# Нарушенное время Марса

Филип Киндред Дик

> Посвящается Марку и Дожди

## Глава 1

Сквозь глубокий, фенобарбиталовый сон Сильвия Болен услышала какой-то звук. Он пронзил ее мозг, разрушая блаженное состояние забытья, в котором она пребывала.

– Мама! – звал со двора сын.

Приподнявшись, Сильвия глотнула воды из стакана, стоявшего тут же возле кровати на столике, затем опустила босые ноги на пол и с трудом поднялась. Часы показывали девять тридцать. Отыскав халат, она, пошатываясь, побрела к окну.

«До чего же мне надоело принимать таблетки, – подумала Сильвия. Лучше поддаться шизофрении и стать такой же сумасшедшей, как и остальные на этой планете». Она подняла штору и запыленный, красноватый луч солнца ослепил ее. Заслонившись рукой, Сильвия спросила:

– Что случилось, Дэвид?

– Мама, инспектор каналов здесь!

Вероятно, была среда. Она кивнула сыну в ответ и, качаясь, поплелась в кухню, где нетвердой рукой поставила на огонь прочный мельхиоровый кофейник, привезенный с Земли.

«Ну что им нужно от меня? – спрашивала она себя. – Для инспектора все приготовлено… Дэвид и сам сообразит». Она включила воду и ополоснула над раковиной лицо. Мутная, затхлая струя из крана вызвала кашель. "Наверное, бак почти пустой, – подумала Сильвия. – Почистить бы его, отрегулировать подачу хлора и посмотреть, сколько фильтров забилось. Похоже, что все.

Может, инспектора попросить? Нет, это не входит в его обязанности".

– Я тебе нужна? – крикнула Сильвия, приоткрывая заднюю дверь дома.

Холодный, с тонким песком воздух налетел вихрем и ей пришлось отвернуться в ожидании ответа. Дэвида приучили к самостоятельности.

– Обойдусь, – буркнул мальчик.

Через некоторое время, все еще не одевшись, в халате, она сидела за кухонным столом, пила кофе с тостом и яблочным повидлом, лениво наблюдая за маленькой плоскодонкой инспектора, неторопливо, даже можно сказать торжественно продвигавшейся вверх по каналу, никогда не спешившей и, тем не менее, всегда прибывавшей вовремя. Была вторая половина августа 1994 года. После одиннадцатилетнего ожидания они наконец получат воду из Большого марсианского канала, пролегающего севернее их домов на расстоянии одной мили.

Инспектор каналов причалил возле щитового затвора и выпрыгнул на сушу, захватив инструменты для подъема щитов и свернутую трубочкой папку с записями. Его униформу забрызгала грязь, а высокие ботинки облепил коричневый высохший ил. Немец? Нет, не похоже… Мужчина повернул голову, и она увидела плоское славянское лицо, а в центре фуражки над козырьком красную звездочку. Значит, очередь русских… Сильвия совершенно запуталась в постоянных перестановках инспекторов.

Так как власти ООН беспрерывно меняли очередность представителей инспекции, то запуталась не только она. Сильвия увидела семью из соседнего дома – Стинеров – всех вместе, вшестером сгрудившихся на крыльце в ожидании инспектора – отец, полная мамаша и четверо пухлых белокурых девочек.

Именно в этот момент инспектор закончил наливать воду.

– Bitter, mein Herr, – начал было Норберт Стинер, принявший его за немца, но тоже заметил красную звездочку и замолчал.

Сильвия усмехнулась: «Плохи ваши дела».

Хлопнув задней дверью, влетел Дэвид.

– Мама, знаешь что? Вчера ночью бак Стинеров протек и почти половина воды вылилась! Им теперь не хватит ее для полива, сад погибнет, так сказала миссис Стинер.

Сильвия равнодушно кивнула мальчику, заканчивая завтракать. Закурила сигарету.

– Это ведь ужасно, мама? – возбужденно продолжал мальчик.

– А Стинеры, конечно, хотели воды побольше, чем положено, – съязвила она.

– Мама, давай поможем их саду. Помнишь, как погибала наша свекла?

Тогда миссис Стинер дала нам замечательный порошок, привезенный с Земли, мы потом собирались угостить соседей свеклой, но забыли.

Чистая правда. Она со стыдом вспомнила: да, обещали им… и они никогда не напомнили, хотя наверняка не забыли. Да и Дэвид постоянно играет у них с девочками.

– Пожалуйста, выйди и поговори с инспектором, – упрашивал сын.

– Я думаю, мы сможем дать им воду позже, в середине месяца, ответила мать. – Протянем шланг в их сад. Но я не верю разговорам о протечке, просто они всегда хотят получить больше других.

– Я знаю, – мальчик понурил голову.

– Они не заслуживают иметь больше других, Дэвид. Никто не заслуживает.

– Соседи, конечно, не умеют содержать хозяйство в порядке, – сказал сын. – Мистер Стинер ничего не понимает в технике.

– Они обязаны содержать дом в порядке.

Сильвия почувствовала раздражение, может быть еще и потому, что она не совсем проснулась, и ей надо бы принять дексамин, иначе глаза будут слипаться до самого вечера, пока снова не придет время очередной дозы фенобарбитала. Она поплелась в ванную, достала из аптечки бутылочку с маленькими, зелеными пилюлями в виде сердечек, открыла ее и пересчитала содержимое – оставалось только двадцать три штуки, и скоро ей опять придется трястись в большом автобусе-вездеходе через пустыню в город, чтобы зайти в аптеку и пополнить запасы.

Над головой раздалось гулкое, шумное бульканье. Огромный жестяной бак для воды на крыше начал наполняться. Инспектор включил щитовой затвор Боленов, а просьба соседей оказалась напрасной.

Чувствуя усиливающееся тоскливое раздражение, Сильвия наполнила стакан водой и запила утреннюю пилюлю. «Если бы Джек бывал дома почаще, подумала женщина, – без него так пусто… глупая мелочная жизнь, губящая нас… Ради чего эти дрязги, неимоверные усилия, для чего такая ужасная экономия каждой капли воды, которая властвует над нашими жизнями? Должно же быть что-то еще, кроме постоянной борьбы за выживание? Нам так много обещали в начале».

Громко и неожиданно из соседнего дома раздались звуки радио: танцевальная музыка, а затем диктор, рекламирующий сельскохозяйственную технику.

– …глубина и угол вспашки, – объявлял голос в холодном воздухе солнечного утра, – заранее установленные, автоматически уточняются так, что даже самый неопытный владелец может почти с первого раза…

Соседи снова переключили на станцию с бодрой танцевальной музыкой.

Откуда– то с улицы донеслась перебранка детей. "Неужели опять целый день будет так? -мысленно спросила себя Сильвия, заранее тяготясь привычной скукой предстоящего дня.

А тут еще Джек пропадает на работе и не появляется дома, и она ощущает себя незамужней, одинокой и всеми покинутой. «Неужели я оставила Землю ради этой унылой и никчемной жизни? – Сильвия заткнула уши, не желая слышать ни ссор детей, ни орущее радио. – Лечь бы в постель и никогда не просыпаться», – пронеслось в мыслях. Тем не менее надо привести себя в порядок и постараться выдержать предстоящий день.

Из офиса работодателя в деловой части Банчвуд-Парка Джек Болен разговаривал по радиотелефону с отцом в Нью-Йорке через систему спутниковой связи. Сквозь миллионы миль пространства слышимость, как всегда, плохая, но, несмотря на это, Лео Болен заказал разговор.

– Я не могу понять, что ты говоришь о горах Рузвельта? – кричал в трубку Джек. – Ты, вероятно, ошибаешься, папа, там ничего нет – обычная пустыня. Любой, кто занимается недвижимостью на Марсе, может тебе это подтвердить.

– Нет, Джек, у меня надежные сведения, – возразил далекий голос отца.

– Я хочу приехать, посмотреть собственными глазами и все с тобой обсудить на месте… А как здоровье Сильвии и мальчика?

– Прекрасно, – ответил Джек. – Но послушай, папа, только не связывай себя никакими обязательствами. Ведь абсолютно всем известно, что любая недвижимость на Марсе, удаленная от действующей сети каналов, из которых работает десятая часть, сразу же становится объектом пристального внимания самых отъявленных мошенников.

Он не понимал, как отец, имевший большой опыт работы с недвижимостью, особенно с перспективными, неосвоенными землями, мог так ошибаться. Джек даже испугался. По-видимому, папа очень постарел за последние годы, прошедшие с момента последней встречи. Письма отец обычно диктовал одной из стенографисток своей компании. Их сухой, официальный тон мало что говорил о его здоровье.

А может быть, действительно, время на Земле течет по-иному, чем на Марсе – Джек как-то прочел статью в журнале по психологии, утверждавшую нечто подобное. Не превратился ли отец в белоголового маразматика? Есть какая-нибудь возможность помешать этому визиту? Конечно, Дэвид обрадовался бы дедушке, да и Сильвия его любит. Далекий голос отца сообщал новости из Нью-Йорка. Ни одна из них не представляла для Джека ни малейшего интерес.

Они были для него абсолютно безразличны. Десять лет тому назад он решительно порвал с Землей и ни о чем, что там творится теперь, и слышать не хотел.

К отцу у него осталась привязанность, и предстоящее путешествие того с Земли на Марс укрепило бы их отношения. Стремление отца побывать на другой планете – замечательно, однако сейчас, мягко говоря, на пороге смерти… Не поздновато ли? Судя по разговору, Лео твердо настроился приехать. Несмотря на усовершенствование больших межпланетных кораблей, путешествие оставалось опасным. Лео не беспокоился на этот счет. Ничто не могло удержать старика. Джек понимал, что билет предусмотрительно заказан заранее, и отменить путешествие невозможно.

– Господи, – сказал Джек, – я рад, что ты в силах преодолеть межпланетное пространство. Надеюсь, все будет хорошо. – Он понял, что отца не отговорить и смирился.

По другую сторону стола работодатель мистер И строго смотрел на Джека, показывая желтую карточку с вызовом по техобслуживанию. Худой, долговязый, он всегда был одет в однобортный костюм с галстуком-бабочкой.

Китайский стиль одежды так прочно вошел в плоть и кровь мистера И, что даже здесь, на чужой планете, он выглядел точно так же, как если бы занимался бизнесом где-нибудь в деловой части Кантона. Китаец показал на карточку, потом многозначительно изобразил ее суть: он задолжал, сделал вид, что переливает что-то из левой руки в правую, вытер пот и оттянул воротничок. Наконец посмотрел на часы. Холодильное оборудование какой-то молочной фермы вышло из строя – понял Джек, срочный вызов, молоко может испортиться с наступлением дневной жары.

– О'кей, папа, – закруглился Джек, – мы будем ждать от тебя телеграмму. – Он попрощался и повесил трубку.

– Сожалею, что так долго пришлось занимать телефон, – сказал он мистеру И и взял из его рук заявку.

– Почтенному человеку не следовало бы решаться на столь трудное путешествие, – отчеканил мистер И спокойным, бесстрастным голосом.

– Он хочет увидеть, как мы живем, – ответил Джек.

– Если окажется, что ты не столь преуспел, как ему бы хотелось, он сможет тебе помочь? – китаец пренебрежительно усмехнулся. – Не собираетесь ли вы найти клад? Скажи ему, что на Марсе не осталось никаких алмазов, ООН все откопала. Перейдем к делу. Заявка, которую я тебе дал, касается холодильного оборудования. Согласно картотеке, два месяца назад мы его уже ремонтировали по той же самой причине. Неисправность кроется либо в источнике энергии, либо в трубопроводе. Время от времени совершенно неожиданно мотор снижает обороты и защитное устройство его отключает, предохраняя от сгорания.

– Я посмотрю, куда еще подается энергия генератора, – сказал Джек.

«Ну и зануда же мистер И», – думал Болен, поднимаясь по лестнице на крышу к вертолетной площадке. Рациональность и основательность присутствовала во всем устройстве компании. Мистер И, всегда подтянутый и аккуратный, обладал прекрасными организаторскими способностями и экономическими знаниями. Шесть лет тому назад двадцатидвухлетний китаец пришел к выводу, что заниматься бизнесом на Марсе значительно прибыльнее, чем на Земле. На другой планете пользовались огромным спросом все виды технического обслуживания различных механизмов, всего того, что вертелось и крутилось, поскольку перевозки нового оборудования с Земли стоили дороже и дороже. Старый тостер, бездумно выброшенный на Земле, после некоторой починки еще долго прослужил бы на Марсе. Мистера И притягивала идея ремонта и техобслуживания. Воспитанный в бережливой пуританской атмосфере Китайской Народной Республики, он не одобрял необдуманной траты денег.

Инженер– электрик родом из провинции Хонан, китаец настойчиво учился, приближаясь к своей цели. Не торопясь, очень последовательно, он пришел к решению, которое у большинства людей вызвало бы сильнейшее эмоциональное потрясение. Китаец же подготовился к эмиграции с Земли с легкостью, словно речь шла о визите к дантисту за набором зубов из нержавеющей стали. Он рассчитал все до последнего доллара, насколько можно было снизить накладные расходы, и вот в один прекрасный день открыл свою контору на Марсе. Предприятие не принесло сразу большого барыша, но дело было поставлено очень профессионально. Шесть лет тому назад, в 1988 году, И расширил бизнес, и с тех пор его ремонтники стали незаменимы в экстренных случаях. А что, спрашивается, в колониях, постоянно сталкивающихся с затруднениями при выращивании редиски или охлаждении скудных количеств выдоенного молока не являлось таким случаем?

Захлопнув дверь вертолета, Джек Болен запустил двигатель и поднялся над зданиями Банчвуд-Парка в тусклое, запыленное небо навстречу первому заданию своего рабочего дня.

Вдалеке справа огромный пассажирский космический корабль, завершая полет между Землей и Марсом, садился на базальтовый круг посадочной площадки. Грузовые корабли принимались в ста милях к востоку.

Первоклассный корабль вскоре наполнился дистанционно управляемыми роботами, которые очистят пассажиров от всевозможных вирусов, бактерий и семян различных растений, всегда имеющихся на одежде людей. Голых, словно новорожденных, их искупают в дезинфицирующих ваннах, возмущенных и отплевывающихся их к тому же подвергнут восьмичасовым медицинским анализам, а потом некоторое время будут держать в неизвестности, пока не решится вопрос о дальнейшей судьбе каждого прибывшего – здоровье земных поселенцев тщательно оберегалось. Тех, у кого в результате трудного путешествия выявились генетические дефекты, могли сразу отправить на Землю. Джек представил себе отца, терпеливо переносящего иммиграционные процедуры. Без этого нельзя, мой мальчик, сказал бы он. Необходимость.

Старик, курящий сигары, медитирующий… философ, чье общее образование состояло всего из семи классов государственной бесплатной школы в Нью-Йорке, в наиболее отсталый период. «Удивительное явление человеческий характер, – размышлял Джек. – Старик словно бы соприкасался с иным, особым уровнем знаний, что само собой подразумевало иной стиль поведения – более тонкого, точнее сказать, основанного на безошибочной интуиции, а не только на здравом смысле. Отец приспособится к здешним условиям, – решил Джек. – В течение короткого периода он разберется во всем лучше, чем я либо Сильвия. Да и Дэвид так считает».

Дед с внуком должны прекрасно поладить. Оба – проницательные и практичные, вместе с тем способные на неожиданные поступки, вроде последнего – покупки отцом земли где-то в горах Рузвельта. Постоянно жившая в нем надежда разбогатеть сейчас, когда он состарился, здесь, на Марсе, стала некоей реальностью: огромная территория без четкой границы, продающаяся за бесценок, абсолютно никому не нужная…

Внизу Джек заметил канал Сенатора Тафта, который вел к молочной ферме Мак-Олиффа, владевшего тысячами акров пожухлой травы и некогда первоклассным стадом коров молочной, джейсерской породы, неблагоприятными условиями содержания превращенных в худых и голодных, весьма отдаленно напоминающих своих предков. Обитаемая часть Марса с редкой паутиной каналов едва соответствовала элементарным условиям поддержания жизни.

Прямо под вертолетом канал Сенатора Тафта выглядел застойным и ядовито-зеленым болотом, тем не менее, воду из него отводили шлюзами, предварительно фильтруя перед употреблением, что вовсе не означало ее химической и бактериологической чистоты. Вода с накопленной временем всевозможной грязью казалась пригодной для чего угодно, только не для питья. Бог знает, какая дрянь попадала в организмы поселенцев и проникала в состав их плоти и крови. Удивительно, но люди оставались живы.

Желто– коричневая вода не убивала их. В то же время на западе, возможно, существовали колоссальные запасы подземной воды, которые пока никто не использовал.

Археологические экспедиции, высадившиеся на Марсе в 70-х годах, хорошо изучили стадии упадка марсианской культуры, частично восстанавливаемой теперь человечеством. Пустыня всегда малопригодна для жизни. Здесь, как и во времена древней цивилизации в долинах рек Тигра и Евфрата на Земле, тоже осваивали пустыню с помощью ирригации. Как обнаружили археологи, в эпоху расцвета марсианская культура охватывала пятую часть поверхности планеты.

Дом Джека Болена находился вблизи от слияния каналов Итса и Геродота, почти на краю исполинской системы каналов, в течение пяти тысяч лет поддерживающей плодородие. В семье Боленов одиннадцать лет назад никто не подозревал, что их судьба так круто изменится, и они окажутся на Марсе, на чужой планете, почти на самом краю обитаемой зоны.

Сквозь постоянный шум радиопередатчика вдруг раздался металлический голос мистера И:

– Джек, у меня для тебя есть задание. Власти ООН сообщили, что в Общественной школе необходим какой-то ремонт, а их механик не может справиться.

Джек взял микрофон и ответил:

– Простите, мистер И, – помнится, я говорил вам, что не разбираюсь в школьном оборудовании. Поручите работу Бобу или Титу. «Совершенно точно помню, что говорил ему», – добавил про себя Джек.

– Задание очень важное, мы не имеем права не принять заявку, Джек, возразил мистер И в своей логической манере. – Наше правило – никогда не отказываться ни от какого ремонта. Мне не нравится твое отношение к делу, я настаиваю, чтобы ты взялся за эту работу. При малейшей возможности я пришлю помощь. Все, Джек, – и мистер И отключился.

«Ну, удружил, зануда», – язвительно произнес Джек. Внизу показались окрестности Левистоуна, штаб-квартиры Союза Гидротехников, одной из первых колоний на планете. Они имели собственную ремонтную службу, которая составляла конкуренцию мистеру И. Если бы работать с ним стало совершенно невозможно, то Джек Болен всегда мог бы собрать свои пожитки и перебраться в Левистоун, вступить в Союз и продолжать работу даже на более выгодных условиях, чем теперь. Он бы и поступил так, но ему не нравились последние политические события в Союзе Гидротехников. Их президент, Арни Котт, занял свой пост после целого ряда трескучих пропагандистских кампаний и многочисленных нарушений при процедуре голосования. Джека, привыкшего подчиняться власти, не очень волновали явления подобного рода, но все-таки в правлении Котта он заметил некоторые элементы тирании эпохи Раннего Возрождения с присущей тем временам семейственностью. Казалось, колония процветала. Имелась широкая программа решения денежных накоплений. Колония эффективно развивалась и могла обеспечить всех своих обитателей приличной работой. За исключением израильского поселения на севере, колония Союза была наиболее высокоразвитой на планете. Израильтяне имели то преимущество, что в преобразовательных проектах – от выращивания апельсинов до очистки химических удобрений – использовали военизированные части, расположенные лагерем в пустыне. Нью-Израиль освоил треть ныне используемых земель. Фактически то была единственная колония, способная экспортировать свою продукцию на Землю.

Вскоре столица Союза Гидротехников Левистоун осталась позади, появился монумент Ольгера Хисса, первого мученика ООН, а далее последовала открытая пустыня. Можно было слегка расслабиться, и Джек откинулся на спинку кресла, закурив сигарету. Под колючим взором мистера И он забыл термос с кофе и очень жалел об этом.

Хотелось спать. «Нельзя заставить меня работать в общественной школе, – думал скорее даже со злостью, чем с недовольством Джек. – Если так дело пойдет и дальше, то я вообще уволюсь».

Болен знал, что никогда не переменит работу. Он отправится в школу, провозится около часа, делая вид понимающего в ремонте специалиста, потом появится Боб или Тит и выполнит необходимое. Высокая репутация фирмы будет сохранена, а они смогут спокойно вернуться в офис. Все, включая мистера И, останутся довольны.

Несколько раз Джек Болен бывал в общественной школе вместе с сыном.

Прежние посещения отличались от предстоящего. В группе учеников, которая занималась у самых современных обучающих машин, Дэвид слыл лучшим. Он допоздна задерживался в школе, чтобы максимально использовать систему индивидуального обучения, которой гордилась ООН. Часы показывали десять.

Джек из рассказов сына знал, что в этот самый момент Дэвид занимается с «Аристотелем», изучая основы философии, логики, грамматики, поэзии и элементарной физики. «Аристотель» – любимая обучающая машина мальчика, потому что она сконструирована как добрый наставник. Другие дети предпочитали более строгих «учителей», таких, как «сэр Френсис Дрейк»

(английская история и основы мужской учтивости), «Авраам Линкольн»

(история Соединенных Штатов, основы современных методов ведения войны и международное положение) или вовсе «суровых личностей», подобно «Юлию Цезарю» и «Уинстону Черчиллю».

Сам Джек родился слишком давно, чтобы оценить преимущество системы индивидуального школьного обучения. В начальной школе его класс состоял как правило из шестидесяти человек, а в средней школе тысяча слушателей внимала преподавателю через расставленные по периметру аудитории телевизоры. Если бы Джеку довелось учиться в современной школе, то его любимцем стал бы обучающий робот «Томас Эдисон», к которому он буквально прилип в первый же родительский день. Сыну почти целый час пришлось оттаскивать от него отца.

Внизу пустыня сменилась прерией с редкими кустиками степных трав.

Начиналось ранчо Мак Олиффа, огороженное колючей проволокой – территория, непосредственно подчиненная правительству Техаса. Дело в том, что отец хозяина ранчо, техасский нефтяной магнат, имел собственные космические корабли для связи с Марсом и поэтому не зависел от Союза Гидротехников.

Погасив сигарету, Джек начал заходить на посадку против солнца, отыскивая здание ранчо.

Внизу, испугавшись шума вертолета, маленькое стадо коров шарахнулось в сторону. Видя, как оно в панике разбегалось, Болен понадеялся, что Мак Олифф, невысокий ирландец с сумрачным лицом и тяжелым характером, ничего не заметит.

Джек включил передатчик и сказал в микрофон:

– Ранчо Мак Олиффа, говорит техпомощь И-компании. Джек Болен просит разрешения на посадку.

Через несколько мгновений пришел ответ с гигантского ранчо:

– О'кей, Болен, все ясно. Конечно, бесполезно спрашивать, где ты до сих пор болтался. – Мак Олифф говорил скучным, ворчливым голосом.

– Буду у вас сию минуту, – осклабился Джек. Наконец он различил на фоне песка белое здание.

– У нас пятнадцать тысяч галлонов молока, – снова из динамика раздался противный голос, – оно испортится, если ты сейчас же не заставишь работать этот чертов холодильник.

– Постараюсь изо всех сил, спешу, спешу, – воскликнул Джек. Он изобразил руками уши и скорчил рожу в сторону динамика.

## Глава 2

Бывший водопроводчик, могущественный хозяин Союза Гидротехников четвертой планеты Арни Котт проснулся как обычно в десять утра и направился прямо в душевую.

– Привет, Гас!

– Здравствуй, Арни.

Несмотря на высокое положение, обращение к нему запросто по имени льстило его самолюбию. Арни кивнул Биллу, Тому, поздоровался с остальными, в ответ услышав дружное приветствие. По марсианским стандартам вода в душевой расходовалась крайне расточительно – прямо через кафельные решетки выливалась в горячий песок, где мгновенно впитывалась. Каждый раз, входя в душ, Арни вспоминал об этом и испытывал смешенное чувство радости и гордости. Кто мог еще позволить себе подобное? Интересно, была ли у богатых евреев из Нью-Израиля хотя бы одна душевая сходной конструкции?

Встав под душ, Арни обратился к парням:

– До меня дошли кое-какие слухи, их необходимо проверить. Помните комбинат из Калифорнии, португальцев, первыми получивших право на разработку в горах Рузвельта? Они пытались там добывать железную руду, которая на поверку оказалась низкого качества, да и затраты на добычу были непомерны. Я слышал, что они продали свое предприятие.

– Да, мы тоже слышали.

– Видимо, они понесли большие убытки.

– Интересно, сколько португальцы потеряли на продаже, – раздались голоса со всех сторон.

– Нет, – возразил Арни, – я слышал, что нашелся покупатель, предложивший сумму, значительно большую первоначальной цены. Надо же, извлекли выгоду после стольких лет неудач. Я хочу знать, кто эти умники, нисколько не сомневающиеся в ценности купленной земли. Как вам известно, у меня есть определенные права на разработку полезных ископаемых в том районе. Разнюхайте, кто купил землю и что там затевается. Нужно выяснить все подробности.

– Да, нужно выяснить.

– Неплохо бы знать подробности.

– Интересно, кто такой умный, – опережая друг друга, заговорили парни, а один из них, – сквозь клубы пара было плохо видно, похоже, Фред, – подошел к своей одежде и стал одеваться.

– Я разберусь, – обернувшись, сказал он, – тотчас примусь выяснять.

Намыливая руки, тело, Арни не переставал разговаривать с парнями.

– Я, конечно, буду защищать свои права. Я не желаю, чтобы какой-нибудь пройдоха с Земли сунул нос туда, куда ему совать нос не положено, а тем более сооружать там нечто вроде национального парка для отдыхающих. Знаете, что я услышал? На прошлой неделе важные «шишки» из коммунистов России и Венгрии шныряли здесь, на Марсе, вне всякого сомнения что-то затевая. Вы думаете, что потерпев неудачу в прошлом году, они легко откажутся от своих затей? Нет, говорю вам, у них мозги клопов и, как клопы, они всегда возвращаются. «Красные» размечтались создать на Марсе «Счастливое общество», которое они безуспешно столько лет строили у себя дома. Вдруг окажется, что говнюки-португальцы продали земли коммунякам? А те на наших глазах изменят название гор Рузвельта, которое вполне всех устраивает, на что-нибудь вроде имени своего великого Сталин.

Все вокруг рассмеялись.

– На сегодня у меня запланировано множество дел, – сказал Арни, смывая мыльную пену сильными струями воды. – А так как я не могу один заниматься всеми делами одновременно, то доверяю вам разобраться, кто и что там купил. Сегодня мне необходимо слетать на восток, где мы пытаемся и, похоже, успешно выращивать новоанглийские сорта дыни в здешних условиях. Вас, конечно, тоже интересует хороший кусок канталупы на завтрак.

– Безусловно.

– Ну кто же откажется от сочного куска канталупы к завтраку, согласились парни.

– Но, – прервал Арни, – если бы только дыни. На днях к нам пожалуют парни из ООН, которые протестуют против наших правил, касающихся черномазых. Назову их так, как призывает называть ООН – «местная популяция аборигенов», а попросту – бликманы. Парни из ООН приезжают разобраться с нашим решением использовать бликманов в шахтах и платить им по самым низким расценкам. А я считаю, что они и этой зарплаты не заслуживают. Даже «добрые феи» из ООН, всегда готовые транжирить чужие денежки, не могут всерьез настаивать, чтобы мы платили черномазым бликманам полную тарифную ставку, как и людям. Беда в том, что даже самая маленькая зарплата черномазым будет слишком жирной – они же еле шевелятся, вместо того, чтобы вкалывать как следует. Они нас разорят. К сожалению, мы вынуждены использовать бликманов на подземных работах, поскольку они единственные, кто может на такой глубине обходиться без кислородных аппаратов. У нас их не хватает, да и стоят они сумасшедшие деньги. Кое-кто на Земле неплохо греет руки на всех этих баллонах и компрессорах. Так что вокруг бликманов – пустая шумиха: мы не собираемся разоряться из-за каких-то там черномазых. Вот что я вам скажу.

Все согласно закивали головами.

– Мы никак не можем позволить бюрократам из ООН диктовать нам, как лучше управиться в своем хозяйстве, – продолжал Арни. – Мы уже вовсю орудовали здесь, когда ООН только воткнула в песок свой флаг. У нас повсюду, даже в спорной между США и Францией зоне, стояли дома, когда эти чинуши только свой первый писсуар закладывали.

– Верно, Арни.

– Они не имеют права нам указывать, – весело подхватили парни.

– К сожалению, субъекты из ООН, – разглагольствовал Арни, – не только контролируют воду, которая нам нужна для питья и мытья, но также дают нам электроэнергию и контролируют все перевозки. Эти засранцы в любой момент перекроют воду и возьмут нас голыми руками.

Он домылся, выключил душ, мягко ступая, подошел по теплому мокрому кафелю к служителю за полотенцем. Рассуждения о делах вызвали у Арни желудочные колики и боль давнишней язвы двенадцатиперстной кишки. Острое жжение распространилось до самого паха. Необходимо было срочно что-нибудь съесть.

После того, как служитель облачил его в серые фланелевые брюки, в рубашку с короткими рукавами, в мягкие кожаные ботинки и морскую кепку, он вышел из душевой и направился по коридору через Юнион-Холл прямиком в столовую, где повар бликман Гелио приготовил завтрак. Через некоторое время Арни устроился за столом перед горкой горячих пирожков с беконом, кофе и стаканом апельсинового сока с воскресным выпуском «Нью-Йорк Таймс» за прошлую неделю в руках.

– Доброе утро, мистер Котт, – сказала новая секретарша, которую он никогда прежде не видел, появившаяся в дверях на его звонок. Мельком бросив на нее взгляд, Арни решил: девушка не настолько хороша собой, чтобы тратить на нее внимание, и углубился в чтение газеты. Кроме того, ему не понравилось официальное обращение – мистер Котт. Потягивая апельсиновый сок, Арни читал статью о гибели космического корабля с тремястами пассажирами на борту. Подумать только – «купец», груженый велосипедами. Он рассмеялся. Велосипеды – в космическом пространстве! И вот все до единого погибли – какая жалость. Ведь на Марсе, как на планете с маленькой гравитацией, где не было никаких источников энергии, кроме каналов с едва заметным течением, а керосин стоил целое состояние, они имели бы огромное экономическое значение. Знай крути сейчас педали независимо ни от цен, ни от маршрутов общественного транспорта. Единственными, кто мог позволить себе иметь собственные механические транспортные средства, были служащие систем жизнеобеспечения – ремонтники, эксплуатационники и важные официальные лица, вроде него самого. Остальным приходилось пользоваться общественным транспортом, ходившим крайне нерегулярно и постоянно зависящим от поставок топлива с Земли. Лично он, Арни, испытывал приступы клаустрофобии в медлительных, неуклюжих трактор-автобусах.

Читая «Нью-Йорк Таймс», Арни Котт неожиданно вспомнил детство, Землю, Южную Пассадину – его семья выписывала «Таймс» западного побережья, и он представлял себе, как ее вынимали из почтового ящика на маленькой, пропахшей выхлопными газами улочке, обсаженной абрикосовыми деревьями. Там были чистенькие одноэтажные домики с припаркованными автомобилями и очаровательные, ухоженные лужайки. Ему вдруг остро вспомнился любимый лужок детства со всем садовым оборудованием: тачкой с удобрениями, семенами трав, садовыми ножницами, проволочной сеткой для домашней птицы.

Как счастлив он бывал ранней весной!… А опрыскиватели – все долгое лето, пока разрешалось по закону, они постоянно работали. Тогда тоже не хватало воды. Однажды дядю Поля даже арестовали за мытье машины во время ограниченного пользования водой.

Читая дальше газету, Арни натолкнулся на статью о приеме Белом Доме госпожи Лизнер, представителя Агентства по контролю за рождаемостью, которая своими руками произвела восемь тысяч абортов и делилась с женской общественностью Америки богатым опытом из своей медицинской практики.

«Видимо, она работает кем-то вроде медсестры, – догадался Арни Котт. Благородное занятие для женщины, нечего сказать». Он перевернул страницу.

На другой стороне находилось напечатанное большими буквами и занимавшее четверть страницы объявление, к которому он сам приложил руку броский рекламный призыв к эмиграции с Земли на Марс. Внимательно прочитав текст, Арни с гордостью откинулся на спинку стула и сложил газету.

«Потрясающе выглядит, – решил он. – Объявление несомненно привлекательно для тех, в ком есть хоть капля мужества и искренняя жажда приключений».

Далее следовал длинный список, перечисляющий всевозможные профессии, требуемые на Марсе, за исключением разве что проктолога и ловца канареек.

Реклама живописала, как трудно найти хоть какую-то работу на Земле даже для магистра и как много высокооплачиваемой работы на Марсе и для бакалавра.

«Определенно заинтересует многих», – решил Арни. Он помнил, как прибыл на Марс, имея только степень бакалавра. Ни на одно предприятие Земли его не приняли, сюда он прибыл всего-то простым водопроводчиком. И вот прошло только несколько лет, и посмотрите, кем стал Арни Котт. На Земле водопроводчик со степенью бакалавра всю жизнь бы сгребал мертвую саранчу где-нибудь в Африке в составе бригады американской гуманитарной помощи. Именно этим занимался его брат Фил, окончивший Калифорнийский университет по специальности молочная промышленность и не имевший ни малейшего шанса применить свои знания. Вместе с ним получила специальность еще сотня молодых людей, а для чего, спрашивается? На Земле для них не было вакансий. «Вам следовало бы приехать к нам, ребятки, – мысленно проговорил Арни. – Мы бы нашли для вас работенку. Только взгляните на этих убогих коров в окрестных фермах. Им давно пора оказаться в руках профессионалов».

Рекламное объявление на самом деле представляло собой ловушку: приехать-то эмигрант приезжал, а вернуться обратно, если его дела пойдут плохо, практически не мог, поскольку стоимость обратного путешествия из-за более сложных стартовых площадок не по карману разорившемуся переселенцу.

Более того, объявление не гарантировало занятости. Арни считал, что вина за это лежала на крупных земных державах – Китае, Соединенных Штатах, России и Западной Германии. Вместо того, чтобы должным образом поддерживать развитие планет, создавать на них достаточное количество рабочих мест, они направили все усилия на дальнейшие космические исследования. Лучшие умы, баснословные деньги направлялись исключительно на звездные проекты, такие, как леденящий душу полет к Альфе Центавра, поглотивший миллиарды долларов и человекочасов. Лично он, Арни Котт, не видел в такого рода проектах никакого смысла. Ну кто, если он не сумасшедший, мог потратить четыре года на путешествие к другой солнечной системе, возможно, и не существующей?

Одновременно Арни тревожился по поводу возможных изменений отношений между великими державами. Земные политики могут проснуться в одно прекрасное утро и по-новому взглянуть на колонизацию Марса и Венеры. Вдруг они поймут, что заселение других планет идет из рук вон плохо и решат круто изменить нынешнее положение? Иными словами, что станется с Арни Коттом, если великие державы перестанут тратить деньги на безумные затеи и будут мыслить здраво? Над этим следовало бы крепко подумать.

Но отношения между странами по-прежнему строились на иррациональной основе. К счастью для Арни, в отношениях ведущих держав в очередной раз наступил момент, когда они два хороших года сталкивались в навязчивом соперничестве.

Просматривая далее газету, он обнаружил короткую статейку, опять выражавшую беспокойство по поводу колонизации Марса, подписанную швейцарской женской организацией из Берна.


КОМИТЕТ БЕЗОПАСНОСТИ КОЛОНИИ ВСТРЕВОЖЕН НЕУДОБСТВОМ ПОСАДОЧНЫХ ПЛОЩАДОК НА МАРСЕ


Женщины представили в Департамент ООН по делам колоний петицию, констатирующую слишком большую удаленность посадочных площадок на Марсе от поселений и водных путей. Пассажирам, включая женщин, стариков и детей, иногда приходилось пересекать сотни миль безводной пустыни под палящим солнцем, прежде чем они добирались до ближайшего населенного пункта.

Комитет призывал ООН принять закон, обязывающий все космические корабли, прибывающие на Марс, производить посадку не далее, чем в двадцати пяти милях от главного канала.


«Доброхоты», – прочитав статью, подумал Арни. Скорее всего, никто из женщин, подписавших петицию, никогда не покидал Землю, просто чья-то тетя-пенсионерка прислала письмо, в котором жаловалась на трудности путешествия. Правда, они получали информацию от своего марсианского корреспондента, Анны Эстергази, рассылавшей свой информационный листок другим одержимым общественной деятельностью дамочкам. Арни нередко получал подобные послания, один заголовок которых – «Ревизор снова сообщает» совершенно лишал его дара речи. А чего стоили «воззвания», помещенные между статьями!

«Молитесь за достойную очистку! Мы гордимся своими обращениями и призываем членов Совета Колоний наладить очистку воды!»

Некоторые статьи в «Ревизоре» писались на таком тарабарском жаргоне, что понять их смысл не было никакой возможности. Ясно одно информационный листок предназначался для нервных, озабоченных дамочек, ворчливо принимавших близко к сердцу любую сплетню и воображавших, что приносят большую пользу, болтая о ней. На сей раз они совместно с земным Комитетом по безопасности в колониях жаловались на «чрезвычайно длинные расстояния», отделяющие большинство Марсианских посадочных площадок от поселений и источников воды. Многочисленные женские комитеты разжигали ажиотаж вокруг различных трудностей и Арни решил усилить контроль за их деятельностью.

Из двадцати посадочных площадок на Марсе только космодром имени Сэмюэля Гомперса, обслуживавший Левистоун, лежал в пределах двадцати пяти миль от главного канала. Это означало следующее: если требования женщин будут удовлетворены, то все прибывающие на Марс космические корабли будут садиться на посадочной площадке Арни Котта, что приведет к дополнительным субсидиям в его поселение.

Анна Эстергази, ее информационный листок и Комитет безопасности на Земле не случайно защищали дело, имевшее экономическое значение для Арни.

Его и его бывшую жену, Анну Эстергази, по-прежнему связывала дружба, и они продолжали совместно владеть многочисленными предприятиями, которые основали или купили во времена их совместной жизни. Они до сих пор сотрудничали и, несмотря на критическое отношение друг к другу, никогда не спорили по экономическим вопросам. Арни находил, что Анна – агрессивна, властна, мужиковата. Высокая, костлявая женщина с размашистыми большими шагами, в непременных туфлях на низком каблуке, в твидовом пальто, в темных очках, с огромной кожаной сумкой через плечо, но одновременно умная, проницательная, ответственная. Пока он воспринимал ее в качестве делового партнера, они успешно ладили друг с другом.

Они скрывали тот факт, что Анна Эстергази когда-то была его женой и что они поддерживали финансовые отношения. Когда Арни хотел связаться с Анной, он не прибегал к услугам стенографистки, а наговаривал письмо на портативный кодирующий диктофон, всегда имевшийся под рукой, и посылал Эстергази с нарочным катушку с зашифрованным сообщением. Курьер отвозил послание в ее магазин предметов искусства в Нью-Израиле и немедленно возвращался с ответом, если только какая-нибудь неожиданность, вроде земных работ на канале Бернарда Баруха, принадлежавшим Эду Рокингэму, шурину Арни, не задерживала его в пути.

Год назад Эд построил дом для себя, Патриции, троих детей и приобрел совершенно невозможное: собственный канал. Открыто нарушив закон, он вырыл ров для личного пользования и отвел часть воды из большой общественной сети. Даже Арни был возмущен. Однако власти не возбудили судебного преследования, и на сегодняшний день канал, скромно названный именем старшего ребенка, подводил воду на восемьдесят миль в пустыню, где Пан Рокингэм имела прекрасный дом, луг, плавательный бассейн и роскошный сад с цветами. Она выращивала кусты камелии – единственные декоративные растения, прижившиеся на Марсе. Целый день опрыскиватели разбрызгивали воду, предохраняя их от излишней сухости воздуха.

Даже арни считал двенадцать огромных кустов камелии излишеством. У него были натянутые отношения с сестрой и ее мужем. «Для чего они эмигрировали? – нередко задавал себе вопрос Арни. – Чтобы не обращая внимания на невероятные расходы и титанические усилия жить почти так же, как на Земле?» Ему их жизнь казалась полной бессмыслицей. Почему тогда не остаться на Земле? Для Арни Марс был новым местом, означавшим новую жизнь и новый стиль поведения. Все переселенцы, как Большие, так и маленькие, за долгие годы жизни на Марсе значительно эволюционировали и в настоящий момент фактически являлись совершенно новыми созданиями. И хотя дети, рожденные на Марсе, внешне походили на родителей, в некоторых отношениях они были совершенно новыми, даже загадочными созданиями.

Его собственные дети жили в лагере на окраине Левистоуна. Когда Арни посещал их, то совершенно не мог с ними общаться – они смотрели на него широко открытыми глазами, как будто спрашивая: когда же он наконец уйдет.

Насколько он понимал, у мальчиков отсутствовало чувство юмора. Кроме того, они любили природу и без конца могли говорить о животных, растениях и окружающем ландшафте. Оба мальчика имели любимых животных. По мнению Арни, это были отвратительные твари, напоминающие богомолов, размером с ослов.

Проклятые создания назывались «боксерами», так как часто их видели взъерошенных, поднявшихся на задние лапы, остервенело дравшихся друг с другом. В результате подобных ритуальных баталий побежденный съедался победителем. Берт и Нэд пытались научить их выполнять простейшую работу и не есть друг друга. Вот эти-то твари и были любимыми товарищами детей.

Марсианские дети вообще одиноки, то ли потому что их еще слишком мало, то ли… Словом, Арни толком не знал. Дети разглядывали мир цепким, охотничьим взглядом, как будто заглядывали за его пределы. При малейшей возможности они удирали в пустыню. Они приносили оттуда совершенно бесполезные находки: несколько костей, какие-нибудь остатки старой цивилизации черномазых. Летая над пустыней, Арни постоянно видел детей, одиноко бредущих по песку или карабкающихся по камням, то ползущих вверх, то скатывающихся вниз…

Не глядя, Арни вытащил из стола портативный кодирующий диктофон на батарейках и включил его. «Анна, – начал диктовать Арни, – мне нужно встретиться с тобой. В вашем комитета полно баб, постоянно совершающих глупости. Меня беспокоит последнее заявление в „Таймс“.» Тут от прервался, потому что шифровальная машинка заскрежетала и остановилась. Наклонившись, Арни постучал по ней, но катушки провернулись несколько раз и все.

«А мне казалось, что она вечная», – сердито подумал Арни. К сожалению, постукиваниями ничего не исправишь. Видимо, ему придется за огромные деньги доставать на черном рынке другую. Он поморщился от этой мысли.

Арни молча кивнул невзрачной секретарше, тихо сидевшей в углу. Она приготовила блокнот и карандаш, и начала писать под его диктовку.

– Я, конечно, понимаю, – диктовал Арни, – как тяжело сохранить работоспособность вещей в таких климатических условиях и что с ними нужно обращаться бережно. Я сыт по горло вашими отговорками по поводу трудностей с ремонтом диктофона. Единственное мое требование – бесперебойная работа аппарата. Если твои парни не способны справиться, то я разгоню вашу шайку бездельников и приглашу техников со стороны, – Арни кивнул в знак окончания диктовки.

– Позвольте мне отправить диктофон в ремонтный отдел, мистер Котт? предложила девушка. – Мне будет очень приятно сделать это для вас, сэр.

– Дуй, – проворчал Арни. – Только одна нога – здесь, другая – там.

Как только она ушла, Арни снова принялся за «Нью-Йорк Таймс». На Земле можно купить новый кодировщик за бесценок… Проклятье! Только взгляните на барахло, которое рекламируют… – тут и старинные римские монеты, и меховые шубки, и туристическое снаряжение, и бриллианты, и космические корабли, даже – яд из африканского проса, Господи!

Однако ближайшая задача состояла в том, чтобы связаться с бывшей женой. «Может, мне стоит лично повидаться с ней, – подумал Арни. – Хороший повод улизнуть из конторы».

Он снял телефонную трубку и распорядился, чтобы приготовили вертолет на крыше Юнион-Холл, а затем, быстро покончив с остатками завтрака, вытер рот и направился к подъемнику.

– Привет, Арни, – поздоровался молодой пилот приятной наружности.

– Привет, мой мальчик, – ответил Арни, и пилот помог ему разместиться в кожаном кресле местного производства, специально приобретенном в мебельном магазине для этой цели. Когда пилот сел на место впереди, Арни удобно откинулся на спинку, вытянув ноги сказал:

– Пока только поднимайся, а потом я скажу тебе, куда лететь. И полегче, я никуда не спешу. Похоже, сегодня – прекрасный денек.

– Действительно, отличный день, – ответил пилот, когда завращались лопасти. – Только вон легкая дымка над горами Рузвельта.

Они медленно летели, когда неожиданно раздалось в громкоговорителе:

– Тревожное предупреждение! Небольшая группа бликманов – в открытой пустыне в направлении по гирокомпасу 4.65003 умирает от жары и жажды.

Вертолетам к северу от Левистоуна предписывается лететь в указанном направлении для оказания помощи. Согласно закону, все коммерческие или частные вертолеты обязаны подчиниться.

Объявление, произносимое молодым голосом федерального диктора, передавалось со спутника, откуда-то сверху засекшего терпящих бедствие бликманов.

Чувствуя изменение курса, Арни сказал:

– Ну их! Давай прямо, мой мальчик.

– Я должен подчиниться, сэр, – возразил пилот. – Это – закон.

«Христосики», – подумал Арни с отвращением. И отметил про себя, что следует уволить пилота, или, по крайней мере, отстранить от полетов, как только они вернутся из поездки.

Они на большой скорости полетели к точке, указанной диктором.

«Черномазые бликманы, – думал Арни. – Нужно будет сделать все возможное, чтобы вышвырнуть их отсюда. Проклятые дураки не могут нормально ходить по своей собственной пустыне. Как они тут обходились без нашей помощи в течение пяти тысяч лет?»

Когда Джек Болен сажал вертолет И-компании на ферму Мак-Олиффа, он неожиданно услышал сообщение о происшествии. Он не раз слышал нечто подобное и поэтому не особенно удивился.

«…группа в открытой пустыне, – сообщал бесстрастный голос,…умирающие от жары и жажды… Вертолеты к северу от Левистоуна…»

«Я отправляюсь туда», – решил Джек. Он включил микрофон и сказал:

– Техпомощь И-компании берет курс 4.65003, согласно вашему распоряжению. Буду над ними через две-три минуты. – Джек развернул вертолет к югу, чувствуя удовольствие от мысли о том, как рассердился Мак-Олифф, видя удаляющуюся машину и гадая о причине такого поворота событий.

Никто не заботился о бликманах меньше, чем крупные фермеры. Бедняки, кочевники-аборигены, заходили на ранчо то за едой, то за водой, то за медицинской помощью, а иногда и просто за милостыней. И, казалось, ничто не могло взбесить процветающих производителей молока больше, чем предложение помочь созданиям, чью землю они занимали.

По радио раздался ответ из другого вертолета. Пилот сообщал:

– Только что вылетел из Левистоуна в направлении 4.78995. Свяжусь с вами, как только прибуду на место. Имею на борту пятьдесят галлонов воды.

– Он сообщил позывные и дал отбой.

Молочная ферма вместе с ее коровами осталась на севере, а Джек Болен снова напряженно вглядывался в пустыню, пытаясь разглядеть группу бликманов. Наконец обнаружил. Пятеро – в тени маленького каменистого холмика. Они не шевелились. Возможно, уже умерли. Спутник-то их обнаружил, но, к сожалению, ничем не мог помочь. Операторы-наблюдатели были бессильны. «Нам нужно помочь им, но как это сделать?» – размышлял Джек.

Так или иначе, бликманы вымирали, их жалкие остатки с каждым годом выглядели все более несчастными и оборванными. Они находились под опекой ООН. «Хоть какая-то защита», – подумал Джек.

Что можно сделать для исчезающей расы? Время аборигенов Марса закончилось еще до того, как в шестидесятых годах первый советский корабль появился в небе, тщательно исследуя поверхность телекамерами. Никто не собирался их истреблять – в этом просто не было смысла. Они и так сразу стали большой редкостью. Исследование Марса стоило миллиардных затрат.

Здесь реализовалась мечта человечества – внеземная раса.

Джек посадил вертолет на песок рядом с бликманами, дождался, пока остановятся лопасти, и выпрыгнул наружу.

Горячее утреннее солнце обжигало его по пути к неподвижно лежащим бликманам. Искра жизни теплилась в них и широко раскрытые глаза устремились на него.

– Дожди изольются от меня на ваши драгоценные головы, – приветствовал Джек бликманов в свойственной тем манере.

С близкого расстояния он увидел, что группа состояла из сморщенных старика и старухи, молодого парня и женщины, без сомнения, мужа и жены, и ребенка. Семья, отправившаяся пешком через пустыню в поисках воды и пищи.

Видимо, оазис, в котором они жили, высох. Обычное для бликманов явление закономерный итог их путешествия. Они лежали не в состоянии двигаться дальше, как кучка увядших овощей, и, конечно, так бы и умерли, если бы спутник их не заметил.

Едва передвигая ногами, молодой бликман привстал на четвереньки и сказал слабым, дрожащим голосом:

– Дожди, изливающиеся от вашего восхитительного присутствия, придают энергию и восстанавливают наши силы, Господин.

Джек бросил ему свою фляжку с водой, тот рухнул обратно и протянул ее, отвинтив пробку, старухе. Та вцепилась в нее и стала пить.

Изменение в ее состоянии наступило немедленно. Казалось, сама жизнь вливалась в нее – из глаз стал исчезать грязно-серый цвет смерти.

– Можно, мы наполнил наши скорлупки? – спросил Джека молодой бликман.

Прямо на песке лежало несколько бледных яиц, как заметил Джек, действительно совершенно пустых. Бликманы держали в них воду – их техническое развитие было таким низким, что они не знали даже глиняной посуды. И, тем не менее, их предки построили огромную систему каналов.

– Конечно, – ответил Джек. – Сейчас прибудет другой вертолет с большим запасом воды. – Он сходил к вертолету за банкой с ленчем и подал бликману.

– Еда, – объяснил Джек, как будто они сами не понимали. Старики были уже на ногах и протягивали дрожащие руки.

Позади Джека послышался усиливающийся шум второго вертолета. Большая двухместная машина приземлилась рядом, ее лопасти медленно вращались.

– Вам нужно помощь? – крикнул пилот. – А то я полечу дальше!

– У меня мало воды для них! – откликнулся Джек.

– О'кей! – крикнул пилот и выключил двигатель. Захватив пятигаллоновую канистру, он выпрыгнул наружу. – Они могут забрать всю воду. Джек и молодой пилот молча стояли и смотрели, как бликманы наполняли свои скорлупы. Все их имущество выглядело довольно жалко: колчан отравленных стрел, звериные шкуры для каждого члена семьи и пара пестов единственное ценное имущество женщин, с помощью которых они растирали мясо, зерно и другую попадавшуюся пищу. Помимо всего прочего, они имели несколько сигарет.

– Моему пассажиру, – тихо сказал молодой пилот Джеку, – не нравится, что ООН заставляет нас помогать бликманам. Он не понимает, что спутник следит за всеми передвижениями на планете, и они могут заметить, если не подчиниться их требованию изменить курс. А невыполнение, черт возьми, стоит большого штрафа.

Джек обернулся и посмотрел на стоящий вертолет. Крупный лысый мужчина, откормленный, с самодовольной физиономией, раздраженно смотрел на них, не обращая никакого внимания на бликманов.

– Нужно было подчиниться распоряжению ООН, – оправдывался пилот. Если бы они заметили, что мы продолжаем двигаться прежним курсом, то именно меня, как пилота, оштрафовали бы, а не его.

Обойдя чужой вертолет, Джек обратился к сидящему внутри толстяку:

– Неужели вы не чувствуете удовлетворения от того, что спасли жизнь пятерым людям?

Лысый мужчина посмотрел на него сверху вниз и ответил:

– Пятерым черномазым, ты хотел сказать? Я не считаю их за людей! Ясно тебе?

– Ясно! – ответил Джек. – А я всегда собираюсь так поступать.

– Валяй, делай, как хочешь, – сказал лысый толстяк. Покраснев от негодования, он взглянул на вертолет Джека и прочитал, что там написано. Только смотри, как бы тебе не аукнулась твоя доброта.

Подойдя сзади к Джеку, молодой пилот торопливо пробормотал:

– Ты же разговариваешь с Арни! Арни Коттом! – Затем задрал голову и сказал:

– Можно лететь, Арни.

Пилот исчез внутри, и лопасти начали вращаться.

Вертолет поднялся в воздух, и Джек остался один с пятью бликманами.

Они напились воды и ели ленч из банки, которую дал им Болен. Пустая канистра валялась рядом. Яйца паки были наполнены и заткнуты. Бликманы даже не взглянули на удалявшийся вертолет. На Джека они тоже не обращали никакого внимания и о чем-то лопотали на своем языке.

– Куда вы идете? – спросил Джек.

Молодой бликман назвал отдаленный южный оазис.

– Вы думаете, что в состоянии дойти? – удивился Джек и указал на пожилую пару:

– Они смогут?

– Да, Господин, – ответил молодой бликман. – С едой и водой, которую дали нам вы и тот, другой Господин, мы сможем дойти.

"Очень удивлюсь, если они дойдут, – сказал себе Джек. – Конечно, они так и должны были ответить, несмотря на малый шанс дойти до оазиса.

Расовая гордость не позволяет ответить по-другому".

– Господин, – позвал молодой бликман. – Мы хотим вручить вам подарок в благодарность за то, что вы для нас сделали.

Он что– то протягивал. Их пожитки были столь скудны, что Джек не мог взять в толк, без чего они могли обойтись. Тем не менее, он протянул руку и бликман вложил в нее какой-то маленький, холодный, сморщенный предмет, показавшийся ему корешком какого-то дерева.

– Это водяная колдунья, – сказал бликман. Господин, она доставит вам воду, источник жизни, в любое время, как только вы будете нуждаться.

– А что же она вам не помогла? – усомнился Джек.

С лукавой улыбкой молодой бликман ответил:

– Она помогла, Господин. Колдунья привела вас.

– Как же вы сами обойдетесь без нее? – спросил Джек.

– У нас есть другая, Господин, мы сами делаем водяных колдуний, молодой бликман указал на пожилую пару. – Они умеют.

Более внимательно осмотрев водяную колдунью, Джек увидел лицо и смутно угадывавшиеся конечности. Какое-то мумифицированное живое существо, можно было различить скрюченные ноги, уши… Поразительно! Лицо человеческое, искаженное, словно в предсмертном крике.

– Как она колдует? – спросил Джек.

– Если тебе будет нужна вода, то ты помочись на водяную колдунью и она оживет. Правда, теперь мы так не делаем, от вас, Господ, мы знаем, что это нехорошо. Мы вместо этого плюем, и она слышит почти так же хорошо.

Водяная колдунья открывает глаза, смотрит вокруг, а потом разевает рот и зовет к себе воду. Так она поступила с вами, Господин, и с тем большим Господином, который сидел и не вышел, у которого не было волос на голове.

– Тот господин – всесильный господин, – сказал Джек. – Монарх Союза Гидротехников, владеет всем в Левистоуне.

– Понятно, – ответил бликман. – Если так, то мы не будем останавливаться в Левистоуне. Мы видели, что Господин без волос не любит нас. Мы не стали дарить ему водяную колдунью за его воду, потому что он не хотел нам ее давать – вода пришла из его рук, но не из его сердца.

Джек попрощался с бликманами и вернулся в вертолет. Немного погодя он поднялся в небо, наблюдая, как бликманы махали ему на прощанье.

«Отдам водяную колдунью Дэвиду, – решил Джек, – когда вернусь домой в конце недели. А уж он может или мочиться на нее или плевать, как его душе будет угодно».

## Глава 3

Норберт Стинер самостоятельно вел свое дело, поэтому мог приходить на работу и уходить когда вздумается. В небольшом железном ангаре за пределами Банчвуд-Парка он производил экологически чистую пищу исключительно из местного сырья без всяких там консервантов и новомодных химических добавок. Одна из фирм Банчвуд-Парка расфасовывала продукцию в заводского типа коробки, банки, обертки и затем сам Стинер развозил их непосредственно потребителям.

Доход был приличный, поскольку кроме него на Марсе никто не интересовался выпуском чистой пищи. Помимо того имелся дополнительный приработок. Стинер импортировал с Земли трюфели, паштеты из гусиной Печенки, икру, супы из хвостов кенгуру, датские голубые сыры, копченых устриц, перепелиные яйца, ром-бабы – все это запрещалось вводить на Марс по причине того, что ООН хотела вынудить колонии расширять производство собственной продукции. Эксперты по продовольствию утверждали, что ввозимые продукты портятся при транспортировке из-за всепроникающей вредоносной космической радиации. Но он-то, Стинер, отлично знал – истинной основой запрета был страх: случись на Земле третья мировая война – что тогда произойдет в колониях? Корабли с продовольствием перестали бы прибывать, и колонии, не обеспечивающие себя собственной продукцией, за короткое время вымерли бы от голода.

Стинера восхищала предусмотрительность властей, но он не желал молчаливо с ними соглашаться. По его мнению, несколько банок французских консервированных трюфелей, привезенных тайком, не могли заставить фермеров прекратить производство молока, а свиноводов и овцеводов – мяса и шерсти.

Даже если вдруг в разных поселениях появятся стеклянные баночки с черной и красной икрой по двадцать долларов за штуку, то и тогда будут по-прежнему сажать сливовые и абрикосовые деревья, будут их опрыскивать и поливать.

В настоящее время Стинер проверял груз консервированной халвы «турецкого паштета», прибывшего прошлой ночью с автоматическим грузовым кораблем из Манилы на крошечную тайную посадочную площадку, построенную при помощи бликманов. Халва хорошо раскупалась, особенно в Нью-Израиле.

Проверяя целостность банок, он прикидывал, что может продать привезенное не менее, чем по пяти долларов за штуку. Много товаров покупал старина Арни Котт, забиравший почти все сладости плюс сыры и всевозможную консервированную рыбу, а также канадский копченый бекон и голландскую ветчину, поставлявшиеся в одинаковых пятифунтовых банках. Тактически он лучший клиент Стинера.

Из окна склада Норберт Стинер видел свою маленькую посадочную площадку. Возле вертикально стоящей ракеты копошился механик, готовивший ее в обратный полет – сам Стинер абсолютно не разбирался в технике.

Ракета, построенная в Швейцарии, была небольшая, двадцать футов длины, но вполне надежная. Несмотря на яркое солнце, в складе было холодно из-за длинных, падающих с окрестных гор теней, и Стинер включил керосиновый нагреватель, чтобы согреться. Техник, заметивший его в окне, кивнул в знак того, что ракета готова в обратный путь, и Норберт временно оставил свои банки. С помощью ручной тележки он начал вывозить со склада картонные коробки и сваливать их на каменистую землю рядом с ракетой.

– Похоже, вес больше сотни фунтов, – сказал техник с сомнением в голосе, когда Стинер в очередной раз появился с тачкой.

– Пустяки, очень легонькие коробочки, – бодро ответил Норберт. В коробках была сухая трава, из которой на Филиппинах производили нечто напоминающее гашиш. «Травку» смешивали с вирджинским табаком и продавали в Соединенных Штатах за огромные деньги. Стинер никогда не пробовал достать зелье для себя – для него физическое и душевное здоровье было главным. Он верил в здоровую пищу и здоровый образ жизни – не пил, не курил.

Вдвоем они загрузили ракету, загерметизировали ее, и Отто включил автономную систему управления. Через несколько дней в Маниле на Земле Жозе Песквито, разбирая груз, найдет подробный список того, что необходимо будет прислать в очередной раз.

– Ты возьмешь меня с собой? – спросил Отто.

– Ну, сначала… мне нужно в Нью-Израиль, – протянул Стинер.

– Прекрасно. У меня останется много времени.

Когда– то Отто Зитт пытался самостоятельно освоить черный рынок по маленьким и хрупким радиодеталям, которые тайком провозили на обычных кораблях, курсирующих между Землей и Марсом. Еще раньше он пробовал импортировать такие дорогостоящие на рынке товары, как пишущие машинки, фотоаппараты, магнитофоны, меха, спиртные напитки, но из-за большой конкуренции потерпел фиаско. Торговля необходимыми в жизни вещами повсюду в колониях сосредоточилась в руках крупных воротил подпольного бизнеса, обладавших огромными капиталами и собственными автономными каналами доставки товаров.

Сердце Отто не лежало к такому бизнесу. Он хотел заниматься ремонтом, именно поэтому и прибыл на Марс, ничего не зная о том, что две или три фирмы, к примеру И-компания, в которой работал сосед Стинера Джек Болен, действуя замкнутыми средневековыми цеховыми гильдиями, монополизировали все ремонтное дело на планете. Отто попытался пройти отборочные тесты в одну из фирм, но оказался недостаточно квалифицированным. Он перебивался около года случайными заработками, а потом начал работать на Стинера, проворачивая небольшие операции с импортом радиодеталей. Отто не нравилась работа, но зато он не проливал пот под палящим солнцем в одной из бригад, проводивших мелиорацию в пустыне.

Когда они вернулись на склад, Стинер обрушился на евреев.

– Лично я терпеть не могу израильтян, несмотря на то, что постоянно должен иметь с ними дело. Мне не нравится, как они живут в своих бараках.

И такие хитрые – все время пытаются развести фруктовые сады, всякие там апельсины, лимоны. Правда, у них есть определенное преимущество перед остальными: у себя дома на Земле они жили точно в таких же условиях – в пустыне, при недостатке всевозможных ресурсов.

– Конечно, они имеют свои недостатки, – ответил Отто. – Но все-таки необходимо отдать им должное: израильтяне действуют энергично и очень трудолюбивы.

– Они мне не нравятся не только из-за их хитрости, – сказал Стинер, израильтяне страшные лицемеры. Только посмотри, сколько они покупают у меня банок некошерного мяса. Никто из них не придерживается законов своей религии относительно еды.

– Ну, если тебе не нравится то, что они покупают копченых устриц, так не продавай им, – ответил Отто.

– В конце концов, меня не касается, что они едят, – сказал Стинер.

Стинер посещал Нью-Израиль не только с коммерческой целью.

Существовала и другая, неизвестная Отто причина. Там жил сын Стинера в специальном лагере для так называемых «аномальных детей». Термин относился к тем детям, которые отличались от нормальных физически или умственно до такой степени, что не могли обучаться в общественной школе. Сын Стинера болел аутизмом «аутизм – состояние психики, характеризующееся преобладанием замкнутой внутренней жизни и активным отстранением от внешнего мира» и вот уже в течение трех лет воспитатели и врачи лагеря пытались наладить контакт между ним и человеческой культурой.

Иметь психически больного ребенка было очень неприятно, ведь психологи полагали, что болезнь передавалась детям по наследству от родителей шизоидного типа. Манфреду было уже десять лет, но он еще не выговорил ни единого слова. Он беспрерывно бегал на цыпочках, избегая окружающих, словно то были острые и опасные предметы, хотя внешне он выглядел крупным здоровым белокурым ребенком, так что в первый год после его рождения Стинеры не могли нарадоваться, глядя на мальчика. Но теперь даже у воспитательницы спецлагеря имени Бен-Гуриона почти не осталось надежд на то, что Манфреда можно вылечить. А воспитательница всегда была оптимисткой – такова ее работа.

– Возможно, я проторчу в Нью-Израиле целый день, – сказал Стинер после того, как они погрузили халву в вертолет. – Мне нужно побывать в каждом чертовом кибуце, а это займет уйму времени.

– Почему ты не хочешь взять меня с собой? – кипя от злости, чуть не закричал Отто.

Стинер замедлил шаг, опустил голову и виновато ответил:

– Как же ты не понимаешь? Мне нравится твоя компания, но…

Он раздумывал, не сказать ли Отто правду.

– Я подброшу тебя до автостанции, хорошо?

Стинер почувствовал упадок сил. Он приедет в спецлагерь и найдет Манфреда все в том же состоянии: он избегает чужих взглядов, беспрерывно бегает кругами, больше похож на упругого и осторожного зверька, чем на ребенка. Как ни тяжело собираться, но нужно ехать.

В глубине души Стинер во всем обвинял жену: когда Манфред был младенцем, она никогда не разговаривала с ним, не проявляла никаких признаков материнской любви. Химик по профессии, она имела аналитический, холодный, лишенный всякой фантазии ум, совершенно не подходящий для матери. Жена купала и кормила ребенка, как будто он был не ее сыном, а каким-то подопытным животным, вроде белой крысы. Ребенок был здоров и содержался в чистоте, но она никогда не пела ему, не смеялась и не разговаривала с ним. Вот Манфред постепенно и заболел аутизмом, что ему оставалось? Размышляя о своей жене, Стинер почувствовал злобу. Как много баб задурило себе голову учеными степенями! Норберт вспомнил соседского мальчика – бойкого, активного, всегда на виду у Сильвии, истинной женщины и матери – жизнерадостной, физически привлекательной, живой… Решительная и самостоятельная, она имела поразительное чувство собственного достоинства. Норберт восхищался соседкой. Без всяких женских сантиментов, сильная… Как она быстро разобралась по поводу воды! Какое самообладание!

Ничем нельзя ее пронять – ни утверждением, что водяной бак протек, ни тем, что они лишились двухнедельного запаса воды. Размышляя о своих ухищрениях, Стинер горестно улыбнулся. Сильвия Болен не обманулась ни на мгновение.

– Ну ладно! Высади меня на автостанции, – прервал его размышления Отто.

– Конечно, конечно! – с облегчением подхватил Норберт, – и тебе не придется глазеть на этих евреев.

Пристально посмотрев на него, Отто раздельно проговорил:

– Я же тебе ясно сказал, Норберт! Я даже не думаю о них.

Они забрались в вертолет, Стинер разместился на месте пилота и включил двигатель. Оставшееся время они молчали.

Посадив вертолет на посадочную площадку в северной части Нью-Израиля, Стинер ощутил, как краска заливает его лицо из-за того, что плохо отзывался о евреях. Все, что он наговорил, служило только жалкой попыткой предотвратить совместную поездку. На самом деле Норберт Стинер восхищался израильтянами. Он говорил так только потому, что стыдился признаться: да, у него дефективный сын, который содержится в спецлагере имени Бен-Гуриона… Как скверно все получилось… Они чуть не поссорились!

На самом деле никто, кроме израильтян, не заботился о его сыне. Их лагерь для аномальных детей – единственный на Марсе, хотя на Земле существовало множество подобных учреждений, не говоря уже о других возможностях позаботиться о ребенке. Кроме того, стоимость содержания Манфреда лагере была чисто символической.

Запарковав вертолет и выйдя наружу, Норберт расчувствовался до такой степени, что не мог спокойно смотреть в глаза израильтянам. Ему казалось, что они могли как-нибудь прочитать его мысли, догадаться о том, что он только что говорил о них.

Однако обслуживающий персонал вертолетной стоянки встретил его вежливо. Чувство вины у Стинера начало постепенно проходить и в конце концов совершенно исчезло. Подхватив тяжелый чемодан, он отправился прямо через летное поле к ожидавшему пассажиров автобусу-вездеходу.

Удобно устроившись на своем месте, Стинер вспомнил, что забыл купить подарок для сына. Воспитательница мисс Милч сказала ему, чтобы он при посещении сына приносил какой-нибудь подарок, который напоминал бы Манфреду об отце в его отсутствие. «Нужно выскочить возле какого-нибудь магазина, – сказал самому себе Стинер. – Куплю ему какую-нибудь симпатичную игрушку».

Он вспомнил, что одна из родительниц, тоже навещавшая своего ребенка в лагере, содержит магазин в Нью-Израиле. Звали ее миссис Эстергази.

Норберт мог бы зайти к ней: она видела Манфреда и наверняка понимает, что может интересовать аномальных детей. Миссис Эстергази сообразит, что ему предложить и не станет задавать дурацких вопросов, вроде того, сколько лет вашему мальчику.

Норберт вышел из автобуса на ближайшей от магазина остановке и пошел прямо по тротуару, с удовольствием рассматривая маленькие магазинчики и конторы. Нью-Израиль многим напоминал ему Землю – настоящий город, не то что поселки, вроде Банчвуд-Парка или Левистоуна. Повсюду множество людей торопилось по делам, и он просто наслаждался атмосферой коммерции и деловой активности.

Стинер подошел к магазину с современной вывеской и наклонными витринами. Если бы не марсианские кусты, торчавшие из ящиков на окнах, можно было подумать, что находишься в деловой части Берлина. Войдя в магазин, он сразу увидел миссис Эстергази, стоявшую за прилавком. Она улыбнулась ему. Выглядела она современной, хорошо ухоженной женщиной чуть за сорок, всегда модно и дорого одетой, с темными волосами и умной улыбкой. Все в округе знали, что миссис Эстергази чрезвычайно увлекалась политикой и общественной деятельностью – выпускала информационный бюллетень и без разбора вступала в один комитет за другим.

То, что ее больной ребенок находился в спецлагере, знали только несколько родителей и обслуживающий персонал. Совсем маленький мальчик трех лет отроду страдал ужасным недугом, вызванным воздействием гамма-лучей на внутриутробное развитие. Стинер его видел только один единственный раз. В спецлагере имени Бен-Гуриона множество детей страдало различными серьезными заболеваниями. При посещении все они казались ему на одно лицо. Но ребенок Эстергази поразил его – крошечный, сморщенный, с огромными, как у лемура, глазами. Как существо из подводного мира, он имел особые перепонки между пальцами на руках. Казалось, его взгляд пронизывал насквозь, достигая самых сокровенных уголков сознания. Как будто невидимые щупальца проникали в мозг и, подцепив что-то сокровенное, тут же отдергивались обратно. Ребенок был настоящим марсианином, то есть рожденным на Марсе, а не привезенным родителями с Земли. Эстергази родила его уже после развода. Стинер случайно выудил этот факт из беседы с ней, причем сообщила она об этом спокойно, без малейшего смущения. Они развелись с мужем после долгой совместной жизни. Отправив ребенка в спецлагерь, подобно большинству современных женщин, она не считала это для себя большим позором. Стинер тоже разделял ее мнение.

– Что за очаровательный магазинчик у вас, миссис Эстергази, – сказал Норберт и поставил чемодан на пол.

– Спасибо, – ответила она, прохаживаясь за прилавком. – Чем могу служить, мистер Стинер? Вы хотите мне продать йогурт или пшеничные проростки? – Ее темные глаза весело блеснули.

– Мне нужен подарок для Манфреда, – ответил Стинер.

Мягкое сочувствующее выражение появилось на ее лице.

– Я понимаю. Ну… – она подошла к одному из стеллажей. – На днях я видела вашего сына, когда посещала лагерь. Не проявляет ли он интереса к музыке? Часто дети-аутисты получают удовольствие от музыки.

– Он любит рисовать. Все время рисует.

Она взяла маленький деревянный инструмент вроде флейты.

– Местное производство. К тому же очень хорошо сделано, – она протянула инструмент.

– Хорошо, – согласился он, – я возьму.

– Мисс Милч пользуется музыкой для контакта с детьми-аутистами, сказала миссис Эстергази, упаковывая флейту, – так что я думаю, она подойдет, особенно для танцев.

Покончив с делом, она оживилась:

– Мистер Стинер, как вам известно, я имею постоянный контакт с политическими кругами на Земле. Я… В общем, имеются слухи, что ООН рассматривает… – при этих словах она таинственно понизила голос и ее лицо побледнело. – Мне так неприятно причинять вам страдания, мистер Стинер, но если в этом есть хоть доля правды… Кажется, они определенно собираются… Надо действовать!

Теперь он пожалел, что вошел в магазин. Конечно, миссис Эстергази знала обо всех важнейших политических событиях. Он почувствовал беспокойство: как было бы хорошо выяснить, что она имела в виду, не слыша всей этой белиберды.

Тем временем миссис Эстергази продолжала:

– Предполагают, что ООН собирается провести слушания по поводу аномальных детей, – ее голос дрогнул. – Хотят потребовать закрытия лагеря.

Пораженный Стинер едва сумел выдавить:

– Нн-но… почему?!

Не мигая, он уставился на нее.

– Они боятся… Ну, они просто не хотят видеть того, что называют «дефективный выброс, появившийся на колонизируемых планетах». Хотят сохранить расу чистой! Понимаете, что они затевают? Вероятно, потому, что мой собственный ребенок… Нет! Я решительно не согласна!… На Земле их не беспокоит факт существования аномальных детей. Видите ли, это не имеет там такого значения, как здесь, у нас! Вы понимаете, какие доброхоты?… Они Проявляют о нас поразительное беспокойство! Помните, как вы себя чувствовали до того, как приехали на Марс? Там, на Земле, они считают существование аномальных детей здесь, на Марсе, грозным призраком одной из проблем, которая появится у них в будущем… Ведь мы – их будущее…

Стинер перебил ее:

– А вы уверены… по поводу этого закона?

– Абсолютно, – она твердо смотрела ему в лицо, ее подбородок был храбро выставлен вперед, умные глаза – совершенно спокойны.

– Нам нельзя медлить! Будет ужасно, если они закроют лагерь и… она не закончила. В ее глазах читалось нечто невысказанное…

Их аномальных, но все-таки горячо любимых детей – его мальчика и ее малыша – убьют каким-нибудь научным безболезненным мгновенным способом!

Неужели она думала об этом?!

– Скажите… – произнес он.

Как бы угадав его вопрос, миссис Эстергази ответила:

– Детей усыпят…

Отвернувшись, чтобы скрыть свое лицо, он глухо сказал:

– Вы имеете в виду… убьют?…

– О, какой ужас! – закричала она. – Как у вас язык поворачивается говорить так!… Неужели вас это совсем не волнует?

Она посмотрела на него с ужасом.

– Боже… – прошептал он в отчаянии. – Неужели это правда?

Стинер не верил ей. Просто потому, что не хотел? Или потому, что это было уж слишком чудовищно? «Нет, – думал он, – этого просто не может быть». Норберт не доверял ей, ни ее инстинктам, ни ее чувству реальности.

Видимо, она подцепила какие-то слухи, искаженные истеричками до бессмыслицы. Вероятно, просто появился закон, косвенным образом задевающий какие-то аспекты содержания аномальных детей. Они – родители аномальных детей – всегда жили с камнем в душе. С каким ужасом читали они приказ об обязательной стерилизации обоих родителей и всего потомства в случаях, когда доказано «нарушение репродуктивной функции вследствие облучения гамма-радиацией в больших дозах».

– Кто автор закона? – спросил Стинер.

– Предполагают – шестеро членов Комитета по внутрипланетарному здоровью и благосостоянию, – она по бумажке прочитала фамилии. – Вот их имена… Мистер Стинер, мне бы хотелось, чтобы вы написали этим господам… а также всем, кого вы знаете…

Норберт уже едва слушал. Он торопливо расплатился, поблагодарил ее, схватил сверток и выскочил из магазина.

Черт возьми! Как он жалел, что вошел туда! Что, она получает удовольствие, рассказывая такие страсти? Неужели в мире и без того недостаточно проблем, чтобы обойтись без бабских сплетен, распространяемых дамочками не первой молодости, которые от нечего делать ставят общественные дела на первое место…

Но тихий внутренний голос говорил ему: «Она, вероятно, знает, что говорит. Ты должен твердо взглянуть правде в глаза». Вцепившись в тяжелый чемодан, он шел, расстроенный и испуганный, с трудом узнавая маленькие новые магазинчики, мимо которых проходил, торопясь в лагерь на свидание с сыном.

Когда Стинер наконец вошел в большой, со стеклянным куполом, солярий лагеря, он сразу заметил мисс Милч, молодую, рыжеволосую, в рабочем халате и сандалиях, перепачканную глиной и краской, сердито хмурящую брови. Она вскинула голову и, отбросив на спину спадавшие на лицо взъерошенные волосы, пошла ему навстречу.

– Здравствуйте, мистер Стинер. Ну и денек сегодня! Двое новеньких, а один из них – сущее наказание!

– Мисс Милч, – сказал он, – я только что разговаривал с миссис Эстергази в ее магазине…

– Она рассказала вам о предполагаемом законе? – Мисс Милч выглядела утомленной. – Да, есть такой закон. Анна добывает всевозможные секретные сведения, хотя как это у нее получается, я не понимаю… Попытайтесь быть спокойным с Манфредом – если, конечно, сможете – он сегодня выведен из равновесия вновь прибывшими.

Она собиралась отвести мистера Стинера по коридору в игровую комнату к сыну, но тот торопливо остановил ее.

– Как можно помешать выполнению этого закона? – задыхаясь от волнения, спросил Норберт. Он поставил чемодан и держал только бумажный пакет, в который миссис Эстергази положила деревянную флейту.

– Я не знаю, можно ли что-нибудь предпринять, – сказала мисс Милч.

Она медленно подошла к двери и открыла ее. Детские голоса, пронзительные и резкие, обрушились на них. -…Естественно, наши власти и правительство Израиля, как и некоторые другие страны, выступили с гневным протестом.

Вокруг закона столько секретов – все собираются произвести в полнейшей тайне, чтобы не вызвать паники… Такой деликатный вопрос… Никто даже не понимает, что существует общественное мнение по данному делу и не считает необходимым к нему прислушаться…

Ее голос, усталый и ломкий, все время прерывался, как будто она только что гналась за кем-то и теперь ей не хватало дыхания. Но затем она справилась с волнением и ободряюще похлопала его по плечу.

– Наверное, самое худшее, что может произойти – они закроют лагерь и отправят детей на Землю. Не думаю, что когда-нибудь они зайдут далеко и убьют их.

Стинер быстро проговорил:

– Они это сделают… в лагерях… там… на Земле…

– Ну, а теперь идите и пообщайтесь с Манфредом, – сказала мисс Милч, – ладно? Думаю, он знает, что сегодня день вашего прихода – ребенок все время стоял возле окна. Хотя, конечно, он часто это делает просто так.

Внезапно, к своему удивлению, Норберт выпалил сдавленным голосом:

– Вероятно, они правы… Какая польза от ребенка, который не может ни говорить, ни жить среди людей?

Мисс Милч внимательно посмотрела на него, но ничего не ответила.

– Он никогда не сможет выполнять хоть какую-то работу, – продолжал Стинер. – Он, как и теперь, всегда будет обузой для общества. Нужен ли такой ребенок?

– Больные аутизмом дети, конечно, еще продолжают ставить нас в тупик, – сказала Мисс Милч. – Но при всем том, что мы знаем о них, – об их способе жизни, тенденции мысленно эволюционировать… И вообще нет никаких видимых причин все бросить даже после стольких лет неудачных попыток.

– Думаю, я не смогу с чистой совестью бороться против этого закона, сказал Стинер. – Сначала я не подумал как следует над этим. Теперь первый шок прошел. Закон – действительно справедлив. Я чувствую: это правильное решение, – его голос неожиданно прервался.

– Да-а, – протянула мисс Милч, – хорошо, что вы не сказали этого Анне Эстергази, – она бы вас не отпустила просто так. Анна бы мучила вас своими речами до тех пор, пока бы вы не перешли на ее сторону, – она все еще держала открытой дверь в большую игровую комнату. – Манфред вон там, у углу.

Глядя на сына, Стинер подумал: "Никогда не знаешь, как относиться к нему. Большая, породистая голова, вьющиеся волосы, привлекательные черты лица… Мальчик согнулся, полностью поглощенный каким-то предметом в своей руке. По-настоящему хорошенький мальчик, с глазами иногда весело сияющими, иногда просто веселыми и возбужденными… и такая ужасная координация движений. А эта чудовищная манера непрерывно топтаться на цыпочках? Как будто он танцует под какую-то неслышную музыку, какую-то мелодию, звучащую в голове, под ритмы, которые его захватили…

"Какие мы тяжелые по сравнению с ним! – думал Стинер. – Свинцовые! Мы ползаем по земле, как улитки, в то время как он танцует и подпрыгивает, едва касаясь ее ногами. Наверно, гравитация на него совсем не действует.

Может быть, он состоит из какого-нибудь нового сорта атомов?"

– Привет, Манни, – обратился мистер Стинер к сыну.

Мальчик даже не поднял головы и вообще никак не прореагировал на появление отца, оставаясь полностью поглощенным своим объектом.

«Я напишу авторам закона, – продолжал свои мысли Стинер, – и скажу им, что у меня есть ребенок в лагере, но я согласен с вами».

Собственные мысли привели его в ужас.

"Стало быть, я признаю убийство Манфреда… Моя ненависть к нему под влиянием этой новости вырвалась наружу. О! Я понимаю, почему они готовят закон в секрете. Держу пари, что множество людей питают такую же неприязнь к своим детям, не признаваясь себе в этом.

– Ты не хочешь флейту, Манни? – сказал Стинер. – Зачем же я ее тогда принес, хотелось бы знать?… Ты не доволен подарком? Нет?

Мальчик ни разу не взглянул на отца и никак не показал, что вообще кого-нибудь слышит.

– Ничего… – произнес вслух Стинер. – Пустота…

Он вздрогнул от неожиданности, когда высокий стройный доктор Глоб в белом халате с папкой в руках подошел к нему.

– В Швейцарии, – начал доктор Глоб, – появилась новая теория, раскрывающая природу аутизма. Хочется обсудить ее с вами. Пожалуй, стоит попытаться применить другой метод лечения вашего сына…

– Сомневаюсь в этом, – перебил Стинер.

Казалось, доктор не расслышал его и продолжал:

– Как предполагают, из-за нарушения чувства времени окружающий мир в восприятии больных аутизмом значительно ускоряется, и они не могут его нормально воспринимать. Мы с вами имели бы очень похожие ощущения при просмотре телевизионной передачи, ускоренной до такой степени, что предметы стали бы невидимыми, а звуковое сопровождение превратилось бы в бессмысленное, нечленораздельное бормотанье. Вы понимаете, о чем я говорю?

Больной постоянно слышит некую какофонию звуков. На основании новых идей мы хотим создать комнату, в которой для ребенка, больного аутизмом, будет показываться фильм с очень замедленным изображением. Понимаете?

Изображение и звук будут замедлены до такой степени, что ни вы, ни я не сможем воспринимать их как движение или человеческую речь.

– Восхитительная наука – психиатрия, – утомленно произнес Стинер. – В ней всегда что-нибудь новенькое. Не так ли, доктор?

– Да, – кивнул Глоб. – Швейцарцы разработали новые подходы в лечении больных с нарушением психики – замкнутых индивидуалистов, лишенных обычных способов коммуникации. Улавливаете мою мысль?

– Да, я понимаю, – ответил Стинер.

Доктор Глоб поклонился и отошел к другой родительнице, сидевшей с маленькой девочкой и рассматривающей вместе с ней толстую книжку с картинками.

Огорошенный градом слов, Стинер подумал: "Интересно, а знает ли доктор, что власти в любой момент могут закрыть лагерь Бен-Гуриона?

Хороший врач, он по простоте душевной не ведает о грозящей беде…

Работает себе, счастливый, погруженный в свои научные планы…"

Подойдя к доктору Глобу, беседовавшему с матерью маленькой девочки, Стинер дождался паузы в их разговоре и сказал:

– Доктор, мне бы хотелось несколько побольше узнать о новой теории.

– Да, да, конечно, – сказал Глоб и, извинившись перед женщиной, отвел его в сторону, где они могли спокойно поговорить. – Идея временнЫх соотношений может открыть широкий путь к умам, утомленным непосильной задачей коммуникаций с миром…

Стинер неожиданно перебил его:

– Хорошо, доктор. Предположим, ваша теория работает. Но как вы можете помочь конкретному ребенку? Не хотите же вы оставить его в закрытой комнате с замедленным изображением до конца его дней? Мне кажется, доктор, что вы здесь играете в игрушки. Вы не видите реальности. В вашем лагере собрались такие умники! Такие идеалисты! Но во внешнем мире все обстоит совсем не так. У вас тут этакое благородное, святое место – но вы обманываете себя. По моему мнению, вы дурачите больных. Извините, что приходится говорить вам такие резкости. Подумать только – закрытая комната с замедленными картинкам – это безумие какое-то!

Доктор Глоб сосредоточенно слушал, кивая головой с внимательным выражением на лице.

– Нам уже прислали необходимое оборудование от Вестингауза с Земли, сказал он, когда Стинер закончил свой монолог. – Так как связь между людьми поддерживается главным образом при помощи речи, то Вестингауз сконструировал для нас в первую очередь звукозаписывающий прибор, который примет сообщение для больного, такого, как ваш Манфред. Запишем его на магнитную ленту и почти сразу воспроизведем с замедленной скоростью, затем все сотрем и цикл повторится. В результате аутист сможет поддерживать постоянный контакт с внешним миром на своей собственной скорости восприятия. Позже мы надеемся получить видеомагнитофон, выдающий замедленные порции зрительной информации, синхронизированные со звуком. По общему убеждению, после тренировки на этом оборудовании больному остается только один шаг до контакта с окружающими, хотя и будут иметь место определенные трудности. Нет, я решительно не согласен с вами, когда вы говорите, что теория слишком далека от практического применения. Вспомните хотя бы химиотерапию, которую испытали не так давно. Стимуляторы ускоряли внутреннее чувство времени у больного до такой степени, что он мог воспринимать импульсы от внешнего мира. Но как только действие лекарств прекращалось, способность воспринимать окружающее опять притуплялась и восстанавливался патологический метаболизм. Понимаете мою мысль? Главное как мы поняли из опытов, то, что психоз имеет связь с обменом веществ, а не с душевными расстройствами. Шестьдесят лет ошибочных представлений перевернул единственный эксперимент с применением аминала.

– Мечты и пустая болтовня, – резко перебил Стинер. – Вы никогда не наладите контакт с моим бедным мальчиком. – Круто развернувшись, он пошел прочь от доктора Глоба.

Выйдя из лагеря, Норберт Стинер отправился на автобусе в изящный ресторанчик «Красная лиса». Здесь он обычно продавал большие партии товаров. Уладив дела с владельцем ресторана, он некоторое время сидел в баре, потягивая пиво.

Способ, предложенный доктором Глобом, казался ему глупой выдумкой.

Такой же глупой выдумкой, как и та, что привела их всех на Марс. Подумать только, на этой планете стакан пива стоил вдвое дороже, чем глоток виски, так как в нем намного больше воды!

Владелец «Красной лисы», невысокий лысый толстенький человечек, протиравший стаканы, подошел к Стинеру и спросил:

– Почему ты такой угрюмый, Норб?

– Они собираются закрыть спецлагерь Бен-Гуриона, – ответил Стинер.

– И правильно сделают, – сказал владелец «Красной лисы». – Нам не нужны уроды на Марсе, они – плохая реклама для нас.

– До некоторой степени я с тобой согласен, – ответил Норберт Стинер.

– Помнишь, в шестидесятые годы у тех, кто принимал разрекламированное немецкое лекарство, родились уроды с ластами, как у тюленей. Тогда следовало их всех уничтожить. Ведь рождается достаточно нормальных, здоровых детей, так, зачем жалеть каких-то недочеловеков? Если у вас родится дефективный ребенок с какими-нибудь особыми щупальцами или вовсе без рук – вряд ли вам захочется сохранить ему жизнь, не так ли?

– Конечно, – согласился Стинер. Он не признался, что его шурин, живший на Земле, родился фокомелусом, то есть без рук, и пользовался прекрасными протезами, разработанными для него канадской фирмой, специализировавшейся на оборудовании такого типа.

Он ничего не сказал маленькому толстяку, продолжая пить пиво и разглядывать бутылки на витрине за стойкой бара. Хозяин ресторана совершенно ему не нравился, и он никогда не рассказывал толстяку о Манфреде. Стинер знал о его твердой предубежденности в отношении психически больных. Обычное, широко распространенное мнение. Норберт даже не почувствовал раздражения к нему. Он просто устал и не желал обсуждать свои проблемы.

– Уродов, рожденных в шестидесятых, поместили в спецлагерь Бен-Гуриона, – продолжал владелец ресторана. – Ноги моей не бывало и никогда не будет в этом зверинце.

– Как же ни могли оказаться в лагере? – спросил Стинер. – Спецлагерь Бен-Гуриона предназначался для аномальных детей, а под аномальностью подразумевалось нечто другое, а вовсе не физическое уродство.

– Да, – сказал мужчина. – Я понимаю, что ты имел в виду. Если бы уродов сразу уничтожали тогда, много лет назад, то не прошлось бы создавать такое ужасное место, как спецлагерь Бен-Гуриона. Имеется прямая связь между монстрами, рожденными в шестидесятых в этими ублюдками, появившимися на свет, как полагают, в результате радиации. Думаю, уроды рождаются вследствие генетических нарушений в организме. Согласен со мной?

Так вот, нацисты были совершенно правы. Нужно было уничтожить генетически неполноценные расы еще в 1930-ом. Они считали…

– Мой сын… – начал было Стинер и замолчал. До него вдруг дошло то, что он произнес. Толстяк с удивлением уставился на него.

– Мой сын… там… – наконец выдавил Стинер. – Он значит для меня так же много, как и ваши для вас. И я уверен, в один прекрасный день мой мальчик снова вернется в мир.

– Позвольте мне угостить тебя выпивкой, Норберт, – сказал толстяк. Видишь ли… мне очень жаль… Я имею в виду все то, о чем я тут говорил…

– Если они закроют лагерь – это будет слишком большим бедствием для нас – тех, у кого там дети… Лично я не переживу этого…

– Да-а… Я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал хозяин «Красной лисы». – Я понимаю твои чувства.

– Тогда ты умнее меня, если можешь понять мои чувства, – с горечью сказал Стинер, – потому что даже я не могу в них разобраться. – Он поставил пустой стакан и слез с табуретки. – Не хочу больше пить, – сказал он. – Извини меня, мне нужно идти. Он поднял свой тяжелый чемодан.

– Ты часто заходил сюда, – с упреком сказал владелец ресторана, – мы много говорили о лагере, но ты никогда не говорил, что твой сын там. Зря!

– он выглядел раздраженным.

– Почему же зря?

– Черт возьми! Да просто если бы я знал о твоем сыне, то не стал бы тебе говорить того, что сказал. Ты – хитрый, Норберт, мог ведь сказать, но нарочно промолчал. Мне не нравится твоя неискренность. – Лицо толстяка покраснело от возмущения.

Подхватив чемодан, Стинер покинул бар.

– Какой неудачный день, – произнес он вслух. – Поругался со всеми, придется в следующий раз извиняться… Если я вообще вернусь… Но я должен вернуться, весь мой бизнес основан на взаимоотношениях… И я обязан приезжать в лагерь, у меня нет другого выхода.

Внезапно ему пришло в голову, что он может убить себя. Эта идея так просто появилась в его совершенно истощенном мозгу, как будто она всегда была в нем. Как все просто. Стоит только разбить вертолет.

"Черт возьми! – думал он. – Надоело быть Норбертом Стинером… Я не просился быть Норбертом Стинером, продавать чертову жратву на черном рынке или еще что-нибудь… Я – всего лишь жалкий торгаш! Мне надоело холодное презрение жены за то, что я не могу содержать нашу сантехнику в порядке. Я устал от своего помощника, которого вынужден терпеть, потому что не могу справиться самостоятельно даже с собственным бизнесом… – Внезапно у него возникла новая мысль:

– Зачем ждать, пока я вернусь к вертолету?…"

Вдоль по улице приближался огромный, громыхающий, запыленный со всех сторон автобус-вездеход, только что пересекший пустыню и прибывший в Нью-Израиль. Стинер неожиданно поставил чемодан и выбежал на середину улицы – прямо на проезжую часть. Тяжелая машина отчаянно засигналила, завизжали воздушные тормоза. Стинер выбежал вперед, опустив голову и зажмурив глаза. Только в последний момент, когда от звука автомобильного рожка заломило в ушах, он не выдержал и широко раскрыл глаза. Последнее, что он увидел, – перекошенное лицо водителя, с ужасом глядящего на самоубийцу, рулевое колесо, номер на фуражке… А затем все погасло.

В солярии спецлагеря Бен-Гуриона воспитательница мисс Милч играла на фортепиано «Танец феи Драже» из сюиты П.И.Чайковского «Щелкунчик», а дети под него танцевали. Заслышав звуки сирен, она перестала играть.

– Пожар! – сказал один из малышей, отправляясь к окну. Другие дети последовали его примеру.

– Нет, мисс Милч, – сказал другой мальчик возле окна, – это «скорая помощь» мчится в деловую часть города.

Мисс Милч продолжила игру, и дети, под влиянием звуков и ритма музыки, потянулись к своим местам. Они изображали медведей в зоопарке, бросающихся за лакомствами, – именно эти образы внушила им музыка, и воспитательница предложила показать, как звери собирают разбросанные по полу конфеты.

В стороне, не слушая музыку, опустив голову, с задумчивым выражением лица стоял Манфред. Когда завыла сирена, он в то же самое мгновение поднял голову. Заметив его движение, мисс Милч раскрыла рот от удивления и зашептала молитву. Мальчик слышал! Она с энтузиазмом забарабанила дальше по клавишам музыку Чайковского, чувствуя подъем от того, что они с доктором оказались правы и при помощи звука можно выйти на контакт с малышом.

Манфред медленно подошел к окну и стал смотреть на дома, улицу, разыскивая источник звука, привлекший его внимание.

«Дела теперь обстоят вовсе не так безнадежно, как раньше, после всего того, что случилось, – говорила себе мисс Милч. – Дождемся, пока о случившемся узнает его отец. Происшествие с Манфредом еще раз доказывает, что никогда нельзя отчаиваться и бросать попытки».

Счастливая, она с удвоенной энергией ударяла по клавишами.

## Глава 4

Строивший дамбу из мокрой земли на краю семейного огорода под жарким, ослепительным послеполуденным марсианским солнцем, Дэвид Болен увидел полицейский вертолет ООН, приземлившийся рядом с домом Стинеров, и сразу догадался: случилось какое-то несчастье.

Полицейский в голубой форме и блестящей каске выпрыгнул из вертолета, прошел по дорожке к крыльцу Стинеров и поздоровался с двумя маленькими девочками, вышедшими ему навстречу. Он спросил миссис Стинер, затем вошел в дом, и дверь за ним захлопнулась.

Дэвид вскочил на ноги и побежал по песку к канаве, перескочил ее, миновал клумбу с жирной землей, где соседка безуспешно пыталась выращивать анютины глазки. Возле дома он внезапно наткнулся на одну из девочек. С бледным лицом она неподвижно стояла, машинально теребя травинку. Казалось, она вот-вот упадет.

– Эй, что случилось? – окликнул ее мальчик. – Почему полицейский разговаривает с твоей мамой?

Девочка затравленно посмотрела на него и убежала прочь.

"Спорим, я знаю, что все это значит, – подумал Дэвид. – Мистера Стинера арестовали за то, что он совершил что-нибудь незаконное. – Мальчик прямо запрыгал от возбуждения:

– Хотелось бы узнать, что он натворил".

Развернувшись, он побежал обратно тем же путем, снова перепрыгнул канаву с водой и наконец вбежал в дом.

– Мама! – кричал он, бегая из комнаты в комнату. – Эй! Знаешь, вы с папой всегда говорили, что мистер Стинер нарушает закон, я имею в виду, на своей работе. Ну, слышишь?

Матери нигде не было, и мальчик решил, что она, как обычно, в гостях.

Вероятно, мама была у миссис Хенесси, жившей неподалеку, к северу. Сильвия часто проводила большую часть дня, посещая других дам, распивая с ними кофе и обмениваясь сплетнями.

«Да! Они проворонят такое событие», – возбужденно думал Дэвид.

Мальчик подбежал к окну и выглянул наружу – уж он-то, несомненно, ничего не пропустит.

В этот момент полицейский и миссис Стинер вышли на улицу и медленно направились к вертолету. Женщина уткнулась лицом в большой платок, а мужчина по-братски поддерживал ее за плечи. Дэвид зачарованно смотрел, как они садились в вертолет. Девочки с испуганными лицами стояли рядом, сбившись в кучу. Полицейский опять вылез из вертолета, что-то сказал им, влез обратно и тут заметил Дэвида. Мужчина поманил мальчика пальцем. Он, чувствуя нарастающий страх, вышел из дома и, щурясь от солнечного света, предстал перед полисменом в блестящем шлеме и крагах, с револьвером на поясе.

– Как тебя зовут, сынок? – с акцентом спросил полицейский.

– Дэвид Болен.

Колени мальчика предательски дрожали.

– Мама или папа дома, Дэвид?

– Нет, – ответил он, – только я.

– Когда вернутся родители, передай им, чтобы они присмотрели за девочками, пока не вернется миссис Стинер. – Полицейский включил мотор и лопасти начали медленно вращаться. – Передашь родителям, Дэвид? Ты понял?

– Да, сэр, – ответил мальчик, заметив голубую нашивку у полицейского, означавшую, что тот – швед. Ребенок знал все национальные знаки различия частей ООН. Дэвид уже не боялся полицейского и хотел подольше поговорить с ним. Ему не терпелось узнать максимальную скорость вертолета, хотелось бы прокатиться в нем.

Но полицейский скрылся в кабине, вертолет оторвался от земли, поднимая вихри песка вокруг Дэвида, заставляя того отвернуться и закрыть лицо руками. Четверо соседских девочек молча стояли на том же самом месте.

Старшая беззвучно плакала, слезы текли по ее щекам. Самая младшая – ей было только три года – застенчиво улыбалась Дэвиду.

– Не поможете мне достроить дамбу? – обратился к ним мальчик. Пойдемте, полицейский сказал, что все будет в порядке.

Младшая девочка подошла к нему, затем и остальные последовали ее примеру.

– Что сделал ваш папа? – спросил Дэвид старшую двенадцатилетнюю девочку. – Полицейский сказал, вы можете все мне рассказать, – добавил он.

В ответ девочки молча уставились на него.

– Если вы скажете мне, – продолжал мальчик, – то я никому не проболтаюсь. Обещаю сохранить все в тайне.

Принимая солнечную ванну на огороженном, вызывающем зависть внутреннем дворике Джун Хенесси, прихлебывая чай и лениво болтая, Сильвия Болен вдруг услышала, как по радио, доносившемуся из дома, стали передавать последние известия.

Расположившаяся рядом хозяйка приподнялась и спросила:

– Скажи-ка, не о вашем ли соседе идет речь?

– С-сс, – прошептала Сильвия, внимательно прислушиваясь к голосу диктора. Но никаких подробностей больше не передали, только краткое сообщение: «Норберт Стинер, торговец экологически чистой пищей, покончил жизнь самоубийством, бросившись под автобус в деловой части Нью-Израиля».

Точно – их сосед, она сразу поняла.

– Как ужасно, – произнесла Джун, садясь и завязывая тесемки хлопчатобумажного в горошек сарафана. – Я видела его только пару раз, но…

– Уродливый маленький человечек, – перебила Сильвия. – Не удивляюсь, что он так поступил. – Но все-таки она испытывала шоковое состояние. Хотя просто не верится. – Продолжая говорить, Сильвия поднялась:

– Подумать только – четверо детей. Он оставил ее с четырьмя маленькими детьми на руках! Что с ними будет? Они такие беспомощные.

– Кажется, он делец черного рынка, – сказала Джун. – Ты слышала что-нибудь? Может, за ним охотились?

– Пойду-ка я домой, – сказала Сильвия, – и посмотрю: не могу ли я помочь чем-нибудь миссис Стинер. Возможно, надо взять детей на время.

«Может быть, это моя вина? – мысленно добавила она. – Может быть, он поступил так из-за того, что я отказала им с этой дурацкой водой сегодня утром? Вполне вероятно, ведь он не ушел на работу, когда я разговаривала с ними. Да, наверное, есть тут и наша вина, – размышляла женщина. – Как бесцеремонно мы обошлись с ними… А кто из нас по-настоящему хорошо относился к ним или вообще хоть как-то признавал их? Но они ужасные нытики, всегда взывали о помощи, неряхи и попрошайки… Кто же после этого мог уважать их?»

Собираясь уходить, Сильвия вошла в дом приятельницы и натянула футболку и слаксы. Джун всюду следовала за ней.

– Да, – говорила женщина, – ты совершенно права, нужно всем взяться и помочь Стинерам чем только возможно. Хотелось бы знать, останется она здесь после всего, что случилось, или вернется на Землю? Я бы предпочла уехать, – мне и так хотелось бы это сделать – здесь такая скука.

Захватив сумочку и сигареты, Сильвия попрощалась с Джун и торопливо пошла по тропинке вдоль канавы к своему дому. Запыхавшись, она поспела как раз к тому моменту, когда полицейский вертолет растаял в небе. Они прилетали сообщить ей – поняла она. На заднем дворе Сильвия нашла Дэвида и четырех девочек, сосредоточенно возившихся в песке.

– Они забрали миссис Стинер с собой? – обратилась она к сыну.

Заслышав голос матери, мальчик сразу вскочил и, возбужденный, подбежал к ней.

– Мама, она поехала с ним. А я забочусь о девочках.

«То, чего я боялась больше всего», – подумала Сильвия.

Четверо девочек все еще сидели возле дамбы, машинально ковыряясь в грязи и воде. Ни одна не взглянула на нее и не поздоровалась. Они, казалось, находились в шоке от известия о смерти отца. Только самая младшая не подавала никаких признаков беспокойства, очевидно, толком не понимая того, что случилось.

«Холод от смерти маленького человека уже распространяется на других», – сказала себе Сильвия. Она почувствовала, как сжалось ее собственное сердце. «Даже несмотря на то, что я не любила его», – думала она. Вид девочек бросил ее в дрожь.

"Я должна возиться с этими глупыми, толстыми, скучными детьми? мысленно вопрошала Сильвия. Ответная мысль, отвергая все другие соображения в сторону, пришла ей на ум:

– Я не хочу!"

Ее охватила паника. Вдруг стало ясно, что у нее не осталось выбора.

Дети играли на ее земле, в ее саду, они уже висели на ней.

С надеждой в голосе самая младшая попросила:

– Миссис Болен, можно нам взять побольше воды для нашей дамбы?

«Вода! Вечное желание воды, – думала Сильвия. – Они, как пиявки, присасываются к нам, будто рождены для этого».

Она не ответила ребенку, а обратилась к сыну:

– Пойдем в дом, я хочу поговорить с тобой. – Вдвоем они прошли в дом, откуда девочки не могли ничего слышать. – Дэвид, – сказала Сильвия, – по радио объявили, что погиб их папа. Поэтому приезжала полиция и забрала миссис Стинер с собой. Некоторое время необходимо помочь им. – Она силилась улыбнуться, но не смогла. – Как бы мы ни презирали соседей…

Дэвид вспыхнул в ответ:

– Я не презирал их, мама. Как он умер? У него случился сердечный приступ? Или на него напали дикие бликманы?

– Не имеет значения, каким образом ему пришлось умереть, а вот нам следует подумать, что можно сделать для девочек. – Голова отказывалась работать, и женщина ничего не могла придумать. Единственное, что она чувствовала, – полное нежелание видеть девочек рядом. – Что же нам делать, сынок? – спросила она.

– Думаю, стоит покормить их. Девочки сказали мне, что они ничего не ели с утра, только собирались завтракать, когда прилетела полиция.

Сильвия вышла из дома и по тропинке подошла к детям.

– Все, кто хочет есть, пойдемте со мной. Девочки, я собираюсь приготовить завтрак в вашем доме. – Она выждала мгновение и направилась к дому Стинера. Оглянувшись, женщина увидела, что только самая младшая тронулась за ней, остальные даже не шелохнулись.

Старшая девочка, едва сдерживая слезы, проговорила:

– Спасибо, мы не хотим.

– Вам все же лучше поесть, – сказала Сильвия, но в душе почувствовала облегчение. – Пойдем со мной, – сказала она маленькой девочке. – Как тебя зовут?

– Бетти, – застенчиво ответила малышка. – Можно мне бутерброд с яйцом? И какао!

– Посмотрим, что там можно приготовить, – ответила Сильвия.

Немного погодя, пока ребенок ел бутерброд с яйцом и пил какао, она воспользовалась случаем осмотреть дом Стинеров.

В спальне она нашла фотографию маленького мальчика с темными, огромными, блестящими глазами и вьющимися волосами. «Он выглядит, подумала Сильвия, – как скорбное существо из потустороннего мира, еще более ужасного, чем наш».

Захватив фотографию, она вернулась в кухню и спросила маленькую Бетти, кто этот мальчик.

– Это мой брат, Манфред, – с полным ртом, набитым яйцом и хлебом, ответила Бетти. Потом вдруг стала хихикать. Сквозь детский смех Сильвия разобрала несколько сбивчивых слов о том, что девочкам строго-настрого не велели никому говорить о брате.

– Почему он не живет с вами? – совершенно заинтригованная, спросила женщина.

– Он – в лагере, – ответила малышка, – потому что не может говорить.

– Какой ужас! – сказала Сильвия и подумала:

«Без всякого сомнения – в том самом лагере в Нью-Израиле. Не удивительно, что девочкам не разрешают упоминать о нем. Он один из тех аномальных детей, о которых постоянно слышно, но никто их не видит». Эта мысль навеяла на нее грусть. Нешуточная трагедия в доме Стинеров, а она даже не предполагала о ней. – «Как раз в Нью-Израиле Стинер расстался с жизнью. Несомненно, он там навещал сына. Тогда это не имеет к нам никакого отношения, – сказала себе она, возвращая фотографию на место в спальню. Решение Стинера основано на личных мотивах. – От этих мыслей она почувствовала облегчение. – Странно, – думала она, – как быстро появляется чувство вины и ответственности, когда слышишь о самоубийстве: если бы я только не сделал это, или если бы наоборот сделал то… можно было бы предотвратить… я в замешательстве… Но в данной ситуации все происходило совершенно иначе».

Сильвия была посторонним человеком для Стинеров, практически не знавшим их действительной жизни, а только воображавшим ее в припадке нервного стыда.

– Ты когда-нибудь видела брата? – спросила женщина у Бетти.

– Кажется, я видела его один раз, – нерешительно ответила Бетти. – Он играл в салки, там еще было много других мальчиков больше меня.

Одна за другой в кухню неслышно вошли трое старших сестер и молча встали возле стола. Наконец старшая выговорила:

– Мы передумали и хотели бы перекусить.

– Хорошо, – сказала Сильвия, – тогда помогите мне облупить яйца. А почему бы вам не пригласить Дэвида, чтобы он тоже поел? Разве не лучше поесть всем вместе?

В ответ дети только молча кивнули.

Проходя главной улицей Нью-Израиля, Арни Котт увидел впереди толпу зевак, несколько сгрудившихся машин у обочины дороги и, задержавшись на мгновение на перекрестке, свернул к магазину современных народных промыслов, принадлежащему Анне Эстергази.

«Что– то случилось, -размышлял он. – Кража? Уличное происшествие?» У него не было времени разбираться. Арни продолжил путь и вскоре подошел к небольшому современному магазинчику, который содержала его бывшая жена.

Сунув руки в карманы и придав себе независимый вид, он вошел внутрь.

– Есть кто в доме? – весело позвал мужчина. – Никого. – Должно быть, побежала поглазеть на происшествие. Какая безответственность, даже магазин не закрыла.

Через несколько секунд Анна, задыхаясь, вбежала в магазин.

– Арни! – сказала она удивленно, неожиданно видя его. – Господи Боже мой! Знаешь ли ты, что случилось? Я совсем недавно говорила с ним, только что, не более часа назад… А теперь он мертв… – Ее глаза наполнились слезами. Она упала на стул, нащупала бумажную салфетку и, всхлипывая, уткнулась в нее. – Как ужасно! – повторяла она сдавленным голосом. – Это не было несчастным случаем, он бросился под колеса нарочно.

– Ах вот что случилось! – сказал Арни, жалея, что сам не подошел посмотреть. – Кого ты имеешь в виду?

– Ты, вероятно, не знаешь его. У него тоже ребенок в лагере, там я с ним и познакомилась. – Она вытирала глаза, продолжая сидеть, пока Арни бродил по магазину. – Ну? – спросила она, наконец успокоившись. – Чем могу быть тебе полезна? Как приятно снова тебя увидеть!

– Мой чертов кодировщик сломался, – сказал Арни. – Ты же знаешь, как тяжело найти приличных ремонтников. Мне ничего больше не оставалось, как приехать к тебе. Что скажешь насчет того, чтобы перекусить со мной? Закрой ненадолго магазин.

– Конечно, я так рада! – смущенно ответила она. – Только позволь мне привести себя в порядок. Я себя чувствую, как будто все произошло со мной, а не с ним. Я видела его, Арни! Автобус наехал прямо на него, они такие тяжелые, что не могут резко остановиться. Мне хочется перекусить. Нужно проветриться. – Она поспешила в ванную и закрыла за собой дверь.

Вскоре они шли рядом по тротуару.

– Зачем люди лишают себя жизни? – спросила Анна. – Мне все кажется, что я могла бы предотвратить это самоубийство. Я продала ему флейту для его мальчика. Она все еще была с ним, я видела ее вместе с чемоданом на обочине. Он уже никогда не отдаст игрушку сыну. Была ли причина самоубийства как-нибудь связана с флейтой? У меня были сомнения, дать ему флейту или…

– Брось, – ответил Арни. – Это – не твоя вина. Послушай, если мужчина собрался лишить себя жизни, то никто и ничто не сможет его остановить. Ты также никак не можешь вызвать у него тягу к самоубийству, потому что оно уже у него в крови. Это – его судьба. Самоубийцы заранее в течение долгих лет готовятся лишить себя жизни. А потом все происходит неожиданно, как своего рода озарение. Бац! И они лишают себя жизни. Понимаешь? – он обнял ее и дружески похлопал по плечу.

Она согласно кивнула в ответ.

– Возьмем хотя бы нас с тобой, – продолжал Арни. – Наш ребенок в лагере Бен-Гуриона, но ведь он не мешает нам существовать. Это – не конец света, правда? Мы спокойно продолжаем жить… Где бы ты хотела перекусить?

Как тебе нравится замечательное местечко через дорогу, ресторан «Красная лиса»? По-моему, лучше и не найдешь. Мне бы очень хотелось сейчас жареных креветок, но черт подери! я почти год их не видел. Нужно разрешить все транспортные проблемы, иначе сюда никто не поедет.

– Только не ресторан «Красная лиса»! – сказала Анна. – Ненавижу мужлана, который его содержит. Давай испытаем вон тот ресторанчик, на углу, он новый, я никогда раньше там не бывала. Говорят, неплохое местечко.

Пока они сидели за столиком в ожидании заказа, Арни продолжал развивать свою точку зрения.

– В каждом случае самоубийства – можешь быть уверена – парень твердо знает, что он бесполезный член общества. Именно уверенность в том, что он никому не нужен, вынуждает его так поступить. Может быть, есть и другие причины самоубийств, но я уверен, это – главная. Поэтому я не теряю сон, когда слышу об очередном случае самоубийства. Ты представить себе не можешь, какое множество так называемых естественных смертей здесь, на Марсе, являются ничем иным, как скрытыми самоубийствами. Такова суровая действительность. Планета сама определяет, кто достоин жить, а кто – нет.

Хотя Анна время от времени согласно кивала головой, речи бывшего мужа, казалось, мало ее утешили.

– Таким образом, этот парень… – продолжал Арни.

– Его фамилия – Стинер, – подсказала Анна.

– Стинер?! – он оторопело уставился на нее. – Норберт Стинер – делец черного рынка?! – Последние слова Арни чуть не прокричал.

– Он продавал экологически чистую еду.

– Так вот кто этот самоубийца!… – Арни был крайне изумлен. Нет! Не может быть! Только не Стинер! Какая серьезная утрата! Арни получал все деликатесы от Стинера и почти полностью зависел от этого человека.

Официант принес заказ.

– Какой ужас! – сказал Арни. – Просто чудовищно! Что же делать? – он лихорадочно соображал: на всех приемах… Каждый раз, когда он накрывал интимный ужин для двоих – для себя и какой-нибудь Марты или последней Дорин… Черт возьми! Слишком много для одного дня! Самоубийство Стинера… кодировщик… все одно к одному…

– Как ты думаешь, – спросила Анна, – нельзя ли что-нибудь сделать для его семьи, несмотря на то, что он немец? Немцы так пострадали в шестидесятых, когда из-за того лекарства родились дети-уроды с ластами. Я открыто так заявляю всем тем, кто утверждает, что германский народ постигла Божья кара за злодеяния, творимые ими в период нацизма. И это заявляют не какие-нибудь религиозные фанатики, а просвещенные люди бизнесмены и на Марсе и на Земле.

– Проклятый дурак Стинер! – злился Арни. – У него не голова, а кочан капусты.

– Ешь, Арни, – Анна развернула салфетку. – По-моему, суп выглядит очень аппетитно.

– Я не могу есть, – ответил Арни. – Я просто не желаю есть помои, он отставил тарелку с супом.

– Ты так и остался большим капризным ребенком, – сказала Анна. – Все те же неожиданные вспышки. – Ее голов звучал мягко и сострадательно.

– Черт тебя возьми! – зарычал Арни. – Иногда мне кажется, будто я размером в целую планету, а ты зовешь меня ребенком! – он смотрел на нее в крайнем раздражении.

– Я… А я и не знала, что Норберт Стинер был вовлечен в черный рынок, – слегка растерявшись от неожиданной вспышки гнева у бывшего мужа, произнесла Анна.

– Ну, конечно, ты не могла знать, ни ты, ни твои дамочки из комитета.

Что ты вообще знаешь о мире вокруг тебя?… А теперь перейдем к делу. Зачем я приехал? Я читал твое последнее заявление в «Таймс». Оно, мягко говоря, попахивало. Тебе следует прекратить поднимать панику. Твои статейки производят впечатление на таких же сумасбродов, как и ты сама, но, кроме того, они отпугивают умных людей.

– Пожалуйста, – уговаривала Анна, – ешь! Успокойся.

– Я собираюсь выделить человека из своего аппарата – просматривать все твои материалы, прежде чем ты будешь их распространять. Эх ты!

Горе– политик.

– Ты? – коротко удивилась она.

– У нас существует действительно серьезная проблема. Мы больше не можем привлечь на Марс искусных работников с Земли. Всем известно – мы загниваем. Наши колонии никому не нужны, никто не будет вкладывать средства в них.

Улыбнувшись, как ей показалось, от того, что она догадалась о причине гневной вспышки Арни, Анна сказала:

– Кто-нибудь займет место Стинера в твоей жизни, должны же быть и другие торговцы на черном рынке.

– Ты совершенно не понимаешь меня, – ответил Арни. – Ты воображаешь меня жадным и маленьким, в то время, как на самом деле я являюсь одним из самых влиятельным людей целой системы марсианских колоний. По правде сказать, мы расстались из-за твоего унижающего отношения ко мне, постоянной ревности и соперничества. Я жалею, что приехал сюда. Ты же не можешь разговаривать спокойно – тебе обязательно нужно перейти на личности.

– Известно ли тебе, что на рассмотрение ООН представлен закон о закрытии спецлагеря Бен-Гуриона? – спокойно спросила Анна.

– Нет! – отрезал Арни.

– А тебе не причиняет страдания мысль о том, что лагерь будет закрыт?

– Ну и черт с ним! Наймем для Сэма частную сиделку!

– А что будет с остальными детьми?

– Пусть родители сами о них позаботятся, – ответил Арни. – Послушай, Анна, тебе следует подчиниться тому, что зовется мужской доминантой и позволить моим людям редактировать твою писанину. Боже правый, эта галиматья приносит гораздо больше вреда, чем пользы. Я вынужден сказать тебе это прямо. Как ты сама говоришь, в моем лице тебе лучше иметь плохого друга, чем хорошего врага. Ты – всего лишь любитель! Как, впрочем, и большинство женщин. Ты – безответственна, не понимаешь всех последствий своих поступков.

Он хрипел от ярости, а на ее лице не появилось никакой реакции. Все, что сказал бывший муж, не произвело на нее ни малейшего впечатления.

– Можешь ты оказать нам содействие, чтобы сохранить лагерь открытым?

– спросила Анна. – Мы будем добиваться положительного решения вопроса. Я хочу, чтобы лагерь продолжал работать.

– Из-за остальных детей? – свирепо прорычал Арни.

– Да.

– Ты хочешь получить прямой ответ?

Она холодно кивнула.

– Я всегда жалел, что эти евреи открыли лагерь!

– Слава тебе, прямодушнейший, честнейший и благороднейший Арни Котт друг человечества! – насмешливо произнесла Анна.

– Целый мир только и твердит о том, что на Марсе живут мутанты, что, отправившись сюда, путешественники рискуют подвергнуться губительной радиации во время перелета и, нарушив таким образом свою половую функцию, родить монстров, вроде тех, которые рождались у немцев, с ластами, вроде твоего соседа.

– Так говорят только ты и мужлан, содержащий «Красную лису».

– Я только реалист до мозга костей. В борьбе за нашу жизнь необходимо сохранить приток эмигрантов. Ведь здесь никто не хочет рожать, все спиваются, Анна. Ты отлично знаешь об этом. А если бы у нас не существовало лагеря, то мы бы объявили, что вдали от ядерных испытаний, загрязненной Земной атмосферы все дети рождаются здоровыми. Я бы очень обрадовался, чтобы было так, но лагерь мешает.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru