# Сверхскорость

Чарльз Шеффилд

Книга есть ни что иное как SF-вариант «Острова Сокровищ». Вам надоели парусники, мушкеты и золотые дукаты? Читайте Шеффилда: только у него вместо парусников – космолеты, вместо мушкетов – бластеры, вместо золота – девушки. При относительном сохранении оригинального сюжета.

«Сверхскорость» – замечательный подарок любителям фантастики. Если вы хотите испытать те же чувства, с которыми перелистывали страницы «Острова сокровищ», прочтите его.

> Роберту Льюису Стивенсону


> Роберту Ансону Хайнлайну

## ПРОЛОГ

Дженизы прибыли.

Две недели спустя они ушли.

Так кто же они, эти пришельцы? Благороднейшие, самоотверженные спасители человечества, каких только можно себе представить, или самые подлые и омерзительные существа в Галактике, чьи дьявольские планы непостижимы для человеческого ума?

Кто же они?

Марк Аврелий Джексон, миллионер, сумасшедший, гений, мой давний коллега по науке и недавний соучастник в преступлении, утверждает, что дженизы злодеи. Все остальные на Земле считают их героями. Что касается меня, то я не знаю.

Пока не знаю. Но благодаря Марку узнаю. И скоро. В худшем случае – за долю секунды до гибели.

Возможно, это звучит дико, но я считаю себя нормальным и разумным, в то время как Марк – безумец, который может стать причиной моей смерти и гибели всего человечества; однако в чем-то я такой же псих, как и он, потому что я не могу ждать ответа. Вопрос: «Кто же они?» накрепко засел в моей голове четыре месяца назад, подобно постоянному зуду, от которого невозможно избавиться.

Я сижу здесь, ожидая нового появления телевизионных камер или конца света, и еще я хочу знать ответ.

Для меня это не просто теоретический интерес. Я был в центре событий задолго до прибытия дженизов, до того, как можно было даже помыслить об их существовании. Более того, по словам пришельцев, именно я и Марк Аврелий Джексон явились причиной того, что они прибыли в Солнечную систему, прибыли как раз вовремя, чтобы убить мечту.

Для меня это была мечта, для Марка – навязчивая идея. Я не согласен, что между этими двумя понятиями есть существенная разница, хотя, возможно, никто больше так не считает.

Давайте теперь вернемся к периоду ДД – До Дженизов.

До того, как пришельцы вынырнули из ниоткуда, большинство людей считало, что мировые космические программы развиваются успешно. Соединенные Штаты построили на обратной стороне Луны базу, обеспечивающую себя почти всем необходимым, с циклом вторичной переработки пищи, воды и материалов, замкнутым на девяносто девять процентов. С Земли доставлялось только наиболее сложное оборудование. После трех неудачных попыток и потери ста сорока семи человек русские основали постоянную колонию на Марсе. Консорциум К-Я организовал смешанную китайско-японскую экспедицию для путешествия к поясу астероидов и еще одну, она сейчас на пути к спутникам Юпитера. Европейское космическое агентство создало своего собственного исследователя – беспилотного, он направляется во второй большой тур с зондами для изучения атмосфер внешних планет.

Средства массовой информации называли это время Золотым веком космических исследований.

Чепуха.

Не удивляйтесь, если я скажу вам, что хоть я и получал деньги из космических фондов, ни одно из упомянутых выше достижений не занимало мои мысли более одной минуты в неделю. Марк и я кипели от злости, когда политики всех стран восхваляли себя в своих речах; мы готовы были плакать, когда мировая пресса назойливо превозносила великие свершения в космосе.

Неужели они не видели, неужели никто не видел того, что так ясно видели мы: даже когда Луна и все остальные планеты будут изучены и освоены, мы все равно останемся на задворках Вселенной?

Если человечество решило всерьез осваивать космос, то Солнечная система не годится даже для разминки. Нам нужно было лететь к звездам и найти способ добраться до них за разумное время. Самая быстрая из существовавших моделей, созданная Лабораторией ракетных двигателей Калифорнийского технологического института и НАСА, – межпланетная автоматическая станция с ионным двигателем (для краткости названная «Потомок звезд»), направлялась тогда к внутренней кромке облака Сорта, но требовалось еще десять лет, чтобы достичь его. Учитывая продолжительность моей жизни, это был, конечно, неразумный срок. Когда станция доберется туда, на расстояние трех тысяч астрономических единиц от Солнца, ее скорость будет составлять лишь один процент от скорости света, а сама она пройдет лишь одну сотую часть пути до ближайший звезды. Путешествие к Тау Кита, одной из самых близких к нам звезд, у которой наиболее вероятно наличие обитаемых планет, для такого корабля продлится тысячелетия. Несмотря на свое название, «Потомок звезд» и его родственники не были и никогда не будут решением проблемы. Они не смогут приблизить человечество к звездам.

Гиперсветовой двигатель – вот решение проблемы. Единственное решение. К сожалению, нельзя было даже упомянуть о гиперсветовом двигателе в научных фондах, которые нас финансировали. Марк попытался сделать это и был высмеян за свои старания. Комиссия советников была совершенно непреклонна. Ничто не может двигаться быстрее света, это «доказано» теорией относительности, поэтому на эти исследования не будет истрачено ни цента. Вместо этого нам следовало тратить деньги фонда на что-нибудь полезное, например, корпение над ионными двигателями или изучение импульсного деления ядер.

– Тупицы! – сказал Марк, вернувшись в лабораторию. – Ничтожные глупцы.

Примерно это же самое он сказал на комиссии, и это ему не помогло.

– Знаю, – сочувственно произнес я. – Кучка идиотов. Пошли их всех к черту.

Я много чертыхался в те дни и без Марка, это было единственное, что я мог делать. Как мой коллега, Марк был физиком высшей квалификации, он изучил самые глубинные основы квантовой механики и теории относительности, вместо того чтобы принимать их за истину. Он сделал это с единственной целью – чтобы найти в них лазейки.

Конечно, они там были. Все, начиная с Эйнштейна, указывали, что эти две теории несовместимы друг с другом. И даже в рамках этой несовместимости структура пространства-времени на субатомном уровне должна представлять собой океан сингулярностей, непрерывно возникающих и распадающихся. Само понятие «путешествия» в такой неравномерной среде, в ее постоянном потоке было бессмысленным, говорил Марк. Это именно ученым советникам из нашего фонда, самоуверенным и самодовольным, нужно пойти и заняться «чем-нибудь полезным».

Я знаю, он был талантливее меня и всех, кого я когда-либо встречал. Когда он сказал, что увидел луч надежды, я поверил ему. Его неудача на комиссии и их насмешки ни на каплю не поколебали моей веры в него.

«Мы должны продолжать попытки, – говорил я. – Покажи им, что они ошибаются».

Он уныло качал головой, но вскоре уже работал усерднее, чем когда бы то ни было. Отказ просто заставил его увеличить усилия. За несколько следующих месяцев он развил теорию дальше, и она выглядела неплохо (я имею в виду – для него, сам я так и не смог ее усвоить).

Правда, следующий шаг должен был сделать я. Моей ролью в нашей команде было улаживание дел, так как Марк был беспомощен в практических вопросах, и разнообразные способы «подмазывания» людей, которые в наши дни носят обобщенное название «человеческие взаимоотношения», были для него совершенно недоступны.

Итак, я все «уладил». С моей, как я говорю себе, обычной эффективностью (иногда я думаю, что единственная вещь в жизни, от которой я не смогу отказаться, – это принять вызов и провернуть дело, которое все считают безнадежным).

С деньгами проблем не было. Марк унаследовал кучу их и не смог найти им применения, но необходимое нам оборудование нельзя было купить. Оно поставлялось только по государственным программам. Поэтому изготовление прототипа и первые малые испытания должны были осуществляться тайно с использованием материалов, незаконно изъятых из обычных утвержденных проектов. Если вам кажется, что это просто, не забывайте, что все работы должны были проводиться в космосе. Без помощи со стороны Управления по изобретениям, которое было у меня в долгу за некоторые услуги, не удалось бы сделать вообще ничего. Но и при этом скрыть все полностью было невозможно. Какой-нибудь ревностный чиновник обнаружит, что заказы на оборудование и его использование не совпадают, и игра закончится. Но задолго до этого я собирался попасть на тот свет или на Альфу Центавра.

Пять с половиной лет отделяло день теоретического озарения Марка от первого испытания в космосе. В этот день мы вдвоем втиснулись в небольшую грузовую капсулу, предназначенную лишь для хранения грузов и условиях невесомости, застыли и уставились на маленький экспериментальный модуль, подлежащий перемещению, предпочитая не глядеть друг на друга.

– Итак? – произнес он.

Я кивнул. Он глубоко вздохнул, пожал плечами и щелкнул выключателем. Модуль беззвучно исчез.

Испытательное перемещение (Марк настаивал на том, чтобы оно не называлось испытательным полетом, поскольку модуль не «путешествовал» сквозь обычное пространство), было задумано как перенос набора датчиков на восемьдесят миллионов километров, в окрестности Марса для съемки нескольких фотографий и возврат в грузовую капсулу. Предполагалось отсутствие экспериментального модуля в течение всего двадцати минут, почти все это время он должен был провести вблизи Марса.

Двадцать минут. Они показались мне длиннее месяца.

Когда маленький экспериментальный модуль вынырнул из ничего, мы оба тяжело дышали. А когда мы изучили собранные им данные, я, по крайней мере, получил больше, чем мог ожидать.

Модуль не проделал путешествие на Марс одним прыжком. Вместо этого, Марк запрограммировал его на периодические переходы в обычное пространство, быстрое навигационное ориентирование и использование этих результатов для следующего перемещения. Полученный в результате набор изображений был потрясающим. Снимки делались каждую сотую долю секунды с интервалами в двести тысяч километров. При рассмотрении в реальном времени, они представляли собой серию кадров, отснятых кораблем, движущимся почти в семьдесят раз быстрее света – со скоростью в двадцать миллионов километров в секунду. Сверхскорость.

В течение следующих двадцати четырех часов я просмотрел эти пленки не менее сотни раз, опьяненный удачей и уверенностью в том, что о Марке и обо мне останется память как о богах. Мы были Новыми Прометеями, людьми, подарившими человечеству Вселенную (как и большинство людей, играющих с огнем, я забыл о судьбе Прометея). Я хотел опубликовать наши результаты немедленно. Я сказал Марку, что у нас более чем достаточно доказательств для запроса на финансирование полной серии практических испытаний.

Тут он уперся и не уступил ни на йоту. Общество не просто вежливо отказалось от его теории или сослалось на нехватку ресурсов для ее проверки. Оно высмеяло его идеи, намекнув, что он чудак, если не хуже. Теперь он хотел организовать пилотируемый полет, лично добраться туда, где никто никогда не был, и сам сделать фотоснимки. Тогда, после возвращения, он пошел бы к скептикам, которые называли его шарлатаном, показал бы им наши результаты и утер бы им нос. Но пока он требовал полной тайны.

Славы и удачи, как видите, ему было недостаточно. Он жаждал мщения.

Мне следовало отказаться от сотрудничества с ним, но он всегда был более горячим человеком, чем я. Мы спорили часами, и наконец, я сдался. Он изложил мне программу Большого Испытания: Марк хотел сделать фотоснимок «Потомка звезд» на расстоянии тысячи астрономических единиц от Земли, на фоне крохотного Солнца и едва видимых планет.

Если поиски ресурсов для малых испытаний были трудными, то новые, требовали пилотируемого корабля, системы жизнеобеспечения, полных комплексов навигации и управления. Эти задачи заставили меня рвать оставшиеся на голове волосы. По правде говоря, я все же получал удовольствие, обманывая одновременно три дюжины людей и организаций, но прошло все же еще шесть месяцев, прежде чем я смог войти в его кабинет и сказать:

– Итак, Марк, ты получил то, что просил. Мы в деле. Пилотируемые испытания по проекту «Сверхскорость» назначены через неделю.

– Ты действительно получил разрешение на полет, Вилмер (так меня зовут)? Как ты уладил это? Я готов был спорить, что это невозможно.

Это было одной из наших главных забот. Похищение оборудования стало рутиной, и нам даже удалось отвлечь внимание от нашей настоящей деятельности, называя корабль в процессе постройки «экспериментальной моделью с двигателем на принципе импульсного деления ядер». Этого было достаточно, чтобы все держались подальше. Предыдущие испытания были достаточно малы по масштабу, и их удалось провести скрытно. Но нынешние нельзя было утаить. Само перемещение не должно было породить сигнал, который можно засечь, но по словам Марка, макроскопические квантовые явления, сопровождающие его, приведут к тому, что вся поверхность корабля будет искриться и сверкать как драгоценный камень на полуденном солнце.

– С ума сойти, – ответил я. – Мне пришлось потратить все деньги на одно это. Не удивлюсь, если нас поймают.

– Это не имеет значения, – сказал он. – Когда мы вернемся из этого путешествия...

Именно в этот момент, когда день славы был уже рядом. Салли Браун из отдела наземных операций без стука ворвалась в мой кабинет, включила маленький телевизор на углу моего стола и произнесла, задыхаясь: «Послания и изображения. Идут из космоса. По всему миру, по сотням каналов. Не с Земли. Со звезд».


Я не знаю, какое впечатление произвели слова Салли Браун на Марка, но во мне они вызвали такие противоречивые чувства, что я захотел все бросить. С одной стороны, прибытие пришельцев и их совершенных технологий сделало бы всю нашу работу последних лет такой же устаревшей, как лошадь с телегой; с другой стороны, я бы получил то, чего так долго ждал: доступ к звездам.

Мы застыли перед телевизионным экраном, ожидая первого появления самих дженизов.

Вместо этого нам показали их корабли изнутри и снаружи и их техническое оснащение. Никаких пришельцев ни сейчас, ни потом. Позднее мы узнали, что они не были уверены в том, что земляне готовы увидеть трехфутовые цилиндры из дрожащего черного желе, увенчанные массой извивающихся желтых спагетти. Вместо этого нам передавали изображения технических устройств.

Довольно странно, но именно вид их кораблей показался невероятным лишь двум людям на Земле – Марку и мне. Видеосигналы были посланы на Землю несколько часов назад с орбиты Сатурна вместе с серией посланий по радио на семи основных языках Земли. В посланиях провозглашались мирные намерения и сообщалось предполагаемое время прибытия на экваториальную орбиту Земли – менее чем через неделю. Послания по радио мы воспринимали. Но корабли...

Марк догадался первым.

– Где же он? – сказал он почти шепотом. – Вилмер, где же двигатель?

Никто, кроме меня, не смог бы понять смысл его вопроса.

Форма определенного технического устройства диктуется исключительно законами химии и физики. Это относится и ко всем двигателям. Например, ракета останется ракетой независимо от того, что приводит ее в движение: горячий нейтральный газ, ионизированные частицы или излучение. Не составляет большого различия и то, что является источником энергии: химический или ядерный процесс. Аналогично, лазер остается лазером, независимо от длины волны и мощности излучения. И изобретенный Марком гиперсветовой двигатель, над которым мы так много вместе трудились, имел свои собственные характерные физические принципы и отличительные черты.

На кораблях дженизов не было ни малейшего следа этого двигателя. Или они путешествовали через межзвездное пространство, используя столь совершенный способ, что мы не могли распознать его, или, что казалось более очевидным для Марка с его параноидальными взглядами, намеренно скрывали всю информацию о своих гиперсветовых двигателях.

Ни Марк, ни я не могли представить себе третьей возможности.

Когда третья возможность была предложена, Марк не поверил этому. Он никогда не верил этому вплоть до сегодняшнего дня.


Теперь ясно, что эту возможность пришельцы внушали нам медленно и осторожно.

Сначала они вывели три своих корабля на околоземную орбиту на высоте пятисот миль и полторы недели ничего не предпринимали, кроме переговоров по радио для уточнения своих познаний в земных языках. В этот период они много рассказывали о себе, ничего не требуя взамен, наших идиоматических выражений. В первый день мы узнали, что они прибыли из системы Тау Кита (Марк и я были правы при выборе цели, хотя эта мысль принесла нам мало удовлетворения). На второй день они дали нам описание их цивилизации на пяти населенных планетах и спутниках и рассказали об их связях с другими, более отдаленными, цивилизациями. Все они, по словам дженизов, были миролюбивыми, доброжелательными и симпатичными, как и они сами.

Пятый день принес нам первое изображение самих дженизов. К этому времени они так хорошо нас успокоили, что реакцией большинства людей на это изображение было сочувствие, из-за того, что разумным существам приходится иметь такой уродливый внешний вид.

Сочувствие несколько уменьшилось, когда дженизы сообщили, что средняя продолжительность их жизни составляет двадцать семь тысяч земных лет. Когда их спросили, не сообщат ли они формулу долголетия землянам, они с извинениями ответили, что формулы не существует. Дженизы всегда были такими долгожителями. Практически все, кроме Марка, поверили им. Уже тогда он был полон мрачных подозрений.

Сногсшибательная новость, сообщенная дженизами в конце второй и последней недели, подтвердила его подозрения. На вопрос во время телевизионной передачи (с момента их прибытия мир жил, прилипнув к экранам телевизоров) об их способе путешествия к солнечной системе, они дали невероятный ответ. Они сказали, что вообще не использовали гиперсветовые двигатели, а применяли высокоэффективные субсветовые двигатели, которые позволяли им достичь более половины скорости света. Их путешествие от Тау Кита длилось двадцать пять лет. Все их путешествия между звездами совершались со скоростью меньше световой.

Хотите верьте, хотите нет, но комиссия из пожилых заслуженных ученых, собравшихся для диалога с пришельцами, была довольна этим ответом. Ученые сказали, что это подтверждает их собственное убеждение в том, что движение со скоростью, превышающей скорость света, физически невозможно. Ничто не может покрыть расстояние между двумя точками быстрее, чем это сделает свет.

Но дженизы извинились и сказали, что дело обстоит не совсем так. Они лично пустились в это длительное путешествие к Земле, вместо того, чтобы послать сообщение, которому могли не поверить или которое могли проигнорировать, по следующей причине: некоторые из земных ученых проводили эксперименты по сверхсветовому движению...

Никто не обращался к Марку Аврелию Джексону или ко мне за помощью или советом, когда прибыли дженизы. Да и зачем? Мы были молоды, не имели репутации и признанных достижений, а на Марке к тому же было клеймо чудака. Даже если бы мы предложили свои услуги, никто бы их не принял и не выслушал того, что мы могли сообщить.

Все изменилось за десять минут, те десять минут, за которые дженизы успели объяснить, что сверхсветовое перемещение не является невозможным, что оно представляет колоссальную опасность. Любой, кто попытается осуществить его, может быть полностью уничтожен по причинам, которые они были рады сообщить нам. Дженизы объяснили далее, что сейчас на Земле делаются такие попытки, и что они прибыли сюда с двумя главными целями: засечь место проведения этих экспериментов и предупредить население Земли о необходимости их прекращения.

Моей первой реакцией было полное недоверие по вполне понятной причине. Если дженизы были в пути двадцать пять лет, то они стартовали за двадцать лет до возникновения теории сверхсветового перемещения. Поэтому они не могли отправиться к Земле только потому, что уловили свидетельства о том, что мы с Марком еще собирались делать.

Но сам Марк, далеко не поклонник дженизов, быстро все мне разъяснил. Он давно уже знал, что любое сверхсветовое перемещение порождает опережающий и запаздывающий потенциалы, подобные тем, которые существует в теории электромагнитного поля. Оба потенциала распространяются в пространстве-времени, уменьшаясь по величине, но опережающий потенциал движется назад во времени. Эксперименты, которые мы считали секретными, могли быть обнаружены дженизами до того, как были проведены.

Они подтвердили объяснение Марка в этой же передаче. Они сумели обнаруживать сигналы на большом расстоянии, даже с Тау Кита. Но только, когда их корабли подошли очень близко к Земле, их оборудование смогло определить точное место их происхождения. Теперь это сделано. Они были рады сообщить, где находится это место, властям Земли.

Они так и сделали и еще несколько минут строго предупреждали о недопустимости сверхсветовых перемещений. Они говорили, что десятка перемещений часто бывает достаточно для возникновения значительных возмущений в данной области пространства.

Сообщив это, они, ко всеобщему изумлению, включили двигатели и начали удаляться от Земли.

Пока их корабли удалялись к Сатурну, они отправили нам прощальное послание, в котором объяснялось, что для молодой цивилизации вредно испытывать значительное воздействие старой и более высокоразвитой. После того как предупреждение было доставлено, наиболее ответственным поступком для них было удалиться и позволить людям идти своим путем. Счастья вам, люди Земли.

Я думаю, что наши ученые и политики были в шоке: они ожидали получить в подарок технологии, а не получили ничего, кроме разговоров. Марк и я тогда не обратили на это внимания, потому что у нас были свои заботы. Через несколько часов после последней передачи дженизов наша лаборатория была закрыта, и ее охраняло такое воинство, которого достаточно, чтобы развязать крупную войну. Нас с Марком арестовали. Нас обвинили в хищении государственного оборудования, незаконном использовании фондов и путешествии без соответствующего разрешения.

Этих обвинений не должно было хватить для содержания нас в заключении. Но их оказалось достаточно. После того, что сказали дженизы, люди не хотели, чтобы нас выпустили на свободу. Но не потому, что, как они думали, мы что-нибудь сделаем, а потому, что пришельцы сказали им, что мы могли сделать.

«Не волнуйся, – говорили мы друг другу: – Нас не могут держать в тюрьме больше одного дня. Верно же?»

Какая наивность! Еще как смогли. Впервые в жизни я понял, что такое охота на ведьм. Я сомневаюсь, что хотя бы один человек из миллиона понял разъяснения дженизов об опасностях сверхсветовых перемещений, но никого это не интересовало.

Сами дженизы указали на нас, значит, мы были виновны. Нас следовало держать под стражей без суда и следствия до тех пор, пока дженизы не возвратятся и не позволят нас освободить.

Лично я не понял, что означало все это предупреждение дженизов, но моим соседом по камере был Марк Аврелий Джексон. Он прекрасно понимал, о чем они говорили, и не поверил ни единому слову.


Марк сообщил свое мнение не только мне. Он рассказал о нем охране, членам наших семей, и, наконец, после двухмесячных усилий с моей стороны, трем представителям прессы, которых удалось уговорить посетить нашу тюрьму строгого режима в Невадской пустыне и взять у нас интервью.

– Гиперсветовой двигатель требует огромного количества энергии, – заявил он троим репортерам. Мы все находились в одной комнате без разделительных барьеров, благодаря тому, что я немало поработал с охранниками и убедил их, что, возможно, мы ненормальны, но совершенно безопасны. В комнате было даже маленькое зарешеченное окно, и в ней находилось всего четыре охранника, еще двое стояли за дверью.

– Огромное количество энергии, – продолжал Марк. – Единственная практическая и даже теоретическая возможность получить такое количество энергии – взять ее из самого вакуума. Нужно только внедриться в него.

– Вы хотите сказать, что можно получить энергию из ничего? – спросил самый молодой из репортеров. У него было открытое, доверчивое лицо. Двое других, мужчина и женщина, не проявили даже малейшей заинтересованности. Я думаю, что они рассматривали эту командировку как неприятную работу, от которой не удалось уклониться.

– Не из ничего, а из вакуума! – напрасно тратил силы Марк. Такое тонкое различие было недоступно для ума всех этих репортеров. Но он все же продолжал: – Энергия, которую можно получить из вакуума, настолько велика, что ее можно считать безграничной. Но дженизы утверждают, что потребление этой энергии вызывает локальное возмущение в пространстве, которое обязательно должно быть снято. Они считают, что потребление энергии в какой-либо точке, превышающее определенный критический уровень, приводит к резкому переходу в состояние с меньшей энергией. Единственным следующим стабильным состоянием является черная дыра. Целая область пространства отделяется при этом от остальной Вселенной.

– Иными словами, – продолжил я, – Вселенная избавляется от возмущенной области, так что область эта исчезает.

Я увидел раскрытые рты и подумал, что мое объяснение не менее туманно, чем у Марка. Но раньше он разъяснял все это мне снова и снова, пока до меня не дошел какой-то смысл. Мое объяснение было предельно упрощено, но оно оказалось более доступно для репортеров.

– Представьте себе Вселенную, заполненную эластичными лентами, – начал я. – В некотором месте кто-то начинает растягивать одну из них. Это то, что мы сделали, когда испытывали двигатель. Можно растянуть ее довольно сильно, и ничего не произойдет. Остальные ленты немного сместятся, и все придет в состояние покоя. Но если продолжать растягивание, наступит момент, когда что-то не выдержит. Лента лопнет. При этом прежнее равновесие не наступит. Из-за разорванной ленты вы будете выкинуты из этой Вселенной.

– Это и имели в виду дженизы, когда предупреждали нас? – спросил молодой репортер.

– Да, это. Но они сказали неправду, – горячо заявил Марк. – Когда я услышал их слова, я заново проделал все вычисления. Нарушение равновесия не происходит. Пространство-время лишь немного перестраивается, возможно, происходит уменьшение локальной кривизны на десять в минус двадцатой степени. Гиперсветовой двигатель вполне безопасен.

– Но это означает, что дженизы лгали нам, – взволнованным голосом произнесла женщина-репортер. – Вы предполагаете, что они не проделали весь путь на этих своих кораблях, или что они не потратили четверть века, чтобы добраться до нас?

– И то, и другое! – выкрикнул Марк. Охранники вздрогнули и проверили оружие. – Они солгали и в том, и в другом. Они не проделали весь путь на этих кораблях и не потратили на это четверть века. Они прибыли с Тау Кита (если это действительно их родина, если они не солгали и в этом) на большом корабле с гиперсветовым двигателем. Они вывели этот корабль на орбиту за Сатурном, где мы не смогли обнаружить его. Затем они перебрались на маленькие медленные ракеты, на которых доползли до Земли.

Марк терял последние остатки чувства реальности, потому что молодой репортер тут же задал ему очевидный вопрос:

– Но зачем им понадобилось обманывать нас? Какая им от этого польза?

– Они не хотят, чтобы мы использовали гиперсветовой двигатель. Они хотят, чтобы мы оставались закупоренными здесь, в Солнечной системе. Они не хотят, чтобы люди путешествовали к звездам. Я думаю, они опасаются нас, потому что мы талантливее их.

Даже мне его высказывание показалось безумным. Но в любом случае он старался напрасно. Если бы даже репортеры поверили ему (а мне было ясно, что они не поверили), они не смогли бы найти редактора, который опубликовал бы эти материалы. Изначально обладая отталкивающей внешностью, дженизы провели слишком мало времени вместе с людьми, чтобы изучить их недостатки. Их замедленная и путаная манера выражаться и очевидное замешательство, которое Марк считал доказательством превосходства нашего, человеческого разума, для большинства людей были привлекательными чертами. Дженизы стали всеобщими любимцами, и о них нельзя было услышать дурного слова. Магазины были забиты симпатичными маленькими лохматыми черными желеобразными цилиндрами; правда, по эстетическим соображениям игрушки не были покрыты отвратительным слоем слизи, который позволял амфибиям-дженизам существовать вне воды.

Когда Марк Аврелий Джексон выступил против дженизов, у него не было ни единого шанса. В конце концов, разве не истратили альтруисты-дженизы многие годы своей жизни только на то, чтобы прибыть на Землю и предупредить людей? И разве им не предстоит ползти назад через световые годы в своих тесных, маленьких, неудобных кораблях еще в течение двадцати пяти лет? Многие ли из землян пошли бы на это даже для спасения ближайших родственников? Особенно для спасения ближайших родственников.

Поэтому, хотя Марк и продолжал говорить, я знал, что он зря теряет время. За свои непопулярные взгляды он не удостоился бы ни дюйма газетного пространства, ни секунды телевизионного времени.

Оказалось, что я ошибался. Один заголовок кричал: «Бешеные псы-ученые упорствуют!» И ниже: «Одобряем смертный приговор для безумных изобретателей».


Марк может быть интересным объектом наблюдения для психологов. Когда его идея гиперсветового перемещения была отвергнута, он удвоил усилия. А когда его еретические взгляды на дженизов были высмеяны, он тут же перешел от предположений к поиску способов доказательства.

– Должен существовать способ показать, что я прав, – заявил он. – Вилмер, давай я попытаюсь кое=что доказать тебе.

Я промолчал. Когда двое заперты в одном помещении, трудно избежать дискуссии.

– Пункт первый, – продолжал Марк. – По моим расчетам, опережающий потенциал, возникший при нашем опыте, должен был быстро затухнуть при движении назад во времени. Дженизы сказали, что они уловили его четверть века назад, но я утверждаю, что он уменьшился до уровня фона и стал неразличимым менее, чем за год. Если я прав, а я в этом не сомневаюсь, они не могли получить сведения о нашем опыте ранее, чем за год до того, как прибыли сюда.

Пункт второй. Они сказали, что прилетели с Тау Кита, и траектория их полета подтверждает это. Даже если это не так, очевидно, что они попали в Солнечную систему извне. От ближайшей звезды нас отделяет более четырех световых лет. Четыре световых года или более за один год означает, что они должны были использовать гиперсветовой корабль.

Пункт третий. Они отбыли две недели назад. Если они действительно собрались пролететь все расстояние до Тау Кита или любое другое межзвездное расстояние на этих субсветовых кораблях, то они находятся сейчас на начальной стадии разгона. Даже обладая самым совершенным двигателем, который только можно себе представить, им потребуется почти год, чтобы достигнуть половины скорости света.

Он уставился на меня:

– Ты понимаешь, что это означает?

– Это означает, что они еще чертовски далеко от своего дома. Они действительно такие альтруисты, как все о них думают.

– Нет! – Если бы представители прессы могли видеть Марка в этот момент, они бы могли считать, что их заголовок «Бешеные псы-ученые упорствуют» вполне справедлив: – Вилмер, это означает, что если они сказали правду о том, как они сюда прибыли и как и куда собираются возвращаться, то любой, обладающий гиперсветовым кораблем, может полететь и перехватить их. Если их нет сейчас на том месте, где они должны быть, то они солгали или о том, что прибыли с Тау Кита или о двигателе. Если ты хочешь знать мое мнение, то я думаю, что они уже дома, неважно, где он находится (а я готов спорить, что это не Тау Кита), и хохочут над доверчивыми землянами.

Я посмотрел на него, потом обвел взглядом невыразительные бежевые стены камеры.

– Давай теперь я попытаюсь кое-что доказать тебе, Марк. Пункт первый. В солнечной системе существует только один гиперсветовой корабль, на него наложен арест, он находится на орбите и строго охраняется, потому что все на Земле боятся его. Если бы они не опасались прикоснуться к нему, то давно уже уничтожили бы его.

Пункт второй. Существует всего два человека, которые умеют управлять этим кораблем. Никто другой никогда даже не приближался к нему.

Пункт третий. Эти два человека заперты в подземной камере в здании, находящемся в центре Невадской пустыни. У них нет ни инструментов, ни друзей, ни денег, ни способа попасть в космос, ни тем более, возможности достичь «Сверхскорости». Забудь об этом, Марк, ты бы ничего не смог сделать, даже за тысячу лет.

– Я знаю, что не смог бы, – ответил он, продолжая внимательно смотреть на меня. Внутри у меня возникло ощущение движения, как если бы недавно съеденный мной завтрак неожиданно превратился в живых червей. – Я знаю, что не смог бы, – повторил он. – Это не по моей части. Но ты, Вилмер, если бы ты...

– Это невозможно.

– Я уверен, что возможно.

– Абсолютно невозможно.

– Ладно, – он поднялся, отошел к своей койке и лег, не произнеся больше ни слова.

Я отошел к своей собственной койке, лег и закрыл глаза. Я подумал, что был не совсем искренен в разговоре с Марком. У меня по-прежнему оставались друзья на свободе и они по-прежнему были у меня в долгу за прошлые услуги. Кроме того, я поработал с нашими охранниками, намекая им на богатство Марка, так что они предоставили нас самим себе, и, в то же время, оказывали небольшие платные услуги, при условии, что они не представляли ни для кого опасности. Что касалось охраны вокруг корабля, то не стоило преувеличивать эту проблему. Пока все считали, что Марк и я заперты здесь, там все были спокойны. Я вздрогнул и прервал размышления на этом месте. Чего хотел от меня Марк? Помочь ему уничтожить нас самих и все человечество в придачу? Но он уже затронул во мне то темное, тайное место, где скрывалось мое истинное "Я". Черви из моего живота пробрались по пищеводу в мозг. Мое воображение разыгралось.

Если бы мы сбежали из тюрьмы, то сразу поднялась бы тревога. Нас бы начали разыскивать. Вдвоем мы бы не смогли уйти далеко от тюремных стен, а тем более попасть в космос. Кроме того, охрана вокруг корабля была бы утроена и приведена в состояние полной боеготовности.

Только одному человеку требовалось попасть на корабль.

И еще очень много чего предстояло провернуть здесь, в тюрьме, чтобы исчезновение одного человека осталось незамеченным.

Значит, бежать должен Марк, чтобы вести корабль, разработать программы, которые позволят осуществить последовательность прыжков, подобных тем, которые доставили экспериментальный модуль к Марсу, и при каждом переходе в обычное пространство искать корабль дженизов.

Я должен был оставаться здесь, чтобы все уладить, но каким образом? Я не представлял себе, как сделать, чтобы исчезновение Марка не было обнаружено раньше, чем он попадет на корабль.

Я открыл глаза, Марк сидел на своей койке, выжидающе глядя на меня.

– Ну как? – спросил он.

– Убирайся к черту, – ответил я и снова закрыл глаза. За кого он меня принимает?

Я пролежал всего три минуты. Необычные вещи иногда удается сделать сразу. На чудеса требуется немного больше времени.


«Немного больше времени» в данном случае оказалось шестью неделями. Все должно быть спланировано точнее, чем при стыковке на орбите пяти кораблей. Я разбил проблему на отдельные части, каждая из которых должна быть решена, чтобы вся операция прошла успешно. Марк должен был исчезнуть из тюрьмы незамеченным. Затем я должен был скрывать его отсутствие, по крайней мере, пять дней. Марку было необходимо столько времени, чтобы покрыть все расстояние от Невады до корабля. Далее, ему требовались документы, чтобы проникнуть на борт корабля и без помех оставаться там. После этого он мог поступать по своему усмотрению.

Я полагал, что подготовка займет год и был готов к провалу в конце этого года. Удивительно, что успех, достигнутый за шесть недель, стал возможен лишь потому, что я находился в тюрьме. Заплатив достаточно денег, а у Марка их было полно, человек в заключении может получить то же, что и на свободе, и даже гораздо больше. Я быстро понял, что тюрьмы являются естественными точками концентрации любой деятельности, какую только можно себе представить, как законной, так и незаконной.

Вы хотите, чтобы Марк Аврелий Джексон принял участие в экспериментах по сенсорной депривации, которые в данное время проводятся в этой тюрьме? Группа университетских исследователей будет рада принять его. Для них один здоровый заключенный мало чем отличается от другого, и рекомендации от охраны им вполне достаточно. Провести кого-нибудь в тюрьму и поместить в камеру сенсорной депривации вместо Марка стоит несколько тысяч долларов. Вывести Марка на свободу в одежде этого человека стоит дороже, но ненамного труднее.

Однако не все так дешево. Вам требуется комплект поддельных документов, подтверждающих, что вы бизнесмен из Невады, отправляющийся в космос по делам, являющимся коммерческой тайной? Нет проблем, кроме денег и их количества. Лучшие изготовители поддельных документов уже ждут вас за решеткой, здесь же в тюрьме.

Еще один элемент головоломки, которую я не знал, как решить, находился на борту самого корабля. Марк не хотел, чтобы кто-нибудь сопровождал его в полете, поэтому нужно было как-то устроить, чтобы он оставался на корабле один достаточно долго, чтобы совершить первое гиперсветовое перемещение.

Пока я обдумывал это, Марк был занят другой проблемой.

– Я надеюсь, что энергетическая установка корабля сохранилась в рабочем состоянии, – сказал он, когда мы переводили часть его денег на анонимный банковский счет. – Было бы очень сложно заново запускать все системы.

Я уставился на него:

– Спасибо, Марк. Это именно то, что мне нужно.

Его новые поддельные документы утверждали, что он является специалистом по промышленной безопасности и отправляется на корабль для отключения опасного ядерного оборудования, чтобы предотвратить взрыв. Имея такие документы и произнеся несколько специальных терминов, можно подняться на борт и не сомневаться, что в радиусе тысячи километров никого не найдешь.

Когда наступило последнее утро, мы пожали друг другу руки, впервые за все наше долгое знакомство. Дверь отперли снаружи. Марк покинул камеру, а прыщавый двадцатипятилетний молодой человек с удивленным взглядом, занял его место. Через час его забрали. На мгновение я подумал, что он, вероятно, не представлял себе, что такое эксперименты по сенсорной депривации. Полагаю, он не заметил большой разницы между ними и обычными условиями своего существования. Я задумался, представляя себе перемещения Марка. Сейчас он, должно быть, приближается к аэропорту, бросив нанятую для него машину и забрав билет. Сейчас он должен быть в космическом комплексе, проходя обычную медицинскую проверку, включающую идентификацию ДНК. Эту проверку он должен был пройти легко, так как я нанял лучшего компьютерного взломщика, который ввел характеристики Марка в нужный банк данных компьютера. Восемь часов спустя он должен был выйти на орбиту, а еще через четыре часа находиться в орбитальном пересадочном корабле на пути к «Сверхскорости».

Телевизор у меня работал круглосуточно. Отсутствие новостей было, конечно, хорошей новостью, до тех пор, пока Марк не достиг «Сверхскорости» и не сделал последнего шага.

У меня было достаточно времени, чтобы подумать, не слишком ли сильна моя вера в Марка. Это был человек, который противопоставил себя нашему миру и противопоставляющий свой авторитет миру дженизов.


В это утро телевидение заработало точно по расписанию. По всем каналам сообщалось о необъяснимом исчезновении корабля. Было очевидно, что люди ничего не понимали в происходящем, поскольку комментарии выражали тревогу за судьбу «инспектора по безопасности», находящегося в тот момент на борту.

Менее, чем через час, меня вызвали на допрос.

Я увидел самого себя по телевизору и с облегчением услышал, что Марк Аврелий Джексон «находится в тюрьме, но недоступен для беседы». Я сказал, что не могу сообщить им ничего полезного. Думаю, что я выглядел взволнованным. Я и был взволнован. А сейчас, в конце дня, ожидая еще одного телевизионного интервью, я смотрю на охрану и на дневной свет, струящийся через маленькое зарешеченное окно, и по-прежнему волнуюсь.

Хотя Марк на своем корабле отбыл всего десять часов назад, он должен был давно уже вернуться. Для того, чтобы проследовать по пути, который, предположительно, проделали дженизы, нашему кораблю потребовалось бы лишь несколько секунд. Даже если учесть короткие паузы между перемещениями, необходимые для перехода в обычное пространство и поиска кораблей дженизов. Марк мог переместиться на половину светового года, – а это намного превышает расстояние, которое те могли пройти на своих медленных кораблях, – и все равно вернуться несколько часов назад.

Странные мысли начали возникать у меня в голове. Предположим, что Марк обнаружил корабли дженизов, и они уничтожили его, чтобы он не смог вернуться и рассказать об увиденном. Мы никогда не спрашивали, вооружены ли их корабли. Потом я понял, что мое предположение совершенно нелогично. Марк мог обнаружить дженизов, только если они сказали нам правду и действительно перемещались в своих медленных кораблях. В этом случае им ничего было скрывать от нас.

Но возможно, Марк, не обнаружив следов дженизов по пути к Тау Кита, решил, что они скрывают свое местонахождение. Ему было бы несложно осуществить второе путешествие к какой-нибудь другой возможной звездной цели. Не достигнув результата, он мог продолжить поиски. Сколько путешествий он мог предпринять, чтобы иметь достаточно свидетельств для доказательства всем на Земле, что дженизы лгали?

Я очень хорошо знаю Марка. Он любит быть всегда во всем абсолютно уверенным. Он не станет рисковать, чтобы не быть опять высмеянным. Я бы сделал один вылет и успокоился. Он мог решить сделать дюжину.

Это неизбежно приводит к следующей мысли. Десятка гиперсветовых перемещений, согласно дженизам, достаточно для возникновения «значительных возмущений» в области пространства.

Насколько большой области? Дженизы говорили о коллапсе в черную дыру части пространства-времени и об отделении этой области от остальной Вселенной. О коллапсе какой области они говорили – размером с корабль, планету. Солнечную систему? Происходит ли коллапс мгновенно или медленно и спокойно? Будет ли сам корабль находиться внутри этой области или вне ее? Мог ли Марк и его корабль, оказавшись снаружи, стать единственным во Вселенной свидетельством существования человечества?

Я не готов отвечать на такие вопросы. Я хотел бы, чтобы Марк был здесь и убедил меня, что дженизы солгали, что я говорю чепуху и что беспокоиться не о чем.

Меня утешает вид заходящего солнца – я смотрю на него, как обычно, сквозь маленькое зарешеченное окно.

Но я хочу, чтобы быстрее наступили сумерки. Я хочу посмотреть на звезды.

## Глава 1

– Расскажи все как было, – сказала доктор Эйлин. – Все как было, пока ты ничего не успел забыть.

– Зачем?

Мне страсть как не хотелось делать этого. В первую очередь потому, что я не знал, как.

– Затем, что людям это будет интересно даже через сто лет.

– Но это же... – Я замялся. В самом деле, что? Скучно? Мне-то все это скучным не казалось. Но другим... – Кому захочется читать такое?

– Всем. Тут им и опасность, и предательство, и отвага, и смерть. Не было еще таких, кто не хотел бы читать об этом.

– Но почему именно я? Я не умею описывать вещи и события. У вас вышло бы гораздо лучше.

Доктор Эйлин положила руку мне на макушку и взъерошила мне волосы. Терпеть не могу, когда она так делает. Если бы я стоял, она бы не дотянулась.

– Если ты хочешь сказать, что у меня больше опыта, ты прав. У меня все получится глаже и правильней. Но ты гораздо моложе меня, и твоя память должна быть раз в десять лучше моей. И главное, большая часть того, что я написала бы, известна мне, так сказать, понаслышке. Это значит, я только слышала об этом, но не переживала сама с начала до конца – так, как это пережил ты и ты один. Так что лучше тебя никто не расскажет. Придется уж тебе потрудиться.

И она вышла, оставив меня наедине с диктофоном.

* * *

Когда спустя четверть часа она вернулась, я не продвинулся дальше слов: «Меня зовут Джей Хара». На этом я застрял. В голове теснились воспоминания о сокровищах Пэдди, двух полулюдях Дэне и Стэне, о космопорте Малдун, о Лабиринте, о Мел Фьюри, о полете на Сверхскорости и обычном полете. Но рассказать об этом у меня не получалось.

Доктор Эйлин подсела ко мне.

– Какие-нибудь сложности?

– Я не знаю, как об этом рассказывать.

– Уверена, что знаешь. Начни с чего угодно. Пойми, Джей, ты ведь не строишь дом, где стены можно возводить только после того, как уложишь фундамент, а настилать крышу – не раньше, чем закончишь стены. Ты можешь начать с чего хочешь, и возвращаться к этому с дополнениями и поправлять то, что, как тебе кажется, ты описал неверно. И если потребуется написать правильнее, я помогу тебе. Ты только начни. И никаких «но». Давай.

На словах все было очень просто. Наверное, для нее это и было простым делом. Но мне ненавистна была сама мысль о том, что она может взять то, что я расскажу, и поменять там что-нибудь, и оставить все это под моим именем. Поэтому я заставил ее пообещать, что она только подправит там и здесь, если я чего-то неясно напишу. Так я начал свой рассказ – с того момента, с которого он только и мог начаться.

* * *

Меня зовут Джей Хара. Мне шестнадцать лет. Первые мои воспоминания – это моя мать и озеро Шилин. Мать выводит меня на крыльцо, обращенное к озеру, и мы смотрим, как зимнее солнце отражается на водной глади или вспыхивает на чешуе выпрыгнувшей из воды летучей рыбы. Иногда рыбы вылетали на берег и попадали к нам на сковородку. Но в озере их от этого не убавлялось.

Озеро было широкое, и когда я был совсем маленьким, мне казалось, что оно тянется до края света, хотя временами, когда воздух был тих и особенно прозрачен, можно было разглядеть вдали очертания башен и куполов. И самое замечательное – когда небо вечерами темнело, а ветер стихал, мать изредка выводила меня на улицу и говорила:

– Смотри, Джей! Вон там!

Она показывала куда-то пальцем, но вначале ничего не было видно. Спустя несколько минут где-то на том берегу озера начинал расти розовый столб. Он рос, рос и упирался в небо.

– Тебе отсюда не видно, – говорила мать, пока я не отрываясь смотрел на бесконечно высокую колонну, – но там, на самом верху, корабль. – Она улыбалась и продолжала: – Он летит все выше и выше – к Сорока Мирам. Когда-нибудь ты вырастешь, Джей, и твое место будет там. Ты будешь путешественником, таким, каких еще не бывало.

К тому возрасту, когда мне исполнилось девять лет, я сильно расширил свои познания о путешествиях и путешественниках, но мне представлялось, что этот род занятий и вполовину не так замечателен, каким описывала его мать. И все потому, что некоторых космических путешественников мне довелось видеть. Раз в месяц или в два какой-нибудь странник заглядывал в наш дом. Все они приходили по пыльному проселку из города Толтуна, что находился в получасе ходьбы по берегу озера. Все они были мужчины; ни один из них не походил на другого, и все же в некотором отношении они были схожи. Я научился распознавать их по дряблым, трясущимся телам, по красным лицам со вспухшими жилами или по ужасному, разрывающему горло кашлю.

И это были прославленные путешественники по Сорока Мирам! Я ясно видел их болезненную внешность, но моя мать, похоже, этого не замечала. Стоило одному из них показаться на дороге, как мать совершенно преображалась. Ничто иное – только появление этих хрипящих несчастных могло превратить ее из сильной женщины с независимым характером в хрупкое беспомощное создание.

– Не будет ли вам трудно помочь мне управиться с этой корзиной? – говорила она, застенчиво трогая незнакомца за рукав. – Мне только в дом занести... – и сама смеялась над своей притворной хрупкостью.

Не было случая, чтобы кто-то отказал ей, хотя зачастую ноша была тяжелей пришельцу, нежели матери (или даже мне). И стоило мужчине оказаться в нашей маленькой гостиной, как мать буквально расцветала. Бледные щеки окрашивались нежным румянцем, рыжие волосы водопадом ниспадали до пояса. Менялась даже ее походка: мать начинала двигаться легко и плавно, покачивая бедрами. Вечером она спускалась в погреб и возвращалась с бутылками самых лучших вин в дополнение к обильному и более изысканному, чем обычно, обеду. И еще одно: Дункан Уэст, дядя Дункан, обыкновенно проводивший в нашем доме почти каждый вечер, исчезал таинственным образом.

Я понимаю, это должно показаться глупым (тому, кому вдруг взбредет в голову прочитать эту историю). Разумеется, теперь я хорошо понимаю, что все это означало. Но я не знал этого тогда. Для меня дядя Дункан с первых моих дней был непременной деталью нашего домашнего быта. Это был крупный, легкий на подъем человек, постоянно улыбающийся и известный мне как «Дядунка» – мне было всего два года, и я не мог выговаривать его имя целиком. Так что появление в доме незнакомого мужчины и исчезновение Дункана Уэста (возвращавшегося несколько дней спустя, когда гость уже исчезал) были для меня двумя самостоятельными фактами, которые я не пытался связывать друг другом.

Глупо? Возможно. Но не думаю, чтобы большинство девятилетних детей отличалось от меня в этом.

Что же касается меня, я любил, когда гость оставался у нас. И не только из-за вкусного обеда. Отчасти причиной этого была перемена в моей матери. Она становилась смешливой девушкой, полной обаяния и веселья, с сияющими глазами и лихо развевающимися кудрями. Другой же причиной были сами мужчины – кто бы они ни были, они приносили в наш дом истории из глубин космоса.

Впервые услышал я про Лабиринт от высокого, костлявого человека с ярко-алыми следами ожогов от низа шеи (ниже не было видно из-за наглухо застегнутой рубахи) и до поросшего редкими волосами затылка.

– Они зовут планеты Сорока Мирами, – произнес он. Мы как раз заканчивали обильный обед, а незнакомец и мать допивали уже вторую бутылку вина. Странника звали Джимми Гроган, и, хотя обращался он преимущественно к матери, подозреваю, что истинным слушателем был я – мать и так слышала все это раньше.

– Это верно, но только если считать Лабиринт за один мир, – продолжал он. – Но если посчитать все, что в него входит, наша система будет скорее Четырьмя Тысячами, нет. Четырьмя Миллионами Миров.

ЛАБИРИНТ. Мать поглаживала руку Грогана там, где на сгибе локтя на месте старого ожога розовела молодая кожа. Но мысли его были где-то далеко-далеко.

– Там лежат несметные сокровища, – сказал он. – Надо только знать, как найти их. Думаю, именно это снова и снова влечет людей в космос. – Он вздохнул и одним глотком опорожнил стакан красного вина. Неожиданно он посмотрел на меня в упор. – Ты только представь себе, Джей. Огромное скопление маленьких мирков, больше, чем ты можешь сосчитать, и все почти на одной орбите, так что кораблю приходится буквально продираться сквозь их месиво, никогда не зная, где и когда ему грозит столкновение. Но если ты только осмелишься остаться в Лабиринте и если тебе посчастливится найти нужный мирок, ты вернешься на Эрин самым богатым человеком Сорока Миров. И тебе не нужно будет больше работать.

В то время отличия солнца и звезд от планет и астероидов только-только начинали укладываться в моей голове, так что рассказ о Лабиринте дошел до меня не целиком. Но одно слово из этого рассказа прозвучало для меня ясно и отчетливо.

– Сокровища, – сказал я. – Вы имели в виду золото?

Он едва посмотрел на меня, повернулся к матери и рассмеялся своим скрипучим, кашляющим смехом.

– Золото! Ну, Молли Хара, ты и забиваешь мальчишке голову всякими сказками. Дальше некуда, разве только гномы, да Золотой Горшок, что на том конце радуги.

– Нечто более редкое, чем золото, – обернулся он ко мне, – и куда более ценное. Что золото, его и здесь, на Эрине достаточно. Зато в Лабиринте можно найти любой легкий элемент в момент творения, даже те, каких здесь не найдешь. Знавал я людей, которым повезло наткнуться на литий, или магний, или алюминий. И это еще цветочки. Там лежит сокровище давно минувших дней – находятся такие, что говорят, будто в Лабиринте можно отыскать Сверхскорость, которая...

– Сверхскорость! – не выдержала мать. – Ну, Джимми, и ты еще смеешь обвинять меня в том, что это я забиваю его голову ерундой! Ладно, хватит об этом. – Она поднялась с места, опершись на плечо Грогана одной рукой и похлопывая его по щеке другой. – Ладно, Джей, уже поздно и тебе давно пора спать. Поднимайся к себе. Нам с мистером Гроганом надо еще поговорить.

Я не стал спорить. Весь стол был завален тарелками, стаканами и бутылками, и надо было пользоваться случаем, пока мать не спохватилась и не заставила перемыть их все. Я еще успею расспросить о Сверхскорости утром, прежде чем встанет мать. Когда у нас бывали гости, мать обыкновенно вставала поздно.

Однако вышло так, что мне так и не удалось ни о чем расспросить Джимми Грогана, ибо на следующее утро он встал спозаранку, чтобы вернуться в космопорт на том берегу озера.

А вскорости после полудня во входной двери возникло широко улыбающееся лицо Дункана Уэста. Я давно уже усвоил, что нет смысла обращаться к Дядунке за информацией, будь то Сверхскорость или что угодно другое из отдаленного прошлого. С вопросами пришлось обождать.

## Глава 2

Насколько мне известно, Джимми Гроган никогда больше не возвращался в наш дом. Он провел у нас всего одну ночь, но в жизни моей он сыграл весьма важную роль. Он разбудил во мне любознательность. Только после его визита я обратил внимание на то, что дядя Дункан обязательно исчезает, стоит в доме у матери появиться другому мужчине, и что он возникает словно из ниоткуда, стоит тому уйти.

И, конечно, именно от Грогана услышал я впервые слово, с которого все началось: «Сверхскорость».

Странники из космоса продолжали гостить по одному у матери: иногда они появлялись чуть не каждую неделю, иногда никого не было почти полгода. Они могли провести у нас от одной ночи до целой недели. Когда я стал постарше, я иногда отваживался расспрашивать их о том, что происходит «там, в космосе». Но я уже становился помехой матери. Ибо, когда мне исполнилось десять, она во избежание лишних вопросов начала отсылать меня на то время, когда у нее был гость, к старому дядюшке Тоби в Толтуну. Мне не разрешалось возвращаться домой до тех пор, пока гость не уйдет. «Ты уже достаточно взрослый, Джей», – вот и все объяснения, что я мог получить от матери или дядюшки Тоби.

За эти годы я набрался некоторых сведений о космосе и Сорока Мирах, но все они были настолько отрывочными, что я даже не помню, что и откуда я узнавал. Впрочем, не так уж это и важно, ведь доктор Эйлин сказала мне, что я могу располагать события в любом удобном мне порядке. Ну что ж, поймаю ее на слове и расскажу о том, что я знал – или считал, что знал, – к шестнадцати годам, когда на сцене появился Пэдди Эндертон.

Мир моего детства ограничивался матерью, и домом, и озером Шилин, и городком Толтуной – вот, пожалуй, и все. Позже я узнал, что все это – лишь малая толика огромной Вселенной. Мы жили на западном берегу озера Шилин, вытянутого с севера на юг, причем наш дом находился ближе к южной его части. Можно было выйти из нашего дома и за три дня, обогнув озеро с юга, дойти пешком до космопорта. Такое же путешествие, но по северной дороге, занимало никак не меньше двенадцати дней. А кругосветный переход вокруг Эрина (конечно, если путешественник сможет пересечь моря и океаны, рядом с которыми нашего озера даже не заметишь) занял бы, наверное, тысячу дней.

Для меня было большим потрясением узнать, что существуют самолеты, способные облететь всю планету за один день, так что солнце всю дорогу будет над головой.

И Эрин был только частью всего остального. Наш мир – один из многих, обращающихся вокруг нашего солнца, Мэйвина. Мы живем на шестой от солнца планете, одной из двенадцати внутренних планет. Затем следует огромная планета, Антрим, космос вокруг которой чист (так называемая Брешь). За Антримом расположен Лабиринт с бесчисленным множеством крошечных мирков-астероидов; их так много, они так теснятся на орбите, что никто и никогда не пытался сосчитать их или дать им названия. Следом за Лабиринтом идет еще одна гигантская газовая планета, Тайрон, а за ней – двадцать четыре замерзших и безжизненных планеты Внешней Системы завершают список Сорока Миров.

Для нынешних космоплавателей пределом дальности были внешние планеты, куда время от времени совершались вылазки в поисках редких на Эрине легких элементов; большинство же полетов ограничивалось орбитой Тайрона. Дальше не летал никто. Но когда-то, поколений десять назад, существовала Сверхскорость. В те времена путешествия к дальним звездам, торговля между звездными системами были обыденным явлением. И так было до того дня, когда корабли со звезд вдруг прекратили появляться в системе Мэйвина.

Это может показаться странным, но, зная все это, я тем не менее интересовался не столько Сверхскоростью, но космолетчиками, что рисковали своими жизнями в пределах Сорока Миров. Сверхскорость, если и существовала когда-то, была все же чем-то ушедшим давным-давно – мать, когда я приставал к ней с расспросами, вообще отрицала ее существование; дядя Дункан, да и многие другие говорили то же самое. Зато космолетчики были реальны, осязаемы. Они были сейчас, они дразнили мое воображение. Без Сверхскорости я мог и обойтись. Космос же лежал передо мной.

Когда мне исполнилось пятнадцать, мне, наконец, разрешили пользоваться нашей маленькой парусной лодкой, что стояла у пристани прямо перед нашим домом. Разрешили, но при условии, что я буду следовать трем нехитрым правилам: не отплывать далеко от берега, не выходить в плохую погоду, не плавать после наступления темноты.

И коль скоро уж я собираюсь быть честным – а только так и можно рассказать о том, что произошло, – самое время признаться: я нарушал эти правила. Все три. Правда, я не позволял этого себе, когда жил дома, и мать могла приглядывать за мной.

Но стоило в доме появиться новому гостю, как я начинал собирать свои вещи, чтобы перебираться к дядюшке Тоби, непременно спрашивая при этом: могу ли я отправиться в Толтуну по воде, не отходя далеко от берега. И если погода была хорошей, мать обычно не возражала. Тогда я был свободен от ее опеки на срок от дня до недели, а старый дядюшка Тоби – подслеповатый, глуховатый, да и нетвердый на ноги – бывал только рад спровадить меня с глаз долой с утра и до позднего вечера.

Очень скоро я методом проб и ошибок узнал, что можно, а чего нельзя делать на озере. Идеальным для плавания под парусом был сильный ровный ветер с севера. Он позволял мне плыть прямо через озеро, не делая галсов, и возвращаться тем же путем. Так я мог затратить на переход к восточному берегу всего два часа, и еще два – на дорогу обратно домой. И тогда у меня оставался почти целый день на то, чтобы быть там, где мне хотелось быть: в космопорте Малдун.

В первое свое плавание туда я слишком трусил, слишком боялся опоздать обратно, чтобы побывать в самом космопорте. Я так и не сошел на берег. Я сидел в лодке, жевал свой завтрак и не отрываясь смотрел на загадочные здания и сооружения на берегу. Их было множество, и я понятия не имел, для чего они все предназначены. Разумеется, больше всего мне хотелось увидеть старт или посадку корабля, но ничего похожего на это не было и в помине. После полуторачасового ожидания, прерываемого только моим неуклюжими попытками притвориться удящим рыбу или чинящим лодку, стоило кому-либо спуститься к причалу (к нему были пришвартованы большие грузовые баржи), я неохотно отчалил обратно в Толтуну. В тот раз я вернулся в дом дядюшки Тоби рано – к нашему обоюдному неудовольствию – и мне пришлось убивать весь остаток дня.

В следующую попытку я вел себя смелее. Поскольку никаких знаков, запрещавших мне сходить на берег, не было, я привязал лодку к краю причала и отправился в космопорт. Почти сразу я наткнулся на щит, наглядно показывавший план всего комплекса. Он был поставлен здесь для людей с озерных барж, но сослужил добрую службу и мне. Я изучал его до тех пор, пока не получил общего представления о том, где и что находится. Только тогда я двинулся дальше. Остаток дня прошел, словно в волшебном сне.

Первой моей целью были огромные стартовые площадки. Даже на расстоянии видел я окружающие их пышки с коммуникационными системами. Невидимыми моему глазу оставались решетки под их основанием, ожидающие чудовищного импульса энергии, что оторвет корабль от земли или, напротив, плавно опустит его. После нескольких минут колебаний я подошел к защитной ограде. Я ждал довольно долго и в конце концов сообразил то, что мог бы знать и раньше, исходя из опыта – то, что запуски и посадки происходят ближе к закату. Все, что я видел сейчас, было всего лишь обычной подготовкой.

Я пошел дальше, к огромным куполам ремонтных доков. Я не осмеливался зайти внутрь – там было слишком много людей, чьей работой, похоже, было только следить за тем, что делают другие, – но я заглядывал в раскрытые ворота ангаров и замирал при виде ремонтников, ползавших по поверхности кораблей-челноков, каждый размером с наш дом. В немом восторге глядел я на то, как монтируют на их днище сверкающие панели отражателей. После запуска их можно снять и оставить на высокой орбите, если челноку надо идти дальше в космос. Большинству нормальных людей эти панели показались бы просто большими вогнутыми блюдами, но мне, знавшему их назначение, казалось, будто я никогда еще не видел ничего столь прекрасного.

В то посещение космопорта я вряд ли обращал внимание на вмятины и царапины на бортах кораблей, на заплаты, на неровные сварные швы. В голову мне и прийти не могло, что столь потрепанные снаружи корабли могут и внутри быть не лучше.

В конце концов один из людей у ворот обратил на меня внимание и двинулся в мою сторону. Я не сделал ничего плохого, но на всякий случай поспешил к одному из больших, крытых металлическими панелями зданий, что служили одновременно торговым центром и рестораном.

Я вошел внутрь и в первые же тридцать секунд увидел больше космолетчиков, чем, я думал, их существует на свете.

Они сидели на табуретках за столами с едой и питьем или стояли, прислонившись к голым металлическим стенам. И они говорили, говорили... В зале стоял гул от их разговоров – о космосе! Мне хотелось слышать каждое их слово.

Вот только люди, раз посмотрев на меня, уже не сводили с меня глаз. Я был чужой здесь – не из-за возраста (тут было полно мальчишек не старше меня, разносивших еду и питье), но из-за моего платья. Все остальные были либо вдвое старше меня, либо одеты в форму обслуживающего персонала: белую куртку и голубые брюки в обтяжку.

Все больше людей смотрели на меня. Пора было уходить. Я торопливо вышел из ресторана и вернулся на берег, исполненный решимости по возвращении домой попросить мать сшить мне белую куртку и голубые штаны.

По возвращении домой... С этим вышла загвоздка. Я позабыл о времени, более того, я забыл, что ближе к вечеру ветер обычно стихает. Я поднял парус, но лодка почти не двигалась с места.

Вот так я впервые увидел космический старт вблизи.

Сумерки над озером начали сгущаться еще до того, как я отчалил. Я без труда находил дорогу: Толтуна издалека угадывалась по цепочке огоньков на другом берегу озера. Я не преодолел и десятой части пути, когда все за моей спиной внезапно осветилось. На мой белый парус упал странный фиолетовый отсвет, и все в лодке окрасилось в причудливые, неестественные цвета.

Я обернулся. Балансируя на верхушке ослепительного фиолетового столба, в небо поднимался корабль. Подъем был медленный, почти торжественный. Я был на достаточно близком расстоянии, чтобы видеть отраженный луч – тонкую струю плазмы, движущейся (как я знал) почти со скоростью света. Она была светлее, бело-голубого цвета, и упиралась точно в центр мощного стартового лазера. Через водную гладь до меня доносился треск ионных разрядов.

И вдруг моя лодка дернулась и набрала ход. Не знаю, чего было больше, ветра или мощного потока энергии, истекающей со стороны космопорта. Ко времени, когда фиолетовый столб исчез, мы уже двигались с приличной скоростью. Спустя два часа я привязывал лодку к одному из причалов Толтуны. Я поднялся на холм, к дому дядюшки Тоби – и узнал, что он не так уж слеп и глух, как я надеялся.

– И где это ты шлялся? – спросил он, стоило мне ступит на порог, и добавил, прежде чем я успел открыть рот в свое оправдание: – И пожалуйста, без этих вымышленных историй, Джей Хара. Ты был на том берегу, не отпирайся, и все это в темноте. А бедная Молли тут с ног сбилась в поисках сына.

– Мама знает, что меня не было?

– А как ты думаешь, с чего она беспокоилась? Она заходила ко мне днем. Она хочет, чтобы ты вернулся домой так быстро, как только можешь. И как по-твоему я выглядел, если мне и сказать-то ей нечего насчет того, где ты и когда будешь обратно?

– Откуда ты знаешь, что я плавал через озеро?


– Где еще быть мальцу, который во сне и наяву грезит космосом и у которого есть лодка? Ты обедал?

– Нет. Я ничего не ел с самого завтрака.

Я ожидал обеда или хотя бы сочувствия. Но Дядюшка Тоби фыркнул и сказал только:

– Ну что ж, ты сам виноват, не так ли? Обед был, да сплыл. Ступай домой – и пешком. Пешком, понял?

– Но у мамы ведь гость. Я думал, он задержится не меньше, чем на три дня.

– Задержится. Но это особый случай. Марш домой, Джей. И если тебе повезет, Молли, может статься, накормит тебя.

Дядюшка Тоби уже собирал мой маленький рюкзачок. Я двинулся в путь. Было облачно, темень стояла непроглядная, но и заблудиться было невозможно. По правую руку от меня всю дорогу было озеро. Дорога вела из Толтуны к нашему дому и кончалась прямо у дверей. Она была пуста. Я старался идти быстрее: стояла уже поздняя осень, а ночи у нас холодные.

Моя голова была полна воспоминаниями о Малдунском космопорте, о ночном старте, о ночном плавании в Толтуну. Не помню, чтобы я думал о странном желании матери вернуть меня домой в то время, как у нее гость.

Но когда я, наконец, оказался дома и смог пообщаться с Пэдди Эндертоном, то, что мать хотела иметь меня рядом, стало казаться совершенно естественным.

## Глава 3

С тех пор, как я последний раз оставался дома, пока мать развлекала кого-то из своих гостей, прошло пять лет. За это время я, должно быть, изменился в смысле восприятия того, что вижу. Ибо с первого же взгляда человек, сидевший в нашем лучшем кресле, показался мне непохожим на тех, кого мне доводилось встречать раньше.

Когда я открыл дверь, он нервно откинулся на спинку кресла, а потом резко обернулся, чтобы взглянуть на вошедшего. Я увидел массивную голову, украшенную темной шевелюрой и пышной бородой. Голова красовалась на широченных плечах и самой мощной шее, какие мне только приходилось видеть у космолетчиков. Его лицо было чрезвычайно бледно и лишено обычных для работавших в космосе вздутых вен и ожогов. Зато на нем было странное выражение – смесь удивления и подозрительности.

Но самая разительная перемена произошла с матерью.

– Ну что ж, почти вовремя, – сказала она. – Мистер Эндертон, это мой сын, Джей. Он поможет вам поднять наверх ваши вещи. Он сильный, он справится.

И ни слова о том, где я был или почему пришел так поздно. Мне это было очень даже с руки. Однако еще более странным было поведение матери по отношению к гостю. Того сияния, какое она обычно излучала при появлении в доме новых мужчин, не было и в помине: не было ни кокетливого наклона головы, ни якобы случайных мимолетных прикосновений, ни стреляющих глазок. Напротив, вид у нее был совершенно деловой.

– Возьми это, Джей, – махнула она рукой в сторону двери. – Мне этого не поднять.

Еще входя, я обратил внимание на большой сундук – не обратить на него внимания было невозможно, поскольку он почти полностью перегородил вход. Если мне было суждено тащить его наверх, то уж никак не в одиночку. Но Пэдди Эндертон был уже на ногах и направлялся ко мне. Теперь я увидел, что сидя он производил обманчивое впечатление. У него были богатырские голова и торс, но ноги оказались такими короткими, что ростом он был не выше меня.

– Значит, ты и есть Джей, – без особой приветливости сказал он. Взгляд его был тяжелым, оценивающим. И ни намека на рукопожатие. – Ну что ж, ты и впрямь не хиляк. Взялись?

На столе еще стояли остатки обеда, и, будь у меня выбор, я бы сначала поел. Но Эндертон уже взялся за ручку на боковой поверхности сундука. Мне ничего не оставалось, как взяться за другую; я ожидал, что не смогу даже сдвинуть сундук с места, однако к моему удивлению дно его настолько легко оторвалось от пола, что я даже усомнился в том, что Эндертону действительно нужна моя помощь.

Но она ему не помешала. Мы втащили сундук по лестнице на второй этаж. Мне это показалось плевым делом, а вот Эндертон задыхался на каждым шагу. На верхней площадке он к моему удивлению повернул налево.

Чтобы мое изумление было понятно, надо сказать, что в нашем доме было три спальни. Та, что выходила окнами на озеро, была моей. На другую сторону выходили спальня матери и маленькая, гостевая.

Слева от площадки была одна дверь – в мою комнату. И, когда мы вошли в нее, я увидел, что из комнаты исчезли все мои пожитки.

– Все правильно, – мать поднималась по лестнице следом за нами. – Мистеру Эндертону подходит только комната с видом на дорогу. Поживешь пока в гостевой комнате, Джей. Я перенесла твои вещи. Это ненадолго.

На сколько? Выселять меня из моей собственной комнаты всего на пару дней казалось совершенным абсурдом.

Мать, наконец, посмотрела на Эндертона, но кроме простого вопроса во взгляде ее ничего не было.

Он опустил свой угол сундука на пол и выпрямился, с хрипом переводя дыхание.

– Я же говорил, – выдавил он из себя наконец, – я еще не решил. – Он прижал руку к груди, лицо его стало еще бледнее. Наступившая пауза длилась довольно долго.

– Я еще не решил, – повторил он наконец. – Недели три-четыре.

Он не сказал больше ничего, но стоял, задыхаясь и потея, и поминутно бросал взгляды на закрытый сундук. Видно было, что он ждет, и спустя несколько секунд мать кивнула мне:

– Пошли, Джей, – сказала она и первая начала спускаться по лестнице.

– Но он же ужасен! – взорвался я, стоило нам оказаться в гостиной, за пределами слышимости из спальни. – Как ты позволила ему остаться даже на ночь, не то что на месяц?

Мать не отвечала. Она накладывала в тарелку холодное мясо и хлеб.

– Ладно, Джей, – неохотно сказала мать, протягивая мне тарелку. Не спорю, Пэдди Эндертон – совсем не то, что я ожидала. Но он обещал платить гораздо больше, чем любой другой. И к тому же за сущую ерунду.

– Ничего себе ерунда! Ты его кормишь, верно? И ты позволила ему жить в моей комнате.

– Это... это особый случай.

– Не сомневаюсь. Только почему ты не оставила меня жить у дядюшки Тоби до тех пор, пока он не уедет?

– Чтобы ты шатался под парусом по всему озеру, пока твой бедный старый дядька места себе не находит? – Впрочем, голос у матери был не сердитый, а скорее задумчивый. – Просто мне спокойнее, когда ты здесь. Да и дяде Дункану. Ну ладно, ешь побыстрее и убери потом со стола. Я иду спать.

Да, похоже, в этот вечер мать решила добить меня сюрпризами, думал я, обедая в одиночестве и убирая за собой посуду. Выходит, в доме буду не только я, но и дядя Дункан – дело вообще неслыханное, учитывая то, что у нас гость.

Впрочем, все это было слабым утешением за лишение меня моей собственной комнаты. И любви к Пэдди Эндертону вовсе не прибавилось, когда, войдя в гостевую комнату, я обнаружил там все свои вещи, второпях распиханные по полкам.

Но даже это не помешало мне заснуть, стоило лишь опустить голову на подушку. Слишком уж длинным выдался прошедший день, слишком много всего произошло. Я воскрешал в памяти плавание к Космопорту Малдун, величие космического старта, обратное плавание в темноте, шелест воды по бортам лодки... Последняя мысль была о лодке. Она осталась у причала в Толтуне. Завтра надо сходить туда и пригнать ее домой.

* * *

С этой же мыслью я проснулся. Начинало светать. В доме было тихо. Если я поспешу, то успею в Толтуну и обратно до того, как проснется мать.

Я быстро оделся, спустился вниз, направился к двери и чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда из дверей кухни на меня выплыла чья-то фигура.

Это был Пэдди Эндертон, а в правой руке он сжимал большой кинжал.

– Ха! – произнес он. – Так это ты. – Он опустил нож. – Я как раз собирался позавтракать. Что это ты делаешь в такую рань?

– Вчера вечером я оставил свою лодку в Толтуне. Я собирался пригнать ее сюда.

– Ты управляешься с парусом, да? – спросил он, помолчав. – Что, хочешь стать матросом или рыбаком?

– Надеюсь, нет. – Я хотел уйти, но что поделаешь, приходилось быть вежливым. По крайней мере в это утро он говорил со мной как с человеком. – Мне хотелось бы стать космолетчиком. Как вы.

– Что еще? – Кинжал дернулся вверх, лезвие нацелилось в мою сторону. – Кто тебе сказал, что я космолетчик?

– Никто.

– Тебе кажется, я похож на космолетчика?

– Нет, не похожи. Не внешне, – меня пугал не столько кинжал, сколько его взгляд, – но по тому, как вы дышите. И все прошлые мамины гости – они тоже были космолетчики.

– Прошлые гости? – Его бледное лицо порозовело, дыхание сделалось еще более хриплым. – У вас здесь были гости-космолетчики?

Хотелось бы мне, чтобы мать была рядом и объяснила ему все, но до обычного времени, когда она встает, было еще долго. Пришлось это делать мне самому. Я поведал ему всю правду и ничего кроме правды: то, что, сколько я себя помню, у нас бывали гости – все космолетчики. Правда, со времени, когда у нас был последний гость, прошло уже месяца четыре.

Последний факт, похоже, несколько успокоил его, и он медленно покачал своей массивной головой.

– Мне стоило бы навести справки, – произнес он, – прежде чем снимать комнату. Теперь уже поздно.

– Так вы космолетчик? – спросил я.

Вместо ответа он ушел на кухню и вернулся оттуда, неся сэндвич с горячей ветчиной.

– Вот, – он протянул сэндвич мне. – Съешь это. У меня аппетит пропал. – Он внимательно разглядывал меня, пока я откусывал кусок. – Так значит, ты часто бываешь в Толтуне, а? И к тому же ты моряк, мечтающий стать космолетчиком. Тебе никогда не хотелось сплавать через озеро, в порт Малдун?

– Я делал это только вчера, – не удержался от того, чтобы не похвастаться. – Я видел старт, совсем близко.

– Подумать только! – Он в первый раз улыбнулся. Улыбка вышла не слишком приятной: устрашающая гримаса, грязные зубы. – Ну, Джей Хара, ты прирожденный искатель приключений. Тебе не трудно было бы сплавать через озеро еще раз – для меня?

Трудно? Для меня это было бы удовольствием, как мало что другое. Впрочем, одна трудность была, и довольно значительная.

– Мама не любит, когда я плаваю далеко от берега.

– Забавы ради – конечно. Но если за это хорошо платят, тогда совсем другое дело.

Наверное, мое нежелание обсуждать этот вопрос с матерью отчетливо проявилось на моем лице, поскольку он продолжал:

– Разумеется, я поговорю с ней насчет этого. И если ты время от времени будешь делать для меня кое-что, ты получишь и еще что-то помимо денег. То, что должно тебе понравиться, ведь ты хочешь стать космолетчиком, верно? Глянь-ка, вот эту вещицу я дам тебе прямо сейчас.

Он выудил из кармана плоский диск размером в монету и протянул мне. Я осмотрел его с обеих сторон и не обнаружил ничего.

– Ну? – спросил Эндертон.

– Это просто картонка.

– Тебе так кажется? – Казалось, это его забавляло. – Бери куртку и ступай за мной.

Мы вышли из дома; он шел впереди. Было славное осеннее утро, температура была почти нулевая. Неделя-другая, и придет зима с пронизывающими северными ветрами, а там и озеро покроется у берегов тонким слоем льда. Но пока мы могли разгуливать в одних куртках.

Эндертон посмотрел вдоль дороги на Толтуну, потом на пустынное в этот час озеро. Он изучал окрестности долго и внимательно, и лишь потом повернулся ко мне и ткнул толстым пальцем в диск.

– Значит, ты хочешь быть космолетчиком, а не рыбаком. Пусть так, но рыбачить ты все-таки любишь?

Я кивнул.

– Допустим, ты ловишь рыбу где-то на озере. Допустим, начинает темнеть, но ты не спешишь домой. Ты находишь место, где клюет, стоит только закинуть удочку. Ты не прочь запомнить это место, но вот беда – в темноте ты не видишь на берегу ни одного ориентира. И тогда ты нажимаешь вот это.

Его указательный палец дотронулся до маленькой красной полоски на одной из сторон диска. Насколько я мог видеть, ничего не изменилось.

– Теперь ты можешь идти куда угодно. Пошли.

Эндертон двинулся по дороге, а я – следом, дожевывая свой сэндвич. Так мы отошли от дома на пару сотен шагов. Тут он остановился.

– Так. Допустим, день спустя ты хочешь вернуться на то же место. Все, что тебе надо сделать, это нажать вот это, – он дотронулся до синей полоски с другой стороны картонки. – А теперь смотри.

Поверхность диска неожиданно изменилась. Только что она была пустой, теперь же ее поделила пополам яркая желтая стрелка. А в самом центре виднелись какие-то цифры.

– Стрелка указывает тебе правильное направление на ту точку, куда ты хочешь попасть, – Эндертон покрутил картонку с целью показать, что стрелка остается нацеленной в одном направлении. – А цифры посередине говорят тебе, сколько осталось идти до этой точки. Тебе нужно только идти по стрелке. Возьми это и иди.

Я сделал все, как он говорил, и оказался на том самом месте, откуда мы начали движение по дороге. Когда я дошел до нужной точки – прямо перед домом – стрелка исчезла, и маленький диск негромко зажужжал.

Я перевернул картонку. Она была не толще ногтя, и нижняя сторона ничем не отличалась от верхней, если не считать цвета полоски. Пэдди Эндертон захохотал и тут же закашлялся своим ужасным хриплым кашлем космолетчика.

– Ты ничего здесь не увидишь, – сказал он, придя в себя. – И не пытайся расковырять ее. Она просто сломается и перестанет действовать.

– Я никогда не видел ничего подобного.

– Конечно, не видел, – он хитро подмигнул мне. – Таких штуковин не видел никто в этих краях. Это изделие космолетчиков, да притом не из тех, что можно встретить в порту Малдун. Видишь, как удобна она для ориентирования в космосе. И она твоя. Будешь помогать мне – получишь много вещиц не хуже этой. Договорились?

Он протянул мне руку. Поколебавшись, я протянул ему свою. Она утонула в его огромной волосатой лапище, и я отнял ее так быстро, как только смог.

– Если мама скажет, что мне нужно плавать через озеро, я сделаю это. – Каким бы привлекательным ни казалось все это, у меня оставались на этот счет кое-какие сомнения. Пэдди Эндертон не понравился мне при первой же встрече и, какие бы подарки он мне ни дарил, он не стал мне нравиться больше. – Мама должна дать свое согласие.

– Конечно. Я уговорю ее, нет проблем. Но есть кое-что еще, чего твоя мать не должна знать. – Он наклонился ко мне поближе. – Ты ведь собирался в Толтуну, верно?

– Мне надо было выйти уже давно. – Я посмотрел на солнце. – Я хотел вернуться до того, как мама встанет.

– Об этом не беспокойся. Я скажу ей, что ты пошел по моей просьбе, за плату. – Он сунул руку в карман и протянул мне столько денег, сколько я и за месяц не видел. – Это за твою сегодняшнюю работу. Прежде чем забрать свою лодку, пробегись-ка по Толтуне. По всем ее улицам. Сколько гостиниц в городе?

– Три.

– Загляни в каждую. Ты ведь видел много космолетчиков, да?

Я кивнул.

– Приглядись к каждому, кто похож на космолетчика. И если увидишь хоть одного – запомни его хорошенько: как он одет, что он делает, есть ли у него шрамы или другие увечья. Никому не говори, что ты делаешь, и старайся не обращать на себя внимание. И когда вернешься, расскажешь мне все, что видел и слышал.

Он с силой толкнул меня в спину, словно подгоняя по направлению к Толтуне, а затем внезапно схватил за плечо и притянул к себе. Он придвинул лицо близко-близко к моему, так что я видел каждый волосок в углах его большого рта, каждый сосуд в налитых кровью глазах.

– И еще одно, Джей. – Голос его упал до хриплого шепота; дурной запах изо рта ударил мне в ноздри. – Еще одно: ищи того, кто будет действительно не похож на других. И если ты увидишь что-то такое, возвращайся сюда немедленно, не теряя ни секунды. Ищи человека без рук, несущего на спине другого – без ног. Два получеловека, вот как их зовут. И если кто-то произнесет эти слова или упомянет в разговоре Дэна и Стэна – быстро дай мне знать. И тогда тебе отвалится столько денег, сколько ты не видел за всю свою жизнь.

* * *

Не знаю, что сказал Пэдди Эндертон матери. Во всяком случае тщательный осмотр центра Толтуны и переход на лодке против ветра позволили мне вернуться домой только к ленчу. Когда я не без опаски вошел в дом, мать хлопотала у плиты; ни слова по поводу моего отсутствия не было произнесено.

Вытянув ноги под столом, на кухне восседал Дункан Уэст. Он радостно кивнул мне:

– Жратва. Голодный юнец учует ее за милю.

Не совсем так, конечно, но сейчас-то я точно вдыхал запах обеда. И видеть я его тоже видел: дымящийся, просящийся на стол. Это были мои любимые озерные ракушки с перцем.

Я уселся за стол поближе к дяде Дункану.

– Ну, Джей, – продолжал он, – как жизнь у отважного моряка?

Он по обыкновению обращался ко мне как к шестилетке, притом не самому умному шестилетке. Впрочем, еще до того, как мне исполнилось десять лет, я пришел к выводу, что мать на порядок умнее Дункана Уэста. Сама она, похоже, не замечала этого или по крайней мере не обращала на это внимания – он выручал нас с ремонтом по дому, а уж когда он брался за механические штуки, даже я должен был признать, что равных ему нет.

По счастью мне не пришлось отвечать, ибо не успел я сесть, как передо мною возникла мать с полным подносом.

– Подожди садиться, Джей. Потерпи десять минут. Если уж ты собираешься помогать мистеру Эндертону, начни прямо сейчас. Он хочет обедать у себя в комнате. Отнеси это ему.

Это также отличалось от обычного порядка. Как правило, все гости обедали вместе с матерью, и это сопровождалось долгими разговорами, смехом и шутливым заигрыванием.

– Ты хочешь сказать, он ест в моей комнате? – произнес я тихо, но отчетливо. Мать не ответила, я взял у нее поднос и поспешил наверх. Если уж мне не удастся поесть раньше чем через десять минут, я по крайней мере отчитаюсь перед Эндертоном.

Дверь оказалась заперта. Руки у меня были заняты, пришлось стучать локтем.

– Кто там? – Голос Эндертона звучал грубо и неприязненно.

– Я, Джей. Я вернулся.

– А-а.

Дверь открылась, волосатая рука ухватила меня за локоть, и дверь вновь закрылась за моей спиной.

На нем была странная кожаная куртка на голое тело, расстегнутая спереди. Это одеяние лишь сильнее подчеркивало мощь его рук, плеч и шеи. И еще: на груди у него красовался огромный рваный шрам, идущий наискосок вниз от левого соска. Ребра в местах, где шрам пересекал их, были сломаны и срослись криво, что было видно даже под толстым слоем мускулатуры. Рана, где бы он ее ни получил, заживала явно без медицинского вмешательства. Чудо, что он вообще остался жив.

Но он был жив, и в этих огромных ручищах таилась немалая сила. Он забрал поднос и толкнул меня в кресло.

– Что ты видел? – навис он надо мной. – Рассказывай, быстро!

Я послушался, хотя рассказывать, собственно говоря, было нечего. Я обошел все улицы, заглянул в каждую из трех гостиниц, но нигде не нашел ничего подозрительного, если не считать одной разбитой коленки и какого-то торговца с рукой на перевязи. Все это никак не напоминало безрукого и безногого мужчин.

Пока я рассказывал, Эндертон ел, бормоча что-то себе под нос. Вилку и нож он игнорировал начисто, управляясь руками и зубами. Крепкие розовые ракушки он без усилия ломал, зажав между большим и указательным пальцами, а затем с шумом высасывал их нежное белое мясо.

– Недурно, – буркнул он, когда я закончил свой доклад. – Ты уверен, что обошел все?

– Весь город.

– Ладно, тогда... – Он неуклюже полез в карман и, похоже, крайне удивился, не обнаружив в нем ничего. – Заплачу позже. Завтра. Я хочу, чтобы ты отправился на тот берег и поискал то же самое в порту Малдун.

– Если погода позволит, – сказал я. – И если разрешит мама.

– Гм-м.

Это не слишком походило на одобрение, но я твердо стоял на своем. Мне отчаянно хотелось вернуться в гостиную. И не только потому, что я был голоден. Моя бывшая комната вдруг стала совсем чужой, пропахшей несвежим телом и перегаром.

– Разрешит, разрешит. – Он все еще стоял между мной и дверью, не выказывая ни малейшего намерения пропустить меня. – Кстати, ты можешь увидеть их и порознь. Иногда они действуют поодиночке, если дело не слишком сложное. Ты должен следить за каждым из них. Понял? Каждым!

Я, наконец, понял, о ком он говорит.

– Как они выглядят?

– Ну, они похожи друг на друга, понял? Они – братья, и очень похожи. По внешности, конечно, не по характеру. Случилась авария, ясно? Один лишился рук, другой – ног. Понял? Их ни с кем не спутаешь. Тому уже два года, где-то у Коннаута. Там же, где я заработал вот это. – Эндертон провел рукой по искалеченной грудной клетке, затем взял с полки полупустой стакан с какой-то темной жидкостью и сделал большой глоток. – Нас троих зацепило, и нам еще повезло. Мы живы. Ясно?

Я промолчал, и он добавил:

– Если ты увидишь человека без ног, это Стэн. По сравнению с братом он не так уж страшен. Но ты все равно вернешься и расскажешь мне о нем. Понял?

Я понял по крайней мере одно: Пэдди Эндертон был пьян, пьян как сапожник, пьянее всех пьяных, которых доводилось мне видеть до сих пор.

– Но если ты увидишь человека без рук, – продолжал он, хлюпая носом и теребя свою бороду, – человека без рук, это будет Дэн. И тогда да поможет мне Бог.

Он закрыл лицо, и я воспользовался моментом, чтобы проскользнуть к двери. Я отворял ее так тихо, как только мог, но он все же услышал, схватил меня за руку и притянув к себе, заглянул мне в глаза:

– Это Дэн, понял, и да поможет мне тогда Господь! И да поможет Бог тебе, Джей Хара. И всем остальным тоже. Потому что больше помощи ждать не от кого.

Он отпустил мою руку. Я попятился к двери и чуть не свалился с лестницы.

Его последние слова все еще отдавались эхом в моих ушах. Не было лучших слов, чтобы лишить меня аппетита.

Нет, неверно. Тогда они не лишили меня аппетита. Ибо тогда я не знал еще, кто такие Дэн и Стон. Для меня это были просто имена, ничего больше.

И в конце концов, на обед были озерные ракушки с перцем. Ничто на свете не могло отвратить меня от них.

Только не теперь. Не знаю, смогу ли я вообще есть их, зная то, что знаю сегодня.

## Глава 4

Если и есть место, где я могу на время прервать свой рассказ, – сдается мне, самое время это сделать. Дело в том, что я хочу рассказать о докторе Эйлин Ксавье. Той самой докторе Эйлин, которая уговорила меня сесть за эту работу.

Но прежде чем начать это отступление, позвольте мне сразу сказать, что к моменту, когда я узнал все это, Пэдди Эндертон жил у нас уже больше пяти недель.

Его присутствие в доме было мне ненавистно, да и матери, по-моему, тоже, хотя в качестве постояльца он не доставлял особых хлопот. Он не столовался с нами, не выходил из дома, он даже не утруждал себя уборкой комнаты или умыванием. Казалось, он не делает ничего – только сидит у себя наверху, кашляет и чертит странные рисунки, которые были раскиданы по всей комнате, когда я приносил ему поесть. Ну и еще он смотрел в окно.

Но он платил, и неплохо. Поэтому каждые несколько дней я плавал, держась у берега, в Толтуну (если погода позволяла), а вернувшись, докладывал Эндертону, что не видел ничего необычного. Он никогда не благодарил меня, лишь довольно кивал. У меня было ощущение, что я получаю деньги ни за что. Впрочем, именно это «ничего» он и хотел слышать.

Примерно раз в неделю, когда ветер был подходящим, я отправлялся под парусом в космопорт Малдун и причаливал там. За дополнительную плату от Пэдди Эндертона мать сшила мне голубые брюки и белую куртку, точь-в-точь как у младшего обслуживающего персонала. Одетый подобным образом, я боязливо заглядывал в рестораны, а вскоре понял, что, загляни я даже на кухню, никто не обратит на меня ни малейшего внимания.

После второго посещения космопорта я осмелел. Я расширил зону поисков, включив в нее ремонтные доки, склады и (набравшись смелости) даже стартовую площадку – ту, на которой проводили, казалось, все свое время отставные космические волки. Там, пристроившись возле них в укромном уголке, я услышал о космосе и Сорока Мирах столько, сколько не снилось никому в Толтуне.

Для матери или дяди Дункана то, что когда-то мы были вовлечены в необъятную сеть межзвездных торговых связей, было не более чем легендой. Даже если это и правда, сказал мне как-то дядя Дункан, какая теперь нам разница? Этого же нет больше, чего же еще?

Разумеется, он был прав. Нашим родным миром был Эрин. Ну, в крайнем случае, еще и Сорок Миров.

Но космолетчики не так-то легко расставались с прошлым. Они говорили – а я слушал, разинув рот – об огромных покинутых сооружениях, что плавают в открытом космосе где-то там, за Брешью, за газовыми гигантами Антримом и Тайроном, за Лабиринтом. Некоторые из рассказчиков и сами бывали в этих пустых оболочках. Все сходились на том, что никакая технология, нынешняя или существовавшая когда-либо на Эрине, не способна создать эти исполинские космические обители. Эти огромные конструкции были выполнены из материалов и сплавов, неизвестных в системе Мэйвина. Ради этих материалов и охотились за ними нынешние космолетчики.

Нет сомнения в том, говорили старые космические волки, что эти конструкции сооружались с помощью Сверхскорости. И как знать, может среди них обнаружится одна, не покинутая, не разрушенная. Настоящий Эльдорадо, горшок с золотом на том конце радуги – перевалочная база тех, кто ходил на Сверхскорости до того, как по какой-то неизвестной причине дорога к Сорока Мирам стерлась с их карт.

И это печальнее всего, вздыхали старые космолетчики, ибо с Сверхскоростью даже самые дальние звезды были бы от нас всего в нескольких днях пути. Сверхскорость связывала десять тысяч солнц. А что до кораблей в космопорту Малдун, так даже самые лучшие из нынешних – лишь жалкое подобие тех, что бороздили пространство Сорока Миров несколько столетий назад.

За всю свою жизнь мне не доводилось слышать ничего интереснее. И после второй поездки в Малдун я почти все свое время проводил на этой стартовой площадке. Одно хорошо – Пэдди Эндертон никак не мог проверить, чем я занимаюсь, ибо разгуливай по остальной части космопорта хоть дюжина безруких или безногих людей, я бы их точно не заметил.

С каждым разом я отправлялся в обратный путь все позже и позже, а дело между тем шло к зиме. В пятую мою поездку космопорт оказался буквально забит вновь прибывшими космолетчиками – словно они слетелись со всех сторон на какой-то праздник. Само собой разумеется, я проторчал там до темноты, за что и поплатился, возвращаясь домой. Всю дорогу меня буквально трясло. И не только от холода. Шквалы, что вспенивают поверхность озера, дважды чуть не застали меня врасплох. Ко времени, когда я привязал лодку к нашему причалу, я твердо решил, что это мое последнее в этом году плавание через озеро Шилин.

Это было обидно – впервые в жизни у меня появились свои деньги. Они были спрятаны в мешке под моей кроватью. Пэдди Эндертон мог чуть задержать выплату матери, но никогда – мне. Обыкновенно это были деньги, но иногда и другие любопытные вещи: маленький хронометр, что показывал часы и дни какого-то другого мира, явно не Эрина, или трубочка, которую я мог приставить к телу и увидеть в нее переплетение сосудов, нервов и даже отдельные клетки глубоко под кожей.

Жаль, конечно, было отказываться от новых подобных чудес, но выбора у меня не было. Я поднимался по тропе, на которой уже намерз тонкий слой первого льда. Я твердо решил известить Пэдди Эндертона, что до весны плаваний больше не будет.

Но когда я поднялся к нему, он уже спал. Сквозь запертую дверь доносился его храп и булькающее дыхание – по мере того, как становилось холоднее, его здоровье заметно ухудшалось.

Ничего страшного, подумал я. Скажу ему завтра утром.

Но наутро, прежде чем проснулись мать и Пэдди Эндертон, нам нанесла визит доктор Эйлин.

* * *

В тот день рассвело поздно. Небо было затянуто тяжелыми свинцово-серыми тучами. С ними пришел первый в эту зиму снег – большие мягкие хлопья, прямо-таки созданные для того, чтобы лепить снежки. Я выскочил на улицу и начал швыряться белыми шариками в деревья, кусты, птиц, потешаясь над нашим ручным горностаем по кличке Чум. Как достаточно глупое существо, он совершенно не понимал этой игры и пытался поймать каждый снежок пастью, прыгая из стороны в сторону, словно еще один большой снежок. И тут, паря над северной дорогой, показалась машина доктора Эйлин.

Я притворился, будто бросаю снежок в нее, когда она, выключив двигатель, выбиралась из машины. Она ступила на землю и улыбнулась мне из-под мехового капюшона, такого пышного, что видны были только глаза и зубы.

– Не знаю как тебе, – заявила она, – но мне пришлось провести на ногах всю ночь. Вот я и решила по пути домой завернуть к Молли выпить чего-нибудь горячего. Мать еще не вставала?

За несколько месяцев это был ее первый визит в наш дом. Пациенты доктора Эйлин проживали на обширной территории к востоку от озера Шилин – на «Берегу бедноты», как она его называла, – и когда она работала к северу от нас, то имела привычку заваливаться к нам без предупреждения. Официальным предлогом была проверка нашего с матерью здоровья, но, сдается мне, это было бы пустой тратой времени, поскольку мы с матерью никогда не жаловались на здоровье. Подлинной причиной, решил я, было то, что мать и доктор Эйлин хорошо ладили друг с другом и любили посидеть-поговорить. И в этом «поговорить» себе не отказывали.

Пожалуй, надо еще раз прерваться, чтобы напомнить: когда я принимался за эту историю, именно доктор Эйлин сказала мне, что я не должен обойти вниманием ничего. Мне надо рассказать, говорила она, о людях, вещах и местах, даже настолько знакомых мне, что я никогда не вглядывался в них пристально. Более того, в особенности о тех, на которые я вообще не утруждал себя смотреть.

Поэтому пусть не обижается, если я начну с нее.

Сколько я себя помню, я всегда знал доктора Эйлин Ксавье. Она прослушивала и простукивала меня, она заставляла меня говорить «А-а-а-а» со времен моего раннего детства, а скорее всего и еще раньше. Мне она казалась большой, но только казалась. К моим двенадцати годам мы были одного роста. Это была невысокая пожилая женщина с темным (каким-то образом ей удавалось сохранять загар и зимой), покрытым морщинами лицом, и вообще она была похожа на куклу-неваляшку: чуть наклоненная вперед, с полной талией. Она не отличалась особенной силой в обычном смысле этого слова, но я никогда не видел ее усталой, даже когда она вкатывалась к нам в дом после полутора суток мотаний по дорогам.

Главное – она была там, где люди нуждались в докторе, в любой час, любую погоду. Мать говаривала, что на тридцать миль от Толтуны не найдется такого мужчины или женщины, что не отдали бы доктору Эйлин последнюю рубашку, если бы та попросила об этом.

Поэтому не было ничего необычного в том, что в это снежное утро я, ни у кого не спросясь, провел доктора Эйлин прямо на кухню, развесил у огня ее одежду и предложил ей горячих оладий и кружку ее любимого сладкого чая. Только после этого я направился наверх сообщить матери, что у нас гостья.

– Что это? – спросила доктор Эйлин, не успел я поставить ногу на нижнюю ступеньку.

Мне пришлось пару секунд прислушиваться, прежде чем я понял, что именно она имеет в виду. Я просто успел привыкнуть к этому ужасному, раздирающему легкие кашлю.

– Это мистер Эндертон, – сказал я. – Он по утрам всегда так. Думаю, это морозный воздух. Ему от холода всегда хуже.

Выходившая на озеро спальня получала меньше тепла от камина и печки, поэтому зимой в ней всегда было холодно. Я не стал ничего говорить матери, но по мере того, как дни становились все холоднее и холоднее, я все меньше жалел о том, что мне приходится спать в гостевой комнате.

– Я скажу маме, что вы здесь, – продолжал я. Но прежде чем я успел ее остановить, доктор Эйлин уже поднималась по лестнице следом за мной, не выпуская из рук кружку с чаем.

– Надо посмотреть на него, – сказала она. Одолев последнюю ступеньку, она поставила кружку на перила и двинулась было по направлению к гостевой комнате.

– Не туда, – схватил я ее за рукав. – Он живет в моей комнате.

Удивленно посмотрев на меня, она тем не менее повернулась и постучала в дверь к Пэдди Эндертону.

– Кто там еще? – Кашель на мгновение стих, но голос был похож скорее на хриплое кваканье.

– Это доктор Ксавье. Мне бы хотелось осмотреть вас.

– Мне не нужен врач! – Тем не менее замок щелкнул, и спустя пару секунд дверь приоткрылась. Пэдди Эндертон выглянул наружу. Вид у него был еще хуже обычного: лицо белее мела, глаза налиты кровью, губы приобрели лилово-красный оттенок.

Он уставился на доктора Эйлин.

– Мне не нужен врач, – повторил он, но тут же сложился пополам в приступе жесточайшего кашля. Ему даже пришлось привалиться к стене, чтобы не упасть.

Доктор Эйлин воспользовалась этим и проскользнула в комнату.

– Вы можете не хотеть врача, но он вам нужен. Сядьте, и я осмотрю вас.

– Нет, черт побери, и думать забудьте! – Эндертон оправился от приступа и сжал кулаки. – Я не жалуюсь на здоровье, и мне не нужны здесь старухи, будь то врачи или нет. Убирайтесь к черту!

Взгляд его устремился через комнату, и я не удержался, чтобы не посмотреть туда же. Сундук, обыкновенно запертый на замок, на этот раз был открыт, а на подоконнике красовалось странное сооружение из цилиндриков и брусков темно-синего цвета. Эндертон сделал шаг вправо, чтобы оказаться между доктором Эйлин и окном, затем медленно придвинулся к ней:

– Вон из моей комнаты!

Она даже не шелохнулась.

– Я не могу осмотреть человека, который этого не хочет. Но вот что я вам скажу: погода следующие четыре месяца будет все холоднее и холоднее, и если вы не обратитесь за медицинской помощью, к весне вы будете лежать пластом. И это не самое страшное, что с вами может случиться.

Он недовольно заворчал и помотал своей спутанной немытой шевелюрой, похожей скорее на воронье гнездо.

– Я не собираюсь застрять здесь на четыре месяца. И откуда вам знать, что самое страшное может со мной случиться? Как я себя чувствую – мое дело. Выметайтесь отсюда!

– Если я буду нужна вам, Молли Хара знает, как связаться со мной, – сказала доктор Эйлин, поворачиваясь и увлекая меня за собой из комнаты. – Только не мешкайте, когда вам действительно понадобится моя помощь. Если вам не приходилось зимовать на озере Шилин, у вас будет возможность исправить это.

Дверь за нами захлопнулась, замок злобно щелкнул. И прежде чем мы с доктором Эйлин успели сказать что-нибудь друг другу, на площадку выпорхнула мать.

– У тебя новое увлечение, Молли, – заявила доктор Эйлин вместо приветствия. Со стороны казалось, будто они обе продолжают прерванный час назад разговор. Однако мать только рассмеялась:

– Этот? Ни за что на свете! Заходи и не забудь захватить чай.

Они зашли в комнату матери и закрыли за собой дверь, оставив меня одного на площадке.

Конечно, я мог спуститься вниз и вернуться на улицу играть в снежки. Если бы не Пэдди Эндертон, я бы скорее всего так и поступил. Но его лицо пылало такой яростью, что я боялся, как бы он не подумал, будто это я рассказал о нем доктору Эйлин, и в гневе не пошел за мной и на улицу. Что-то мне не хотелось встречаться с ним наедине.

Я юркнул в свою спальню, то есть в бывшую гостевую комнату, и по возможности тихо прикрыл за собой дверь. Спустя всего несколько секунд я услышал скрип открывающейся двери Эндертона, а затем его тяжелые шаги на площадке и лестнице.

Вниз вел лишь один путь – я оказался взаперти. Я устроился на кровати, собираясь оставаться здесь до тех пор, пока не услышу, как он вернется. Вряд ли он задержится. Возможно, он только спустился на кухню за горячим питьем, в которое он добавлял спиртное из собственных запасов. В последнее время его завтраки этим и ограничивались.

В соседней комнате беседовали мать и доктор Эйлин. В этом не было ничего нового, они при встрече только этим и занимались. Неожиданным для меня было лишь то, с какой легкостью звуки проходили через тонкую перегородку гостевой комнаты.

– Хорошо. Теперь повернись спиной, – это был голос доктора Эйлин. – Дыши глубже. Медленнее!

– Ты же знаешь, что ищешь зря.

– Надеюсь, зря. Ты вполне здорова, Молли. Но ты не очень-то стараешься оставаться здоровой и дальше.

– Я питаюсь правильно... – последовало глубокое, редкое дыхание, – ...много сплю. И эта лестница – куда лучше любой зарядки.

– Я не об этом. Твое здоровье зависит еще и от того.

Я не мог видеть, что они там делают, но мать рассмеялась:

– С этим-то? Я же сказала тебе: ни за что на свете. Ни за что, хоть озолоти меня.

– Приятно слышать. Но такой у тебя впервые.

Несколько секунд было относительно тихо, слышалось только глубокое дыхание матери. Потом доктор Эйлин продолжила:

– Ты же знаешь, это чертовски опасно – принимать их всех так, как ты делаешь.

– Не пугай меня. До этого никогда не доходило. Я очень осторожна, – вдох-выдох, вдох выдох. – За все время был один только раз, и то я теперь не уверена, был ли он вообще. Тебе бы он понравился, Эйлин, – вдох-выдох, вдох-выдох. – Так или иначе, все в порядке, разве нет?

– Лучше, чем в порядке. Если не считать того, что ты относишься к тем чудачкам, которые считают, что у всех обязательно должен быть отец. Но, Молли, я имею в виду другую опасность, и ты это прекрасно знаешь. Ты не боишься подцепить что-нибудь?

– Так ты здесь из-за этого?

– Я здесь для того, чтобы лечить местных больных. Но речь сейчас не о них. В Сорока Мирах запросто можно подцепить тысячу вирусов, и космолетчики приносят их с собой сюда.

– Ты думаешь, Пэдди Эндертон – этот человек в спальне...

– Нет, я не его имею в виду. На вид у него обычные для космолетчика нелады с легкими, усугубленные тяжелой травмой. Он в ужасном состоянии, но я боюсь гораздо худших вещей. Те вирусы, о которых я говорю, – мы еще не встречались с ними. И можно не сомневаться, имеющимися у нас лекарствами с ними не справиться. Если ты не боишься за себя, подумай хотя бы о Джее.

Я чуть не подпрыгнул на месте как любой, кто слышит свое имя, менее всего ожидая этого.

– Он уже давным-давно не болел, – сказала мать.

– Не так, как ты думаешь. Подумай, Молли, сколько ему сейчас лет?

– Шестнадцать. День рождения был в прошлом месяце.

– Значит, шестнадцать. Ты замечала в нем какие-нибудь перемены?

– Ты хочешь сказать, созревает ли он? Нет еще. Но разве это так уж необычно?

– Нет. – Теперь настала очередь доктору Эйлин вздохнуть. – Я все время встречаюсь с этим в моих поездках. Мальчики шестнадцати, семнадцати, даже восемнадцати лет, не достигшие половой зрелости. Но так же не должно быть! И так не было полсотни лет назад.

– Я никогда не знала, что было по-другому.

– А я знаю. Я помню то время. И я видела старые медицинские карты – столетней, двухсотлетней давности. Понимаешь, они все еще хранятся в Миддлтауне, на восточном берегу. Если верить им, мальчики достигали половой зрелости к двенадцати годам. И знаешь ли ты, что девочек рождалось столько же, сколько мальчиков?

Реакции матери я не видел, зато знаю, какой эффект это сообщение произвело на меня. Девочек столько же, сколько мальчиков! Я был знаком со множеством мальчишек, но девочек знал только трех. Да и тех, собственно говоря, знал плохо, потому что их не пускали в школу вместе с нами и все время держали взаперти по домам. Им не разрешалось выходить ни на рыбалку, ни на прогулку.

– Но почему так? – удивилась мать.

– Сама хочу знать. Но почти наверняка дело в этой проклятой планете.

– Мне казалось, ты любишь Эрин.

– Люблю. Но не настолько, чтобы закрывать на все это глаза.

– Почему же это началось сейчас, а не сотни лет назад?

– Потому, что мы живем в изоляции. Когда существовала Сверхскорость...

– Только не начинай опять, Эйлин.

– Закрывая глаза на существование проблемы, никогда не решишь ее, Молли, пусть все остальные и слышать о ней не хотят. В те времена существовал постоянный приток на Эрин нужных нам материалов и продуктов из сотен различных миров. К нам поступали растения, животные, пища и прочие припасы – поступали каждый день. Но сейчас мы изолированы, и так уже несколько столетий. Если не считать, конечно, тех крох, что попадают к нам из Сорока Миров. И все это чертовски плохо. Биохимия человеческого организма и местная природа – я думаю, они плохо подходят друг другу. Близки, но не совпадают. И это заставляет меня с тревогой думать о нашем будущем. Что будет через сто или двести лет? Люди жили дольше, чем живут сегодня, ты этого не знала? Дольше на тридцать или сорок лет. Не знаю, может быть, дело в нехватке в пище каких-то микроэлементов, или сам рацион неудачен, или виноваты какие-то токсины, или что-то в составе атмосферы Эрина...

Подобное заявление было для доктора Эйлин необычно долгим и подробным, но конец его я упустил: по лестнице загрохотали шаги Пэдди Эндертона. Я прислушался. Он медленно взобрался на площадку и остановился. Последовала долгая и необъяснимая пауза, потом я услышал, как открылась и закрылась его дверь.

Я поднялся. Там, у матери в комнате, разговор перекинулся на то, не стоит ли заставить меня есть больше свежих овощей. Я состроил запертой двери гримасу. Я и так ел их больше, чем хотелось бы.

Настало время бежать – сквозь снегопад – в Толтуну. Когда я вернусь, Пэдди наверняка успокоится, особенно когда я доложу ему «ничего нового» – самую приятную для него новость.

Я и сейчас считаю, что идея была не так уж плоха. Если не считать того, что, когда я приоткрыл дверь и вынырнул на площадку, там меня уже поджидал Пэдди Эндертон собственной персоной.

Одна его лапища сцапала меня за руку, другая зажала рот. Он навалился на меня так, что рот его оказался всего в дюйме от моего уха.

– Ни звука, Джей Хара, – просипел он. – Нам с тобой надо потолковать кой о чем. И не вздумай брыкаться, или я сделаю тебе больно.

Мне и так было больно. Но я счел благоразумным помалкивать, и мы зашли в его комнату.

Дверь закрылась. Только теперь я был не с той ее стороны, с какой хотелось бы.

## Глава 5

Эндертон усадил меня на свою неприбранную постель и придвинул кресло поближе, так что мы сидели лицом друг к другу на расстоянии пары футов.

– Эта баба, – у него не было в руках ни ножа, ни другого оружия, но я знал, захоти он, ему ничего не стоит управиться со мной и так. – Кто она, и зачем ты притащил ее в мою комнату?

Я струсил. Я рассказал ему все. Я объяснил, что доктор Эйлин Ксавье – старый друг нашей семьи и поэтому так что заходит к матери без предупреждения. У меня не было возможности рассказать ему о ней.

Поведав это, я продолжал в том же духе, выкладывая все, что знал о докторе Эйлин. Все время, что я распинался перед ним, он ерзал в своем кресле. Глаза его перебегали с меня на окно, за которым все шел снег, на запертую дверь, на странное сооружение из синих трубок, смотревшее на озеро. Кроме того, он постоянно подливал себе в грязный стакан бесцветную жидкость из бутылки без этикетки.

– Она слишком много видела, – сказал он, когда я кончил, и вытер рот тыльной стороной ладони. – Если бы я подумал, что она... Вопрос в том, проболтается ли она? Где она живет?

– К югу отсюда, на берегу, сразу за Толтуной. Доктор Эйлин не из болтливых. – Не считая бесед с матерью, добавил я про себя. – А что вы имели в виду, когда сказали, что она видела слишком много?

Он долго смотрел на меня, так что у меня перехватило дыхание.

– Ну, – произнес он наконец, – что-то вроде этого...

В его голосе появились вкрадчивые нотки, которых я еще никогда не слышал.

– Ты сообразительный малый, Джей, и я полагался на тебя все эти недели. Я был добр к тебе, по крайней мере старался, и ты это знаешь. Но я хочу быть еще добрее. Ибо вижу я день, когда Джей Хара будет знаменит как лучший космолетчик, что когда-либо взлетал с Эрина. И когда этот день настанет, хотел бы я, чтобы Джей Хара говорил всем, что он был другом и партнером с Пэдди Эндертона.

Я не знал, что ответить ему, мне оставалось только сидеть и разглядывать поры на его большом потном лице. Впрочем, я и не смог бы сказать ничего, поскольку его одолел новый приступ кашля. Только оправившись от него, он продолжил:

– Ведь правда, мы с тобой партнеры – ты и я. Я доверяю тебе как партнеру. На Эрине не было еще мальчишки, да и взрослых не так много, кто видел и слышал то, что я хочу показать и рассказать тебе сейчас. Глянь-ка сюда, Джей.

Он поднялся и подошел к синим трубкам на окне. Их было немного, и вся система казалась слишком простой, чтобы годиться на что-то, но Эндертон поколдовал над ней немного, затем щелкнул выключателем сбоку.

– Посмотри в эти окуляры. – Он протянул мне пару холодных трубок, не прикрепленных к остальным.

Я послушался... и чуть не выронил их из рук. Я увидел космопорт Малдун: купола, стартовые башни, силовые решетки – все покрытое тонким слоем белого снега.

Но этого не могло быть! Порт находился от нас в десяти милях если не больше, на другом берегу озера.

Я оторвался от окуляров и подошел к окну. Ветер на улице крепчал, снег валил все сильнее. Я с трудом мог разглядеть за снежной завесой даже берег озера.

– Но это ведь не Малдун, правда?

– Он самый. – Эндертон щелкнул другим переключателем. – Попробуй теперь.

Я увидел то же самое, только еще ближе. Теперь в поле зрения находился только один купол с башнями лифтов по бокам.

– Но как этой штуке удается видеть сквозь снег, если мы не можем?

– Не знаю. Какая разница как, главное – видит. – Он щелкнул третьим рычажком. – А теперь?

На этот раз можно было разглядеть даже людей, съежившихся под ударами ветра на крыше купола. Тут меня пронзила совершенно ужасная мысль: конечно, я плавал в Малдун, но попав туда, не слишком-то рьяно искал этих его двух Полулюдей. Вместо этого я околачивался на стартовой площадке, слушая космические байки.

И все это время он мог, не выходя из комнаты, наблюдать за мной! И тут же я сообразил, что скорее всего не мог. Картинка в нижней части была нерезкой, а ниже пятнадцати футов над землей на ней вообще ничего не было видно. Виновата в этом была, судя по всему, кривизна поверхности Эрина. А это значило, что, хотя Эндертон и мог наблюдать за тем, что творится в Малдуне, люди на земле оставались вне поля его зрения. Если, конечно, он не смотрел откуда-нибудь с крыши.

Должно быть Эндертон принял мой облегченный вздох за восхищение. Он довольно кивнул:

– Теперь ты знаешь, как с комфортом смотреть на запуски. Последние несколько дней я только это и делал. И сдается мне, приближается конец навигации.

Благодаря моим путешествиям в Малдун я знал, что он имеет в виду. В начале зимы все космические экипажи, которые хотят провести конец года дома, слетаются в Малдун. Они спускаются на планету со своих космических кораблей в челноках, и навигация завершается. Порт погружается в зимнюю спячку, команды разъезжаются из Малдуна по домам. Большинство отправится на восток, в Скибберин и другие большие города, но каждый год кто-нибудь из космолетчиков обязательно оказывался на западном берегу нашего озера.

– А Толтуну вы так же хорошо видите? – спросил я. Город был гораздо ближе, так что никакая кривизна поверхности планеты не спасла бы меня.

Но прежде чем он настроил свой аппарат, я уже знал ответ. Каким бы волшебным образом видел ни этот аппарат сквозь снегопад, сквозь стены он смотреть не мог. А Толтуна была скоплением домов, заслонявших от Эндертона улицы и площади, не говоря уж о внутренних помещениях гостиниц и магазинов.

– Тебе хотелось бы иметь такую штуку? – спросил Эндертон, пока я убеждался в правильности своих расчетов.

– Иметь? Да она стоит бешеных денег!

– Конечно, стоит. Если только найдется кто-то, способный их заплатить. Здесь таких нет. – Он забрал у меня окуляр и вернулся к креслу. – Этот телекон изготовлен в глубоком космосе. И он будет твоим, если только ты мне поможешь еще немного. Видишь ли, я должен знать, кто прилетел с концом навигации в Малдун. Я почти готов, но мне нужно еще несколько ясных дней.

– Готовы к чему? – не понял я.

– Свалить отсюда. Я имею в виду – уходить на запад. Что, эта твоя докторша бывает в порту?

– Никогда. Все ее пациенты живут к западу и к северу от нас.

– Хорошо. Но завтра и послезавтра тебе придется еще пару раз сплавать на разведку в Малдун. До конца навигации важнее заниматься этим и не отвлекаться на Толтуну.

Должно быть, это был самый неудачный момент обрадовать его, но у меня не было выбора.

– Мистер Эндертон, я не могу плавать в такую погоду. Уже зима, и ветер слишком сильный. Вчера меня дважды чуть не перевернуло.

– Не можешь плавать, да? – буркнул он, и лицо его налилось кровью. – Скажи лучше, не хочешь! – Его пальцы судорожно сжались, а взгляд приковал меня к месту.

– Но разве так необходимо плавать туда? Я хочу сказать, я мог бы сидеть целый день у этого, как его, телекона, – я ткнул пальцем в устройство на окне, – и видеть все, что творится в порту Малдун.

– Ты не увидишь то, что происходит на земле. Я уже пытался. Не пойдет, Джей Хара.

Он встал и шагнул ко мне. Наверное, отчаяние навело меня на мысль, которая, как я думаю, и убила Пэдди Эндертона.

– Отсюда, конечно, ничего не увидишь, – сказал я. – Но водонапорная башня в Толтуне всего в нескольких минутах ходьбы отсюда. Она достаточно высокая, и у нее наверху есть круглая площадка, на которую можно залезть. Если бы я забрался наверх с вашим телексном, клянусь, я смог бы увидеть и то, что происходит на земле в Малдуне.

Еще не договорив, я сообразил, что эта идея имеет и свои отрицательные стороны. Я сам вызвался лезть на водокачку (я делал это уже как-то раз, летом, на спор) и сидеть на лютом морозе бог знает сколько, глядя через озеро на то, что творится в Малдуне. Это выглядело ненамного привлекательнее единственной альтернативы – слепой ярости Пэдди Эндертона.

– Возможно, возможно, – произнес он, уставившись на меня. Думаю, он говорил это больше себе, нежели мне. Он подошел к полке и взял с нее плоский черный прямоугольник, свободно умещавшийся у него на ладони. – Три дня, – пробормотал он, потыкав пальцем куда-то в его поверхность. – Три дня. Ну что ж, сойдет.

– Мне надо самому осмотреть Малдун с верхушки этой твоей башни. Тогда решим.

На какое-то ужасное мгновение мне показалось, будто он предлагает нам двоим забраться на водокачку немедленно, в эту жуткую метель. Но он застыл, погруженный в собственные мысли, сжимая в лапах кружку с питьем. Обо мне он как будто забыл.

Как будто. Когда я, потихоньку двинулся к двери, он вдруг вскочил и загородил мне дорогу быстрее, чем я мог от него ожидать.

– Что ты собираешься сказать докторше и твоей матери о нашей разговоре? – Лицо его находилось всего в паре дюймов от моего.

– Ничего. – Не надо быть гением, чтобы выбрать единственно правильный ответ. – Ни слова.

Он поднял руку, и я испугался, что он схватит меня. Но он только хлопнул меня по плечу.

– Славный парень! Теперь иди. И когда снег перестанет, покажешь мне эту водокачку.

После этого мне было позволено уйти. И тут до меня дошло, что мне светит кое-что поопаснее плавания по зимнему озеру. Мне предстояло торчать на верху высокой башни вместе с Пэдди Эндертоном. Злым Пэдди Эндертоном. Пьяным Пэдди Эндертоном. С Пэдди Эндертоном, который, если ему не понравится то, что мы увидим...

Я кубарем скатился по лестнице. Меня всего трясло. В комнате Эндертона царил собачий холод, в этом не было ничего странного. Если не считать того, что спустя полчаса, когда я отогрелся у теплой печки на кухне, моя дрожь так и не утихла.

* * *

Водокачка, если смотреть на нее снизу, от основания, казалось, поднимается до самых небес. И, как я уже знал по опыту, сверху она казалась еще выше.

И мне предстояло забраться на эту верхотуру, волоча на спине груз в четверть моего веса! Телекон был прибором волшебным, но уж никак не легким. Я мог утешаться только тем, что Пэдди сгорбился под грузом не меньше моего.

На смотровую площадку вело сто сорок восемь скоб. Я знал это по предыдущему подъему. После семидесятой скобы была маленькая площадка, дающая возможность перевести дух. Потом следовал еще более долгий подъем на верхнюю площадку.

Я взялся за первую скобу и начал карабкаться вверх. Эндертон запретил мне предупреждать мать о том, куда мы собрались, но теперь я был даже рад этому. Она бы точно испугалась, так же сильно, как был сейчас напуган я сам.

Мы договорились, что я лезу первым и останусь на промежуточной площадке до тех пор, пока Эндертону не останется до нее скоб десять. Тогда я полезу дальше, а он задержится отдохнуть.

Я без приключений добрался до площадки и только там обнаружил, что у меня не хватает духу посмотреть вниз – как там идут дела у Эндертона. Вместо этого я смотрел на свинцово-серые воды озера, на далекие купола и вышки космопорта. Давешний снегопад прекратился к полудню, светило яркое солнце, ветер был не сильный. Самая погода для плавания через озеро.

Зато здесь было холодно. Мы нарочно дожидались полудня, чтобы воздух прогрелся, а солнце самым удобным для, нас образом освещало Малдун. И все же дыхание вырывалось у меня изо рта клубочками пара. Я был тепло одет, и, пока двигался, мерзли только нос и щеки. Но что будет потом? И это я сам предложил проторчать на верхушке башни Бог знает сколько времени, не отрываясь от телекона!

Если я и не разобьюсь насмерть, то уж точно превращусь в сосульку!

Тут я ощутил несильный удар по коленке, и услышал хриплый, нетерпеливый голос Эндертона:

– Чего ждешь? Лезь дальше.

Я посмотрел вниз, что было с моей стороны большой ошибкой. Пэдди был прямо подо мной, ожидая очереди ступить на площадку. Далеко под ним, словно игрушечные, были разбросаны домики, дороги, изгороди, поля. Казалось невозможным, что и наш дом отсюда, всего с половины высоты водокачки, будет казаться таким крошечным.

Чтобы побороть страх, я начал карабкаться дальше так быстро, как только мог. Даже слишком быстро. Только когда моя левая нога соскользнула с очередной скобы, и на короткую, но страшную секунду я повис на руках, я снизил темп до разумного предела. Я задыхался. Но скоро надо мной нависла круглая туша резервуара.

И наконец я вытянулся на настиле площадки, переводя дух. Только теперь я понял, что громкое дыхание, которое я слышал, принадлежало не только мне, но и Эндертону.

Как я не догадался раньше? Возьмите человека, чьи легкие повреждены долгой работой в космосе, да в придачу несчастным случаем. Заставьте его дышать воздухом таким ледяным, что даже здоровяк Джей Хара весь продрог. И наконец, заставьте его лезть на стофутовую башню с тяжелым грузом на спине.

Эндертон никогда не доберется до площадки. Он ослабнет и упадет. На какую-то секунду даже хотелось, чтобы он упал, но затем я спохватился и решил спуститься и помочь ему. По крайней мере надо было посмотреть вниз – как он там. Но прежде чем я сделал движение, скобы подо мной заскрипели, и слабый хриплый голос произнес:

– Возьми... мешок... пока я не упал.

Я перегнулся через край отверстия. При взгляде вниз у меня сразу же закружилась голова, и мелькнула странная мысль: «Что за чушь! Я хочу быть космолетчиком и боюсь высоты!» И все же я сосредоточил внимание на Пэдди Эндертоне. Он висел всего в нескольких скобах от площадки. Его обычно бледное лицо окрасилось в неестественно сине-фиолетовый цвет. Рюкзак с частями телекона был достаточно близко от меня, чтобы я мог схватить его за лямки и потянуть вверх. Спустя двадцать секунд, задыхаясь и дрожа, мы лежали лицом к лицу, на узкой галерейке, опоясывавшей верх башни.

Несомненно, у Пэдди Эндертона было много недостатков – больше, чем я знал тогда, – но уж в недостатке воли его никак нельзя было упрекнуть. Пока я думал, что он умирает, он уже выпрямился, глядя через озеро в сторону порта Малдун.

– Ах... – произнес он, – ах... – Он судорожно глотал воздух, поэтому слова выдавливал из себя урывками: – Неплохо... Малдун... Сойдет... Сойдет...

Он сделал знак, чтобы я помог ему, и начал доставать из рюкзаков детали телекона. Даже в его трясущихся руках они, казалось, сами соединялись друг с другом. Основная часть прибора была собрана за пару минут; мне же оставалось только сидеть и смотреть.

В последнюю очередь Эндертон вынул окуляры. Он нацелил их на дальний берег и испустил странный свистящий звук, словно весь воздух разом вышел из его легких.

– Вот и все, – произнес он. – Все кончено. Мне конец.

Он прислонился спиной к стенке цистерны и положил окуляры на настил. Я поднял их и посмотрел сам. Холодный металл обжигал кожу.

Порт Малдун был виден как на ладони. По голосу Эндертона я ожидал сразу же увидеть безрукого мужчину, несущего на спине безногого брата. Но ничего необычного в порту я не заметил. Он был тих и спокоен, между зданиями слонялось не больше десятка человек. И тут я сообразил, что именно было не так. Когда я побывал там в последний раз, порт гудел как улей. Теперь он был почти пуст.

Конец навигации.

Я все еще смотрел на опустевший порт, когда Эндертон вырвал у меня окуляры и развернул аппарат. Я не сразу понял, что он делает. Он осматривал южный берег и дорогу, ведущую в Толтуну.

– Ничего не видно, – пробормотал он наконец. – Но это еще ничего не значит. Они умеют искать. Они уже в пути. Они могут быть здесь в любой момент.

Эндертон отложил окуляры в сторону и рискованно свесился через парапет. Сначала он глянул в сторону Толтуны, потом – в противоположную.

– Та дорога по берегу, – резко произнес он. – Что там дальше, на севере? Она идет вдоль берега или сворачивает?

– Вдоль берега, но не все время. Сначала она уходит восточнее, потом сворачивает у моста в Тулламоре. Я сам там не бывал, но доктор Эйлин – часто. Она говорит, что по глубокому снегу там вообще не проехать.

Эндертон не сказал ничего, только схватил телекон и начал разбирать его и запихивать детали в мешок. Я не представлял себе, как это один человек сможет утащить весь этот груз. Только когда он поставил ногу на верхнюю скобу, я понял, что он оставляет его здесь.

– Но телекон...

– Ничего с ним здесь не сделается. – Он спустился еще на три скобы. – Он твой. Можешь забрать его, когда хочешь. Пошли.

Я не имел ни малейшего представления, что он собирается делать, но оставаться на верху водокачки мне тоже не особенно хотелось, а воздух становился все холоднее. Я в последний раз взглянул на мешок с телексном, закинул на спину пустой рюкзак и полез следом. Я не смотрел по сторонам, а тем более я не смотрел вниз, но слышал отчетливо бормотание Эндертона подо мной:

– На север нельзя. В Толтуну нельзя. Они наверняка перекрыли дороги. Значит, вода. Ничего другого не остается.

Спускаясь, я считал скобы. После семьдесят восьмой мы оказались на промежуточной площадке. Эндертон не останавливался отдохнуть, я – тоже. На сто тринадцатой я, наконец, осмелился посмотреть вниз. Эндертон был уже у самой земли. Лицо его приобрело пурпурный цвет, каждый вздох отдавался стоном.

Я продолжал спуск, и вскоре под моими башмаками захрустел снег. Блаженное чувство облегчения и безопасности овладело мной. Только на мгновение. Ибо секунду спустя Пэдди Эндертон схватил меня за руку. Он оперся на мое плечо, одновременно увлекая меня вниз по холму – прочь от дома.

– Не туда! – запротестовал я, делая попытку вырваться.

– Нет. Только туда! – Его пальцы сжались еще сильнее, и я вскрикнул от боли. – Мы плывем через озеро, Джей!

– Но мы не можем! Через полчаса стемнеет!

Этот довод он проигнорировал.

– Ваши вещи остались дома!

– Все нужное у меня с собой. – Он похлопал себя по карману. – Кончай разговор. Ты меня повезешь. Сейчас.

– Но мама не знает, где я. Я не могу.

– Можешь, если тебе дорога жизнь. Или ты думаешь, Молли Хара предпочтет увидеть сына мертвым? Выбирай!

Свободной рукой он полез в карман и вытащил оттуда нож с тонким лезвием.

– Ты переправишь меня в порт Малдун, Джей Хара. Сегодня. Или я, не сходя с этого места, перережу тебе глотку и попытаюсь переплыть озеро сам.

## Глава 6

Раньше мне казалось, я смогу описать, каково это – плыть через озеро Шилин зимней ночью, когда порывы ветра швыряют маленький парусник, а у твоего горла – лезвие ножа.

Но я не могу, как ни стараюсь. Наверное, страх сродни боли в ушах или в животе. Когда она проходит, ты знаешь, что это было с тобой недавно, что было больно, очень больно, но стоило ей пройти – и ты уже не можешь почувствовать ее снова или хотя бы вообразить.

Я знаю, что в лодке, должно быть, было ужасно холодно, но не помню, чтобы мерз. Я должен был поставить парус и править на далекие огни порта Малдун, но этого я тоже не помню. Все, что я помню, – это сумасшедшее чувство облегчения, когда в четверти мили от берега Пэдди Эндертон убрал нож и вытащил из кармана тот же маленький прямоугольник из черного пластика, который он вертел в руках дома. Казалось, будто с тех пор миновали недели, хотя на самом деле это было только вчера.

Теперь он сделал с ним что-то другое, так как воздух вокруг карточки вдруг наполнился разноцветными светящимися точками, которые к тому же двигались. Эндертон долго смотрел на них, потом его рука протянулась в самую середину этого сияния. Огоньки погасли. В его руках снова был неприметный черный прямоугольник.

Наверное, восхищение при виде этих волшебных огней послужило причиной того, что я не заметил перемены в самом Эндертоне. Уже тогда, когда мы спустились с водокачки и продирались сквозь метель к пристани, дыхание его сделалось совсем хриплым и болезненным. Оказавшись же в лодке, я был слишком занят, чтобы обращать на него внимание.

Теперь же каждый его выдох был громким болезненным стоном. Внезапно он схватился за горло. Его лицо казалось в темноте белым пятном, и я наклонился поближе. В этот момент он кашлянул, дернулся и упал ничком, ударившись головой о мое колено, а затем – с глухим стуком – о деревянную банку.

Поначалу я решил, что он сделал это нарочно. Потом, очнувшись, я протянул руку и потряс его за плечо:

– Мистер Эндертон!

Он лежал лицом вниз, зацепившись ногами за банку. Если бы не это, я думаю, он свалился бы за борт. Но так или иначе, лодка была слишком узкой, и у меня не хватало сил, чтобы поднять или хотя бы перевернуть его.

Я наклонился к нему, почти прижавшись к его голове лбом. Он дышал, но редко и неровно.

Я посмотрел вперед. Мы одолели не больше четверти пути. Ветер был попутный, огни порта ярко сияли в темноте, и мы могли бы без особых затруднений попасть туда. Но что я там буду делать? Я не сомневался, что у Пэдди Эндертона были на этот случай свои планы, но какие именно, я не знал. А учитывая то, что порт пуст, вряд ли кто-нибудь поможет мне вытащить его из лодки.

С другой стороны, что он сделает, если я поверну обратно, а он придет в себя и обнаружит, что я нарушил его приказ?

За меня все решила погода. Пока я сидел, не зная, что предпринять, вновь пошел снег. Спустя всего несколько минут огни Малдуна исчезли за белой завесой.

Я наклонился и обшарил карманы Пэдди. Найдя нож, я выкинул его за борт. Только после этого я развернул лодку, вновь поставил парус и направил ее к восточному берегу.

Огни Толтуны тоже не были видны, поэтому править приходилось наугад. Мне повезло – я подошел к берегу всего в паре сотен ярдов к югу от нашего причала.

Подвести лодку к причалу и привязать ее мне не составило труда, но даже в хорошую погоду я не смог бы дотащить Пэдди Эндертона до дома. Ему пришлось остаться в лодке – лежа ничком с припорошенной снегом спиной и непокрытой головой, – пока я бежал домой, молясь про себя, чтобы мать не отправилась искать меня, чтобы дома оказался хоть кто-то, способный помочь.

Мать была на кухне. И дядя Дункан тоже.

– Вот, Молли, – сказал он, когда я ворвался в дом. – Я ведь говорил тебе, что с ним все в порядке.

– Джей! – начала было мать. – Я тысячу раз говорила тебе... – И тут она увидела мое лицо.

– Мистер Эндертон... – выдохнул я. – Ему очень плохо. На берегу. Я не могу втащить его.

В обществе гостей-космолетчиков матери нравилось разыгрывать из себя слабую и беспомощную. На деле-то она не была такой, и ее реакция была лучшим тому подтверждением.

– Потерял сознание? – спросила она.

– Когда я его оставил, он был без сознания.

– Ладно, – сказала она, ничего больше не спрашивая. – Дункан, мне нужно одеяло и что-нибудь, на чем его можно будет нести. Нет, сама найду. Ты бери фонарик и наши пальто. Быстро.

Мать взялась за дело. И сразу же я почувствовал себя совершенно опустошенным. Все, чего мне хотелось, (это лечь на пол – прямо здесь, на теплой кухне) и уснуть. Но и этого я не мог: мать вновь послала меня на улицу. Показывать дорогу.

Пэдди Эндертон не сдвинулся с места с той минуты, когда я его оставил, и на какое-то мгновение мне показалось, что он мертв. Но он застонал, когда дядя Дункан вытаскивал его, и бормотал что-то невнятное, когда его заворачивали в одеяло. Я стоял рядом, готовый в случае необходимости помочь, но все, что мне позволили – это светить фонариком. Мать и дядя Дункан отнесли его в дом и уложили на кушетку, поближе к огню.

Цвет его лица был ужасен: свинцово-серый если не считать розовых пятен на скулах. Мать прижалась ухом к его груди и оставалась в этом положении довольно долго. Наконец она выпрямилась и подошла к стулу у кухонного стола, на котором я сидел.

– Мне очень жаль, Джей, – тихо сказала она, – но тебе придется выйти еще раз. Мы сделаем все, что можем, но без помощи врача он умрет. Что заставило его выйти в озеро в такую погоду с его-то легкими?

Она даже не ждала моего ответа, хотя он был у меня наготове.

– Ты знаешь, где живет доктор Эйлин. Иди к ней. Скажи ей, что случилось. Скажи, что твоя мать говорит, что это срочно, и приведи ее с собой. Иди, и постарайся обернуться побыстрее.

И прежде, не успев опомниться, я вновь оказался в морозной тьме на южной дороге. Снежные хлопья бесшумно ложились мне на плечи. С самого начала снегопада по дороге не прошел никто; местами я проваливался в снег по колено. Я брел, упрямо наклонив голову. Хорошо хоть ветер дул мне в спину. По крайней мере глаза и лицо оставались незапорошенными. Все остальное было менее утешительным. День меня измотал – как душевно, так и физически, – и я едва держался на ногах. Не одолев и сотни ярдов, я остановился, не в силах сделать более ни шага.

Так я никогда не доберусь до доктора Эйлин. Я просто-напросто свалюсь от усталости, и первый, кто пройдет утром по этой дороге, наткнется на мой окоченевший труп.

На мысль, спасшую мне жизнь, меня подтолкнул ветер. До меня вдруг дошло, что стоит спуститься с дороги к берегу, и я окажусь точно в том месте, где привязана моя лодка. С попутным ветром будет проще простого дойти до домика доктора Эйлин у озера. Даже ночью черные воды озера и белый заснеженный берег не дадут мне сбиться с пути.

Я еще обдумывал все это, а ноги уже сами шагали вниз к причалу. Спустя пару минут я был в лодке, стряхивая снег с паруса. Еще минута – и лодка плавно скользила вдоль берега.

Плавание представлялось мне сущей ерундой, но как обычно, действительность оказалась не такой простой и приятной, как рисовало мое воображение. Пальцы окоченели почти сразу же, так что приходилось держать румпель одной рукой, пока вторая отогревалась под курткой. Затем настала очередь... гм... нижней части тела. Это не шутка – три четверти часа сидеть съежившись на деревянной банке. Штаны промокли довольно быстро, и ощущение оказалось не из приятных. В довершение всего я пережил несколько неприятных минут, когда потерял из вида береговую линию. Однако с этим справиться оказалось проще всего – достаточно было взять курс левее, и вскоре я увидел огни Толтуны, а там уже и дом доктора Эйлин показался. Оставалось неясным одно: будет ли она дома, или чей-то срочный вызов выгнал ее в ночь.

Так или иначе, в одном я был уверен: дом доктора Эйлин – последний пункт моих сегодняшних странствий.

* * *

Разумеется, в этом я тоже ошибся. Вообще на протяжении тех двух дней каждый раз, когда, как мне казалось, я знал, как повернутся события, на деле все происходило с точностью до наоборот.

Доктор Эйлин была дома и, несмотря на поздний час, совершенно одета. Поэтому стоило мне произнести: «Мама говорит, это очень срочно», как она втолкнула меня в свой глайдер и направила его на север, к нашему дому.

Хорошо, что машина прилетела над заснеженной дорогой так же легко, как над чистой. Еще большей удачей было то, что доктору Эйлин приходилось порой жить в машине по несколько дней, так что на маленькой плитке в задней части салона можно было подогреть еду и питье. Поэтому не успели мы миновать Толтуну, как я снова почувствовал себя человеком. Я, по мере возможности, ответил на вопросы, рассказав о прерванном плавании в порт Малдун, о приступе у Пэдди Эндертона, о его симптомах и о моем отчаянном решении добраться до нее по воде.

Последний вопрос вызвал, похоже, наибольший интерес. Доктор Эйлин спокойно сидела в водительском кресле и вела глайдер быстро, но аккуратно. Я сидел за ее спиной, не глядя по сторонам – тем более, что стоило нам тронуться, как все скрылось за белой пеленой.

– Я правильно поняла, – неожиданно произнесла доктор Эйлин, – что ты не мог пройти по дороге, потому что там не было утоптанной тропы?

– Верно. От нашего дома до Толтуны не проходил никто.

– Значит, с тех пор кто-то по ней прошел. И не один. Посмотри сам.

Снег уже заметал следы, но они виднелись еще достаточно четко. Пять или шесть разных следов, и все они вели в направлении, куда ехали мы сами. Обратно не вел ни один след. Я вылез из машины и пошел по следам, совершенно уверенный в том, что вот-вот они свернут с дороги в гору или вниз, к берегу.

Следы не сворачивали. Они тянулись непрерывной цепочкой и упирались прямо в крыльцо нашего дома.

Даже тогда я не встревожился. Удивился, да. Кому понадобилось навестить нас в такой час, в такую погоду? Но опасности я не чувствовал.

Зато доктор Эйлин остановила машину в двадцати ярдах от дома и осторожно ступила в глубокий снег.

– Подожди-ка здесь, Джей, – сказала она.

Но было уже поздно. Я выбрался из машины следом за ней. На крыльце, сразу за кромкой нанесенного снега, виднелся странный бело-красный комок.

Я подбежал к нему. Это был Чум. В луже крови. Мой маленький горностай был распорот от шеи до хвоста и пригвожден к деревянной ступеньке одним из наших длинных кухонных ножей.

– Джей! – окликнула меня доктор Эйлин. Но я уже распахивал входную дверь, заранее содрогаясь от того, что увижу.

То, что предстало моему взгляду, поначалу оправдало самые худшие мои опасения. В гостиной – ни души, но вся мебель была изломана и перевернута. На полу лежал, вытянувшись, Пэдди Эндертон. Его лицо потемнело, и он не дышал. Все кухонные шкафы и полки были распахнуты, а их содержимое вышвырнуто на пол. И никаких следов матери или дяди Дункана.

Пока доктор Эйлин осматривала Пэдди Эндертона, я бросился наверх. Лестничная площадка была пуста. Дверь гостевой – в данный момент моей – спальни раскрыта настежь, внутри царил тот же разгром. Все мои пожитки валялись, разбросанные по полу. Ощущая в животе неприятную пустоту, я толкнул дверь в спальню матери.

Она была там – лежала лицом вверх на кровати. Пальто, которое было на ней, когда я отправлялся к доктору Эйлин, было сорвано, платье разодрано от шеи до талии. Руки ее были связаны, на рту – широкая повязка из обрывка платья, на левой щеке – ссадина. Но когда я бросился к ней, она открыла глаза и оторвала голову от подушки.

– Доктор Эйлин! – крикнул я, почти сорвавшись на визг. Я повернул голову матери, чтобы добраться до узла на кляпе. – Мама здесь, живая. Ее били!

Пока я возился с кляпом, Эйлин Ксавье взлетела по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и ворвалась в спальню.

– Посторонись, Джей, – она оттолкнула меня и перерезала кляп одним движением скальпеля. А я и не заметил, как он оказался в ее руках.

Мать закашлялась и выплюнула комок материи. Доктор Эйлин отступила на шаг и быстро осмотрела ее с головы до пят.

– Дункан Уэст? – спросила она.

Мать отрицательно мотнула головой. Она попыталась сказать что-то, но у нее вырвался только кашель.

– Джей, посмотри в третьей спальне! – повернулась ко мне доктор Эйлин.

Теперь-то я понимаю, что она просто отсылала меня из комнаты, чтобы осмотреть мать. Но тогда это просто не пришло мне в голову, и я двинулся в мою старую комнату наполовину уверенный в том, что найду там тело дяди Дункана.

Я ошибался. Комната была пуста в том смысле, что в ней никого не было. Зато разгром тут царил почище, чем в других комнатах. Бес было не просто разбросано, все было разбито на мелкие куски – содержимое Эндертонова сундука, шкафов, полок. Стол лежал вверх ножками. Занавески сорваны и располосованы. Матрас выпотрошен, и клочья набивки были раскиданы по всей комнате. Даже окно было распахнуто настежь, и кто-то явно проверял лезвием ножа, не спрятано ли что-нибудь под слоем снега на карнизе.

Я совершенно бестолково топтался минуту-другую среди всего этого бедлама, потом опомнился, закрыл окно и вернулся в спальню к матери. Она уже сидела.

– Дядя Дункан... – начал я.

– С ним все в порядке, – сказала доктор Эйлин. – Он ушел сразу за тобой поискать помощи где-нибудь еще. Задолго до того, как они здесь появились.

Мать кивнула, подтверждая это, и одарила меня улыбкой. Улыбка вышла, впрочем, несколько кривоватой.

– Мистер Эндертон? – спросил я. – Его... его...

Я вдруг обнаружил, что никак не могу выговорить конец вопроса.

– Боюсь, он мертв. – Доктор Эйлин помогла матери подняться на ноги. – Умер собственной смертью, спустя несколько минут после того, как ты ушел. Что бы он там ни делал сегодня, эта нагрузка оказалась слишком большой для его сердца. – Должно быть, она заметила мое виноватое выражение лица. – Не скисай, Джей. Видишь ли, я вряд ли смогла бы спасти его, будь я здесь вовремя. Он не следил за своим здоровьем даже после того, как я его предупредила. Ладно, дай руку матери и давай выбираться отсюда. Вы оба проведете ночь у меня.

– Вы думаете, они вернутся? – Я не знал, кто это «они», но смертельно их боялся. Они убили Чума просто так, ни за что ни про что. Он был самым безобидным из всех безобидных зверьков на свете, пухлый комочек меха, который ни на кого никогда не нападали.

– Мы не знаем, кто они такие, – ответила доктор Эйлин, – поэтому неизвестно, вернутся они или нет. Но они очевидно искали что-то, старательно искали и все же не нашли. Их было четверо, и я не знаю, захочет ли кто-нибудь из них попытаться еще раз.

– Не думаю, что попытается. – Голос матери был чуть громче шепота. Мы накинули на нее пальто и повели из комнаты. – Они спорили, уходя. Они... они сменили тему.

Она посмотрела на свое изорванное платье, потом на доктора Эйлин.

– Тебе чертовски повезло, Молли, – заявила доктор Эйлин. – Повезло, что их головы были заняты другим, что времени у них было в обрез.

– Не без моего участия, Эйлин. – Судя по голосу, мать приходила в себя. – Я не удержалась от некоторых комментариев. Так, мелочь, просто чтобы они слегка перессорились.

– Но куда они делись потом? – обратился я к доктору, открывавшей нам дверцу машины. – Мы видели следы, ведущие сюда, и никаких – обратно.

Она не ответила, только указала рукой на спуск к озеру. К воде вели несколько цепочек припорошенных снегом следов.

Похоже, не один я додумался до того, что плыть в лодке гораздо легче, чем пробиваться по заснеженной дороге.

Однако когда я погрузился в мягкое кресло докторской машины и закрыл глаза, в мою усталую голову закралась еще одна мысль: загадочные налетчики, возможно, руководствовались совсем другими соображениями. В отличие от глубокого снега на глубокой воде не остается следов.

## Глава 7

Что касается следующего утра и большей части дня, то я их проспал. Поэтому, что бы там ни говорила доктор Эйлин насчет писания «понаслышке», про этот день я ничего больше сказать не могу. По крайней мере, до той минуты, когда я уселся на кухне у доктора Эйлин перед миской, полной сортовых оладий, и сковородкой с яичницей.

Напротив восседал дядя Дункан собственной персоной. Он зевал, потягивался и всеми прочими способами выказывал недовольство тем, что ему не удалось выспаться. За завтраком – хотя по времени это был скорее обед – выяснилось, что он вернулся к нам домой, притащив с собой, за неимением никого другого местного ветеринара. То, что они застали в доме, немало их озадачило: полнейший разгром, труп Пэдди Эндертона на полу и никаких следов ни меня, ни матери.

Как люди рационального склада ума, они, вместо того, чтобы вываливаться на снегопад, разожгли печь и оставались в доме до утра. Налетчики, кто бы они ни были, больше не возвращались, и, в конце концов, дядя Дункан решил отправиться к доктору Эйлин.

Матери повезло меньше. Она сидела наедине с мертвым Эндертоном, когда в дом без предупреждения ворвались четверо мужчин. Вид Пэдди Эндертона, лежавшего без признаков жизни, привел их в ярость.

– Они не могли в это поверить, – рассказывала мать. – Самый большой из них подбежал к нему и пнул его йогой, ругаясь так, будто тот умер нарочно, чтобы им досадить. «Проклятый Черный Пэдди» – так они его называли. Старший обыскал одежду Эндертона, потом послал остальных обыскать дом, а сам допрашивал меня. Ну а я как могла прикидывалась дурочкой. Сказала, что Эндертон только снимал у меня комнату наверху и почти не спускался вниз. Больше я и сама-то ничего не знала, так что казалась, поди, дура дурой.

– Да уж, наверное, – согласилась доктор Эйлин. Все утро она провела у пациентов, да и сейчас снова собиралась, уходить. – Ты можешь их описать?

– Наверное. Только смысла в этом мало, разве только если сама увижу их снова. Они космолетчики, в этом я уверена, но больше ничего необычного в них не было.

– Никого без рук или без ног? – неожиданно для всех выпалил я и покраснел, увидев реакцию Дункана Уэста. Он смотрел на меня как на полоумного.

– Я пыталась заставить их проговориться, что они ищут, – продолжала мать, – но у меня ничего не вышло.

Я открыл было рот, готовый рассказать всем о телеконе, что остался на верхней площадки водокачки. Но следующие слова матери отмели это предположение.

– За чем бы они ни охотились, – сказала она, – размером это не больше ладони – судя по местам, где они искали. Они рылись всюду, ничего не находили, и бесились все больше. Потом начали ломать вещи. Вот тогда и мне досталось немного – так, чуть-чуть, они просто злобу срывали. Потом они пошли наверх и там связали меня. Сдается, они имели на меня и другие виды, но тот, большой, приказал им забыть об этом: мол, шеф ждет, а шеф сказал не усердствовать с рыжей бабой.

– Тебе повезло, – заметил дядя Дункан.

– Ну уж, не знаю, – улыбнулась ему мать, обращаясь тем не менее к доктору Эйлин. – Мне кажется, еще минут пять, и я сумела бы заставить их вцепиться друг дружке в глотку.

– Или перерезать твою, – заметила доктор Эйлин. – Молли, ты неисправима. Пошли. Отвезу вас с Джеем домой. А потом найду в Толтуне четверых мужиков покрепче, чтобы остались с вами во избежание неприятностей.

Я выглянул в окно. Небо было чистым, выпавший снег быстро таял.

– Перегоню-ка я лодку домой, – сказал я. – Лучше сделать это сейчас.

– Ладно, – без особого энтузиазма согласилась мать. – Только на этот раз никаких фокусов далеко от берега. Мне не хотелось бы думать, что ты увиливаешь от уборки комнаты.

Выражение «убирать комнату» приобрело в этот день совершенно особый смысл.

Пока они выходили из дома, я понял, что мать права. Мне не хотелось возвращаться домой. Но к уборке это не имело никакого отношения. Скорее, это было воспоминание о Чуме – походя убитом и пришпиленном к крыльцу. Что бы там ни натворил Пэдди Эндертон, что бы ни хотели от него те, другие, этого делать они не должны были.

У меня сразу пропал аппетит. Я вымыл посуду, накинул пальто и пошел туда, где была привязана моя лодка. Ночное плавание и то, что за ним последовало, представлялись теперь каким-то нереальным сном. Я даже удивился, обнаружив все таким, каким оставил ночью: наспех убранный парус, заснеженные банки и дно лодки.

Пришлось прежде навести в лодке хоть какой-то порядок. Я взял деревяшку побольше и, используя ее как лопату, начал сгребать снег и скидывать его за борт.

Не прошло и двух минут, как я наткнулся на черную пластиковую карточку. Она лежала на дне. Там, где выпала из рук Пэдди Эндертона.

* * *

Мать ясно и недвусмысленно наказала мне без промедления плыть домой. Но никакая сила во Вселенной не помешала бы мне усесться на дно лодки и рассмотреть эту загадочную штуку.

Она было тонкой, не толще обычной пластиковой кредитной карточки, и на первый взгляд ее поверхность была гладкой. При более тщательном рассмотрении я обнаружил на ней дюжину чуть заметных углублений, каждое в размер подушечки пальца. Я нажимал на все – сначала по очереди, потом попарно.

Никакого результата.

Но ведь появился же минувшей ночью странный узор из светящихся точек!

Что делал Эндертон? Я попытался вспомнить и довольно скоро пришел к выводу, что не имею об этом ни малейшего представления. Не то, чтобы я не мог вспомнить; просто в тот момент было темно, и пока вспыхивали эти странные огоньки, я вряд ли обращал на карточку больше внимания, чем на нож, что был у него в руках.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru