Эрик Фрэнк Рассел
Зловещий барьер

ГЛАВА 1

«Первую же пчелу, которая вздумает жужжать о том, что мед украли, тут же прихлопнут», – размышлял профессор Педер Бьернсек. Мысль была новой и, казалось бы, шутливой, но своим рождением она была обязана ужасающим фактам. Профессор провел длинными, тонкими пальцами по рано поседевшим волосам. Взгляд его странно выпуклых, горящих жутковатым огоньком глаз был устремлен в окно кабинета, которое выходило на бурлившую транспортом стокгольмскую улицу Хеторгет. Но смотрел он вовсе не на транспорт.

А первую корову, которая возглавит борьбу против дойки, ждет скорая смерть, – закончил он про себя. Стокгольм гудел и ревел, не ведая о нависшей угроза Профессор безмолвно застыл, погрузившись в мрачные раздумья. Вдруг взгляд его ожил, глаза расширились, в них мелькнуло узнавание. Медленно, неохотно он отошел от окна.

Двигался он так, как будто одним лишь усилием воли принуждан себя пятиться от чем-то страшного, что, незримо притягивая, манило его.

Вскинув руки, он тщетно попытался оттолкнуть от себя пустоту. В неестественно выпученных глазах, по-прежнему холодных и неподвижных, сверкало нечто неподвластное страху. Как зачарованные, они следили за чем-то бесформенным и бесцветным, ползущим от окна ж потолку. Сделав нечеловеческое усилие, профессор повернулся и бросился бежать.

Не добежав до двери, он судорожно вздохнул, споткнулся. Падая, сведенной рукой схватил со стола календарь и стащил на ковер. Потом всхлипнул, прижал руки к сердцу и затих. Искра жизни угасла. Верхний листок календаря трепетал от загадочного, невесть откуда прилетевшего ветерка На листке стояла дата 17 мая 2015 года.

Когда полиция обнаружила Бьернсена, он был мертв уже часов пять. Медицинский эксперт невозмутимо констатировал смерть от сердечного приступа и на этом успокоился Тщательно осматривая помещение, лейтенант полиции Бекер нашел на письменном столе профессора записку – весть с того света.

«Знание – опасная штука Человек неспособен ежеминутно, весь день напролет управлять своими мыслями, а по ночам ежечасно следить за неподвластными ему сновидениями. Скоро меня найдут мертвым – это неизбежно. Тогда вы должны..»

– Что мы должны? – спросил Бекер. Ответа не последовало. Голос, который мог бы произнести зловещий ответ, умолк навсегда. Бекер выслушал доклад эксперта, потом сжег записку. «Профессор, как и многие его коллеги, на старости лет стал чудить, – решил он. – И не удивительно: груз ученой премудрости оказался ему не по силам. Официальный диагноз – сердечный приступ. Какие могут быть сомнения?»

Тридцатого мая доктор Гатри Шеридан размеренной дергающейся поступью робота вышагивал по лондонской Чаринг Кросс Роуд. Глаза его, похожие на холодные сверкающие льдинки, были неотрывно устремлены в небо, ноги механически меряли тротуар. Он напоминал слепого, следующего по знакомому до мелочей маршруту.

Джим Ликок увидел Шеридана, когда тот, как заведенный, шествовал мимо, но не заметил в нем ничего странного.

– Эй, Шерри! – крикнул он, подскочив к приятелю, и уже было собрался хлопнуть его по плечу, но внезапно застыл в смятении.

Оборотив к встречному бледное напряженное лицо, на котором, как сосульки в голубоватом полумраке, поблескивали глаза, Гатри схватил его за руку и затараторил:

– Джим, видит Бог, как я рад тебя видеть! – Он часто дышал, в голосе звучала настойчивость – Джим, мне необходимо с кем-то поделиться, или я просто сойду с ума. Я только что открыл самый невероятный факт в истории человечества. Поверить в него почти невозможно. И все же он объясняет тысячу таких вещей, о которых мы только догадывались. Или вообще игнорировали.

– Ну и что же это такое? – скептически осведомился Ликок, вглядываясь в искаженное лицо доктора.

– Джим, я хочу сказать, что человек – не хозяин и не властитель своей души и никогда им не был. Он всего лишь домашняя скотина!.. – Шеридан вцепился в собеседника. Голос его сорвался, потом поднялся на два тона. В нем зазвенела истерическая нотка. – Я это знаю, слышишь, знаю! – Ноги его подломились в голенях. – Все кончено! – Он рухнул наземь.

Потрясенный Ликок поспешно нагнулся над упавшим, расстегнул ворот его рубашки, приложил руку ж груди. И ничего не ошутил. Сердце, которое только что бешено колотилось, остановилось – навек. Шеридан был мертв. Скорее всего, сердечный приступ.

В тот же день и час. нечто очень похожее произошло с доктором Гансом Лютером. Несмотря на обманчивую полноту, он вихрем пронесся по лаборатории, стремглав слетел вниз по лестнице, промчался через холл. При этом он все время испуганно оглядывался через плечо, глаза его сверкали, как полированные агаты. Подбежав к телефону, он трясущейся рукой набрал номер «Дортмунд-Цайтунг» и потребовал редактора. Глаза его были прикованы к лестнице, телефонная трубка, прижатая к уху, дрожала.

– Фогель, – завопил он, – у меня есть для вас самая потрясающая новость со времен сотворения мира. Нужно оставить для нее место, много места, и поскорее, пока не поздно!

Расскажите подробнее, – терпеливо предложил Фогель.

– Земной шар, опоясанный транспарантом, и на нем надпись: «Держитесь подальше!»

Покрывшись испариной, Лютер следил за лестницей.

Ха-ха! – безжалостно ответил Фогель Его крупное лицо на видеоэкране, установленном над телефонным аппаратом, выражало снисходительное понимание: он привык к чудачествам ученых.

Нет, вы послушайте! – отчаянно закричал Лютер, вытирая лоб трясущейся рукой. – Ведь вы меня знаете. Знаете, что я не лгун и не трепач. И никогда не говорю ничего такого, что не мог бы доказать Так вот, я утверждаю: ныне, а возможно уже целое тысячелетие наша несчастная планета… А-а-а!… А-а-а!

Из повисшей на шнуре трубки раздался встревоженный крик:

– Лютер! Лютер! Что с вами?

Доктор Ганс Лютер не ответил. Медленно повалившись на колени, он поднял странно поблескивающие глаза к потолку, потом упал на бок. Медленно, очень медленно провел языком по губам – раз, второй. Смерть его наступила в зловещей тишина.

На видеоэкране дергалось лицо Фогеля. Из раскачивающейся трубки еще долго раздавался взволнованный писк, который здесь уже никто не мог услышать.

Билл Грэхем ничего не знал об этих трех трагедиях, случившихся раньше. Зато он знал про Мейо. Все произошло у него на глазах.

Дело было в Нью-Йорке. Он шел по Западной Четырнадцатой улице и вдруг, случайно взглянув на отвесную стену Мартин Билдинг, увидел, как мимо двенадцатого этажа пролетела человеческая фигура.

Раскинув руки, дергаясь и вращаясь, тело беспомощно, как мешок тряпья, падало вниз. Ударившись о тротуар, оно подпрыгнуло футов на девять. Раздался звук – нечто среднее между хрустом и хлюпаньем. Асфальт выглядел так, как будто по нему шлепнули гигантской окровавленной губкой.

Толстуха, шествовавшая навстречу Грэхему, застыла как вкопанная ярдах в двадцати от него. Уставилась на пятно и распростертое на асфальте тело. Лицо ее позеленело. Выронив сумочку, женщина опустилась на тротуар, закрыла глаза и что-то невнятно забормотала. Около сотни пешеходов образовали вокруг изувеченного трупа быстро сжимающееся кольцо. Толкаясь и напирая, они так и пожирали несчастного глазами.

Лица у трупа не было. Выше окровавленной одежды виднелась жуткая маска, по цвету похожая на взбитую чернику со сливками. Нагнувшись над телом, Грэхем не ощутил особых эмоций: на войне доводилось видеть и кое-что пострашнее.

Его сильные смуглые пальцы скользнули в липкий от крови жилетный карман погибшего и извлекли перепачканную визитную карточку. Пробежав глазами текст, Грэхем не удержался и тихонько присвистнул от удивления:

– Профессор Уолтер Мейо! Вот это неожиданность!

Но к нему сразу же вернулось обычное самообладание. Бросив последний взгляд на бренные останки, распростертые у его ног, он стал пробираться сквозь все прибывающую, бурлящую толпу. Вихрем миновав вращающиеся двери Мартин Билдинг, он устремился к пневматическим лифтам.

Пока круглая одноместная площадка стремительно несла его вверх, Грэхем, машинально вертя в руках карточку, старался разобраться в беспорядочных мыслях, роившихся у него в голове. Надо же! Чтобы такое случилось именно с Мейо…

На шестнадцатом этаже площадка подпрыгнула как мячик и со вздохом остановилась. Грэхем бросился по коридору и, добежав до двери, ведущей в лабораторию Мейо, застал ее распахнутой. Внутри никого не было. Все выглядело вполне чинно и мирно, никаких следов беспорядка.

На длинном тридцатифутовом столе громоздился сложный агрегат, в которои Грэхем узнал установку для сухой перегонки. Он пощупал реторты – холодные. Похоже, что эксперимент так и не начался.

Пересчитав колбы, он сделал вывод: аппарат предназначался для получения продукта шестнадцатой фракции. Затем открыл дверцу электрической печи и обнаружил исходное сырье – сухие листья. Судя по виду и запаху, это было какое-то лекарственное растение.

Ветерок, залетавший в широко раскрытое окно, шевелил бумаги на письменном столе. Грэхем подошел к окну, глянул вниз и увидел толпу, окружившую четверых в синей форме и безжизненное тело. К тротуару подруливал фургон скорой помощи. Грэхем нахмурился.

Оставив окно открытым, он торопливо просмотрел бумаги, разбросанные на столе покойного профессора, но не нашел ничего, что смогло бы удовлетворить его бесцельное любопытство. Еще раз мельком оглядел комнату и вышел. Спускаясь на лифте, он пронесся мимо двух полицейских, которые поднимались ему навстречу.

В вестибюле выстроилась шеренга телефонных кабин. Грэхем вошел в одну из них и набрал номер. На круглом экране появилось миловидное девичье личико.

– Хетти, соедини-ка меня с мистером Сангстером.

– Хорошо, мистер Грэхем.

Девушка исчезла, уступив место мужчине с тяжеловатыми чертами лица.

– Мейо умер, – напрямик выпалил Грэхем. – Выпал из окна Мартин Билдинг минут двадцать назад. Пролетел шестнадцать этажей и приземлился чуть ли не у моих ног. Узнать его невозможно – разве что по шрамам на руках.

– Самоубийство? – кустистые брови собеседника поползли вверх.

– На первый взгляд, похоже, – согласился Грэхем. – Только я так не думаю.

– Почему?

– Потому что я достаточно хорошо знал Мейо. Когда я работал инспектором по связям между учеными и Ведомством целевого финансирования США, мне пришлось регулярно встречаться с ним в течение десяти лет. Вы, может быть, помните, что я четыре раза выбивал ему субсидии для продолжения работы.

– Да-да, – кивнул Сангстер.

– Большинство ученых – вообще народ малоэмоциональный, – продолжал Грэхем. – Так вот, Мейо был, пожалуй, самым флегматичным из всех. – Он взглянул собеседнику прямо в глаза. – Поверьте мне, сэр, Мейо был просто не способен покончить с собой – во всяком случае, находясь в здравом уме.

Я вам верю, – без тени колебания сказал Сангстер. – Что, по-вашему, нужно сделать?

– У полиции есть все основания считать это рядовым самоубийством. И я тут не могу вмешиваться. ведь у меня нет никаких официальных полномочий. Полагаю, нужно сделать все возможное, чтобы полиция не закрыла дело, пока не будет проведено самое тщательное расследование. Нужно проверить все до мелочей.

– Все будет так, кан вы скажете, – заверил его Сангстер. Он придвинулся ж камере, его грубоватое лицо на экране увеличилось. – Этим займутся соответствующие службы.

– Спасибо, сэр, – ответил Грэхем.

– Не за что. Вы занимаете свою должность именно потому, что мы всецело полагаемся на ваше мнение. – Он опустил глаза и стал рассматривать что-то на столе, остававшемся за пределами экрана. Послышался шелест бумаги. – Сегодня произошло нечто похожее на случай с Мейо.

– Что? – воскликнул Грэхем.

Умер доктор Ирвин Уэбб. Мы имели с ним дело два года назад субсидировали его, чтобы он смог закончить одно исследование. В итоге наше Министерство обороны получило самонастраивающийся оптический прицел, основанный на принципе магнитного поля.

– Как же, прекрасно помню.

– Уэбб умер час назад. Нам позвонили из полиции, потому что у него в бумажнике нашли наше письмо. – Лицо Сангстера омрачилось. – Обстоятельства его смерти вызывают недоумение. Медицинский эксперт утверждает, что он умер от сердечного приступа, и в то же время он испустил дух, стреляя в пустоту.

– Стреляя в пустоту? – недоверчиво переспросил Грэхем.

– В руке у него был пистолет, и он всадил две пули в стену своего кабинета

– Ну и дела!

– С точки зрения благосостояния и научного прогресса нашей страны, – продолжал Сангстер, тщательно взвешивая каждое слово, – смерть таких талантливых ученых, как Мейо и Уэбб, имеет слишком большое значение, чтобы мы могли пустить дело на самотек, тем более что присутствуют некие загадочные обстоятельства. Случай с Уэббом представляется мне более странным. И я хочу, чтоби им занялись вы. Желательно, чтобы вы лично просмотрели все документы, которе после него остались. Возможно, там окажется какая-то зацепка.

– Но для полиции я – человек со стороны.

– Офицера, который ведет это дело, уведомят, что у вас есть правительственный допуск на ознакомление со всеми бумагами Уэбба.

– Отлично, сэр. – Грэхем повесил трубку, к лицо Сангстера исчезло с экрана. – Сначала Мейо, а теперь Уэбб!

Уэбб лежал на ковре, на полпути между окном и дверью. Он покоился на спине, зрачки закатились под верхние веки. Окоченевшие пальцы правой руки все еше сжимали вороненый автоматический пистолет, заряженный разрывными сегментными пулями. На стене виднелось восемь отметин – россыпь выбоин там, где четвертинки разорвавшихся пуль вошли в цель.

– Он стрелял в какой-то предмет, находившийся вот на этой линии, – сказал лейтенант Воль, натягивая шнур от центра выбоин к точке, расположенной четырьмя-пятью футами выше лежащего тела.

– Похоже на то, – согласился Грехем.

– Только там ничего не было, – заявил Воль. – Когда началась пальба, по коридору проходило с полдюжины людей. Они тут же ворвались в комнату и обнаружили его лежащим на полу при последнем издыхании. Он все пытался что-то сказать, но язык его уже не слушался. Никто не мог войти в кабинет или выйти из него незамеченным. Мы допросили шестерых свидетелей – все они вне подозрений й потом, медицинский эксперт ведь сказал, что это сердечный приступ.

– Может быть, и так, – уклончиво ответил Грэхем, – а может, и нет.

Едва он произнес эти слова, как по комнате пролетел ледяной вихрь По спине у Грэхема поползли мурашки, волосы на голове зашевелились – и все прошло. Осталось внутреннее ощущение смутного беспокойства, как у кролика, который чувствует незримое присутствие затаившегося поблизости ястреба.

– И все равно, что-то тут нечисто, – не унимался Воль. – Нюхом чую, что у этого Уэбба были галлюцинации. Но я и жизни не слыхал, чтобы галлюцинации случались от сердечного приступа, поэтому даю голову на отсечение: он принял какую-то дрянь, от которой все разом и приключилось.

– Вы хотите сказать, что он был наркоманом? – с сомнением в голосе осведомился Грэхем.

– Вот именно! Держу пари: вскрытие покажет, что нюх меня не подвел.

– Дайте мне знать, если ваша догадка подтвердится, – попросил Грэхем.

Открыв стол Уэбба, он стал просматривать аккуратно подшитые папки с перепиской. Там не оказалось ничего такого, что смогло бы удовлетворить его интерес или привлечь особое внимание. Все письма без исключения были обыденными, пресными, почти нудными. Он сложил папки на место. На лице его было написано разочарование.

Закрыв стол, Грэхем обратил внимание на огромный, встроенный в стену сейф. Воль передал ему ключи.

– Они были у него в правом кармане. Я бы сам порылся в сейфе, да мне велели воздержаться до вашего прихода.

Грэхем кивнул и вставил ключ в замок. Тяжеленная дверь медленно повернулась на шарнирах, открыв внутренность шкафа. У Грэхема и Воля одновременно вырвался возглас изумления. Прямо перед ними висел большой лист бумаги, на котором торопливым почерком было нацарапано: «Постоянная бдительность – вот нереальная цена свободы. Если меня не станет, свяжитесь с Бьернсеном».

– Кто, черт возьми, этот Бьернсен? – выпалил Грэхем, срывая лист со стены.

– Понятия не имею. Никогда о нем не слышал. – Воль с нескрываемым удивлением уставился на записку, потом cказал: – Дайте-ка ее мне. На листе сохранились следы надписи с предыдущей страницы. Взгляните – отпечатки довольно глубокие! Нужно осветить надпись параллельными лучами света и посмотреть, не удастся ли получить рельефное изображение. Если повезет, мы легко прочитаем, что там было написано.

Подойдя к двери, Воль передал бумагу кому-то из коллег и сделал краткие распоряжения.

Следующие полчаса они составляли подробную опись содержимого сейфа с единственным результатом: оказалось, что Уэбб был отчаянным педантом и уделял самое пристальное внимание финансовой стороне своей деятельности.

Рыская по комнате, Воль обнаружил на каминной решетке кучку золы. Она была растерта в тончайшую пыль, так что не было ни малейшего шанса восстановить написанное. Осталась лишь пыль слов, когда-то полных смысла, теперь же – недосягаемых.

– Каминные решетки – реликвия двадцатого века, – изрек Воль. – Похоже, доктор специапьно сохранил решетку, чтобы жечь на ней документы. Видно, было что скрывать. Только вот что? И от кого? – Зазвенел телефон, и он добавил, снимая трубку: – Если это полицейское управление, то, может быть, там сумеют ответить на мои вопросы.

Действительно, звонили из управления. На маленьком экране появилось лицо полицейского. Воль нажал на кнопку усилителя, чтобы Грэхему тоже было слышно.

– Удалось восстановить слова на том листке, который вы нам передали, – сказал офицер. – Текст довольно бессвязный, но для вас он, возможно, чтонибудь да значит.

– Читай, – приказал Воль Он весь обратился в слух. Полицейский стал читать отпечатанный на машинке текст.

«Особенно восприимчивы моряки. Необходимо более подробно разработать эту проблему и получить сравнительные данные по экипажам морских судов и сельским жителям. Скорость оптической фиксации у них должна быть разной. При первой же возможности проверить эти показатели. Еще нужно уговорить Фосетта, чтобы он дал статистику распространенности зоба среди сумасшедших, в особенности – шизофреников. В его лечебнице собака зарыта, только ее нужно откопать».

Полицейский поднял взгляд от бумаги:

Тут всего два абзаца. Это – первый.

– Давай дальше, приятель, – нетерпеливо прервал его Грэхем. Офицер продолжил чтение. Все это время Грэхем не сводил глаз с экрана. На лице Воля все явственнее проступало недоумение.

«Между самыми неожиданными и, казалось бы, разнородными случаями существует реальная связь. Нити, соединяющие странные явления, слишком тонки, чтобы их можно было заметить. Шаровые молнии, воющие собаки и ясновидящие, которые вовсе не так просты, как мы полагаем. Вдохновение, душевный подъем и вечная одержимость. Колокола, звонящие сами собой, корабли, исчезающие средь бела дня, лемминги, мигрирующие в долину смерти. Свары, злоба, ритуальная болтовня, пирамиды с невидимыми вершинами… Все это можно было бы принять за кошмарную стряпню сюрреалистов последнего разбора, если бы только я не знал, что Бьернсен был прав, устрашающе прав! Это картина, которую необходимо показать всему миру – если такое зрелище не приведет к бойне!»

– Ну, что я вам говорил? – спросил Воль, выразительно постукивая себя по лбу. – Типичный бред наркомана!

– Ладно, разберемся. – Приблизив лицо к телефонному сканнеру, Грэхем сказал офицеру. Спрячьте бумагу, чтобы она была в полной сохранности. Сделайте еще две машинописные копии. Пусть их перешлют Сангстеру, начальнику Ведомства целевого финансирования США, в его здешний офис, что находится в здании Манхэттенского банка.

Он отключил усилитель и повесил трубку. Телеэкран погас.

– Если не возражаете, я зайду в управление вместе с вами, – сказал он Волю.

Они вышли вместе – Воль, уверенный, что это работа для отдела по борьбе с наркотиками, и Грэхем, погруженный в размышления о том, могут ли эти смерти, несмотря на сопутствующие загадочные обстоятельства, объясняться естественными причинами. Переходя дорогу, оба почувствовали какое-то странное нервное возбуждение – будто кто-то заглянул в их мысли, ухмыльнулся и был таков.

ГЛАВА 2

В управлении никаких новостей не оказалось. Дактилоскописты уже вернулись из лаборатории Мейо и офиса Уэбба и успели проявить и отпечатать снимки. Отпечатков была тьма: одни четкие, другие смазанные. Чтобы их получить, пользовались в основном алюминиевой пудрой; для нескольких следов, оставленных на волокнистой поверхности, пришлось прибегнуть к парам йода. Подавляющее большинство отпечатков принадлежало самим ученым. Остальные в полицейских картотеках не значились.

Следователи со всей дотошностью обыскали помещения, где были найдены трупы, но не нашли ни единой мелочи, способной возбудить их подозрения и подтвердить сомнения Грэхема 0 чем они и доложили с едва заметным раздражением людей, вынужденных попусту тратить время ради чужой прихоти.

– Одна надежда на вскрытие, – заявнл наконец Воль – Если Уэбб действительно баловался наркотиками, тогда все яснее ясного. Он умер, пытаясь прикончить бредовый плод собственного воображения.

– А что же Мейо – прыгнул в воображаемую ванну? – поддел его Грэхем.

– Что-что? – на лице Воля отразилось недоумение.

– Пусть на вскрытие отправят обоих, если, конечно, удается что-нибудь сделать с тем, что осталось от Мейо. – Грэхем взял шляпу. Его темно-серые глаза пристально взглянули в голубые глаза Воля. – Позвоните Сангстеру и доложите ему результаты – Он стремительно вышел, как всегда энергичный и решительный.

На углу улиц Пайн и Нассау громоздилась куча искореженного металла Грэхем бросил взгляд поверх клокочущей толпы и увидел два разбитых гиромобиля, которые, как видно, пострадали от лобовом столкновения. Толпа быстро росла. Люди встали на цыпочки, напирали, слышался взволнованный гомон. Проходя мимо, Грэхем кожей ощущал исходившее от них психопатическое возбуждение. Он как будто преодолевал незримое поле чужих вибраций. Ох уж это стадное чувство!

«Несчастье для толпы – все равно, что мед для мух», – подумалось ему.

Войдя под своды тяжеловесной громады Манхэттенского банка, он поднялся на пневматическом лифте на двадцать четвертый этаж Толкнул дверь с золоченой надписью, поздоровался с Хетти, рыжеватой блондинкой, сидевшей за коммутатором, и направился к двери с табличкой «М-р Сангстер». Постучался и вошел.

Сангстер молча выслушал подробный отчет. Наконец Грэхем сказал:

– Вот и все. Единственное, что у нас остается, – это мои сомнения по поводу Мейо да необъяснимые выстрелы Уэбба.

– Есть еще неизвестный нам Бьернсен, – не замедлил напомнить Сангстер.

– Да. Полиции пока не удалось с ним связаться. Скорее всего, просто не хватило времени.

А нет ли Уэббу на почте каких-нибудь писем от этого Бьернсена?

– Нет. У нас была такая мысль Лейтенант Воль уже звонил и спрашивал. Ни почтальон, ни сортировщики не припоминают писем от отправителя по фамилии Бьернсен. Конечно, этот неизвестный, кем бы он ни был, мог и не посылать писем. Или же на конверте могла не стоять его фамилия. Вся корреспонденция Уэбба – пара ничем не примечательных писем от ученых, с которыми он дружил еще со студенческой скамьи. —Похоже, большинство ученых ведет обширную, но довольно нерегулярную переписку с коллегами, в особенности с экспериментаторами, исследующими аналогичные проблемы.

– Не исключено, что Бьернсен – один из них, – подсказал Сангстер.

– А ведь это мысль! – Грэхем на секунду задумался, потом снял трубку. Он набрал номер, рассеянно нажал на кнопку усилителя и моргнул от неожиданности, когда трубка загрохотала прямо ему в ухо. Положив ее на стол Сангстера, он произнес в микрофон:

– Смитсоновский институт? Мне нужен мистер Гарриман.

На экране появилось лицо Гарримана. Его темные глаза смотрели прямо на них.

– Привет, Грэхем! Чем могу быть полезен?

– Уолтер Мейо умер, – сказал Грэхем.

