неограниченный запас целей. Целый мир целей. Я только что разговаривал с Берлином. Километрах в ста пятидесяти к северу отсюда американцы пересекли Рейн. Они пришли по наши души, господин инженер-доктор. Похоже, что мне надо попросить вас как можно быстрее сбросить эти лишние десять килограммов у «Вампира». А потом мы с вами отправимся на охоту.

Придурок Шеффер хихикнул. Репп улыбался.

После того как все вышли, Репп достал из тумбы стола серебряную фляжку. Он был не из тех, у кого спиртное вошло в привычку, но этим вечером испытывал потребность выпить. Репп отвинтил крышку, налил себе в стакан несколько унций шнапса и принялся потягивать его, смакуя обжигающую жидкость.

Был уже поздний час, время уходило: время, время, время было настоящим врагом. Давление из Берлина усиливалось, этот свихнувшийся гусак рейхсфюрер лично звонил дважды в день и лепетал о том, что ему сказал личный астролог, массажист, секретарь и маленькие птички в небе. Как там выразился генерал Хаусснер? «Он твердо стоит обеими ногами в трех метрах над землей». Что-то в этом роде.

Впервые Репп встретился с рейхсфюрером в Берлине в 1942 году, вскоре после Демянска, когда он был героем дня. Гиммлер употреблял одеколон, пахнущий сливовым пюре, и интересовался предками Реппа. Репп знал, как надо отвечать в таких случаях:

– Они были простые люди, рейхсфюрер.

– Очень хорошо. Наша сила в простых людях. Мы мистически связаны с почвой, с землей.

Эти слова были с неподдельной искренностью сказаны на вечеринке в доме одного предпринимателя. Репп помнил, что вокруг мелькали прекрасные женщины, и одной из них была Маргарита. Комната была наполнена теплом и светом. В воздухе висел аромат секса, процветания и власти, а Репп всего семьдесят два часа назад еще сидел в часовой башне.

– Да, люди, – повторил рейхсфюрер. Он был похож на баклажан в очках.

Однако сейчас думать о рейхсфюрере Реппу не хотелось. Он сделал еще один глоток шнапса и вызвал в памяти образ Маргариты.

В тот год она была такой прекрасной. Обычно Репп не давал волю своим чувствам, но сейчас сделал послабление. Как она оказалась там? Ах да, она пришла с какой-то театральной публикой. Репп видел ее и раньше, когда был еще молодым лейтенантом, но тогда он боялся даже подойти к ней, а не то что заговорить. Но на этот раз он смело подошел к ней и взял ее за руку. Он заметил, как ее глаза скользнули по железному кресту, висящему у него на груди.

– Я – Репп, – представился он.

– По крайней мере, вы не щелкаете каблуками, как большинство из них.

Он улыбнулся.

– Мне сказали: все, что есть в этом городе, принадлежит мне. Я выбрал вас.

– Они имели в виду комнаты в отелях, столики в ресторанах, места в опере и приглашения на званые вечера.

– Но мне ничего этого не надо. Я хочу вас.

– Вы очень дерзки. Вы тот парень из часовой башни, не так ли? Кажется, я что-то об этом читала.

– Три дня назад всего лишь за восемь часов я убил триста сорок пять русских. Разве это не делает меня несколько особенным, а?

– По-видимому, да.

– Могу я представить вас рейхсфюреру? Как я полагаю, теперь он мой патрон.

– Я знакома с ним. Он просто отвратителен.

– Немного свинья. Но как патрон он очень влиятелен. Давайте уйдем. Вчера вечером я был в одном очень приятном ресторане. Думаю, что, если я вернусь, они опять встретят меня очень хорошо. У меня даже есть машина с шофером.

– Моего первого любовника убили в Польше. Следующий погиб в воздушном бою над Лондоном, Еще один был взят в плен в Западной Сахаре.

– Со мной ничего не случится. Обещаю. Давайте уйдем отсюда.

Маргарита посмотрела на него, прищурившись.

– Вы, наверно, догадываетесь, что я пришла сюда с другом.

– Генералом войск СС?

– Нет, он актер.

– Тогда он пустое место. Пожалуйста. Я настаиваю.

На секунду она задумалась, потом сказала:

– Хорошо. Но пожалуйста, никаких разговоров о войне, капитан Репп.

Приятно. Да, приятно.

Репп допил шнапс. У него появился соблазн выпить еще, но не в его принципах было поддаваться соблазнам.

Он знал, что рейхсфюрер может позвонить в любую минуту, и знал, что ему потребуются силы для того, что его ожидает.

Репп закрыл фляжку.

6

Сьюзен и Литс были прижаты к стойке Клеридж-бара. Был вечер пятницы в середине марта, везде, куда ни кинь взгляд, люди в форме, уже пару дней на город не упала ни одна «Фау-2», и после множества усилий Литс наконец добился настоящего свидания. Они пообедали в «Венгрии», после чего заскочили, по рекомендации Роджера, в славное местечко, где, по слухам, собирался весь лондонский бомонд. Но пока что Сьюзен увидела только двух кинозвезд и одного известного радиорепортера. Литс, со своей стороны, заметил в дымной толпе нескольких офицеров из ОСС и пару раз уже почувствовал себя оскорбленным, а однажды даже сделал движение в сторону одного заносчивого аристократического профиля, но Сьюзен сумела его удержать.

– Никаких неприятностей. Вспомни, ты обещал.

– Ладно, ладно, – проворчал он.

Сейчас, после несколько порций виски, он чувствовал себя намного лучше и хотел дружить со всем человечеством. Сьюзен сейчас принадлежала только ему, а не Филу или евреям.

– Бармен, – крикнул Литс и махнул рукой парню в красном пиджаке за стойкой бара. – Парочку стаканчиков сюда, старый плут.

– Неудивительно, что они нас ненавидят, – сказала Сьюзен.

Вокруг них все говорили о наступлении. Перешли Рейн! Все кончится еще до того, как наступит весна и зацветут цветы. Этот оптимизм подействовал даже на страдающего депрессией Литса.

– Ты же пришел сюда поразвлечься, – сказала Сьюзен. – Ради бога, улыбнись хотя бы. Расслабься.

– Ты чертовски беспечна, – заметил он с удивлением.

И действительно, весь вечер Сьюзен была очень оживленной. Она казалась особенно прекрасной, даже в своей строгой коричневой форме. Некоторые женщины хорошо выглядят в любом наряде, но здесь было что-то еще. Сьюзен стала почти такой же, как в старые времена: озорной, насмешливой, слегка саркастичной, проказливой.

– Ты, наверное, решила сделать карьеру военной медсестры. Поздравляю! – сказал он.

Она засмеялась.

– Ты разводишься с Филом. Правильно? Я прав?

В ответ опять смех.

– Это долгая история, – сказала она. – Очень долгая. Но прежде чем она произнесла это, элегантный британский голос пропел рядом с ними:

– Голубочки!

Настала очередь Литса скорчить гримасу. Тони уверенно приближался, пока почти не обнял обоих американцев.

– Мне то же самое, что и у этих приятелей, – скомандовал он бармену и с ледяной улыбкой повернулся к Литсу.

– Сэр, – сдержанно сказал Литс.

– Довольно долгий четверг, а? – заметил Тони. Литс ничего не ответил.

– Ну что, три или четыре часа? А то и все пять?

– Джим, в чем дело? – спросила Сьюзен. Литс мрачно смотрел в толпу.

– Я слышал, капитан изрядно набегался. Пытался встретиться с... кто там на этот раз? Ваш или наш?

– Ваш, – наконец признался Литс.

– Ну конечно. Я же знал это с самого начала. Генерал-майор сэр Колин Габбинс, верно?

– Да.

– Так я и думал. Глава ОСО. Жаль, что он не смог с тобой встретиться.

– Девушка сказала, что я записан на понедельник.

– Я замолвлю за тебя словечко завтра за ланчем, – пообещал Тони, злорадно улыбаясь.

– Ну ты и сволочь, – сказал Литс.

– Прекратите подобные разговоры, – приказала Сьюзен.

– Сьюзен, не хотите ли сопровождать меня на ланч с генералом сэром Колином Габбинсом завт...

– Черт подери, майор, притормози, – оборвал его Литс.

Тони засмеялся.

– У тебя довольно забавная репутация в определенных кругах, – предостерег он. – Вы знаете, – обратился он к Сьюзен, – он всем рассказывает про этот безумный заговор, который сам же и придумал. Немецкий снайпер. Просто чудеса!

Литс почувствовал себя совсем несчастным.

– Не было бы вреда, если бы вы хоть немножко прислушались к нему, – заметила Сьюзен. – Вам всю войну говорили вещи, которых вы не слушали. Вы никогда не слушаете, пока не становится уже слишком поздно.

Тони отступил на шаг и всем своим видом показал, как он потрясен.

– Милая девушка, – театрально сказал он, – конечно, мы совершаем ошибки. Конечно, все мы старые ретрограды. Именно за это нам и платят. Вы только подумайте, насколько опасны мы были бы, если бы знали, что делаем. Он откинул голову и заржал.

Литс понял, что Тони пьян настолько, что уже не думает о том, что и кому говорит. И все же, как ни странно, в его поведении чувствовалась симпатия к несчастному американцу и его девушке.

– Послушайте, я знаю, где сегодня вечером будет великолепное сборище. Хотите пойти со мной? В самом деле, я могу предложить вам индийского набоба, поэта-коммуниста, генералов-гомосексуалистов и египетских торговцев белыми рабами. Реликты нашей поздней империи. На это стоит посмотреть. Идемте.

– Спасибо, майор, – ответил Литс – Я бы скорее...

– Тони. То-ни. Мне понравилась эта американская привычка. Ты зовешь меня Тони, а я буду называть тебя Джимом. Так здорово называть друг друга по именам.

– Майор, я...

– Джим, это может оказаться забавным, – вмешалась Сьюзен.

– Черт с вами, – сказал Литс.

Позже они обнаружили, что находятся в похожей на пещеру квартире, расположенной в великолепном фешенебельном районе Лондона, где собрался целый зверинец диковинок из дружественных стран Второй мировой войны. Литс, зажатый в углу комнаты, пил чье-то великолепное виски и, обмениваясь примитивными любезностями с греческим дипломатом, одновременно наблюдал, как в противоположном конце комнаты Сьюзен быстро сменила целый ряд кавалеров: капитана из группы королевских военно-воздушных сил, молодого щеголя в костюме и галстуке и огромного русского и своеобразном фантастическом клоунском наряде.

– Она имеет головокружительный успех, – сказан ему Тони.

– Да, она прекрасна, просто прекрасна, – согласился Литс.

– Очень есть хорошо, нет? – изрек что-то невразумительное грек, но Литс кивнул головой, словно понял смысл сказанного. А спустя некоторое время он пошел, пробиваясь сквозь толпу, и добрался до Сьюзен.

– Привет, это я, – сказал он.

– Ах, Джим, разве тут не чудесно? Просто замечательно, – ответила она, вся сияя.

– Господи, да обычная вечеринка, – возразил он.

– Знаешь, милый, сегодня случилась самая удивительная вещь. Мне не терпится рассказать тебе об этом.

– Так расскажи.

– Слушай, догадайся, кто здесь сегодня? – внезапно сказал ему на ухо Тони.

– Это Роджер! – взвизгнула Сьюзен. – Господи боже мой, ты только посмотри, кто с ним!

– Действительно, – подхватил Тони. – Великий человек собственной персоной! Это ведь тот писатель с волосатой грудью, который убивает животных ради забавы? По-моему, это он.

– Нам не хватает только Фила, – сказала Сьюзен.

– Какого Фила? – спросил Литс.

Его молодой сержант со сверкающими от радости глазами тащил за собой подвыпившего великого писателя. Эти двое, покачиваясь, пробирались сквозь толпу, причем Роджер направлял добродушно улыбающуюся знаменитость. На писателе была летная форма, одетая наподобие костюма для сафари. Ворот был широко раскрыт, и оттуда торчал клок серых, как сталь, волос.

– Знаменитая грудь открыта для всеобщего обозрения, – заметил Тони.

У писателя были дерзкие усы и очки в стальной оправе. Как заметил Литс, этот человек был крупным, достаточно крупным для игры в Большой Десятке, но сейчас он был охвачен пьяной грубой благожелательностью, готовой распылить целое состояние на всех, кто встречался на его пути. Несколько раз за время своего путешествия писатель останавливался, словно хотел сделать привал, но каждый раз Роджер дергал его, срывал с места и подтаскивал еще чуточку поближе.

– Мистер Хем, – объявил Роджер, когда сумел подвести здоровенного мужика достаточно близко. – Мистер Хем, я хочу представить вам двух чертовски боевых офицеров Второй мировой войны.

– Доктор Хеморроид, лекарство для бедных, – представился писатель, протягивая свою лапищу.

Литс пожал ее.

– Я обожаю «Фиесту», – сказал Тони. – Это поистине ваше лучшее произведение. Такое женственное. Такое удивительно женственное. Нежное, в пастельных тонах. Кажется, что оно написано очень милой леди.

Писатель пьяно оскалился.

– Все англичане меня ненавидят, – объяснил он Сьюзен. – Но это меня нисколько не трогает. Какого дьявола, майор, давай, продолжай меня ненавидеть. Эта поганая страна – твоя, ты можешь ненавидеть здесь любого на свой чертов выбор. Сестричка, вы очаровательны.

– Она замужем, – вмешался Литс.

– Спокойней, капитан, спокойней, я еще не выдвинулся на позиции. Вы, ребята, сражаетесь, и за это я вас уважаю. Никаких проблем, никакого беспокойства. Сестричка, вы действительно очаровательны. Вы замужем за этим парнем?

Сьюзен хихикнула.

– Она замужем за парнем, который плавает на корабле. Сейчас он на Тихом океане, – ответил за нее Родж.

– Так, так, – сказал писатель.

– Хем, тут есть еще кое-какие люди, – начал было Родж.

– Не так быстро, юноша. Это, похоже, очень многообещающая встреча, – заявил писатель, похотливо улыбаясь и кладя руку на плечи Сьюзен.

– Эй, приятель, – предупредил Литс.

– Только без драки, – попросила Сьюзен. – Я ненавижу драки. Мистер Хемингуэй, пожалуйста, уберите руку с моего плеча.

– Милочка, я положу свою руку куда угодно, только назови куда, – пообещал Хемингуэй, убирая руку.

– Запихни ее себе в зад, – предложил Литс.

– Нет, правда, капитан. У меня нет к вам ничего, кроме уважения. Вы те ребята, которые загонят этих варваров в могилу. Закопаете фрицев в землю, да, майор? Теперь уже со дня на день. Это, черт подери, может произойти теперь в любой день. Юноша, а как насчет того, чтобы дать папе выпить? На пару пальцев виски. Безо всякого льда. Теплое и чистое.

– Война – это ад, – сказал Литс.

– Скольких фрицев ты уложил? – спросил Хемингуэй у Литса.

Литс ничего не ответил.

– Ну, сынок? Пятьдесят? Сотню? Две тысячи?

– Какой-то ужасный разговор, – сказала Сьюзен. – Давай уйдем отсюда.

– Так сколько, капитан? Столько же, сколько и майор? Могу поспорить, что он уложил целую тьму. Есть британские специальные отряды, которые ходят за линию фронта. Режут их ножами, ножами, черт подери, прямо по глотке. Кровища повсюду. Так сколько же, капитан? Ну?

Литс сказал, что он не знает, но не очень много.

– Стреляешь по машинам, пока они не взорвутся, – объяснил он, – так что и не чувствуешь, что кого-то убиваешь.

– Пожалуйста, давайте сменим тему, – взмолилась Сьюзен. – Все эти разговоры про убийства вызывают у меня головную боль.

– Никакая охота не сравнится с охотой на человека, – провозгласил Хемингуэй, – а тот, кто достаточно долго охотился на вооруженного человека, больше уже ни о чем другом и не помышляет.

– Я никогда об этом не думал, – сказал Литс. Он с горечью вспомнил трассирующие пули, разлетающиеся по траве, вздымая фонтаны земли, треск автоматов и разрывающий вселенную грохот 75-миллиметровых танковых орудий. – Это было чертовское месиво. Совсем не похоже на охоту.

– Нет, правда, я не позволю этой чепухе испортить мне вечер. Давай. Джим, пошли отсюда, – сказала Сьюзен и потащила его к выходу.

Они шли по холодным и мокрым предрассветным улицам Лондона. Над безликими рядами зданий, образующих стены коридора, по которому они шли, начал разливаться ледяной свет. И снова пополз туман. В этот час улицы были пустыми, если не считать случайно попадавшихся военных джипов и проскакивающих время от времени одиноких черных такси.

– Говорят, во время блицкрига в Германии даже не прекращали работу такси, – рассеянно заметил Литс.

– Ты веришь в чудеса? – внезапно спросила Сьюзен, которая довольно долго хранила молчание.

Литс задумался, затем ответил:

– Нет.

– Я тоже не верю, – сказала она. – Потому что чудо – это голое везение. А я верю в то, что должно произойти. Должно, запланировано, предопределено.

– Наша встреча в госпитале? – спросил он, только наполовину в шутку.

– Нет, я совершенно серьезно.

Он взглянул на нее. Как она изменилась!

– Ты так разгорячилась, что можешь осветить весь этот городской квартал. Будем надеяться, что фашистских самолетов поблизости нет.

– Ты будешь слушать то, что я хочу сказать, или нет?

– Конечно, буду, – заверил он.

– Ох, Джим, извини, – спохватилась она, – Я представляю, как ты ужасно себя чувствуешь. Аутвейт был очень жесток.

– С Аутвейтом я могу справиться. Просто я кое-что знаю и не могу никого заставить поверить в это. Но не позволяй моим заботам испортить твой вечер. Правда, Сьюзен. Я очень рад за тебя. Пожалуйста, расскажи мне, что ты хотела рассказать.

– У нас есть один. Наконец-то. Один вырвался. Чудом.

– Что у вас есть? О чем ты...

– Свидетель.

– Я не...

– Из лагеря. Невероятная история. Но наконец-то в марте сорок пятого года до Запада добрался человек, который был в месте под названием Освенцим. В Польше. В лагере смерти.

– Сьюзен, ты слушаешь всевозможный...

– Нет. Он был там. Он идентифицировал фотографии. Описал местоположение, оборудование, сам процесс. Все сходится с теми отчетами, которые у нас уже были. Все оказалось правдой. И теперь мы можем это доказать. Он – все, что у них есть, у евреев Востока. Он – их показания, их свидетель. Их голоса, в конце концов. Все это берет за душу. Я нашла это...

– Постой, погоди минутку. Говоришь, лагерь в Польше? Тогда как этому парню удалось пересечь всю Польшу, Германию и добраться до нас? Что ни говори, но в это очень трудно поверить. По-моему, так это очень похоже на сказку.

– Немцы перевели его в специальный лагерь, который расположен в лесу в Германии. Очень странная история. В ней нет никакого смысла. Они перевели его туда вместе с группой других заключенных и откармливали там – раскармливали прямо как свиней. Затем однажды ночью их вывели в поле и...

– Это было что-то вроде казни?

– Испытание. Он сказал, что там что-то испытывалось. И Сьюзен рассказала Литсу историю Шмуля.

И постепенно Литс начал прислушиваться к этой истории с большим интересом.

7

«Вампир» будет работать, в этом Фольмерхаузен почти не сомневался. В конце концов, он с самого начала был в лаборатории Берлинского университета в 1933 году, когда доктор Эдгар Куцхер, работая в широких пределах крупного контракта с Heereswaffenamt (отделом пехотного оружия), сделал многообещающее открытие, обнаружив, что сульфид свинца обладает фотопроводимостью и от него можно получить полезный сигнал амплитудой примерно в три микрона. Это позволило ему на несколько лет обогнать американцев и англичан, все еще топтавшихся с сульфидом таллия. Начертанное мелом на университетской доске уравнение, описывающее прорыв, который совершил господин доктор, нашло свое практическое применение в том устройстве, над которым сейчас и работал Фольмерхаузен в научном бараке и пункте № 11, испытывая всевозможные трудности и все усиливающееся давление. Чтобы пробраться через чащу технических трудностей, к которым приводило каждое, даже очень незначительное решение, требовалась работа по сортировке не одной дюжины мелочей. Но именно это несостоявшийся физик Фольмерхаузен больше всего и любил в инженерной работе – заставить устройство работать. Главной целью являлась способность функционировать. «Вампир» будет работать.

Но будет ли «Вампир» работать при сорока килограммах?

Это был совершенно другой вопрос, и, хотя положение Фольмерхаузена официально требовало от него оптимизма, в глубине души его терзали глубокие сомнения.

При сорока килограммах?

Безумие. Это невозможно без значительного ухудшения технических характеристик устройства. Но конечно же, никто не спорит с СС. Все улыбаются, делают все возможное и надеются на удачу.

Но сорок килограммов? Зачем? Неужели они планируют сбрасывать его с самолета? Тогда устройство все равно разобьется, а амортизация удара в спецификации заложена не была. Фольмерхаузен по своей инициативе пошел к Реппу.

– Господин оберштурмбанфюрер, не могли бы вы указать мне хотя бы некоторые причины, требующие ограничения веса?

– Извините, господин инженер-доктор, – холодно ответил Репп. – Таковы тактические требования, только и всего. Кто-то же должен таскать эту чертову штуку.

– Но ведь несомненно есть машины, которые...

– Сорок килограммов, господин инженер-доктор. После этого у Ганса-жида начались ночные кошмары.

Пища у него в животе бурлила и бунтовала. Он работал с какой-то одержимостью, командовал своими людьми, как тиран, требовал от них невозможного. Однажды он услышал, как кто-то из подчиненных пошутил: «Это не Ганс-жид, а Аттила-варвар». Несмотря ни на что, начиная с 1933 года он все же дошел до нынешнего положения; этот путь был сложным, полным ложных стартов и упущенных возможностей, предательств и разочарований, несправедливых обвинений и заговоров против него, долгов, заставлявших его унижаться перед другими. Но больше, чем что-либо на свете, его преследовала тень 1933 года. «Последний год, когда я был действительно счастлив, – говорил он сам себе, – после чего все и началось».

Начальный год – для «Вампира», для Куцхера, для Германии. Но в то же время и год завершающий. Это был последний год, когда Фольмерхаузен занимался физикой, а он любил физику, его склад ума прекрасно подходил для этой науки. Но уже в следующем, 1934 году физика была официально объявлена еврейской наукой, такой же полурелигией, как и фрейдизм, полной каббалы, ритуалов и пентаграмм, и молодые блестящие арийские головы, в том числе Фольмерхаузен, были вынуждены обратиться к другим областям деятельности. Многие, причем не только евреи, покинули Германию; они оказалась счастливчиками. Для тех, кто остался, выбор был невеселым. Дицл занялся аэродинамикой, Штосселъ вернулся к химии, Ланге вообще оставил науку и стал партийным интеллектуалом. Фольмерхаузен тоже чувствовал, что его вынуждают к кардинальной перемене рода деятельности, перемене смелой и необычайно резкой, что ему совсем не нравилось. Он вернулся в Технологический институт и стал инженером-баллистиком, а не уважаемым доктором наук. В этой профессии не было загадок, которые задавала физика, не было ощущения, что перед тобой раскрывается вселенная; но все знали, что рано или поздно должна начаться война, а война означала пушки, а пушки означали работу. Он взялся за это со страхом, ведомый единственным чувством, что сможет продолжить работу в области, в которой был действительно талантлив. Сначала, когда его пригласили в конструкторскую группу ЭРМА Бертольда Гипеля, казалось, что он сделал правильный выбор. ЭРМА (сокращенное название «Erfurter Maschinenfabrik В. Giepel GmbH, Erfurt») была в тот момент истории самой плодовитой конструкторской организацией в области оружия, в которой собрались лучшие специалисты со всего мира, молодые инженеры после технических институтов, с конкурирующих предприятий, таких как «Waffenfabrik Mauser» в Оберндорфе или «Walther AG» в Мюнхене, даже из швейцарской лаборатории SIG и американского «Винчестера». Все было пересмотрено. Блестящая команда, которую собрал Гипель, совершила настоящий переворот в области автоматического оружия и создала Maschinenpistole, использовав радикальный принцип открытого затвора и прямой отдачи, что способствовало упрощению производственных процессов, облегчению и повышению надежности; к тому же такая конструкция позволяла обеспечить циркуляцию воздуха между казенной частью и дулом, способствующую охлаждению, что резко повысило скорострельность до 540 выстрелов в минуту. Короче говоря, они изобрели лучший в мире автомат, МР-40, который впоследствии стал известен всему миру под другим названием.

Эти дни должны были стать для Фольмерхаузена необычными, что и случилось на самом деле. Но его прошлое, связанное с физикой, прилипло к нему, как еврейский душок. Он никак не мог от этого отделаться; другие шептались у него за спиной, откалывали разные шуточки, немилосердно его поддразнивали. Они ненавидели его, потому что он когда-то стремился стать ученым; точно так же ученые, с которыми он вступал в контакт, ненавидели его, потому что он стал инженером. Он превратился в какую-то искаженную личность, склонную к замкнутости, угрюмости и жалости к себе. Он стал раздражительным, хмурым, во всем оправдывал себя и винил других. Его голова была забита воображаемыми комплиментами, которые он заслужил, но так никогда и не получил – только из-за того, разумеется, что остальные завидовали его блестящим способностям. Благодаря всему этому родилась кличка Ганс-жид.

И поэтому, когда в 1943 году ему предложили место в испытательном отделе WaPruf 2 в Куммерсдорфе, он ухватился за это предложение. Полным ходом шла работа над новым проектом. В России немецкая армия познала ужасы ночи и подписала контракт на «Vampir-1229 Zeilgerat» – оптический прицел «Вампир», модель 1229, основанный на результатах, полученных еще в 1933 году доктором Куцхером, к этому времени уже умершим. Прошлое Фольмерхаузена вполне подходило для такой работы: он знал как физику проекта, так и баллистику. Это была как будто специально созданная для него работа.

Отдел вооружения в своей мудрости пришел к решению, что лучшим оружием, на которое следует установить прицел «Вампир», будет прототип Sturmgwehr, над которым так вдохновенно работал Гуго Шмайссер и который воплотился и модели МР-43. Таким образом, инженер-доктор Фольмерхаузен и господин Шмайссер (у старика Гуго не было никакого ученого звания) под присмотром военной бюрократии с недовольством принялись за совместную работу над проектом.

С самого начала Гуго начат его притеснять.

– Слишком громоздко, – заявлял старый дурак. – Слишком хрупко. Слишком сложно.

– Господин Шмайссер, – начинал Ганс, испытывая затруднение оттого, что надо говорить вежливо, – несколько конструктивных модификаций, и мы сможем объединить ваш наступательный автомат и мою оптическую систему и получить самое современное военное устройство. Нет, это никогда не будет наступательным оружием или оружием для парашютистов, но через несколько лет наши бои будут иметь и основном оборонительный характер. Великие дни быстрой экспансии прошли. Настало время сосредоточиться на том, чтобы защитить то, чем мы завладели. В любого оборонительной тактической ситуации при применении «Вампира» наши враги окажутся беззащитными.

Но когда он все это говорил, то видел в глазах старика только равнодушие. Это была чрезвычайно сложная ситуация, особенно если учесть, что в прошлом была и другая обида: Ганс-жид пришел из команды компании ЭРМА, которая сконструировала замечательный автомат МР-40, но по непонятным причинам это оружие получило прозвище «шмайссер», хотя старый козел не имел к нему никакого отношения. Однако, будучи падким до славы и известности, он никогда не признавался в отсутствии такой связи.

Не имея Шмайссера на своей стороне, Фольмерхаузен был обречен. Модификация STG так и не получила одобрения, финансирование начало сокращаться, технических работников забирали на осуществление других проектов. У оптиков возникли трудности с линзами (влияние Шмайссера?), а за спиной Ганса-жида слышалось все больше сплетен и злобных шуток. У него не было никаких связей, никаких сильных рычагов, как у ловкого Шмайссера, который вовсе не хотел, чтобы его наступательный автомат был связан с каким-то гипотетическим устройством, которое было изобретено неизвестным ученым и сделано под присмотром пользующегося дурной репутацией ветерана ЭРМА.

Фольмерхаузен начал замечать, что в результате оказываемого давления становится изгоем. Если он и имел какие-то шансы как защитник «Вампира», то они исчезли, когда он перестал бриться и регулярно мыться и начал громко заявлять о тайных интригах, которые плетутся у него за спиной. «Вампир» так и не пошел дальше прототипа, хотя некоторые первоначальные испытания дали обнадеживающие результаты. На полевых испытаниях он не смог продемонстрировать определенные параметры, и Фольмерхаузен стал утверждать, что «интриганы» назло ему подтасовали результаты испытаний. В мае 1944 года контракт с отделом вооружения закончился, и Фольмерхаузену приказали вернуться обратно в Куммерсдорф для бессмысленной работы. Вскоре после этого его уволили.

На какое-то время Фольмерхаузен остался не у дел, все ближе и ближе подходя к отчаянию. Его обеспокоенность достигла своего пика. Карьера была полностью разрушена. По поводу него начали возникать вопросы. Люди стали сторониться его. Все отводили от него взгляд. Его вызвали на медицинскую комиссию и признали годным к строевой службе, и это несмотря на плоскостопие, бронхиальную инфекцию, плохой слух и сильную близорукость. Ему предложили привести в порядок личные дела, так как повестка о призыве может прийти в ближайшие дни. Все говорило о том, что он закончит свои дни на Восточном фронте со «шмайссером» в руках.

В один прекрасный день в дешевом кафе, где он проводил в то время целые дни, он наткнулся на своего друга.

– Ты не слышал, Хенель все еще набирает людей? Я согласен делать все, что угодно. Могу пойти чертежником, подсобным рабочим, заняться моделированием.

– Нет, Ганс, не думаю, что они тебя возьмут. Сам знаешь старика Гуго. Он встанет у тебя на дороге.

– Вот старый дурак!

– Но знаешь, Ганс, я кое-что слышал.

Друг вел себя необычайно нервно. После того как Ганса уволили, они встретились впервые. Вообще-то Ганс был очень удивлен, что встретил его в таком месте.

– И что же ты слышал? – прищурился Фольмерхаузен. Он провел руками по волосам и лицу и только тут впервые заметил, что уже давно не брился.

– Ну, я слышал, что какие-то парни из СС хотят вскоре заключить большой контракт. На «Вампира». Они могут оживить «Вампира».

– Из СС? Какое им до этого дело...

– Ганс, я ни о чем не спрашивал. Я... я просто не задавал вопросов. Но я слышал, что это связано... Он умолк на полуслове.

– С чем? Ну что же ты, Дитер. С чем, ради всего святого? Я никогда не видел тебя таким...

– Ганс, это просто возможность получить работу. Похоже, в войсках СС хотят запустить «Вампир» в производство. Я не...

– Так что же ты слышал?

– Это особый случай. Особое задание. Все держится в большом секрете, этому придают большое значение. Вот и все. Говорят, это исходит из... из очень высоких кругов.

Озадаченный Фольмерхаузен брезгливо поджал губы.

– Мне кажется, они заинтересуются тобой. И даже очень заинтересуются. Ты согласишься? Подумай об этом, Ганс. Пожалуйста.

Одно название СС наполняло его страхом. Об этой организации рассказывали слишком много страшных вещей. Но работа есть работа, особенно когда альтернативой ей является Восточный фронт.

– Да. Да, наверное, я...

Примерно через день он уже беседовал с бледным офицером на Унтер-ден-Айхен, где располагалась секретная штаб-квартира Административно-экономического отдела СС в Берлине.

– Рейхсфюрер очень хочет довести этот контракт до опытной разработки, расположив этот проект в Шварцвальде. Буду с вами откровенен: он считает, что «Вампир», над которым вы работали, может найти применение в сфере деятельности СС, и ему не терпится осуществить это.

– Интересно, – заметил Фольмерхаузен.

Далее офицер начал обсуждать с ним технические вопросы, показав удивительную осведомленность в истории и самой конструкции «Вампира», особенно его стыковки с STG-44. Фольмерхаузена поразило, насколько тщательно был изучен.

Горный массив на юге Германии проект этой, как ее там, WVHA – организацией, о которой до сего дня он ничего и не слышал.

– Вопрос о финансировании не стоит, – пояснил офицер. – Мы знаем, где взять достаточно денег. Наша вспомогательная организация под названием «Ostindustne GmbH» получает очень хорошую прибыль. Дешевые рабочие руки с Востока.

– Ну да, бюджет является важным фактором в таком проекте, – одобрительно кивнул Фольмерхаузен.

– Вы знаете этого парня, Реппа?

– Знаменитого героя войск СС?

– Да, именно его. Он тоже будет участвовать в этом деле. Присоединится к работе над проектом в ближайшее время. Мы дали проекту кодовое название «Нибелунги». Операция «Нибелунги».

– Что за...

– Это идея рейхсфюрера. Он любит привносить такие маленькие штрихи. Конечно, это шутка. Вы ведь понимаете?

Но Фольмерхаузен был в недоумении. Шутка?

– А теперь, господин инженер-доктор, вот что, – продолжил офицер, пододвигая к себе стопку бумаг. – Согласно полевым испытаниям, главный недостаток «Вампира»...

– Неудачный исход испытаний был запланирован С ним обращались как с кухонной утварью. Они извратили...

– Да, да, мы это знаем. Итак, с нашей точки зрения, главная проблема заключается в весе.

– А что еще можно ожидать с его батареями, изоляцией, устройством наведения, оптической системой, с возможностью преобразования энергии?

– Сколько весит «Вампир»?

Фольмерхаузен ничего не ответил. Вопрос был очень скользким.

– Семьдесят килограммов, – ответил на свой вопрос офицер. – На самой границе мобильности.

– Сильный здоровый мужчина... – Мужчина на фронте, под дождем, на холоде, голодный, уставший, не может быть сильным.

Фольмерхаузен снова промолчал. Он отвел взгляд и уставился в пространство. Показывать свой гнев перед офицером СС было небезопасно, и все же он чувствовал, что начинает сердиться.

– Господин доктор, наши требования сводятся к сорока килограммам.

Фольмерхаузен подумал, что ослышался.

– Что? Я не уверен, что...

– Сорок килограммов.

– Это безумие! Вы что, шутите? Какая нелепость!

– Это невозможно сделать?

– Вы ставите под вопрос само существование «Вампира». Ведь это не игрушка. Возможно, в будущем, когда станут доступны новые технологии миниатюризации. Но не сейчас, не...

– У вас будет три месяца. Ну, может быть, даже четыре или пять, сейчас это трудно сказать.

Фольмерхаузен чуть не вскочил со стула, но он видел, что офицер остановил на нем холодный твердый взгляд.

– Я... я не знаю, – заикаясь ответил он.

– У вас будут лучшие производственные возможности, первоклассные специалисты, зеленый свет от всех контрагентов. В вашем распоряжении будут все ресурсы СС, начиная от рейхсфюрера и ниже. Думаю, вы знаете, какая тяжесть легла на всех нас в эти дни.

– Да, но я...

– Мы готовы пройти весь этот путь до конца. Полагаем, что это станет жизненно важным для нашего фюрера, фатерланда и нашей расы. Я не представляю, как вы сможете сказать «нет» рейхсфюреру. Быть выбранным для такой работы – это высокая честь. Кульминационный момент вашей службы рейху.

Фольмерхаузен уловил в последних фразах угрозу, достаточно явную, чтобы остаться незамеченной.

– Конечно, – выдавил он наконец из себя с легкой еврейской улыбочкой. – Это большая честь.

Но в голове у него крутилось: «Что я делаю? Сорок килограммов?»

Сейчас, месяц спустя, до сорока килограммов оставалось еще десять. Все это время они проводили отбор, откидывали лишнее, шли на компромиссы, импровизировали с решениями, мучительно убирая грамм за граммом. Фольмерхаузен мог назвать почти каждый из предыдущих дней по количеству граммов, убранных тут или там, но последние десять килограммов, казалось, убрать было уже невозможно. После постоянного прогресса группа начала топтаться на месте, и к прочим беспокойствам Фольмерхаузена прибавилась еще и тревога по поводу того, заметил ли Репп их заминку или нет.

Он думал о том, что это типичный для него процесс развития карьеры. Он хорошо выполняет большую часть работы, выполняет ее блестяще, но никогда так и не получает от этого никакой реальной выгоды. И вот теперь ему снова мешали какие-то мелочи, которые невозможно контролировать.

На глаза ему навернулись горькие слезы. Казалось, что неудачи, несправедливые гонения, дурные совпадения преследуют его.

Например, какую благодарность, какое уважение он получил за уже произведенную модификацию STG-44? Он взял эффективную, добротно сделанную винтовку, хотя и с затвором и стволом ручной работы, но все же обычный автомат, и сделал из него первоклассное оружие для снайпера. Он одним ударом решил две самые насущные проблемы – шум и точность при дальнем поражении цели, открыв совершенно новую концепцию в баллистике. Поставленная задача заключалась в том, чтобы бесшумно выпустить обойму из тридцати патронов и поразить цель, находящуюся в четырехстах метрах. И это достигнуто: теперь Репп имеет свои тридцать шансов там, где раньше у него не было ничего.

А что в ответ?

Репп просто сидит, уставившись на него своими холодными глазами, и спрашивает: «Но, инженер-доктор, а какой у нас сейчас вес?»

Сегодняшнее собрание прошло не очень-то хорошо: началась резкая перебранка между группой оптиков, большинство из которых были из Мюнхенского технологического института, и группой энергетиков-аккухмуляторщиков, – эти две группы являлись естественными антагонистами в вопросе уменьшения веса. Тем временем люди из группы преобразования энергии хмуро молчали.

Казалось, что все трудности навалились как-то сразу. Фольмерхаузен почувствовал, как у него задрожали руки и ноги, когда глаза всех его сотрудников устремились к нему в ожидании ответов, подсказок, решений. А за этими глазами он, к своему ужасу, видел Реппа. Страдания Фольмерхаузена были неописуемы.

– Господа, послушайте. Я верю...

Он остановился, совершенно не представляя, о чем он хотел сказать, когда начал говорить. С ним часто такое случалось: он начинал уверенно говорить, но где-то на середине терял контроль над своими мыслями и умолкал, а идеи, которые он хотел разъяснить, исчезали. Фольмерхаузен почувствовал, что в нем растет желание убежать; это желание трепыхалось у него в груди, как живое существо.

– Думаю, – продолжил он, и конец фразы поразил его не меньше, чем всех остальных, – мне надо пойти прогуляться.

Все с изумлением уставились на него. Фольмерхаузен всегда был таким напористым, пытался решить проблему одним усилием воли, раздавить ее своей энергией, своей решительностью. В глазах некоторых подчиненных читалось подозрение, что Ганс-жид наконец-то решил посмеяться над ними.

– Это всем нам пойдет на пользу, – убежденно произнес он. – Отвлечься от проблемы на несколько часов и потом взглянуть на нее свежим взглядом. Встретимся снова в час.

Он поспешил к входным дверям и почувствовал порыв чистого весеннего ветра и тепло солнца. Весна, с удивлением подумал Фольмерхаузен. Замкнувшись в своем мире микронов, тепловых кривых и энергетических последовательностей, он потерял всякое ощущение времени и даже времен года. Теперь он заметил, как изменилось их поселение, ставшее похожим на крепость. Он чуть было не упал в траншею, которая определенно появилась здесь уже после того, как он в последний раз проходил этим путем. Фольмерхаузен обогнул укрытую мешками с песком орудийную установку и начал лавировать между заграждениями из колючей проволоки. Неужели американцы совсем близко? Внезапно это его испугало. Надо не забыть спросить у Реппа.

Но ему хотелось зеленой тишины, голубого неба и ласкового прикосновения солнца, а не этой картины войны, которая только подчеркивала его проблемы. Фольмерхаузен направился к воротам и пошел вдоль по дороге, где примерно в полутора километрах отсюда был единственный просвет в окружающем лесу. Путь туда оказался не особенно приятным: темные деревья нависали над ним, скрывали от него голубое небо, дорога извивалась среди густых зарослей, и были места, где Фольмерхаузен чувствовал себя совершенно одиноким. Казалось, что нигде не шевелится ни одно живое существо, и никакой ветерок не трогал плотно раскинувшиеся над головой ветви, которые разрезали солнце под его ногами на мелкие пятнышки. Но вот за очередным поворотом в конце этого коридора показалось желтое пятно. Фольмерхаузен почти пробежал оставшееся расстояние.

Прогалина была пустой – желтое поле, окруженное с четырех сторон деревьями. Фольмерхаузен вышел на середину поляны и снова почувствовал, как солнце припекает ему шею. В конце концов, стоял март, за ним наступит апрель, а потом и май, который, говорят, особенно хорош в этих местах: в ясный день можно разглядеть Альпы, находящиеся примерно в ста километрах к югу. Фольмерхаузен резко повернулся в том направлении и начал искать Альпы, как ищут надежду. Но над деревьями видна была только дымка и какие-то неясные очертания. Он начал оглядываться в поисках каких-нибудь признаков жизни – жуков, птиц, пчел – и вскоре заметил желтенький цветочек.

Фольмерхаузен наклонился к нему. Ранняя пташка, а? Цветок был колючим, болезненным на вид, покрытым легкими коричневыми пятнышками. Фольмерхаузен никогда не испытывал никаких особых чувств к подобным явлениям, у него на это никогда не было времени, но сейчас он подумал, что внутри у него зашевелилось какое-то примитивное удовольствие, что в нем все эти годы пряталось что-то от крестьянина. Он сорвал цветок и, чтобы получше разглядеть, поднес его поближе к глазам: интересная конструкция, лепестки представляют собой небольшие сектора диска, что обеспечивает простоту раскрытия и закрытия цветка; остроумное решение, позволяющее получить максимум солнечного света, и все это нисколько не вредит способности защитить себя от ночного холода. Маленькая солнечная энергетическая машина, сконструированная из концентрических кругов, эффективная, элегантная, без каких-либо излишеств. Вот где инженерное совершенство! Словно подтверждая его вывод, солнце еще сильнее припекло его затылок.

Фольмерхаузен испытывал необычайное удовольствие. Он действительно чувствовал себя так, словно сделал открытие. Надо не забыть найти какую-нибудь книжку о цветах. Он ничего о них не знал, но сейчас чувствовал, что его переполняет внезапно появившееся любопытство.

Однако эти умиротворяющие мысли тут же испарились, когда он понял, что стоит на площадке, где производились убийства. Его охватили воспоминания о той ночи. Когда он понял, что они собираются расстрелять пленных? Он не мог припомнить точно, понимание приходило к нему постепенно в течение первых месяцев. Он не мог даже определить конкретный момент осознания. Было похоже, что все знати это с самого начала, но никто не находил здесь ничего необычного. Никто не расстраивался по этому поводу. Репп, похоже, думал об этом как о чем-то само собой разумеющемся. Он и не пытался смотреть на это как-то по иному, просто это обязательно должно было случиться, когда прототип «Вампира» подойдет к определенной стадии. Но у Фольмерхаузена все это вызывало неприязнь, отвращение.

Он хорошо помнил начало, двойной ряд людей, смирно стоящих в темноте на холоде. Он слышал, как они дышали. Они казались такими живыми. Он был сильно взволнован, нервничал, у него даже схватило живот. Евреи стояли рядами в ожидании смерти. Он не видел их лиц, но в этот предпоследний момент заметил одну странную особенность.

Они были такими маленькими.

Они все были маленькими. Некоторые еще совсем мальчишки, но даже и те, что постарше, были тощими и низенькими.

А потом все произошло чисто механически. Евреи маршем отправились на площадку, и, когда они исчезли из его поля зрения, он больше о них не думал.

Подготовка была краткой и неторопливой. Репп возился с оружием, затем согнулся за ним и притянул его ближе к себе, принимая устойчивую позу: все кости под автоматом, никакой плоти, никаких мускулов, ничего, кроме костной структуры, поддерживающей вес.

«Вы можете начинать, господин оберштурмбанфюрер», – сказал кто-то.

«А, да, – ответил Репп, его голос приглушался прижатым к лицу прикладом. – Отлично, отлично». «Охрана убрана, господин оберштурмбанфюрер, – крикнул кто-то, – До цели четыреста пятьдесят метров».

«Хорошо, хорошо», – ответил Репп, и его голос утонул за глухими ударами выстрелов, разлетевшихся быстрой барабанной дробью, отдельные звуки которой из-за скорости слились в единое целое.

Всего несколькими секундами позже они поняли, что один человек выжил, а еще через несколько секунд разверзся ад: вспыхнули огни, два американских истребителя-штурмовика с ревом ринулись к освещенной зоне, поливая пулями землю, по полю побежали взрывшие почву дорожки, и огни погасли.

«Сволочи, – сказал кто-то, – и откуда они только взялись?»

Фольмерхаузен вздрогнул. Сейчас он стоял в траве как раз на том месте, где лежали скрюченные тела. Пули «Вампира» вырывали огромные куски плоти. В ту ночь кровь пропитала всю землю, но сейчас здесь были только трава, солнце, голубое небо и легкий бриз.

Фольмерхаузен пошел по направлению к деревьям. Он внезапно заметил, что солнце скрылось за облачком. Ничего удивительного в том, что так резко похолодало.

Солнце снова выглянуло из-за облака, и он опять ощутил у себя на шее солнечное тепло.

"Да, согрей меня.

Успокой меня.

Умой меня.

Да, очисти меня.

Прости меня".

И тут он понял, откуда у него возьмутся эти десять килограммов.

8

Они составляли странную пару: Сьюзен в своем невзрачном гражданском платье и доктор Фишельсон, одетый по моде прошлого столетия, с вычурным древним стоячим воротничком, с гетрами, в полосатом костюме, с эспаньолкой и пенсне. «Мы выглядим так, словно сошли с фотографии моих дедушки и бабушки», – думала она.

Вроде бы она уже немного успокоила его, но не была в ном полностью уверена. В любой момент старик мог взвинтиться и затараторить на дикой смеси польского, идиша, немецкого и английского, вытирая слезящиеся глаза, облизывая пересохшие губы и возбужденно рассказывая о неизвестных ей событиях и людях. Сьюзен знала, что его нельзя назвать человеком дела, но, когда что-либо касалось определенного предмета – участи евреев, его воля становилась железной. Казалось, что он постоянно носит с собой этот воображаемый груз, который с каждым днем все ниже и ниже пригибает его к земле, приводит его к еще большему безумию. Однако сейчас он вел себя относительно тихо. Сьюзен успокаивала его, выслушивала, кивала в ответ, поддакивала, что-то шептала. Они сидели на двух неудобных стульях в стерильном коридоре частной клиники в Килбене, пригороде Лондона, перед дверьми, за которыми отдыхал Человек с Востока, как напыщенно окрестил его Фишельсон.

Вечерний кризис уже прошел. Похоже, что во второй половине дня сюда приходили какие-то дознаватели и задавали неприятные вопросы. Фишельсон ударился в панику. Последовала некрасивая сцена. В бешенстве он вызвал Сьюзен. Она отпросилась, не дождавшись конца смены, как можно быстрее добралась сюда – и обнаружила, что дознаватели ушли, а Фишельсон сидит здесь, трясущийся и что-то несвязно бормочущий.

– Ну, ну, – успокаивала она. – Я уверена, что ничего страшного не произошло. Возможно, это люди из эмиграционной службы или из полиции. Вот и все. Им же надо все это проверить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Наше обозрение» (польск.).

Вернуться

2

Еврей? (нем.).

Вернуться

3

Начиная со штандартенфюрера на петлицах была дубовая ветка.

Вернуться

4

Сказок (нем.).

Вернуться

5

Название операции по депортации ненадежных элементов из Голландии и Бельгии, в литературе переводится как '"Мрак и туман".

Вернуться

6

Пистолет-пулемет (нем.).

Вернуться

7

Конрад Джозеф (настоящее имя Юзеф Теодор Конрад Коженевский) (1857 – 1924) – английский писатель, по национальности поляк.

Вернуться

8

Коуард Ноэл Пирс (1899 – 1973) – английский драматург, актер, сценарист. В 1942 г исполнил главную роль в снятом по его сценарию фильме «В котором мы служим» («Повесть об одном корабле») о мужестве англичан.

Вернуться

9

Паттон Джордж Смит (1885-1945) – американский генерал В 1944 – 1945 гг руководил наступлением Третьей армии на территории Франции и Германии.

Вернуться

10

Имеется в виду Хайнц Гудериан (1988 – 1954 ), немецкий генерал-полковник.

Вернуться

11

Если Шеффер в СС, то он гауптштурмфюрер, а не капитан.

Вернуться