– Ирвин Уэбб – тоже. Скончались утром, один за другим.

На лице Гарримана появилось печальное выражение. Вкратце рассказав ему о случившемся, Грэхем спросил:

– Вы случайно не знаете ученого по фамилии Бернсен?

– Как же! Он умер семнадцатого.

Умер?!! – Грэхем и Сангстер вскочили с мест. – А в его смерти не было ничего странного? – мрачно осведомился Грэхем.

– Насколько мне известно, нет. Он был уже стар и давно пережил отпущенный ему век. А в чем дело?

– Да так, ни в чем. Что еще вы о нем знаете?

– Он швед, специалист по оптике, – ответил явно заинтригованный Гарриман. – Его карьера пошла на убыль лет двенадцать назад. Кое-кто полагает, что он впал в детство. Когда он умер, в нескольких шведских газетах появились некрологи, но в нашей прессе никаких упоминаний я не встречал.

– Что-нибудь еще? – настаивал Грэхем?

– Да ничего особенного. Он не был такой уж знаменитостью. Если мне не изменяет память, он сам ускорил свой закат, когда выставил себя на посмешище с тем докладом на международном научном съезде в Бергене в 2003 году. Какая-то сплошная ересь о пределах зрительного восприятия, замешенная на джиннах и привидениях. Ганс Лютер тогда тоже навлек на себя всеобщее недовольство – ведь он, единственный из более или менее известных ученых, принял Бьернсена всерьез.

– А кто такой Ганс Лютер?

– Немецкий ученый, светлая голова. Только он тоже умер, вскоре после Бьернсена.

Как, еще один?!! – разом вскричали Сангстер с Грэхемом.

А что тут собственно такого? – Разве ученые вечны? Они тоже умирают, как и все остальные, ведь так?

– Когда они умирают, как все остальные, мы приносим соболезнования и не питаем никаких подозрений, – отрезал Грэхем. – Сделайте одолжение, Гарриман, составьте мне список ученых, пользовавшихся международной известностью, которые умерли после первого мая, а к нему – все достоверные факты, которые удастся откопать.

Гарриман удивленно заморгал.

Хорошо, позвоню вам, как только управлюсь, – пообещал он и отключился. Но почти сразу же появился снова: – Забыл сказать вам насчет Лютера. Говорят, что он умер в своей дортмундской лаборатории, бормоча какой-то несусветный вздор редактору местной газеты. С ним случился сердечный приступ. В качестве причины смерти называют старческое слабоумие и сердечное истощение. И то и другое вызвано переутомлением.

Не в силах скрыть любопытство, он явно тянул время, ожидая реакции собеседников. Потом не выдержал, еще раз повторил:

– Позвоню, как только управлюсь, – и повесил трубку.

– Дальше в лес – больше дров, – заметил Сангстер. – Он плюхнулся на стул и откинулся на спинку, балансируя на задних ножках. Лицо его недовольно нахмурилось. – Если кончину Мейо и Уэбба нельзя объяснить естественными причинами, то сверхъестественными их и подавно не назовешь. Отсюда следует, что единственная оставшаяся возможность – обычное и откровенное убийство.

– А мотивы? – осведомился Грэхем.

– То-то и оно! Спрашивается, где повод? Его просто нет! Я еще могу допустить, что полдюжины стран сочли бы массовое уничтожение лучших умов Америки удачной прелюдией к войне. Но когда выясняется, что в дело втянуты ученые Швеции и Германии, – к тому же не исключено, что в списке, над которым сейчас трудится Гарриман, окажутся представители еще дюжины национальностей, – то вся ситуация до того запутывается, что начинает отдавать чистой фантастикой. – Взяв машинописную копию записей Уэбба, он с недовольным видом помахал бумагой в воздухе. – Вроде этой вот галиматьи. – Он задумчиво посмотрел на погруженного в невеселые мысли Грэхема. – Ведь это ваши подозрения заставили нас броситься в погоню, а за чем – одному Богу известно. За ними хоть что-нибудь стоит?

– Нет, . – признался Грэхем. – Ничего. Пока не удалось обнаружить никаких фактов, на которых можно было бы построить мало-мальски правдоподобную версию. Откопать побольше деталей – вот моя задача.

– Где же?

– Я собираюсь повидать Фосетта, которого Уэбб упоминает в своих записях. Он наверняка сможет рассказать кое-то интересное.

– Вы что, знаете Фосетта?

– Даже не слышал о нем. Но доктор Кертис, сводная сестра Уэбба, может устроить нам встречу. Я хорошо знаком с доктором Кертис.

Тяжелые черты Сангстера медленно расплылись в усмешке.

– Насколько хорошо? – поинтересовался он

– Не так хорошо, как хотелось бы, – ухмыль– нулся в ответ Грзхем.

Вот оно что! Сочетаете приятное с полезным? – Сангстер небрежно махнул рукой. – Что ж, желаю удачи. Как только откопаете нечто более существенное, чем одни подозрения, мы сразу же подключим к делу Федеральное бюро расследований

– Посмотрим, что получится. – Грэхем уже подошел к двери, когда раздался телефонный звонок Держась одной рукой за дверную ручку, другой он снял телефонную трубку, положил ее на стол, переключил усилитель.

На экране засветилось лицо Воля. Он не мог видеть Грэхема, который находился за пределами угла обзора камеры, и поэтому говорил, обращаясь к Сангстеру.

– Похоже, что Уэбб страдал чесоткой.

– Чесоткой? – в замешательстве переспросил Сангстер. – С чего вы взяли?

– Он разукрасил йодом всю левую руку, от локтя до плеча.

Какого черта? – Сангстер бросил умоляющий взгляд на безмолвствующего Грэхема.

– Понятия не имею. С рукой вроде– бы все в порядке. У меня такая версия: или у него была чесотка, или он таким образом удовлетворял свои художественные наклонности. – Суровое лицо Воля искривила скупая умешка – Вскрытие еще не закончено, только я подумал, что стоит сообщить вам об этом. Если вы сдаетесь, я готов вам загадать не менее дурацкую загадку.

– Кончай, парень, – обрезал его Сангстер.

– У Мейо тоже была чесотка.

– Ты что же, хочешь сказать, что он тоже разрисовал себе руку?

– Ну да, йодом, – злорадно подтвердил Воль. – Левую – от локтя до плеча.

Зачарованно глядя на экран, Сангстер сделал долгий глубокий вдох

– Благодарю, – сказал он. Повесил трубку и с тоской посмотрел на Грэхема.

– Я пошел, – сказал тот.

На лице у доктора Кертис было строгое профессиональное выражение спокойной уверенности, которое Грэхем предпочитал игнорировать Еще у нее была копна непокорных черных кудрей и приятная округлость форм, коими он восхищался столь неприкрыто, что это неизменно выводило ее из себя.

– Весь последний месяц Ирвин вел себя очень необычно, – проговорила она, подчеркнуто стараясь сосредоточить внимание Грэхема на цели его визита. – Он не захотел мне довериться, а ведь а так старалась ему помочь Боюсь, он принял мой интерес за проявление женского любопытства В прошлый четверг его и без того странное состояние еще больше обострилось: он уже не мог скрыть, что чего-то опасается. Я стала бояться, что он на грани нервного срыва, и посоветовала ему отдохнуть.

Что же из произошедшего в тот четверг могло так его встревожить?

– Ничего, – уверенно ответила она – Во всяком случае, ничего такого, что могло бы столь серьезно на него повлиять и совсем вывести из равновесия. Конечно, его очень опечалила весть о смерти доктора Шеридана, и все-таки не понимаю, почему же.

– Простите, – перебил ее Грэхем, – а кто такой Шеридан?

– Старый приятель Ирвина, английский ученый. Он умер в прошлый четверг, насколько мне известно, от сердечного приступа.

– Еще один! – вырвалось у Грэхема.

– Не поняла, – большие черные глаза доктора Кертис удивленно распахнулись.

– Это я так, к слову, – уклончиво ответил Грехем. Потом подался вперед, на его худощавом лице появилось решительное выражение. – Нет ли у Ирвина друга или знакомого по фамилии Фосетт? – спросил он.

Ее глаза распахнулись еще шире:

– Как же, доктор Фосетт. Он врач, практикует в Государственной психиатрической клинике и живет там же при ней. А что, он имеет какое-то отношение и смерти Ирвина?

– Ну конечно, нет. – Грэхем отметил явное замешательство, омрачившее ее обычную невозмутимость. Он почувствовал искушение воспользоваться им и задать ей еще несколько вопросов. Но какой-то неуловимый подсознательный сигнал, какое-то смутное предчувствие опасности удержали его. Повинуясь внутреннему импульсу и при этом ощущая себя круглым дураком, он продолжил беседу.

– Наше ведомство проявляет особый интерес к работе вашего брата, и в связи с его трагической кончиной нам еще предстоит кое-что выяснить.

По-видимому, его слова удовлетворили доктора Кертис, и она протянула ему прохладную ладонь:

– Всегда рада вам помочь.

Он так долго не отпускал ее руку, что ей пришлось самой прервать рукопожатие.

– Вы и так помогаете, постоянно укрепляя мою моральную устойчивость, – укоризненно произнес он.

Попрощавшись, Грэхем сбежал по лестнице, соединявшей двадцатый этаж, где располагалось отделение хирургии, с уровнем «воздушки» – скоростного шоссе, протянутого на мощных опорах в трехстах футах над землей.

Полицейский гиромобиль с визгом притормозил у клиники и остановился как раз в тот момент, когда Грэхем достиг подножия лестницы.

Из бокового окна показалась голова лейтенанта Вола.

– Сангстер сказал мне, что вы здесь, – объяснил ой. – Вот я и заехал, чтобы вас прихватить.

– Что новенького? – спросил Грэхем, залезая в длинную машину. – Вид у вас, как у ищейки, взявшей след.

Кто-то из ребят обнаружил, что свой последний телефонный звонок и Мейо, и Уэбб адресовали одному и тому же ученому мужу по фамилии Дейкин. – Воль нажал на рычаг акселератора, и мощная двуместная машина рванулась вперед; тихонько запел спрятанный под капотом гироскоп. – Так вот, этот Дейкин живет на Уильям стрит, как раз по соседству с вашей берлогой. Вы его знаете?

– Как самого себя. Да и вы должны его знать.

– Я? С какой стати?

Воль крутанул рулевое колесо, с обычной для полицейских бесшабашностью одолевая поворот. Гиромобиль устойчиво держал курс, – седоков же резко швырнуло в сторону. Грэхем ухватился за поручень. Когда лейтенант пулей обогнал четыре машины, мчавшиеся по воздушке, водителей чуть не хватил столбняк, и они еще долго ошарашенно глазели вслед.

Переведя дух, Грэхем спросил:

– Когда полиция отказалась от муляжей при изготовлении слепков?

– Да уж лет пять, – Воль решил щегольнуть своей осведомленностью. – Теперь мы снимаем отпечатки стереоскопической камерой. Чтобы получить рельефные отпечатки на волокнистых материалах, их снимают в параллельных лучах света.

– Знаю-знаю. Но почему теперь стали применять именно этот метод?

– Потому что он удобнее и к тому же абсолютно точен.

– Его стали использовать с тех пор, как был открыт метод измерения глубины стереоскопического изображения при помощи… Фу ты, черт – бросив на спутника смущенный взгляд, он закончил – При помощи стереоскопического верньера Дейкина.

– Вот именно. Это и есть тот самый Дейкин. Наше ведомство финансировало его работу. И довольно часто за свои денежки мы имели неплохие результаты.

Воль воздержался от дальнейших высказываний и целиком сосредоточился на управлении Уильям стрит стремительно приближалась Ее небоскребы напоминали шагающих навстречу великанов.

Сделав крутой вираж, сопровождавшийся отчаянным визгом покрышки заднего колеса, гиромобиль скользнул с воздушки на спиральный спуск н стал с головокружительной скоростью отсчитывать витки.

Так же стремительно они вылетели на нижний уровень. Воль выровнял машину и сказал:

– Хороша карусель – как раз по мне!

Грэхем проглотил подобающую реплику, уже готовую сорваться с языка. Его внимание привлек стройный корпус приближающегося гиромобиля, длинный и низкий, отделанный бронзой и алюминием. Он молнией промчался им навстречу по Уильям стрит, проскочил мимо, со свистом тараня воздух, взлетел по пандусу к спирали, по которой они только что спустились Когда он проносился мимо, зоркие глаза Грэхема уловили бледное, осунувшееся лицо и застывший взгляд, устремленный вперед сквозь лобовое стекло машины.

– Вот он! – отчаянно крикнул Грэхем. – Скорее, Воль, – это же Дейкин!

Воль резко рванул руль, разворачивая гиромобиль на месте, потом врубил мощное динамо. Машина прыгнула вперед, нырнула в узкую щель между двумя спускающимися мобилями и бешено устремилась вверх по пандусу.

– Он опережает нас на шесть витков, сейчас будет наверху – подгонял Грэхем.

Понимающе хмыкнув, Воль налег на рычаги, и быстроходная полицейская машина стремительно полетела вверх по спирали. На пятом повороте перед ними вырос допотопный четырехколесный автомобиль. Занимая середину желоба, он на скорости тридцать миль с трудом одолевал подъем. Воль устроил импровизированную демонстрацию подавляющего преимущества двух полноприводных колес над четырьмя. Яростно ругаясь, он вильнул, прибавил газу и обошел драндулет на скорости пятьдесят миль предоставив водителю трястись себе дальше.

– Как гигантская серебряная пуля, гиромобиль вылетел со спирали на воздушку и, распутав стайку частных машин, оставил их далеко позади. Ба спидометре было уже девяносто.

Сверкая бронзой и алюминием и опережая их на полмили, объект преследования с ревом взял подъем и возглавил гонку.

– Так мы все батареи угробим! – проворчал Воль, нажимая на рычаг экстренной мощности.

Гиромобиль прибавил скорость. Стрелка спидометра задрожала на отметке сто. Гироскоп под капотом гудел, как рой рассерженных пчел. Сто десять. Круглые стойки ограждения воздушки слились в один сплошной забор. Сто двадцать.

– Рампа главной развязки! – предупредил Грэхем.

– Если он сиганет с нее во весь опор, то пролетит футов сто, не меньше, – пробурчал Воль. Прищурившись, он напряженно всматривался вдаль. – Гироскоп обеспечит ему ровное приземление, да только шины все равно не спасет. Одна-то уж наверняка лопнет. Ведь он гонит, как одержимый!

– Потому-то и ясно, что дело тут не чисто. – Центробежная сила заставила Грэхема задержать дыхание. Они обошли еще одну четырехколесную колымагу. В эту краткую долю секунды ее водитель все же успел жестами выразить свои чувства.

– Нужно запретить всей этой рухляди выползать на воздушку, – ворчливо заметил Воль. Взгляд его был устремлен вперед. Сияющий контур преследуемой цели бешено мчался по плавной кривой, подводящей к главной развязке. – Мы отыграли сотню ярдов, но он жмет на пределе, к тому же у него спортивная модель. Можно подумать, что за ним кто-то гонится.

– Мы, например, – сухо вставил Грэхем. Не спуская глаз с зеркала заднего обзора, он прикидывал в уме вероятность того, что Дейкина преследует ктото еще, кроме них. От кого же все-таки пытается спастись Дейкин? В кого стрелял Уэбб, так бесстрашно встретивший смерть? Что погубило Бьернсена и отчего Лютер испустил дух, бормоча что-то несусветное?

Он прервал свои бесплодные размышления и отметил, что позади никакой погони нет. Потом, увидев над прозрачной крышей кабины какую-то темную тень, поднял глаза. Над ними, вращая винтами, завис полицейский вертолет. Всего ярд отделял его колеса от верха мчащегося гиромобиля.

Несколько секунд обе машины шли вровень Воль начальственным жестом указал на полицейский знак на капоте, потом выразительно махнул в сторону бешено несущейся впереди машины.

Пилот показал, что все понял; вертолет взмыл вверх и прибавил скорость. Перевалив через высокие крыши, машина с ревом устремилась вперед, отчаянно пытаясь срезать поворот воздушки и перехватить Дейкина у развязки.

Даже не сбросив газ, Воль взял поворот на скорости сто двадцать. Шины жалобно взвизгнули, преодолевая боковое сопротивление. Грэхем тяжело навалился на дверцу, на него всем своим весом обрушился Воль. Центробежная сила не давала им пошевелиться, а гироскоп из последних сил пытался удержать машину в вертикальном положении. Все же шины не выдержали и гиромобиль выписал головокружительную двойную восьмерку. Он подпрыгнул, как краб, всего на волосок разминувшись с еле тащившейся развалюхой, прорвался между двумя гиромобилями, оторвал крыло у подпрыгивающего авто и врезался в ограждение.

Воль, как рыба, хватал воздух ртом, пытаясь вдохнуть Он кивком указал на рампу, где воздушка нависала над другим шоссе, пересекаясь с ним под прямым углом.

– Боже правый! – выдохнул он. – Вы только взгляните!

С их точки казалось, что впереди, ярдах в четырехстах от них, вершина рампы врезается прямо в крошечные оконца дальних зданий. Машина Дейкина находилась как раз в центре возвышения, над ней беспомощно висел полицейский вертолет. Но мчащийся гиромобиль, миновав подъем, не скрылся из глаз, как можно было ожидать при обычных обстоятельствах. Казалось, он медленно парит в воздухе – между его колесами и вершиной рампы виднелся ряд оконных проемов. На какое-то томительное мгновение он застыл в таком подвешенном положении чуть пониже вертолета, как будто бросив вызов закону всемирного тяготения. Потом с такой же сверхъестеетвенной медлительностью исчез из вида.

– Спятил! – выдохнул Грэхем, отирая испарину ео лба. – Окончательно и бесповоротно!

Он до отказа опустил боковое стекло. Оба напряженно и тревожно прислушивались Из-за рампы донесся пронзительный скрежет раздираемого металла. Мгновение тишины – потом приглушенный удар.

Не сказав ни слова, они выбрались из покореженного гиромобиля и помчались по шоссе, одолевая длинный пологий подъем. В ограждении зияла тридцатифутовая брешь Вокруг скопилась дюжина машин, в основном современные гиромобили. Бледные водители, уцепившись за погнутые стойки, пытались разглядеть что-нибудь внизу, на дне пропасти.

Протиснувшись вперед, Грэхем с Волем тоже перевесились через перила.

Там, далеко внизу, на противоположной стороне улицы, проходившей за нижним, поперечным шоссе, виднелась бесформенная груда металла – трагический финал погони. По фасаду здания, десятью этажами ниже того места, где они стояли, проходили глубокие борозды, оставленные рухнувшей машиной. Колея дороги, ведущей в мир иной..

Один из глазеющих водителей тараторил, не обращаясь ни ж кому в отдельности:

Кошмар, какой кошмар! Он, должно быть, рехнулся. Вылетел, как ядро из пушки, вдребезги разнес ограждение и врезался прямо вон в тот дом. Я слышал, как он туда впилился. – Он облизнул губы. – Что твой жук в консервной банке! Ну и загремел! Кошмар, да и только!

Говоривший выразил словами то, что ощущали все остапьные. Грэхем чувствовал их волнение и страх. Их возбуждение, садистскую жажду впечатлений и эмоциональный подъем, сплачивающий толпу, которая, как всегда в подобных случаях, уже начала собираться внизу, на дне трехсотфутовой пропасти.

«А ведь массовая истерия – заразная штука, – думал Грэхем, ощущая, как она вздымается, словно незримый дымок какого-то дьявольского куренка. – Так можно и поддатьса. Обычно трезвый человек может в толпе ненароком опьянеть. Опьянеть от коллективных эмоций. Эмоции – невидимая отрава!»

Пока он стоял, как зачарованный, глядя вниз, его посетило иное чувство, прогнавшее эти мрачные раздумья, – страх, смешанный с ощущением вины. Так, наверное, чувствовал бы себя чужестранец, лелеющий опасные, наказуемые воззрения, доведись ему оказаться в некой заморской стране, где за инакомыслие того и гляди вздернут на виселицу. Ощущение было столь сильным я острым, что ему пришлось основательно потрудиться, дабы обуздать свой ум. Оторвав взгляд от зрелища, открывавшегося с высоты, Грэхем толкнул Воля в бок, желая привлечь его внимания.

– Здесь больше делать нечего. Мы прошли за Дейкиним до самого финиша – и вот результат! Нам пора.

Воль неохотно попятился от провала Заметив, что потерпевший неудачу вертолет садится на воздушку, он устремился к нему.

Воль, отдел по расследованию убийств, кратко отрекомендовался он. – Свяжитесь с Центральным управлением. Пусть мою машину отбуксирувт для ремонта. Еще скажите им, что я скоро позвоню и передам рапорт.

Вернувшись ж группе водителей, которые все еще не разошлись, он опросил их и отыскал парня, направляющегося в сторону Уильям стрит. У того была древняя четырехколесная таратайка, с адским грохотом едва выжимавшая пятьдесят миль. Воль снисходительно принял предложение подбросить их до места и, презрительно сморщив нос, полез в кабину.

– Одни идут в ногу со временем, другие забегают вперед, а кое-кто безнадежно отстает, – он брезгливо ковырнул потертую обивку сиденья. – Эта чертова колымага устарела еще в те времена, когда Тутик строил свои пирамиды.

– Тутанхамон не строил пирамид, – возразил Грэхем.

– Ну, тогда брат Тутика. Или его дядюшка. Или субподрядчик – какая разница?

Водитель выжал сцепление, и автомобиль с ревом рванулся с места, так что голова у Воля дернулась. Он выругался и с обиженным видом проговорил, обращаясь к Грэхему:

– Ведь почему я повсюду таскаюсь за вами следом? Мне, как любому работяге, приходится делать все, что ни прикажут. Только я никак не пойму что вы ищете и ищете ли что-нибудь вообще. Вашему ведомству стало известно что-то конкретное, не предназначенное для прессы?

– Нам известно не больше вашего. Все началось с того, что у меня возникли смутные подозрения, а мое начальство приняло их всерьез. – Грэхем задумчиво рассматривал выщербленное, пожелтевшее от времени ветровое стекло. – Я первый почуял неладное. И вот теперь за все заслуги мне придется либо докапываться до истины, либо трубить отбой.

Так, значит, это вам я должен отдать пальму первенства по части подозрений? – Воль подпрыгнул на сиденье и жалобно проговорил: – Кто бы видел: сыщик при исполнении – и на таком драндулете! Ну и дела! Все только и делают, что помирают, вот и мы трясемся на катафалке. – Он еще раз подпрыгнул. – Судя по тому, как все складывается, быть мне обвалянным в перьях, и дело с концом! Но пока с головой у меня полный порядок, я остаюсь с вами.

– Спасибо, – Грэхем усмехнулся, разглядывая своего спутника. – Кстати, как тебя зовут?

– Арт.

– Спасибо, Арт! – повторил он.

ГЛАВА 3

Скрупулезный обыск квартиры Дейкина не принес никаких открытий: ни щемящей душу последней записки, ни спрятанных в тайнике заметок, – ничего такого, что могло бы показаться хоть сколько-нибудь необычным. Этот путь к решению головоломной загадки завел в тупик.

Воль обнаружил грубую модель верньера, собранную руками самого изобретателя, и теперь развлекался тем, что проецировал ее стандартный стереоскопический куб на маленький экран. Крутя микрометрический фокусировочный винт, регулирующий перспективу куба, он то сжимал геометрический каркас до того, что тот начинал казаться совсем плоским, то растягивал его так, что он напоминал нескончаемый тоннель.

– Ловко! – приговаривал он.

Грэхем вышел из задней комнаты, держа в руке почти пустой пузырек с йодом.

– Я стал его искать опять же по наитию. Вот, стоял у него в аптечке вместе с целой кучей снадобий от всех мыслимых болезней. Лекарств там хватит на целый лазарет. Дейкин всегда был порядочным ипохондриком. – Он водрузил пузырек на стол и мрачно уставился на него. – Так что это ничего не значит. – Его недовольный взгляд прошелся по комнате. – Мы здесь только время теряем. Я хочу повидать доктора Фосетта из Государственной психиатрической клиники. Подвезешь?

– Сначала звякну. – Воспользовавшись аппаратом Дейкина, Воль переговорил с управлением, повесил трубку и сказал Грэхему – Дейкина вскрывать не стали – там и вскрывать-то нечего. – Он убрал верньер на место, сунул пузырек в карман и открыл дверь. – Поехали! Стоит взглянуть на твою психушку. Как знать, может, когда-нибудь это будет наш дом, милый дом!

Над Гудзоном нависла тьма. Унылая луна хмуро взирала на мир сквозь рваные облака. Словно желая составить контраст мрачному пейзажу, вдали вспыхивали кроваво-красные буквы пятидесятифутовой неоновой рекламы, через равные промежутки времени повторяя одно и то же радушное приглашение: ЗА ПИВОМ ВСЕГДА СПЕШИТЕ СЮДА! Взглянув на рекламу, Воль, сам того не замечая, облизнул губы. Нетерпеливо прохаживаясь взад-вперед, они ожидали гиромобиль, который Воль вызвал по телефону.

Наконец, сверкая огнями фар, с гулом подъехала машина. Воль подошел к ней и сказал одетому в полицейскую форму водителю:

– Я сам поведу. Мы едем в Олбани.

Усевшись в водительское кресло, он подождал, пока Грэхем устроится рядом, и резко тронул машину с места.

– Мы, конечно, спешим, но уж не настолько, – предупредил его Грэхем.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Видишь ли, я предпочел бы добраться до места в целости, а не по частям. В разобранном виде я плохо функционирую.

– Каждый, кому ты садишься на хвост, тоже начинает плохо функционировать. Слушай, а ты ненароком не прикупил акций местного кладбища? – На упитанной физиономии Воля появилась выразительная ухмылка. – Правда, есть в твоем обществе и кое-что утешительное.

– Например?

– Можно быть уверенным, что умрешь на боевом посту.

Грэхем усмехнулся, но ничего не ответил. Машина прибавила скорость. Минут через двадцать, когда они брали очередной поворот, ему пришлось ухватиться за поручень И снова он промолчал. Они стремительно мчались на север и через несколько часов – неплохое время даже для Воля – прибыли в Олбани.

– Далековато я забрался от своих мест, – заметил Воль, когда они подруливали к цели путешествия. – Потому будем считать, что я здесь неофициально. Просто-напросто ты захватил с собой приятеля.

Новые корпуса Государственной психиатрической клиники, выдержанные в строгом ультрасовременном стиле, раскинулись на территории бывшего парка. Доктор Фосетт явно занимал в здешней иерархии одну из верхних ступенек.

Казалось, этот невзрачный коротышка весь состоит из головы и кривоватых ножек. Его треугольное лицо, массивное в верхней части, книзу постепенно сужалось и заканчивалось тощей козлиной бородкой. Глаза за стеклами пенсне высокомерно щурились.

Он уселся за стол размером с футбольное поле, после чего стал казаться еще меньше, и помахал копией записки Уэбба, которую передал ему Грэхем. Потом заговорил с безапелляционностыо человека, каждое желание которого воспринимается как закон, каждое слово – как непререкаемая истина.

Интереснейшее свидетельство душевного состояния моего друга Уэбба! Печально, очень печально. – Сняв с носа пенсне, он похлопывал им по бумагам, как бы акцентируя свои изречения. – Я подозревал, что он одержим навязчивыми идеями, но, должен вам признаться, даже я не понимал, до какой степени бедняга утратил равновесие.

– Что же вызвало ваши подозрения~ – спросил Грэхем.

– Я страстный шахматист, и Уэбб – тоже. Наша дружба держалась исключительно на общем интересе к игре. В остальном у нас было мало общего. Уэбб – чистый физик, и его работа не имела ни малейшего отношения к психическим расстройствам. И вдруг он стал проявлять и этой области жгучий интерес. По его просьбе я разрешил ему посетить клинику и даже понаблюдать за некоторыми пациентами.

– Вот как! – Грэхем так и подался вперед – А он как-нибудь объяснил этот свой внезапный интерес?

– Нет, да я и не спрашивал, – сухо ответил доктор Фосетт. – Его занимали в первую очередь пациенты, страдающие навязчивыми галлюцинациями в сочетании с манией преследования. Особое внимание он уделял шизофреникам.

– Это кто такие? – с невинным видом поинтересовался Волк

Доктор Фосетт поднял брови:

– Пациенты, страдающие шизофренией, кто же еще?

– Что в лоб, что по лбу, – не сдавался Воль.

– Шизоидные эгоцентрики, – пояснил доктор Фосетт с выражением безграничного терпения на лице.

Воль обреченно махнул рукой.

– Придурок – он и есть придурок, как его ни обзови, – пробормотал он.

Фосетт пронзил его ледяным взглядом:

– А вы, как видно, склонны к категорическим суждениям.

Я полицейский, – прищурясь парировал Воль, – а потому всегда секу, когда мне зубы заговаривают.

– Шизофреники, – ответил Фосетт таким тоном, каким обычно разговаривают с детьми, – это люди, страдающие особым видом душевного расстройства, которое в прошлом веке было известно как дементия прекокс. У них происходит раздвоение личности, причем доминирующая часть живет в фантастическом мире, который кажется им реальнее любой реальности. Для многих форм дементии характерны галлюцинации, которые могут варьироваться по интенсивности и детальности. Фантастический же мир шизофреника всегда одинаково ярок и неизменен. Если максимально упростить картину, то можно сказать: перед ним всегда один и тот же кошмар.

– Теперь ясно, – неуверенно промолвил Грэхеж.

Фосетт с предельной осторожностью нацепил пенсне на нос и встал.

– Я покажу вам одного из наших пациентов – он весьма заинтересовал Уэбба.

Вслед за доктором они вышли из кабинета и, минуя бесконечные переходы, добрались до восточного крыла клиники. Здесь Фосетт приблизился к ряду дверей, ведущих в палаты, остановился у одной из них и жестом пригласил своих спутников подойти поближе.

Заглянув в маленькое зарешеченное оконце, они увидели перед собой совершенно голого мужчину. Он стоял у кровати, расставив тощие ноги и выпятив неестественно раздутый живот. Потухший взор страдальца был неотрывно, с какой-то дьявольсвй сосредоточенностью прикован к собственному брюху.

Это часто бывает при шизофрении: пациент принимает определенную позу, порой непристойную, и может, не шелохнувшись, находиться в ней. так долго, что нормальный человек ни за что не выдержал бы, – скороговоркой зашептал Фосетт. – Случаются такие периоды, когда больные превращаются в живые статуи, зачастую довольно отталкивающие. Вот этот – типичный позер. Его безумный мозг одержим мыслью, что в животе у него – живая собака. Вот он и ждет, когда она пошевельнется.

– Боже правый! – вырвалось у Грэхема, явно пораженного увиденным.

– Уверяю вас, это вполне заурядная галлюцинация, – заметил Фосетт, являя собой образчик профессиональной невозмутимости. Он смотрел через решетку с видом натуралиста, разглядывающего пришпиленную на булавке бабочку. – Только иррациональная реакция Уэбба заставила меня обратить на этого пациента особое внимание.

– А как реагировал Уэбб? – Грэхем еще раз заглянул в палату и сразу же поспешно отвел глаза. У него в мозгу мелькнула та же мысль, что и у Воля: «Я бы ни за какие блага туда не вошел».

– Больной его просто заворожил. Он сказал мне: «Фосетт, бедолагу доконали невидимые студенты-медики. Это всего лишь изувеченные останки, которые супервивисекторы выбросили на свалку». – Фосетт погладил бородку. – Образно, но логики – никакой, – произнес он со снисходительной усмешкой.

По телу Грэхема пробежала внезапная дрожь. Несмотря на железные нервы, он ощутил приступ дурноты. У Воля вид был тоже бледноватый. Оба они почувствовали одинаковое облегчение, когда Фосетт повел их обратно, в свой кабинет.

– Я спросил Уэбба, что, черт побери, он имеет в виду, – все с той же безмятежностью. продолжал доктор Фосетт, – но он только натянуто усмехнулся и процитировал изречение о том, что глупо быть мудрецом, когда неведение – благо. Через неделю он в страшном волнении позвонил мне и попросил дать сведения о статистике заболевания зобом среди слабоумных.

– У вас они есть?

– Есть. – Совсем исчезнув за своим огромным столом, Фосетт порылся в ящике и вынырнул с листом бумаги. – Вот, я приготовил специально для него. Поскольку Уэбб умер, информация несколько запоздала. Он подвинул листок Грэхему.

– Но отсюда следует, что на две тысячи обитателей клиники не зарегистрировано ни одного случая зоба! – воскликнул Грэхем, пробежав глазами текст. – Из отчетов других клиник тоже видно, что таких случаев либо нет вообще, либо они крайне редки.

– Это ровным счетом ничего не значит и свидетельствует лишь о том, что слабоумные не особо подвержены болезни, которая вообще встречается редко. Вероятно, такие же данные мы получили бы и по двум тысячам водителей автобусов, торговцев краской или… полицейских.

– Как только подхвачу зоб; так сразу же вам сообщу, – мрачно пообещал Воль.

– А что вызывает зоб? – перебил его Грэхем.

– Недостаток йода, – с готовностью ответил Фосетт.

– Йода! – Грэхем и Воль обменялись многозначительными взглядами, и Грэхем спросил:

– А избыток йода как-нибудь связан со слабоумием?

Фосетт расхохотался так, что козлиная бородка затряслась.

Будь так, среди моряков встречались бы сплошные идиоты – ведь они употребляют в пищу продукты, богатые йодом.

В мозгу у Грэхема молнией мелькнула ослепительная мысль. На лице Воля было написано, что до него тоже дошло. Весть от покойника, страдающего отсутствием логики:

Особенно восприимчивы моряки.

Восприимчивы – но к чему? К иллюзиям и основанным на иллюзиях моряцким поверьям? Ко всем этим морским змеям, русалкам, сиренам, летучим голландцам и прочей бледной, леденящей душу нечисти, колеблемой морской зыбью в лучах луны?

Необходимо более подробно разработать эту проблему и получить сравнительные данные по экипажам морских судов и сельским жителям.

С трудом сохраняя обычную невозмутимость, Грэхем взял со стола записи Уэбба.

– Благодарю, доктор. Вы нам очень помогли.

– Обращайтесь ко мне без всяких колебаний, если я хоть чем-нибудь смогу быть вам полезен, – сказал Фосетт. – И если вы в конце концов выясните причину странного состояния Уэбба, мне было бы интересно узнать подробности. – Последовал короткий смешок, скорее холодный, нежели примирительный. – Компетентный анализ каждой галлюцинации вносит ценный вклад в понимание общей картины.

Они сразу же отправились в обратный путь Единственный раз за всю дорогу Воль нарушил напряженное молчание, сказав:

– В пору подумать, что среди ученых, которые слишком много шевелили мозгами, распространилась эпидемия временного помешательства.

Грэхем хмыкнул, но ничего не ответил.

– Гениальность вообще сродни безумию, – продолжал Воль, явно намереваясь развить свою теорию. – К тому же знание не может расти безгранично. Кое-кто из лучших умов неизбежно должен выйти из строя, пытаясь объять необъятное.

– Никто из ученых и не пытается объять необьятное. Ни один мозг не способен вместить такую уйму знаний. Вот почему каждый ученый, являясь специалистом в своей области науки, может быть сущим профаном в том, что выходит за пределы его научных интересов.

Настала очередь Воля хмыкнуть. Он целиком сосредоточился на дороге – что, правда, никак не сказалось на его манере брать повороты – и до самого дома, где жил Грэхем, не проронил ни слова. Там он высадил своего пассажира и, бросив: «До завтра Вилл», – умчался прочь.

Утро было ясным, как символ нового дня, несущего новые открытия. Грэхем стоял перед зеркалом, деловито жужжа электробритвой, когда зазвонил телефон. На экране возникло лицо незнакомого юноши.

Мистер Грэхем? – спросил он, разглядывая собеседника.

– Он самый.

Я из Смитсоновского института, – сказал юноша – Вчера, поздно вечером, мистер Гарриман хотел вам кое-что сообщить, но не застал дома.

– Я был в Олбани. Что он хотел мне сказать?

– Мистер Гарриман просил вам передать: он связался со всеми информационными агентствами и выяснил, что за последние пять недель они опубликовали сообщения о смерти восемнадцати ученых. Семь из них – иностранцы, одиннадцать – американцы. Это раз в шесть выше среднего уровня – ведь информационные агентства редко подводят итоги больше, чем за месяц.

– Восемнадцать! – Грэхем так и впился взглядом в лицо собеседника. – А имена у вас есть?

– Есть, – юноша стал диктовать.

Грэхем быстро записывал фамилии и страны, где проживали покойники.

– Что-нибудь еще, сэр?

– Передайте, пожалуйста, мою благодарность мистеру Гарриману. Пусть он позвонит мне в офис, когда ему будет удобно.

– Хорошо, мистер Грэхем, – юноша отключился, оставив Грзхема в глубокой задумчивости.

Восемнадцать!

На другом конце комнаты мелодично прозвенел гонг приемника теленовостей. Подойдя к нему, Грэхем снял крышку с экрана, который у его аппарата был настроен на прием новостей газеты «Нью-Йорк Сан». Первый утренний выпуск «Cан» медленно поплыл по экрану. Грэхем машинально следил за заголовками, но мысли ем витали где-то далеко. Однако вскоре его взгляд снова сосредоточился, к нему вернулась обычная собранность На экране появились слова:

СМЕРТЕЛЬНЫЙ ПРЫЖОК УЧЕНОГО

Вчера вечером профессор Сэмьюэл К. Дейкин, пятидесятидвухлетний физик, проживающий на Уильям стрит, влетел на своем спортивном гиромобиле на рампу главной развязки со скоростью более ста миль в час и разбился насмерть.

Репортаж занимал две колонки и содержал фотографию места катастрофы, несколько упоминаний об «ушедшем от нас гении» и сообщение о том, что полиция выясняет причину трагедии. Заканчивался он словами: «Начиная со вчерашнего утра, это уже третий смертельный случай среди нью-йоркских ученых. 0 кончине профессора Уолтера Мейо и доктора Уэбба. мы подробно сообщали в нашем вчерашнем выпуске».

Грэхем извлек из ящика автоматического записивающего устройства фотокопию вечернего выпуска «Сан». Репортажи о случаях с Мейо и Уэббом были помещены рядом. Первый озаглавлен «МЕЙО ПАДАЕТ С МАРТИНА», второй – «ЕЩЕ ОДИН УЧЕНЫЙ МЕРТВ». Оба сообщения были весьма поверхностны и не содержали ничего нового, кроме того, что «полиция ведет расследование».

Как раз в этот момент появился Воль. Он ворвался в квартиру, как вихрь Глаза его сверкали. От выпуска «Сан» он отмахнулся, отрывисто бросив:

– Уже видел.

– Что это ты сам не свой?

– Все мои подозрения, – он сел, тяжело дыша. – Не только ты подвержен подозрениям. – Он перевел дух, виновато улыбнулся, еще раз вздохнул. – Получены результаты вскрытия. Оба – и Мейо и Уэбб – накачаны зельем до бровей.

– Наркотики? – недоверчиво спросил Грэхем.

– Мескаль, – подтвердил Воль – Особая, очень тщательно очищенная разновидность мескаля. В желудке обнаружены явные следы. – Он помолчал, стараясь отдышаться. – А в почках полно метиленовой синьки.

– Метиленовой синьки? – Грэхем тщетно напрягал ум, пытаясь извлечь из услышанного хоть какой-нибудь смысл.

– Ребята сразу же устроили проверку. И нашли мескаль, метиленовую синьку и йод во всех трех лабораториях – у Мейо, Уэбба и Дейкина. Мы с тобой и сами могли бы их там найти, кабы знали, что искать.

Грэхем утвердительно кивнул:

– Остается предположить, что вскрытие обнаружило бы аналогичный результат и у Дейкина.

– Я тоже так считаю, – согласился Воль. – Еще ребята выяснили, что та дрянь, которую мы нашли у Мейо в печи его дистилляционной установки, – это индийская конопля. Одному Богу известно, где он ее откопал, только это факт. Похоже, он собирался поэкспериментировать и с другими наркотиками, кроме мескаля.

– Если и так, то исключительно в научных целях, – убежденно сказал Грэхем. – Мейо никогда не был наркоманом.

– Оно и видно, – сухо заметил Воль.

Грэхем подвинул и нему список, составленный Гарриманом:

– Вот взгляни. По данным Смитсоновского института, эти восемнадцать отдали концы за последние пять недель. По закону средних чисел получается, что из этих смертей естественны и неотвратимы три, ну от силы четыре. – Он присел на край стола, покачал ногой. – Из этого, в свою очередь, следует. что остальные – не естественны. И еще это значит. что мы влезли во что-то куда более сложное, чем могло показаться с первого взгляда.

– Не только сложное, но и ненормальное, – заметил Воль, просматривая список. – Во всех делах, где замешаны наркотики, есть что-то ненормальное. А уж это – и вовсе идиотское, недаром оно со вчерашнего вечера засело у меня в башке. – Он скорчил гримасу. – Как вспомню того типа с собакой в брюхе, что мы видели в клинике…

– Давай забудем о нем хоть на время!

Легко сказать!

– Сведения, которые у нас на сегодня есть, вызывают кое-какие вопросы, – задумчиво продолжал Грэхем. – Получив на них ответы, мы сможем хоть немного продвинуться вперед. – Он ткнул указательным пальцем в список, который Воль держал в руках. – Так, мы не знаем, из чего исходили информационные агентства, когда вывели среднюю цифру три. Брали они за основу последние двенадцать месяцев или пять лет, или двадцать? Если это средняя величина за длительный период и смертность за последний месяц превышает ее в шесть раз, то какова тогда статистика подобных случаев за предыдущий месяц и за прошлый год? Иными словами, сколько всего смертей насчитывается с самого начала, и с чего, собственно, все началось?

Все началось с самого первого самоубийства, – заявил Воль – Остальные – чистой воды имитация. – Он вернул список Грэхему. – Ты иногда заглядывай в полицейские сводки. Тогда увидишь, сколько раз уже бывало, что убийства и самоубийства распространяются как зараза. Порой одно-единственное, но зато эффектное, да еще и как следует поданное прессой преступление вызывает целую волну подражаний.

– Я с самого начала говорил и сейчас продолжаю настаивать: это не самоубийства. Я действительно очень близко знал Мейо и Дейкина. И Уэбба тоже знал, хоть и понаслышке. Все они психологически были совершенно не склонны и саморазрушению, даже если их напичкать наркотиками.

То-то и оно, – продолжал упорствовать Воль, – ведь ты знал их в нормальном состоянии и не представляешь, каковы они под марафетом. Стоит парню как следует набраться – и он уже совсем не тот, что был, а совершенно другой человек, который способен на что угодно – хоть палить в воздух, хоть с крыши сигануть.

– Вот что я тебе скажу, – Грэхем с озабоченным видом сложил листок и сунул его в карман, – всетаки этот мескаль – сущая головоломка.

– Только не для меня. Поток наркотиков распространяется по личным рекомендациям. Наверняка кто-то из ученых, перетрудившись до полного умопомрачения, изобрел новомодный стимулятор, который оказался коварнее, чем можно было предположить Кое-кто из них тоже попробовал. Может быть, поначалу он действовал нормально, а потом стал накапливаться, как мышьяк. Так все и шло, пока они не стали сходить с винта, один за другим. И вот результат! – Воль широко развел руками.

– Хорошо бы все оказалось так просто, только что-то внутри мне подсказывает, что это не так.

– Что-то внутри! – фыркнул Воль. – Еще одна собака!

Грзхем рассеянно просматривал заголовки укреннего выпуска «Сан», все еще ползущие по экрану. Он уже открыл было рот, чтобы дать Волю достойный ответ, и тут же закрыл. Расплывающиеся перед глазами слова внезапно приобрели четкость. Он встал. Воль проследил его взгляд.

КОНЧИНА ИЗВЕСТНОГО ЭКСПЕРТА

Стивен Рид, шестидесяти лет, проживающий в Фар Рокауэй, устроил сегодня утром странный спектакль на Пятой авеню, после чего бросился под колеса грузовика. Смерть наступила мгновенно. Рид был одним из виднейших в мире специалистов в области хирургии глаза.

Грэхем выключил приемник, закрыл экран и взялся за шляпу.

– Девятнадцатый, – тихо произнес он.

– Ну и чертовщина! – Воль встал и вслед за ним направился к двери. – Снова – здорово!

ГЛАВА 4

Как и следовало ожидать, почти все очевидцы гибели Стивена Рида бесследно исчезли. Кто-то сразу же вызвал полицейского, тот позвонил в свой участок, а репортер, дежуривший там, передал новость в «Сан».

Понадобилось целых два часа, чтобы отыскать трех свидетелей.

Первым оказался толстяк с потной физиономией.

– Я шел себе мимо и не особенно глазел по сторонам, – сказал он Грэхему. – У меня и так забот по горло, ясно? Тут этот тип заорал как резаный, исполнил что-то вроде танца и бросился наперерез транспорту.

– Ну а потом что?

– Я понял, чем это пахнет, и поскорее отвернулся.

Второй шла пышная блондинка. Она явно нервничала. В руке она комкала крошечный платочек, который, отвечая, то и дело покусывала за уголок.

– До чего же он меня перепугал! Вел себя так. как будто охотился за привидением. Я еще подумала, что он его видит воочию. Потом закричал, замахал руками и, как безумный, ринулся через дорогу.

– А вы не расслышали, что именно он закричал?

Она снова вцепилась зубами в платочек. В светло-голубых глазах мелькнул испуг.

Он так меня расстроил, что я совершенно ничего не разобрала. Он что-то выкрикивал хрипло и громко, во весь голос. Что-то вроде: «Нет, нет, Бога ради, нет!» и еще какой-то бессвязный бред.

– И вы не заметили ничего такого, что могло бы вызвать столь странное поведение?

– В том-то и дело, что нет! – Прикусив платочек, она повела глазами, словно силясь увидеть нечто незримое.

– Наверняка еще до конца недели побежит за советом ж какому-нибудь ясновидящему, – заметил Воль.

Третий свидетель, холеный мужчина с вкрадчивыми манерами и хорошо поставленным голосом, сообщил:

– Я заметил мистера Рида, когда он шел мне навстречу. У него был совершенно необычный взгляд: глаза такие яркие и блестящие, как будто в них накапали белладонны.

– Что такое? – насторожился Воль.

– Накапали белладонны – мы в театре иногда так делаем.

– Понятно, – Воль успокоился.

– Он испуганно оглядывался по сторонам, посматривал то вверх, то вниз, как будто чего-то опасался. Я почувствовал: он что-то ищет, но совсем не хочет найти.

– Продолжайте, – подбодрил его Грэхем.

– Он приблизился ко мне, и вдруг лицо его побледнело. Казалось, его внезапно объял панический ужас. Он стал неловко отмахиваться, как будто старался отразить роковой удар, потом выкрикнул чтото нечленораздельное и бросился на проезжую часть. – Свидетель обреченно пожал плечами. – И тут его сбил двадцатитонный грузовик. Я ни минуты не сомневаюсь, что смерть наступила мгновенно.

– Вы не расслышали, что он кричал?

– Боюсь, что нет.

– И не заметили ничего, что могло бы его так перепугать?

– Нет, ничего, – уверенно ответил мужчина. – Этот случай так меня потряс, что я сразу же стал искать причину. Но так и не смог найти. Мне кажется, его убило что-то незримое – может быть. кровоизлияние в мозг.

– Мы вам очень обязаны. – Пока Воль набирал номер морга, Грэхем молча. провожал взглядом уходящего свидетеля, предаваясь своим невеселым размышлениям.

Что за тонкая неуловимая стихия, скрытая в безднах человеческой психики, заставляет малайцев хвататься за нож и мчаться очертя голову, убивая кого попало без малейшего повода? Что за иная, но схожая стихия сумела внушить всей японской нации, что на ритуальное харакири надлежит взирать с отрешенным бесстрастием? Что заставляет индусовфанатиков с радостью лишать себя жизни грозной колесницей Джагернаута? А может быть, теперешняя вспышка смертей вызвана коварным нашествием какого-то нового вируса, который размножается и распространяется в наиболее цивилизованной среде, причем его роковым образом стимулируют йод, мескаль и метиленовая синька?

Он был вынужден прервать свои раздумья, поскольку Воль уже повесил трубку и смотрел. на него с видом мученика, обреченного расплачиваться за прошлые прегрешения.

– Рида еще не вскрывали, но уже ясно, что хотя бы по одному параметру он укладывается в общую схему. Он тоже разукрасил себя йодом.

– Левую руку?

– Нет, видно, он решил соригинальничать, или ему просто так было удобнее. На этот раз левая нога – от бедра до колена.

– Тогда его можно внести в наш список, – сказал Грэхем. – Будем считать, что это еще один случай, хотя пока и не до конца выясненный.

– Скорее всего, так оно и есть.

– Знаешь, Арт, к мескалю твоя теория о наркотиках еще, может быть, и подходит. Но что ты скажешь об остальных веществах, которые применялись вместе с ним? Ведь и йод, и метиленовая синька – никакие не наркотики, в том смысле, который ты подразумеваешь Они безвредны, и привыкнуть к ним невозможно. С винта от них тоже никто не сходит.

– Как и от воды, с той разницей, что многие разбавляют водой виски.

– При чем тут это? – Грэхем нетерпеливо отмахнулся. – На мой взгляд, нам нужно сделать два логических шага. Первый – как следует прочесать квартиру Рида. И второй – проконсультироваться у специалиста, как могут действовать на организм мескаль, метиленовая синька и йод, если применять их так, как это делали потерпевшие.

Берлога Рида за городом, – заметил Воль – Схожу-ка я за машиной

На холостяцкой вилле Стивена Рида хозяйство вела пожилая хлопотливая экономка. Ни в чем, кроме домашних дел, она не разбиралась А когда ей сообщили печальную весть, она и вовсе не смогла сказать ничего вразумительного, даже если и знала.

После того, как женщина удалилась к себе в комнату, они с привычной сноровкой обследовали кабинет Рида. Там была уйма разных бумаг, которые они стали просматривать с лихорадочной быстротой.

– Следующий кандидат на сердечный приступ – это мой шеф, – предрек Воль, сгребая очередную кучу писем.

– С чего бы это?

– Здесь должна разбираться местная полиция. Если бы он только увидел, как я с твоей легкой руки шурую в чужом округе, его бы точно удар хватил. Если хочешь знать, из-за тебя мне светит понижение в чине.

Грэхем насмешливо фыркнул, не прерывая поисков. Через некоторое время он обратился к Волю. В руке у него было письмо.

– Вот, послушай «Дорогой Стив! Я был очень опечален, когда узнал, что Мейо дает тебе свои снадобья. Мне, конечно, известен твой интерес, и все же, честно говоря, эти забавы – пустая трата драгоценного времени. Советую выбросить все в мусорное ведро, а заодно и из головы. Я совершенно уверен, что так безопаснее». – Он оторвал взгляд от письма. – Здесь стоит адрес Уэбба. И подпись – «Ирвин».

– А дата?

Двадцать второе мая.

– Совсем свежее.

Вот и двойная связь, – заметил Грэхем, – Мейо – Уэбб – Рид. Передача шла от одного к другому, именно этого я и ожидал.

– Я тоже. – Воль перелистал страницы, бегло просматривая текст. – Личные рекомендации как раз то, о чем я тебе говорил. Хотя дело выглядит так, как будто Уэбб почему-то старался отговорить Рида.

– Потому что такие забавы чреваты смертельным исходом. Уэбб еще тогда это понял! Двадцать второго мая он знал, что его дни сочтены, так же точно, как я знаю, что стою здесь перед тобой собственной персоной. Он уже ничего не мог изменить, но пытался отвести Рида от края пропасти.

– Что за жуть ты несешь, – жалобно проговорил Воль, оторвавшись от бумаг. – Так ты скоро скажешь, что следующими жертвами окажемся мы с тобой.

– Я вовсе не уверен, что это так уж далеко от истины, тем более что мы понемногу выходим на след.

И снова холодная дрожь пробежала у него по спине. Он пошевелил лопатками, стараясь прогнать странное ощущение. Его охватило острое чувство психологического тупика: как будто мысли было позволено двигаться в любом направлении, кроме одногоединственного. Стоило ей податься в ту сторону – сразу же звучал сигнал тревоги, и любопытствующий ум покорно отступал.

– Ни черта. Сплошные глазные яблоки и зрительные нервы, – проворчал Грэхем, засовывая на место пачку ничего не значащих писем. – Он с ними ложился и с ними вставал.

– У меня то же самое, – отозвался Воль. – А что такое конъюнктивит?

– Болезнь глаз.

– А я подумал, что это из области железнодорожной связи. – Добравшись до последнего письма, Воль положил их обратно в ящик. – Здесь у него нет ни лаборатории, ни хирургической клиники. Он оперировал в Госпитале глазных и ушных болезней, в Бруклине. Надо бы попытать счастья там, как ты считаешь?

– Сначала позвоню в офис, пора доложить результаты. – Воспользовавшись телефоном Рида, Грэхем долго беседовал с Сангстером. Закончив, он сказал Волю: – требуют, чтобы мы летели туда быстрее звука. Нас ждут с самого утра. У Сангстера такой вид, будто он проглотил атомную бомбу.

Нас? – с нажимом спросил Воль, подняв брови.

– Нас обоих, – подтвердил Грэхем. – Случилось что-то архиважное. – Потирая подбородок, он с нескрываемым разочарованием оглядел комнату. – Улов, как в пустыне! Хоть нас и поторапливают, все же заглянем-ка по пути в госпиталь. Это последний шанс узнать что-то про Рида.

– Тогда поехали.

В госпитале секретарша сдала их с рук на руки доктору Причарду, высокому, моложавому, подтянутому мужчине. Поздоровавшись, он снял белый халат и предложил им сесть.

– Полагаю, вы хотите задать мне вопросы о бедняге Риде?

– Вы уже знаете, что он умер~ – в упор спросил его Грэхем.

Причард сдержанно кивнул:

– Нас известила полиция. Они позвонили вскоре после того, как это случилось.

– Покончил он с собой или нет – вопрос спорный, – —сказал Грэхем. – Возможно, он намеренно бросился под машину, возможно и нет. Сам я думаю, что нет. Тем не менее, свидетели показывают, что вел он себя отнюдь не нормально. Не могли бы вы объяснить, что с ним произошло?

– Я ничего не знаю.

– Может быть, в последнее время вы заметили у него какие-то странности?

– Пожалуй, нет. Я ведь был его ассистентом, а потому уверен: будь в его поведении что-то необычкое, я бы наверкяка заметил. – Доктор на секунду задумался. – До позавчерашнего дня он был как-то но-особому озабочен. Но для человека его склада и профессии в этом нет ничего из ряда вон выходящего.

– Почему до позавчерашнего дня?

– С тех пор я его не видел. Он взял краткий отпуск, чтобы закончить какую-то работу.

– А он не уточнил, какую именно?

– Нет, он никогда особо не распространялся о своих делах.

– Вы знали профессора Мейо или доктора Уэбба?

– Слышать – слышал, но знаком не был.

– Не упоминал ли Рид в разговоре с вами когонибудь из них? Может быть, он говорил о каких-нибудь общих интересах?

– Нет, – без колебаний ответил Причард.

Грэхем обреченно посмотрел на Воля: «И здесь тупик», потом снова обратился к Причарду.

– Насколько мне известно, Рид был выдающийся хирург-офтальмолог. Могла ли его профессия обусловить повышенный интерес к наркотикам?

Возможно – до какой-то степени.

– Нет ли у вас здесь специалиста по наркотикам?

Причард снова задумался.

– Пожалуй, лучше всех в них разбирается Дикон. Вам его позвать?

– Да, пожалуйста

Причард позвонил:

– Пусть Дикон зайдет на минутку, если он свободен.

Вскоре появился Дикон. Вид у него был недовольный. На руках – резиновые перчатки, на седеющей голове – офтальмологическое зеркало с лампочкой.

– Какого– черта вы в такое время… – начал он, но, заметив посторонних, оселся и буркнул: – Прошу прощения.

– Извините, доктор, что оторвали вас от работы, – миролюбиво начал Грэхем. – Постараюсь вас не задержать, а потому буду краток. Не могли бы вы сказать, что случится с человеком, если он разукрасит себя йодом, а внутрь примет мескаль и метиленовую синьку?

Угодит в психушку! – ни секунды не раздумывая, ответил Дикон.

Воль притворно ойкнул и уставился на свой живот.

– Что, буквально? – так и вскинулся Грэхем. – Это вызовет психическое расстройство?

– Да ничего подобного! Просто надо бить сущим идиотом, чтобы додуматься до такой бессмыслицы. Вот и все, что я хотел сказать.

– Я совсем не об этом, доктор. Меня интересует физический эффект, независимо от мотива.

– Ну, хорошо. – Дикон заговорил уже более дружелюбно. – Не буду скрывать, у других специалистов вы могли бы получить более точный ответ, и все же я бы так сказал от мескаля ваш человек воспарит до небес – если, конечно, примет приличную дозу, метиленовая синька очистит почки и обесцветит мочу. Что же до йода, он окажет бактерицидное воздействие и окрасит кожу. К тому же, являясь галогеном, он очень быстро распространится по всему организму.

– А вы не думаете, что все три препарата, если применить их вместе, могут подействовать как-то по-особому, причем куда сильнее? Скажем, один из них, как катализатор, вызовет реакции другого?

Тут вы меня поймали, – признался Дикон. – Многокомпонентные реакции все еще являются темой научных исследований и надолго ею останутся.

Грэхем встал, поблагодарил обоих врачей, потом сказал Волю:

– Похоже, Рид вступил в эту смертельную игру совсем недавно. Он просто не успел ни предупредить, ни высказать ничего конкретного. То, что за всем этим скрывается, способно поражать тяжело и молниеносно.

– Движущийся объект поразить всегда тяжелее, – с мрачным юмором отозвался Воль – Теперь к Сангстер?~ – спросил он. У Сангстера они застали высокого щеголевато одетого мужчину средних лет. В нем угадывался военный. Когда они вошли, Сангстер выразительно посмотрел на часы и представил им незнакомца полковник Лиминггон, потом без обиняков объявил:

– Все расследование выходит из-под контроля нашего ведомства. – Перегнувшись через стол, он вручил Грэхему листок бумаги.

Грэхем начал читать: «Ваша просьба о срочном переводе в Разведывательную службу США удовлетворена, и вышеназванный перевод вступает в силу, начиная с сегодняшнего дня. Впредь вам надлежит выполнять поручения и приказы полковника Джона Х. Лимингтона, в чье подчинение вы поступаете вплоть до получения дальнейших указаний».

Едва сдержав волнение при виде знакомой подписи, стоящей под документом, Грэхем вопросительно взглянул на Сангстера:

– Но ведь я ни о чем таком не просил, сэр.

– Если хотите, можете порвать. – ответил Сангстер.

– Послушайте меня, мистер Грэхем, – вступил э разговор полковник. – Дело вот в чем: нам бы хотелось, чтобы вы и дальше вели расследование, но имея большие возможности, нежели те, что доступны вам сейчас.

– Благодарю, – ответил Грэхем, все еще не придя в себя от неожиданности.

– Один из наших людей в информационном агентстве сообщил нам о тех запросах, которые по вашей просьбе сделал Гарриман. Они привлекли наше внимание к фактам, которые в противном случае могли бы на какое-то время остаться вне поля зрения. – Он погладил аккуратно подстриженные усы. Все это время выражение его лица оставалось очень серьезным. – Из погибших ученых одиннадцать – американцы. Их значение для нашей страны просто неоценимо. Но какой бы тяжелой ни была утрата, она ничто по сравнению с угрозой дальнейших потерь. Правительство не может отнестись безразлично к целой серии внезапных и загадочных смертей.

– Понимаю.

– Значит, вы принимаете назначение? – в упор спросил Лиминггон.

– Да, разумеется! – Он еще раз перечел письмо с чувством затаенной гордости, которому немало способствовала неприкрытая зависть Воля. Как же – теперь он один из членов самой испытанной и надежной когорты, созданной правительством, один из самых привилегированных и доверенных людей дядюшки Сэма!

Получив от Лимингтона кольцо, он надел его на средний палец правой руки. Оно подошло, как будто было сделано по мерке. Грэхем знал: кольцо предназначали специально для него, ничуть не сомневаясь, что он примет предложение. И еще он знал, что внутри, на сверхтвердом иридии выгравирована тончайшая надпись, слишком мелкая, чтобы ее можно было разглядеть невооруженным глазом, – данные, содержащие его имя, рост, вес, показатели Бертильона и формулу отпечатков пальцев вместе со служебным номером и точной, несмотря на миниатюрность, копией его личной подписи.

Теперь это скромное украшение станет его опознавательным знаком, единственным подтверждением его полномочий. Весть, которую оно несет, скрыта от всех, кроме тех, кто имеет возможность ее прочитать, и, тем не менее, оно открывает ему все двери в высших административных кругах.

Пока эти мысли проносились у него в голове, им снова овладело смутное предчувствие неотвратимой беды, еще один сигнал тревоги – слабый, едва различимый, и все же вселяющий глубокое беспокойство. Грэхем еще раз взглянул на кольцо и подумал: «А ведь у него есть и другое, куда более печальное предназначение. Может статься, только по нему и сумеют опознать мой изувеченный труп, как уже опознавали многих других…»

Как там было у Уэбба? «Изувеченные останки, которые супервивисекторы выбросили на свалку». Отогнав неприятные воспоминания, он сказал:

– Еще один момент, полковник. Я бы хотел и дальше работать в паре с лейтенантом Волем. Он так же глубоко влез в это дело, как и я. Нам друг без друга не обойтись.

Стараясь не смотреть на Воля, который бросил на него благодарный взгляд, Грэхем выслушал ответ Лимингтона:

– Гм! Несколько неожиданный оборот, но, я думаю, мы это уладим. Почти не сомневаюсь, что начальника полицейского управления удастся уговоррить, чтобы он на время откомандировал лейтенанта Воля к нам.

– Спасибо, сэр, – в один голос произнесли Грэхем и Воль.

Телефон Сангстера затрезвонил. Он взял трубку, послушал и передал ее Грэхему

– Это Гарриман.

– Приветствую, Гарриман, – сказал Грэхем. – Да, я получил ваш список Большое спасибо. – Он замолчал, выжидая, потому что на столе у Сангстера оглушительно зазвонил второй аппарат и Сангстер потянулся за трубкой. – Здесь страшный гвалт. Второй телефон трезвонит как одержимый. Что, что вы сказали? – Он молча выслушал собеседника, потом ответил: – Извините, Гарриман. Пока не могу сказать ничего определенного. Да, шестикратное превышение среднего уровня нуждается в объяснении. Как раз это я и собираюсь выяснить, если, конечно, удастся.

Он сделал паузу, потому что Сангстер, положив на стол трубку второго аппарата, шепнул:

– Вас просит доктор Кертис!

– Послушайте, Гарриман, – торопливо заговорил Грэхем, – все погибшие – граждане разных стран. Отсюда вывод: удар не был нацелен на какоето конкретное государство, если, конечно, неизвестный противник не настолько хитер и безжалостен, чтобы для отвода глаз убрать кого-то из своих. Сомнительный вариант.

– Да, здесь не больше политики, чем в какой-нибудь новомодной болезни.

– Вот именно! Какими бы разными эти ученые ни были, их объединяет одно: то, что прямо или косвенно привело их к гибели. Этот общий знаменатель я и хочу вывести. Соберите мне все подробности, 'которые вам удастся откопать, обо всех людях из вашего списка и о любых более ранних случаях, которые вы сочтете нужным в него внести. Звоните… – ои вопросительно взглянул на Лимингтона, получил от него номер и закончил: – полковнику Лимингтону, телефон Боро 8-19638.

Грэхем отключился, взял трубку другого телефона и стал что-то быстро говорить. Остальные заметили, что за время разговора выражение его лица изменилось.

Закончив беседу, он сказал:

– Доктору Кертис позвонил по междугородной профессор Эдвард Бич. Он только что узнал из газет о смерти Уэбба и Мейо и выражал глубокое соболезнование. Но доктору Кертис показалось, что его както слишжом интересовали подробности трагедии.

– Ну и что? – спросил Лимингтон.

– По словам доктора Кертис, Бич – старинный приятепь Уэбба. Я его тоже знаю. Это он изобрел стереоскопическую камеру для ночных съемок. В полиции ее используют вместе с верньером Дейкина. Он работает в Силвер Сити, штат Айдахо, на заводе, принадлежащем Нэшнл Кэмера Компани. Бич относится как раз к тому разряду ученых, у которых может быть ценная информация о Мейо, Уэббе и Дейкине. – Грэхем сделал паузу, дабы то, что он собирался сообщить, прозвучало более веско, потом добавил: – Тем более, что он настойчиво выспрашивал у доктора Кертис, не работали ли перед смертью Уэбб, Мейо или Дейкин над формулой Бьернсена.

– Бьернсена? – воскликнул Сангстер.

– Улавливаете суть? – продолжал Грэхем. – Бич был связан с этими тремя точно так же, как они были связаны между собой, – перепиской, основанной на общих интересах. Он уже включился в эту смертельную цепь, но смерть его еще не настигла! Он – грядущая жертва, которая еще может многое сообщить. Я должен с ним увидеться и заставить его заговорить, пока он не стал трупом номер двадцать. – Грзхем взглянул на часы. – Если повезет, успею поймать стратоплан на Бойсе, он вылетает в 10.80.

– Мне лететь с тобой, или один управишься? – спросил Воль

– Я полечу один. А ты, Арт, пока позвони в стратопорт Бэттери Парк и закажи мне билет на 10.30.

– А чем мне заняться потом? – потянувшись к телефону, уточнил Воль – Дай мне какое-нибудь задание – терпеть не могу бездельничать.

– Стоит лишний раз проверить данные, которые собирает Гарриман. Попробуй связаться с полицией тех городов, где жили умершие ученые, и попроси дать подробные, исчерпывающие сведения обо всех этих случаях. Пусть они самым тщательным образом проверят каждую деталь, какой бы мелкой и незначительной она ни казалась. Действуй хоть ласками, хоть сказками, хоть уговорами, только добейся от них разрешения на эксгумацию и вскрытие. – Он взглянул на Лимингтона – У вас нет возражений, полковник?

Предоставляю вам полную свободу действий, – одобрительно сказал Лимингтон. – Я всегда придерживаюсь мнения, что человек, который затеял дело, лучше всех доведет его до конца.

– Мы сейчас заняты судьбой двух десятков людей, которые затеяли нечто такое, что ни один из них так и не сумел довести до конца, – заметил Грэхем. – Это дело отличает одна поразительная особенность приканчивать тех, кто его затеял, раньше, чем они успевают к чему-то прийти. – Он невесело усмехнулся. – Я тоже не бессмертен, однако постараюсь сделать все, что в моих силах.

Схватив шляпу, он устремился в Бэттери Парк, спеша к отлету стратоплана в 10.30, а заодно и к самой страшной катастрофе в истории Нового Света.

ГЛАВА 5

Скоростной стратоплан Нью-Йорк – Бойсе – Сиэтл вынырнул из верхних слоев атмосферы, прекратил подачу кислорода в гермосалон и, продырявив кудрявые облака, под громовые раскаты ракетных двигателей перешел на горизонтальный полет.

Под носом лайнера промелькнула река Гус Крик и прилепившийся к ее берегам городок Ожли. По левому борту, ближе к хвостовой части, засверкала северная оконечность Большого Соленого озера штата Юта. Дотуда было полторы сотни миль – каких-нибудь десять минут лета.

Сигарета, которую Грэхем закурил над Окли, успела сгореть всего наполовину, когда стратоплан отвернул от долины реки Снейк и, заложив вираж, взял курс на Бойсе. При этом повороте по левому борту показался Силвер Сити. В сухом, прозрачном воздухе он был отлично виден. Белые и кремовые здания золотились в лучах солнца Резервуары завода Нэшнл Кэмера, насаженные на высоченные башни, по форме напоминающие катушки, отчетливо вырисовывались на фоне города.

Вдев ноги в специальные подставки, чтобы удержаться на месте при резком торможении, Грэхем сделал еще пару затяжек и снова взглянул на панораму Силвер Сити. На какое-то мгновение город как бы застыл, ясно и отчетливо выделяясь на горизонте. Но в следующий же миг исчез, заслоненный гигантским облаком вздымающегося пара.

Дрогнувшими пальцами смяв сигарету, Грэхем привстал на месте и, не веря своим глазам, впился в открывающееся с высоты зрелище. Чудовищно раздуваясь, облако продолжало расти с первобытной энергией надвигающегося смерча. Его вспученные гребни зловеще извивались, набирая высоту. Из них вылетали какие-то мелкие черные точки, на миг повисали в воздухе, потом снова исчезали в клубящемся хаосе.

– Боже правый! – выдохнул Грэхем и даже прищурился, не веря собственным глазам. Какими же должны быть эти непонятные точки, чтобы их можно было разглядеть с такого расстояния – уж никак не меньше, чем с огромный дом! Время напряженно отсчитывало секунды. Грэхему казалось, что он сидит в первом ряду, наблюдая взрыв атомной бомбы небывалой мощности, а все остальные пассажиры, занимающие места у него за спиной, следят за показаниями сейсмографов, находясь где-то за тысячи миль от эпицентра.

Стратоплан стал заходить на посадку, и его хвост заслонил от Грэхема развертывающуюся внизу трагедию. Пилот, даже не подозревающий, что происходит нечто из ряда вон выходящее, уверенно перевел корабль в пологую кривую; при этом маневре Силвер Сити совсем скрылся из вида за отрогами Скалистых гор. Плавно приземлившись, огромная машина помчалась по бетонной полосе. Ее двигатели судорожно изрыгали пламя. Сделав заключительный разворот, стратоплан застыл рядом с увенчанным башней зданием На фасаде белела большая надпись: БОЙСЕ.

Грэхем выскочил первым. Он с такой скоростью скатился по только что подъехавшему трапу, что ошеломил весь персонал, следивший за высадкой. Спрыгнув на бетонное покрытие, он бросился было бегом, спеша обогнуть хвост корабля, да так и замер на месте.

В зоне прибытия стратопорта находилось не меньше сотни человек – персонала и встречающих, – но никто из них даже не подумал поспешить навстречу приземлившемуся кораблю. Все они застыли в разных позах, кто где стоял. Лица были обращены к югу, глаза прищурены в попытке разглядеть что-то вдали.

Там, на расстоянии шестидесяти миль, высоко над крутыми уступами Скалистых гор вздымалось облако. В отличие от других зловещих облаков, форма его не была грибовидной. Темное и клубящееся, оно все еще росло. Казалось, оно уже достигло преддверия небесных сфер и силилось прорваться в них, как гигантский газовый вырост, корнями ушедший глубоко в преисподнюю, – призрачное нагромождение крутящихся в бешеном вихре облаков, образующих чудовищный монолит людского горя и страданий.

А шум!.. Шум, который исходил от этого далекого фантома, даже ослабленный расстоянием, внушал непреодолимый ужас. Это был звук терзаемого, раздираемого воздуха, словно какой-то одержимый и ненасытный гигант бешено проносился над землей, злобно круша и корежа все, на что он мог наложить свои лапы, – разгулявшийся Титан!

Бледные, ничего не понимающие люди видели, как этот вздымающийся столб, словно сабля, вонзился в небесное лоно, и тут из бездны грянул зловещий гром и, как сатанинский хохот, раскатился, отдаваясь в адских глубинах. Внезапно облако распалось.

Его газообразная вершина продолжала парить в воздухе, а полутвердое основание рухнуло вниз. Оно исчезло из вида с той ужасающей внезапностью, с какой падает в люк повешенный. Чудовищного призрака не стало, но его спесиво раздутая душа, поднимаясь все выше, плыла на восток; адский грохот и приглушенные раскаты были слышны еще несколько секунд, пока, наконец, не затихли вдали.

Загипнотизированные зрители медленно и неуверенно зашевелились, как будто просыпаясь. Пятеро служащих стратопорта механически двинулись по направлению к застывшему лайнеру, еще не в силах стряхнуть с себя страшное видение. Пилот спортивной машины, стоявшей у края бетонной полосы, повернулся и зашагал к своему самолету. Грэхем догнал его:

– Скорее! Мне срочно нужно в Силвер Сити – дело правительственной важности!

– Что? – пилот озадаченно уставился на него.

– В Силвер Сити, – настойчиво повторил Грэхем. Он схватил пилота за плечо и потряс, чтобы до того лучше дошло. – Как можно скорее доставьте меня в Силвер Сити!

– С какой стати?

– Черт бы тебя побрал! – угрожающе прорычал Грэхем. – Ты еще будешь качать права, в такое-то время! Выбирай: или ты берешь меня с собой, или твою машину конфискуют!

Властные интонации, прозвучавшие в его голосе, возымели действие. Пилот пришел в себя и поспешно сказал:

– Конечно, я вас возьму! – Он даже не спросил, кто Грэхем такой и зачем ему нужно в Силвер Сити. Торопливо забравшись в кабину стройного двухместного реактивного самолета, он подождал своего попутчика. Из хвостовых сопел вырвалось пламя, спортивная машина побежала по бетонной полосе, оторвалась от нее и под острым углом ушла в синеву.

Цель полета скрывалась за плотной завесой пыли, которая по мере их продвижения медленно, словно нехотя, оседала. Как раз в тот миг, когда самолет с ревом закружил над городом, налетевший порыв ветра разогнал пелену сухой взвеси, и перед глазами открылось то, что еще недавно было Силвер Сити.

Глянув вниз, пилот издал сдавленный возглас, заглушенный воем кормовых двигателей, и снова вцепился в рычаги управления, которые на секунду выскользнули у него из рук. Изрыгая языки пламени и пара из докрасна раскаленных дюз, машина с гулом сделала крутую «свечку». При этом с небольшой высоты Грэхем увидел такое, что внутри у него все болезненно сжалось.

Силвер Сити исчез с лица Земли. То место, где он совсем недавно стоял, выглядело теперь огромным шрамом на лице Айдахо, раной в пять миль шириной, усеянной руинами, по которой – кто ползком, кто падал, кто хромая – с трудом передвигались немногие оставшиеся в живых.

Еще не оправившись от потрясения, пилот стал неуверенно заходить на посадку. Он выбрал ровную полоску песка на северном краю шрама и бросил машину вниз. Вот она коснулась колесами земли, подпрыгнула, снова коснулась земли, накренилась, ее правое крыло зарылось в песок. Машина описала полукруг, правое крыло оторвалось, и она завалилась на правый борт, нелепо задрав левое крыло к небу. И Грэхем, и пилот были невредимы. Они выбрались наружу и теперь стояли рядом, молча осматриваясь.

Всем час назад здесь был оживленный городок, чистенький и уютный, с населением тридцать пять тысяч душ. Теперь же это была равнина, словно вынырнувшая из глубин преисподней, – пустыня, изрытая кратерами, однообразие которой нарушали только невысокие груды кирпича да сплетения искореженных балок. Бледные змейки дыма все еще извивались, покачиваясь в такт отдаленным стонам. То здесь, то там рушились каменные глыбы, с грохотом отделяясь от своих соседей, да со звоном лопались стальные балки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.