Лайза Джуэлл
Тридцатник, и только

Глава первая

Диг проснулся внезапно.

Первым делом он ощутил привкус во рту: прогорклая пленка обволакивала нёбо – что это? Лук? Чеснок? Какой-то кислотный аккумулятор, работавший на всю катушку. Диг с трудом выпростал руку из-под одеяла, сложил ладонь горстью и поднес ко рту. Коротко выдохнул, втянул носом застоявшийся запах. Господи. Еще хуже, чем он предполагал. Диг плотно сжал губы.

Следом он ощутил свою голову – в нее словно опрокинули контейнер с шарикоподшипниками, а в кровь подсыпали кремнезема; кровоток с сухим скрежетом замирал где-то вокруг висков.

Затем настал черед желудка – густого скопления газов и едких жидкостей, плескавшихся и бурливших словно первичный бульон в миниатюре. Диг почувствовал, как трескучий столбик газов выбрался из желудка и потек зигзагами по кишечнику вниз. Диг предположил, что последствия этого путешествия будут тяжелыми. И точно, стоило горячему столбику с приглушенным ф-фэт вырваться наружу, как душная комната наполнилась смердящим запахом дрожжей и чеснока.

– Фу-у, откуда эта вонь!

И только теперь Диг осознал четвертое обстоятельство своего пробуждения – девушку в постели.

Он медленно повернул голову – вот она. Лежит. Со спутанными светлыми волосами, размазанной черной тушью под глазами, худыми плечами и морским коньком, вытатуированном на правом предплечье. Морщась, она зажимала ладонью нос.

– Черт! – Девушка возмущенно перевернулась на бок. Говор у нее был не лондонский, а на спине обнаружилась еще одна татуировка – бабочка. Очень симпатичная бабочка. Осторожно приподнявшись на локте, Диг разглядывал девушку, словно диковинное морское существо, выброшенное приливом на его кровать. Она выглядела очень юной. Господи, сколько можно! Лет двадцати, не больше. И худая. Даже слишком. А какими еще бывают малолетки?.. Интересно, как ее зовут?

– У тебя есть нурофен? – осведомилась она, не отнимая руки от лица. Диг распознал ирландский акцент, северо-ирландский, если быть точным.

– Угу. – Он нащупал таблетки на тумбочке и стакан воды, приготовленный с вечера, – верный признак того, что вернувшись домой, он был в состоянии хоть как-то соображать и передвигаться. Следовательно, велика вероятность, что он успел вступить в отношения с этой маленькой тщедушной девчушкой.

Диг свесил голову вниз. Так и есть. Вон оно валяется, отливающее жемчугом, скомканное изделие из латекса с аккуратным узелком на кончике. Что ж, и на том спасибо.

Шум на Кэмден-роуд, врывавшийся через приоткрытое окно, навел Дига на мысль, что сейчас, возможно, не шесть утра, как ему хотелось бы думать своей раскаленной головой, но много позже. С трудом ворочая шеей, он взглянул на будильник: 11.48. В комнате было жарко, удушливо жарко. Странно для середины ноября.

Он передал воду и таблетки девушке.

– Спасибо. – Она залпом выпила. – Сколько времени?

– Без десяти двенадцать.

– Что?! Е-мое, ты серьезно? – Она проворно вскочила, напомнив Дигу длинноногого щенка афганской борзой, и принялась торопливо одеваться: крошечный черный топ, лифчик отсутствовал, маленькие твердые соски натягивали ткань; трусики из трех тесемок, камуфляжные штаны, кроссовки. – Черт, черт, черт. – Девушка раздвинула тяжелые шторы, и Диг откатился вглубь кровати, прикрывая локтем глаза. Она разглядывала улицу. – Где я, черт побери? На Бродвее в час пик?

– Что? Нет… нет… это Кэмден-роуд.

– О нет! Блин! Через десять минут я должна быть в Клэрхеме. Господи! Автобусы здесь ходят? Где метро? У тебя есть машина?

– Нет. Пять минут ходу отсюда. Да, но она на ремонте.

– Черт… придется взять такси. А у меня только пятерка. Наличные имеются? – Диг выудил последнюю мятую десятку из бумажника и протянул девушке. Она поцеловала купюру. – За мной должок.

– Куда ты собралась?

– На работу.

– В субботу?

– Ага… Я официантка… Гадство, сегодня будет дико много народу, погляди, солнце вовсю шпарит… Но это так, временно, подрабатываю.

– Так ты учишься? – в голове Дига зашевелилсь смутные воспоминания о прошлом вечере.

– Точно. – Она стянула волосы на затылке в подобие узла. Солнечные блики играли на ее лице. Хорошенькая девушка, подумал Диг. Энергичная и рассудительная.

– Где ты учишься? – Дига вдруг потянуло пообщаться, словно он рассчитывал снова с ней увидеться.

– Так ты ничего не помнишь, да? – Она ухмыльнулась, вынула из рюкзачка солнечные очки с желтыми стеклами и нацепилп их на макушку. – В общем… – она выглядела довольной и немного смущенной – …я пока в последнем классе школы, но учителя считают, что через год я попаду в Оксфорд… если, конечно, сдам экзамены.

Экзамены? Экзамены?! Что за черт?

– Какие … э-э… зкзамены? – Диг потер щетину на подбородке.

– Выпускные, какие же еще.

– А… сколько же тебе лет?

– Семнадцать.

Боже милостивый!

Она уже стояла в дверях, закинув рюкзак за спину, вид у нее был совершенно девчоночий – соплячка, в маминых шмотках. Дигу вдруг почудилось, что она трансформируется у него на глазах: бедра сузились, грудь опала, талия расплылась, а стильный пучок на голове преобразился в задорные косички. О черт! Семнадцать лет…

– Эй! – девушка помахала на прощанье десятифунтовой бумажкой. – Как-нибудь отдам деньги.. обещаю. У меня есть твой телефон. Я позвоню.

Она позвонит! В дверях его спальни стоял ребенок с проколотым пупком, рахмахивал банкнотой и обещал позвонить. Да что же это делается?

– И, кстати, с днем рождения! – Она просияла дружеской улыбкой и исчезла.

С днем рождения. Вот уж действительно словно заново родился. Тридцать. Три десятка. Тридцатилетний извращенец. Старый развратник. Мерзкий, в засаленном плаще таскающийся по барам, всегда готовый угостить, слюнявый, болтливый старикашка.

Он переспал с семнадцатилетней девчонкой…

Положим, об этом все мечтают, его ровесники только и делают, что перебрасываются пошлыми шуточками о малолетках за пинтой пива. Но одно дело болтовня, а другое реальность. Обнаружить в своей постели семнадцатилетнюю свистушку – каково, а! Младшей сестре Дига было восемнадцать, и если бы он узнал, что она… с тридцатилетним мужиком… он бы… Неизвестно, что бы он сделал, но так нельзя. Диг вдруг почувствовал себя слишком старым, чтобы гоняться за женщинами много моложе него.

В памяти забрезжили отрывочные воспоминания о вчерашнем вечере. Текила за текилой у Надин. Подарки. Пиво рекой в баре «Леди Сомерсет». В полночь все набились в такси. Какой-то клуб где-то в центре. (Клуб? Да ведь он больше не ходит по клубам!) Опять текила. А потом танцы, танцы до утра… Господи, он, наверное, вел себя, как последний идиот. А эта девочка, совсем ребенок… Кейти! Ее зовут Кейти… Только она произносила свое имя на ирландский манер «Кейде». Он танцевал с ней и повторял, как заведенный: «Сегодня мой день рождения!» Потом что-то ели – карри? Черт, к тому времени уже начало светать, где они умудрились разыскать карри в такую пору?

И эта девушка, Кейти, была с ним. И… точно, в ресторане Надин по какой-то причине – а скорее всего, без всякой причины, – наехала на Максвелла и давай выправлять его карму. Бедный Максвелл. Похоже, его дни сочтены. А что потом? Очевидно, взяли такси или как-то еще доехали. Больше он ничего не помнил.

Закутавшись в халат, Диг прошел на сверкавшую чистотой кухню от «Икеи» и заварил себе кофе. Включил ионизатор, закурил и погрузился в похмелье, пытаясь выловить из него еще какие-нибудь детали, но тщетно – лишь смутные образы и невнятные обрывки разговоров. Кофе и сигарета в сочетании с более чем реальной вонью изо рта довели его дыхание до критического состояния. Ему просто необходимо почистить зубы.

Водя щеткой, он рассматривал свое отражение в зеркале. Старая развалина, думал он, ни дать, ни взять. Пару лет назад, просыпаясь после бурной ночи, он еще, пусть и отдаленно, но походил на человека, а сейчас из зеркала в ванной на него смотрел мешок с костями – студенистые щеки с посеревшей жирной кожей, круги под глазами. Ему уже тридцать, и хотя молодость еще не кончилась, но большая ее часть осталась позади, и тело перестало быть его союзником, оно более не желает мириться с систематическим надругательством над собой. Мое тело требует отдыха, признал Диг, и в наказание за то, что вожделенного покоя никак не дождется, тело и выглядит по утрам столь омерзительно.

И все же, немного взбодрился Диг, разменяв четвертый десяток, ему грех жаловаться. Он живет насыщенной жизнью, у него полно верных друзей. Почти все знакомые его любят и уважают. Ему удается цеплять симпатичных девушек, у него есть квартира… маленькая, конечно, и шумная, и на третьем этаже без лифта, но зато – его собственность. У него есть работа, о которой он мечтал, – арт-директор в небольшой звукозаписывающей студии в Кэмдене… Верно, платят ему мало, а работает он много и не слишком успешно, но он доволен. В отличие от многих сверстников, он не потерял ни одного волоска, а живот у него гладкий и твердый. Его родители живут за углом, и он видится со своей драгоценной мамочкой раз-два в неделю. А вчера ему исполнилось тридцать.

Тридцать – это не так уж плохо.

А что? Даже замечательно.

От двадцати девяти почти ничем не отличается.

Глава вторая

Надин перевернулась набок, позволив огромным медвежьим лапам Максвелла сомкнуться вокруг нее в сонном объятии. От его кожи исходил приятный сладковатый запах, слегка отдававший средством после бритья. Она чувствовала, как волоски на его груди щекочут ей кожу, слышала гулкий мерный стук его сердца.

В спальню сквозь желто-красные индийские шторы лился солнечный свет; умиротворяющий утренний шум залетал в комнату летним бризом, обдавая Надин свежестью: где-то по соседству лаяла собака, ребенок обсуждал с матерью планы на выходные, машины трогались с места, хлопали двери.

– Чаю?

– Уф… Да, пожалуй.

Максвелл едва втиснулся в чересчур узкий для него халатик Надин из красного шелка и босыми ногами прошлепал на кухню. Надин вытянулась на ставшей просторной кровати и улыбнулась, слушая как Максвелл грохочет ящиками и посудой. За три месяца он так и не научился находить ложки, кружки и чайные пакетики сразу, не заглядывая предварительно во все шкафы.

Она включила радио, послушала немного сбивчивые речи в прямом эфире Радио-5 и вдруг осознала, что, несмотря на остатки головной боли, засевшие вокруг висков, едва ощутимую тошноту в желудке и смутно постыдное воспоминание об очередной публичной ссоре с Максвеллом в ресторане прошлой ночью, чувствует себя необъяснимо и блаженно счастливой. Стояло субботнее утро, солнце сияло, мужчина на кухне заваривал для нее чай и ей некуда было спешить. Обычно Максвелл по выходным у нее не появлялся. Вчера она встретилась с ним лишь потому, что у Дига был день рождения, а Дигу Максвелл нравился, и он настоял, чтобы Надин его пригласила. Она не привыкла просыпаться по субботам рядом с мужчиной, и это оказалось очень приятным. Они могут провести целый день вдвоем: прогуляться, где-нибудь пообедать, почитать газеты. Или же вообще не вылезать из постели, смотреть телевизор, жевать бутерброды с беконом, болтать и заниматься сексом.

Вот одно из тех мгновений, решила Надин, одно их тех абсолютно прекрасных мгновений, которое обязательно следует вдохнуть полной грудью, задержать дыхание и впитать каждую его каплю, потому что это и называется «жить». А если ты только и делаешь, что тоскуешь по большому человеческому счастью, значит, ты упускаешь самое главное в жизни – вот такие мгновения.

– Держи, – Максвелл бесшумно опустил дымящиеся кружки на тумбочку. Кружки, отметила Надин, которыми сама она никогда не пользуется, разве что когда больше нечем; уродливые посудины, подарок матери, с пошлыми, потускневшими от десятилетнего мытья розочками и задвинутые в самый дальний угол шкафа, и только человек, напрочь лишенный художественного и эстетического чутья, мог выбрать их из двух десятков других, более привлекательных чашек. На Надин вдруг нахлынуло раздражение, и пузырек счастья с треском лопнул. Ну почему Максвелл настолько не совершенен? Неужто она требует слишком многого?

– Ради бога, Максвелл, – зажужжала она, – ну почему ты всегда выбираешь самые уродливые кружки?

– А? – растерялся Максвелл, но вместо вины Надин затопила злость.

– Неужели ты не замечал, – продолжала она, – что когда я завариваю чай, то пользуюсь кружками «Деко» или симпсоновскими, или «Саут-парк». Симпатичными кружками, понимаешь? Неужто ты не замечал, что я никогда – никогда! – не пользуюсь этими? – И она с отвращением ткнула пальцем в посудины.

Максвелл сконфуженно пожал плечами:

– А чем они плохи?

– Ха! Именно! Если ты не понимаешь, чем плохи эти кружки, то нам просто не о чем разговаривать. – Надин чувствовала, что ее заносит, но ничего не могла с собой поделать.

– Давай перелью в другие, – предложил он.

– Нет, Максвелл, – Надин вскочила. – Я не хочу, чтобы ты переливал в другие. Я лишь хочу, чтобы ты не выбирал эти. Чтобы ты испытывал к ним такое же отвращение, какое испытываю я. Чтобы, глядя на них, ты искренне жалел людей, которым владелец… – она подняла кружку и прочла надпись на донышке, – … фарфорового завода в Личфилде платит за то, что они расписывают эти посудины мерзкими цветочками, и, возможно, мнят себя при этом гениальными художниками. Вот чего я хочу от тебя, Максвелл.

От непомерного умственного напряжения добродушная физиономия Максвелла смялась в гармошку. Надин видела, что он старается, честно старается уразуметь, что же она пытается донести до него, и оттого рассвирепела еще сильнее. Она вела себя, как последняя стерва; настоящий мужчина предложил бы ей заткнуться подобру-поздорову. Но Максвелл не был настоящим мужчиной. Он растерянно вертел кружку, разглядывая со всех сторон с видом прилежного и совестливого ученика.

– Хм-м, – произнес он, – наверное, она немного простовата. И слегка старомодна…

– Да поставь ты ее, ради Христа! – рявкнула Надин. – Поставь эту гребаную кружку на место!

Прокол с посудой сам по себе не был такой уж большой бедой, но в общем контексте отношений, длившихся уже три месяца, кружки стали лишним доказательством их с Максвеллом несовместимости. Надин долго убеждала себя в том, что у них все получится, несмотря на кричащие различия между ними: пристрастие Максвелла к одежде ярких расцветок, его увлечение песенками Селин Дион, его вечную невозмутимость и неукоснительную вежливость; несмотря на то, что он жил за десять миль от нее, где-то в Эссексе, и служил курьером, а она была фотографом и зарабатывала раз в пять больше него, – вопреки всему Надин старалась, чтобы у них все получилось. Ибо Максвелл был хорошим парнем, каких поискать, а Надин чувствовала, что заслуживает хорошего парня. Но хорошие парни – не всегда подходящие парни, и Надин, коря себя за мелочность и нетерпимость, не могла – это было выше ее сил – закрывать глаза на свою несхожесть с Максвеллом.

– Надин, – мягко начал Максвелл, – я не совсем понял… Объясни, пожалуйста, почему ты так завелась по поводу этих кружек?

Следовало признать, что вопрос задан по существу.

– О боже, Максвелл, дело не в кружках, по крайней мере, не только в них. Дело в нас. То есть, во мне… у нас с тобой ничего не получается… – Слова эхом отдавались у нее в голове, удивляя Надин своей бесплотностью. Сколько раз ей уже приходилось говорить то же самое. Дело во мне, неизменно твердила она, не в тебе, только во мне.

И правда, на разрыв отношений всегда шла она. Ее не бросали с тех пор, как ей исполнился двадцать один год. Когда она была моложе, встречаться с неподходящими мужчинами было весело, потому что тогда все ее подружки встречались с неподходящими мужчинами. Собираясь вместе, они делились кошмарными историями, обсасывали неурядицы скоропалительных романов, объединяясь в презрении к низшему полу. В двадцать лет это нормально. Но постепенно подружки одна за другой понаходили себе приличных мужчин и откололись. А Надин на тридцатом году жизни болталась неприкаянной, словно дама пик в карточной «ведьме». Игра уже закончилась, всю колоду разобрали по парам, а она продолжала играть. Еще месяц назад такое положение вещей ее вполне устраивало.

Но потом ей исполнилось тридцать, и она начала оценивать ситуацию иначе; внезапно серийная моногамия утратила привлекательность и оказалось, что времени в запасе осталось не так уж много. Молодость таяла а вместе с нею таяли шансы, и Надин вдруг осенило: единственная причина, по которой она выбирает исключительно тюфяков и неудачников, заключается в том, что любовники не должны мешать ее дружбе с Дигом. Как только бойфренд начинал посягать на ее свободное время и привязанности, Надин разрывала отношения. Как только он начинал проявлять хотя бы малейшие признаки недовольства тем, что она чересчур часто и охотно видится с Дигом, все было кончено. Между Дигом и Надин существовал молчаливый уговор: они не имели права тратить самое ценное время на кого-нибудь, кроме себя самих. Будни предназначались любовникам и любовницам, выходные – Дигу и Надин.

Диг был лучшим другом Надин, его она отличала перед всеми прочими в этом мире, и пока они оставались друзьями, у нее не возникало нужды любить кого-то еще. Жизнь чересчур осложнится, если кто-нибудь из них всерьез влюбится.

Но загвоздка состояла том, что Дига и Надин физически не тянуло друг к другу, каждый из них предпочитал противоположный тип. Дига привлекали миниатюрные женщины-девочки, а Надин таковой ни в коей мере не являлась, на их фоне он ощущал себя сильным и мужественным. Надин же влекло к рослым волосатым мужикам, – на их фоне она могла чувствовать себя хрупкой и женственной. Если бы они запали друг на друга, то давно бы уже поженились. Вероятно.

Надин посмотрела на Максвелла, не сводившего с нее нежно-вопросительного взгляда, и приняла решение: он станет последним в череде неподходящих парней. Все, больше никаких поблажек. Со случайными связями покончено. Отныне только подходящие. Она совершит последний рывок в надежде найти нужного мужчину, и если попытка провалится, выйдет замуж за Дига, наплевав на его тощие ноги.

Надин опустилась на кровать, где по-медвежьи сгорбившись сидел Максвелл, и ласковым движением отняла у него кружку с чаем:

– Наверное, нам надо поговорить.

Что ж, думала Надин, тихонько закрывая входную дверь за понурившимся Максвеллом, по крайней мере не заплакал. Нет ужасней и невыносимее зрелища, чем плачущий мужчина, особенно если он такой громила, как Максвелл. Он принял удар молча, как человек, которому и в голову не приходило, что его могут бросить, и теперь ему надо в тишине обдумать случившееся. Словно она задала ему немыслимо трудную задачку в несколько действий. Бедный Максвелл, думала Надин. Но с ним все будет в порядке. Никаких сомнений. Симпатичный, забавный, нежный, щедрый, он скоро найдет ей замену. Хорошую девушку из Эссекса, которая станет смотреть на него снизу вверх, уважать и любить каждый дюйм его волосатого бугристого тела; добрую девушку, которая оценит его достоинства и сделает счастливым, много счастливее, чем он был с Надин.

У него все будет в порядке. Чего не скажешь про саму Надин.

Она оглядела опустевшую квартиру, взгляд скользнул по вмятинам на цветастом покрывале, оставленным двумя телами, по ненавистным кружкам. Она впитывала перемены в атмосфере, неподвижность воздуха, внезапную тишину за окном… и вспоминала, как всего лишь двадцать минут назад искренне радовалась предстоящему дню, как наслаждалась и смаковала мгновение незамутненного счастья.

Ей вдруг пришло в голову, что таким мгновениям нельзя позволять пролетать бесследно, их надо, как семена, высаживать, поливать и холить, и тогда, возможно, удастся вырастить Дерево Счастья.

Но если такая возможность существует, то почему ж она всякий раз, когда ей попадается семечко счастья, пренебрегает им, топчет, растирает каблуком и пускает на ветер? Почему она всегда все портит?

В животе забурлило от ложного чувства голода, спровоцированного пряным карри, съеденным прошлой ночью. Надин собралась было на скорую руку заглушить голод бутербродом с ветчиной, но потом решила, что ей необходимо выйти из дома, прогуляться, встретиться с кем-нибудь и поговорить.

Она сняла трубку и позвонила Дигу.

Глава третья

– Погоди, – оторвавшись от внушительной порции мяса с жареной картошкой, Диг недоверчиво уставился на Надин, – что-то я не врубаюсь. Ты бросила Максвелла, потому что он взял не те кружки?

– В общем, да. И поэтому тоже. То есть… и ты, и я знаем, что он мне не подходил, разве не так?

– Мне он очень нравился… по крайней мере, по сравнению с другими мужчинами, которые у тебя были за последние десять лет.

– Да. Конечно. И мне он нравился. Нормальный парень. Но, знаешь, иногда он дико раздражал. И манерой одеваться, и тем, с каким обожанием он говорил о своей мамочке, и любовью к Селин Дион, и своей аллергией на чеснок… Это надо же! Да как вообще можно жить с аллергией на чеснок?!.. А временами он бывал таким жалким, таким…

– Милым?

– Очень милым. Но в то же время…

– Добрым, симпатичным, великодушным?

– Да. Но таким…

– Любящим?

– Послушай, – Надин направила вилку с наколотой картофельной долькой на Дига, – он держал ложку и вилку так, словно намеревался связать ими свитер – это нормально? Это одна из тех вещей, с которыми я лично не могу мириться.

– Господи, Надин! Да ты законченный паршивый сноб!

– Что ж, возможно, но такой уж я уродилась. У меня прямо-таки волосы вставали дыбом. И у него были проблемы с орфографией, а нет ничего ужаснее мужчины, который делает ошибки… Открытки и любовные письма напрочь лишаются романтики.

– Ты – не человек, Надин Кайт, – Диг в изумлении медленно покачал головой, – честное слово. С какой планеты ты свалилась?

Надин ответила колючим взглядом, она и сама понимала, мягко говоря, зыбкость своих аргументов.

– Ладно, признаю: я сноб, капризная дура и требую от мужчин слишком многого. Но главное не в этом, а в том, что Максвелл мне не подходит, и я не хочу с ним больше встречаться, потому и придумала кучу отговорок, лишь бы не отвечать любовью на его любовь. Но я знаю, знаю: когда встречу того, кто мне подходит, мне будет наплевать, силен он в орфографии или нет и умеет ли управляться со столовыми приборами.

Диг скептически хмыкнул:

– Угу. Говори, что хочешь, но я-то знаю. – Проделав кусочком хлеба борозду в соусе, он криво улыбнулся: – Надин, – продолжил он, отправляя хлеб в рот, – ты знаешь, я тебя люблю, ты мой самый лучший друг, и я все что угодно для тебя сделаю. Но ты – кошмарец. Полный и законченный… Родись ты парнем, ты была бы такой скотиной. – Надин открыла рот в притворном возмущении. – … И когда-нибудь тебе отольются слезки твоих дружков. Когда ты встретишь «подходящего» парня, тебе придется мириться и с его жуткими манерами, и с безвкусными рубашками, и с неграмотностью, а он будет срать тебе на голову. А однажды придет и заявит: «Надин, ты хороший человек, но я видеть не могу сиреневые брюки, которые ты надевала в прошлый четверг, и то, как у тебя шевелятся уши, когда ты смеешься, и, если честно, меня тошнит от рыжины твоих лобковых волос. Уж не обижайся, ладно?» И Надин – говорю это с всей любовью и нежностью – я жду не дождусь, когда этот день наступит.

– Сволочь!

– С тех пор, как тебе исполнилось двадцать два, с того самого дня, как ты закончила университет и поняла, что никогда больше не увидишь Фила, ты заводишь интрижку с любым, кто попадается на твоем пути. Как будто трех лет с тем придурком было недостаточно. Ты ни разу не остановилась и не спросила себя, действительно ли ты хочешь встречаться с этими парнями, нужны ли они тебе, нравятся ли и стоят ли они усилий. Ты просто используешь мужчин, чтобы польстить своему самолюбию. Первые две недели ты делаешь все возможное, дабы влюбить их в себя, и как только цель достигнута, следующие два месяца ты занята тем, что составляешь длинный список их недостатков и грехов, который должен тебя оправдать, когда ты пошлешь беднягу ко всем чертям.

– Неправда!

– Правда. С любым, кто попадается тебе под руку. Не важно, худой он, толстый, молодой, старый, богатый, бедный или уродливый. Все, что от него требуется, – подвалить к тебе. Удивительно ли, что твои романы всегда кончается катастрофой? Удивительно ли, что ты потратила полжизни, подбирая и бросая парней? И, уж конечно, нет ничего странного в том, что ты до сих пор не встретила подходящего человека.

– Я не встречаюсь с каждым, кто подваливает ко мне.

– Хорошо, назови парня, которому ты отказала, хотя бы одного.

Надин на секунду задумалась, потом ехидно усмехнулась:

– Постой, дай-ка вспомнить. Ах да, точно! Этим парнем был… ты! – Она расплылась в самодовольной ухмылке. – Сам напросился! Я отказала тебе.

– Нет, нет, нет, – покачал головой Диг. – Это не считается. Тогда мы были детьми. Я говорю о годах после университета, после Фила.

Насупившись, Надин сосредоточенно листала файлы своей памяти.

– Но ведь ко мне не каждый день клеятся, – произнесла она наконец. – Надо пользоваться возможностями, которые подворачиваются не так уж часто.

– Да ладно тебе! За последние десять лет ты и недели не оставалась одна, и с каждым парнем встречалась не больше двух-трех месяцев. Вот и прикинь.

– Ну конечно, – фыркнула Надин, – разумеется! Как же я забыла, что беседую с ведущим в мире экспертом по взаимоотношениям! Как же я забыла, что беседую с мужчиной, которому в восемнадцать лет разбили сердце и с тех пор он в него никого не впускает. С мужчиной, который не знает фамилии последних шести девушек, побывавших в его постели, который полагает, что любовная связь – это однажды переспать, для которого свидание – милое, но необходимое занудство и который проснулся сегодня утром рядом с семнадцатилетней девчонкой!

Пожилой мужчина за соседним столиком, медленно и без удовольствия жевавший пережаренный ростбиф в застывшей подливке, бросил на Дига взгляд, исполненный глубокого восхищения, а молодая пара в углу оторвалась от газет и украдкой повернула головы, чтобы взглянуть на отъявленного педофила. Диг покраснел.

– Согласен, – зашептал он, – но по крайней мере я их не обманываю, по крайней мере, они знают, на что идут. Я не даю им ложной надежды. А кроме того, столь юным девушкам и не нужны серьезные отношения. Не то что вам.

– Вам? Кому это «вам»?

– Вам, – уточнил Диг, тыча в Надин пальцем, – женщинам за тридцать.

Надин закатила глаза.

– Только не надо про возрастные заморочки! – простонала она. – Сил нет спорить с похмелья. И между прочим, мне не за тридцать, мне тридцать ровно.

– А какая разница?

– А такая: тридцать – это всего лишь точка в конце третьего десятка, и пока не исполнится тридцать один, тебе еще за тридцать не перевалило. Но я не об этом хочу сказать. Уж кому-кому, но не тебе наставлять меня на путь истинный. Ты самый симпатичный парень, каких я знаю, и когда-нибудь из тебя получится потрясающий муж. Но сейчас на тебе, как на сигаретных пачках, надо бы печатать предупреждение: «Вредно для здоровья».

– Хорошо, хорошо, – улыбнулся Диг, – мы оба друг друга стоим. Ты с треском выгоняешь вполне приличных мужчин за то, что они пьют не из тех кружек, а я – Джерри Льюис[1] Кентиш-тауна… Давай честно признаем: мы оба раздолбаи.

– О господи, Диг, да ты посмотри на нас! Нам обоим по тридцать – мы слишком стары, чтобы оставаться раздолбаями. В нашем возрасте люди обзаводятся семьями. У моей матери в тридцать лет было двое детей; я же, если не ошибаюсь, сама до сих пор ребенок. Что случилось с моими биологическими часами? Куда они подевались? Почему я их не слышу и не вижу? Наверное, если бы слышала и видела, я бы более придирчиво отбирала кавалеров, потому что подсознательно искала бы хорошую наследственность, этакого охотника-добытчика, донора спермы, а не просто удовлетворяла бы свое тщеславие.

– А я бы искал хорошую добрую крутобедрую бабу, способную рожать без продыху, а не гонялся бы за недоразвитыми полоскогрудыми андрогинами с проколотыми пупками.

– Чем мы занимались последние десять лет, Диг? Кончено, у меня нет иллюзий насчет вечной любви, но мы к ней даже на шаг не приблизились. Ни у тебя, ни у меня ни разу не было длительных отношений. Другие на третьем десятке набираются ума-разума, постигают науку любви и взаимоотношений. Мы же с тобой ходим по кругу и ничего не постигаем и не набираемся. Мы жалки… А что, Диг, если нам притвориться, сделать хотя бы вид, будто мы ищем партнера для обзаведения детьми, даже если это и не совсем так? Возможно, тогда мы станем выбирать с большим смыслом.

– Но мне не нравятся крутобедрые женщины.

– Ох, не говори глупостей! Не обязательно иметь широченную задницу, чтобы родить ребенка. Посмотри на Памелу Андерсон: если судить по ее виду, так она и одежную вешалку не смогла бы произвести на свет, а у нее двое детей… Нет, все дело в установке, в личной позиции. Думаю, стоит попробовать, Диг. Оглядись вокруг. Видишь, например, ту девушку? – Она указала на симпатичную женщину лет под тридцать, сидевшую в одиночестве за тарелкой с мясным сандвичем. – Хорошенькая, чудесные волосы, стройная и, весьма вероятно, одинокая. Спорим, если ты ее пригласишь куда-нибудь, она согласится.

– Да, но почему? Почему она одинока? Если она такая вся из себя замечательная, то почему жует сандвич одна, а не в компании?

– Откуда мне знать! Возможно, она только что порвала с парнем, бросила его, потому что он клал слишком много сахара в чай. Возможно, она такая же дура, как и мы… – В кафе вошла новая посетительница, и лицо девушки с сандвичем просияло. Подруги радостно приветствовали друг друга поцелуем в губы, и Надин увидела, как их ноги сплелись под столом. – … Либо она лесбиянка. Но дело не в этом. А в том, что нам по тридцать лет, мы здоровы, у нас есть квартиры, машины, работа, страховка, мы невероятно приятные люди, но однажды утром мы проснемся и обнаружим, что остались совсем одни. Все наши друзья переедут в отдельные дома, где будут жить в вечном беспорядке и в окружении шумных, крикливых детей и внуков, они будут устраивать свадьбы, присутствовать на вручении дипломов, хвастаться достижениями своих отпрысков, отправлять их в путешествия, а мы останемся одни: ты в своей ненормально чистой квартире, я – с подшивками глянцевых журналов за пятьдесят лет и воспоминаниями об ушедшей молодости. Это неправильно. Я так не хочу. И единственный способ избежать столь жалкой участи – немедленно принять меры, прямо сейчас.

Диг, во время монолога Надин, согласно кивавший, протянул руку:

– Договорились. Давай заключим соглашение здесь и сейчас. Я начну искать более зрелую женщину, а ты – мужчину, который соответствовал бы твоим стандартам.

– И тот, кто первый начнет встречаться с подходящим мужчиной или женщиной, получит… – Надин быстренько прикинула шансы Дига опознать «настоящую» женщину, – … стольник.

Брови Дига взлетели вверх, однако руку он не убрал:

– Идет. Стольник тому, кто первый найдет подходящего человека.

– «Подходящий» означает женщину старше двадцати шести лет для тебя, а для меня – мужчину, который всерьез понравится мне. Так?

– Так!

Хитро улыбаясь, они скрепили договор крепким рукопожатием, при этом каждый был уверен, что денег с него никогда не потребуют.

Морские звезды и воздушные змеи

Впервые Диг увидел Надин, когда их посадили рядом на первом уроке в школе при монастыре Святой Троицы в Кентиш-тауне, и счел ее обормоткой.

Ее рыжие волосы топорщились во все стороны, а на руках, напоминавших копытца, там, где у всех нормальных людей костяшки, у нее были ямочки. Она была очень маленькой и кругленькой, серая школьная юбка торчала на ней колоколом, словно накрахмаленная, и доходила до лодыжек, плотно упакованных в толстые ребристые колготки.

Впервые Надин увидела Дига, когда он неуклюже приблизился к соседней парте, и сочла его обормотом. Он был тощим и очень бледным, с невероятно густыми черными волосами, выглядевшими как парик. Его форма была не жесткой и новенькой с иголочки, как у нее; потертый костюмчик печально обвис и смотрелся на Диге нелепо. Надин смекнула, что он донашивает вещички старшего брата, и предположила, что Диг происходит из какой-нибудь огромной ирландской семьи католиков, про которых ей рассказывала мама. У него была только одна бровь, что делало его похожим на персонажа из «Планеты обезьян»[2].

Неудивительно, что, когда в 10.30 прозвенел звонок на первую перемену, никто из детей не бросился знакомиться с Дигом и Надин, и в результате на игровой площадке им пришлось довольствоваться обществом друг друга. Они уселись на скамейке.

– По-моему, Диг, – заявила Надин, покачивая короткими толстенькими ножками, – жутко дурацкое имя. Почему тебя так назвали?

– Нормальное имя. Уменьшительное от Дигби.

– Тоже дурацкое имя.

– Нет… Оно французское.

– Врешь. «Диг» – это вобще не имя. Это глагол[3].

– А сама-то! Как тебя зовут? Надин Кайт. Это не фамилия, это то, что запускают в небо[4].

– Да знаю я, что такое воздушный змей!

– Ну конечно!.. Спорим, ты никогда не запускала змея? А я запускал. Мне папа купил, и мы ходили с ним на Цветочный холм.

Надин помолчала секунду, сделала большой глоток бананового сока и пожала плечами:

– Ну и что? Воздушные змеи – занятие для малышни. А почему, – сменила она тему, – у тебя только одна бровь?

– Не одна!.. Две, просто они срослись посередке.

– Выглядит по-дурацки.

– Ну спасибо.

– Не за что.

Наступила пауза, оба яростно высасывали питье из соломинок. Диг повернулся к Надин и показал на ее руки:

– А тогда почему у тебя нет костяшек? Почему они провалились?

– Как это?

– Гляди. – Диг взял руку Надин в свою и провел большим пальцем по ямочкам на суставах. – У тебя кожа проваливается внутрь, а не выпирает. Это ненормально!

– Нормально! – Надин растопырила пальцы, теперь ее рука напоминала морскую звезду.

– А вот и нет. Смотри сюда. – Диг накрыл «морскую звезду» Надин своими белыми длинными пальцами и указал на острые костяшки. – Вот как должно быть.

– Хм, – отозвалась Надин.

– Можешь пойти с нами… если хочешь, – предложил Диг, помолчав немного.

– Куда?

– Змея пускать. Со мной и моим папой.

– А, – ответила Надин. – Ладно, пойду.

Они сидели, не отрывая глаз от соприкасавшихся рук, тепло перетекало от пальцев к пальцам, отставленные пакетики с соком нагревались под сентябрьским солнышком, а игровая площадка шумела тысячью детских голосов.

Надин подняла голову, заглянула в добрые карие глаза мальчика и вдруг решила, что обязательно выйдет замуж за Дигби Райана.

Глава четвертая

Когда они покончили с завтраком, день только начался, на Цветочном холме дул сильный ветер, нагонявший тучи на солнце и подбрасывавший листья в воздух.

– Черт, – Диг движением заправского футболиста пнул кучу листьев. – Надо было захватить змея.

– Надо было надеть брюки, – смерив уничтожающим взглядом прохожего маньяка, залюбовавшегося ее бедрами, Надин прижала рукой подол черной шифоновой юбки. – Может, сядем где-нибудь? Это юбка меня достала.

Они уселись под дубом, сунув руки в карманы и скрестив лодыжки, и молча уставились вдаль.

Надин повернулась к Дигу. Он выглядел таким симпатичным. Ветер растрепал его густые черные волосы, и кое-где они торчали смешными маленькими рожками. От холода в уголках глаз у него поблескивала влага, а кончик носа приобрел забавный розовый оттенок. А он парень ничего, улыбнулась Надин про себя. Можно сказать, красавец. С лица Дига не сходило несвойственное ему серьезное выражение; в том месте, где между бровями должна быть пропасть, а не мостик, как у Дига, прорезались две морщинки. Надин провела по этим бороздкам длинным ногтем.

– У-у, – произнесла она. – Вижу признаки преждевременного старения.

– Что? – рассмеялся Диг.

– Морщины на лбу появляются от тревог, – Надин взяла Дига под руку и положила голову ему на плечо. – Да уж, приятель, беззаботные денечки твоей юности миновали.

– Все ерничаешь, – склонив голову на макушку Надин, Диг задумчиво разглядывал голубое небо с ослепительно белыми вкраплениями, – но, возможно, ты права.

– Что-то случилось?

– О черт, не знаю. Я все о той девушке прошлой ночью…

– Какой девушке – о той, чья отзывчивость подводит под статью о насилии над несовершеннолетними?

– О какой же еще?

– Неужто зациклился на ней?

– В общем… да. Зациклился. Никак не могу выбросить ее из головы. Ведь ей всего семнадцать! Ты в ее годы была девственницей…

– Ну теперь они быстрее взрослеют.

– Чувствую себя погано.

– Она вряд ли разделяет твои чувства.

– Не в этом дело.

– А в чем?

– А в том… в том… – Он глянул на Надин и снова отвернулся. – Не знаю, в чем. Просто погано на душе и все тут.

Они помолчали. Надин не знала, что сказать.

– Эй, – решила она сменить тему, – ты когда родился?

– А?

– В какое время дня ты родился?

– Э-э, точно не знаю. Должно быть вечером, потому что мои были в пабе, когда у мамы отошли воды.

– Ага! Выходит, по всем правилам тебе еще нет тридцати. У тебя в запасе осталось четыре или пять часов от второго десятка. Значит…

– Что?

Надин вскочила на ноги, нагнулась и схватила охапку багровых, рыжих и горчично-зеленых листьев.

– Значит, ты не настолько стар, чтобы не кидаться листьями. – И она осыпала Дига листьями, словно огромными конфетти, развернулась и, хохоча, бросилась бежать.

Позже Надин припомнила, что побежала против часовой стрелки. И какие же темные силы подвигли ее на такое решение? Если бы она проанализировала свои скрытые помыслы, то, возможно, нашла бы ответ. Но скорее всего она пришла бы к выводу, что бросилась бежать наугад, и двигал ею один лишь каприз.

Ибо Надин, делая этот пустяковый выбор, не ведала, сколь важным он окажется. В тот день на Цветочном холме судьба застала ее врасплох, и когда она бежала, задыхаясь от смеха, по упругой траве, а Диг нагонял ее с огромной охапкой листьев в руках и мстительным выражением на лице, она не знала, что роковая случайность уже готовится перейти ей дорожку и навсегда изменить ее жизнь.

И если бы в тот день Надин побежала не против часовой стрелки, а по часовой, они бы покинули парк, минут за двадцать добрались до дома Дига, плюхнулись на диван, откупорили бутылки с пивом, посмотрели футбол и никогда бы не столкнулись с Дилайлой.

Поначалу он усомнился, она ли это. Его сбили с толку волосы. Они были золотисто-каштанового цвета, он же помнил их пронзительно лимонными от перекиси. И одета она была иначе и определенно дорого: классический стиль, добротный крой. Но стоило ему вглядеться в ее лицо…

То была Дилайла. Дилайла Лилли! Не обращая внимания на шершавые листья, застрявшие под одеждой, Диг двинулся к железной решетке, отделявшей парк от тротуара. Она шла навстречу по Риджент-парк-роуд с кучей пластиковых пакетов в руках, сдвинув темные очки на макушку. Смотрела она прямо перед собой, и вид у нее был слегка выдохшийся. Она приближалась. Диг ускорил шаг.

– Ты куда? – возглас Надин прозвучал легким шелестом.

Дилайла по-прежнему была очень стройной, с тонкой талией, элегантной, все так же покачивала бедрами при ходьбе и все так же ошеломляла красотой.

– Ди-иг! Куда ты?

Не отвечая, он шел вперед, словно его притягивал к себе луч света с космического корабля пришельцев.

– Дилайла? – Она не услышала и не сбавила шаг. – Дилайла? – Она недоуменно оглянулась. – Дилайла! – Он уже достиг решетки, листья сыпались с него, как с осеннего клена. Ухватился обеими руками за прутья. Дилайла с вопросительным и слегка неуверенным выражением лица направилась в его сторону. – Это ведь ты? – спросил Диг. – Дилайла, это ведь ты, правда?

Вблизи она выглядела фантастически красивой, свежей, шикарной. В школе она злоупотребляла косметикой, и сейчас с чистым лицом казалась очень молодой. Она посмотрела на Дига со смешанным чувством смущения, недоверия, неловкости и кивнула.

– Диг, – он приложил руку к груди, – Диг Райан.

Она узнала и ее взгляд смягчился.

– Боже! – воскликнула она. – Диг Райан! Невероятно!

– Как ты? Как поживаешь? Очень рад тебя видеть.

– Да… я тоже. У меня все в порядке, все отлично. А ты как? – Она уже широко улыбалась, искренне радуясь встрече.

– Хорошо, у меня тоже все отлично. Черт… но это потрясающе! То есть, откуда ты взялась, и что ты тут делаешь, и где живешь? – Дилайла указала на железные прутья, разделявшие их. – Подожди, – заторопился Диг. – Стой здесь, я сейчас выйду.

Он ринулся обратно, туда, где стояла Надин.

– Быстрей! – замахал он ей руками, улыбаясь, как идиот. – Быстрей! Это Дилайла. Идем!

– Дилайла? – пробормотала Надин, и тень легла на ее лицо. – Дилайла Лилли?

Она разняла руки и листья, приготовленные для контратаки, разочарованно спланировали на землю. Нехотя Надин последовала за Дигом, вприпрыжку скакавшим к выходу из парка.

Дилайла Лилли

В каждой школе есть своя Дилайла Лилли. Обычно это блондинка, обязательно хорошенькая и непременно самая крутая девчонка. Дилайла Лилли – это Мадонна и Ким Бессинджер в одной упаковке. У нее раньше всех вырастает грудь, и она первой обзаводится всклокоченной копной крашенных перекисью волос, свисающих на глаза, как соломенные шторы. У нее мрачное выражение лица, она непрерывно жует резинку и умудряется выглядеть сексуально в школьной форме. Она чересчур густо подводит глаза и ходит в потертых маминых шпильках. Все мальчики хотят с ней встречаться, а все девочки хотят быть ею, потому что она классная.

Потому что она женщина.

Первое появление Дилайлы в школе Надин помнила так, словно это было вчера. Коридоры и классы школы смешанного обучения при монастыре Св. Троицы бурлили слухами. В 4 «С» новенькая и она правда крутая. Ее зовут Дилайла. Из предыдущей школы ее выгнали за многие прегрешения, среди них: беременность, нюхание клея, избиение классной руководительницы, секс в душевой, поджог шкафа с канцпринадлежностями и угон машины сторожа. Она живет в Госпел Оук Истейт, самом хулиганском районе Кентиш-тауна, а ее отец – взломщик. Она зарабатывает, торгуя наркотиками, и, если хорошенько приглядеться, на ее руках видны следы от уколов. Одно время она крутила с Сагзом из группы «Мэднесс», и она переспала со всеми шестиклассниками в своей бывшей школе. Она была наркоманкой, преступницей, распутницей и крепким орешком. И она была дико сексуальной.

На большой перемене в первый день после каникул Диг и Надин сидели на траве у естественно-научного корпуса. Им было по четырнадцать лет. У ног Дига валялся его верный спутник – свернутый и помятый «Новый музыкальный экспресс», а к лацкану красного блейзера он приколол новый значок – шляпа с полями и надписью «Навеки Ска»[5]. На подбородке у Дига алел большой прыщ.

Форменный галстук неряшливо болтался вокруг шеи Надин, а в мешковатом красном джемпере она проделала дырки, куда прятала большие пальцы. Кудрявые медные волосы она убрала со лба, подвязав их зеленым газовым шарфом; бледные ресницы потемнели от туши, которой, отметил Диг, в прошлой четверти не наблюдалось.

За год Надин выросла почти на десять сантиметров и стала выше Дига. Щенячий жирок распределился тонким слоем по отросшим конечностям, и костяшки на руках теперь выглядели как положено. Диг несколько возмужал и вырос сантиметров на пять, но его брови по-прежнему сливались над переносицей в едином порыве, а волосы по-прежнему напоминали черную велюровую шляпу.

Диг-и-Дин – так их прозвали в школе, ибо они были неразлучны. По отдельности их никто и никогда не видел. В школьной иерархии они занимали удобное и нехлопотное положение – слишком прилежные, чтобы слыть крутыми, и слишком крутые, чтобы слыть придурками. Никто к ним не приставал, но, с другой стороны, никто не делал попыток подружиться с ними. Что их вполне устраивало. Они жили в уютном мирке школьных занятий, Джона Пила[6], стильных стрижек и воздушных змеев.

Надин не забыла клятву, данную себе в одиннадцать лет, и если бы вы заглянули под ее матрас, то обнаружили бы там самый тайный дневник Надин Кайт, тот, которому она поверяла своим самые заветные желания и самые гениальные мысли. Обложка дневника – старой школьной тетрадки – была густо исписана: сердечки, завитушки, росчерки. Надин вырабатывала личную подпись – Надин Райан. Хотя они и не встречаются толком и не целовались ни разу, она все равно выйдет за него замуж.

Диг-и-Дин поселятся в уютной улочке Кэмден-тауна[7], в большом доме со ставнями и мраморными полами. Они будут спать на огромной сосновой кровати под белым пушистым одеялом, и по утрам их будет будить ласковое солнце. Каждую субботу они будут устраивать шумные вечеринки, а по воскресеньям вместе с отцом Дига станут ездить в бледно-голубом «ягуаре» на Цветочный холм запускать воздушных змеев. У них будет четверо детей – Сэм, Бен, Эмили и Алисия – и они будут невероятно счастливы.

Не то чтобы Надин была безумно влюблена в Дига, просто она представить себе не могла, что он женится на ком-нибудь еще, и она не сможет с ним видеться, когда захочет. Придет время, и они станут мужем и женой, а пока она вполне довольствовалась ролью его лучшего друга.

– Что у тебя в четверг утром? – спросила Надин, водя пальцем по новому расписанию.

– Э-э-э… м-м-м – промямлил Диг.

– Да ну тебя! – Надин оторвалась от расписания и глянула на Дига, тот пялился вдаль. Надин проследила за направлением его странного, словно замороженного, взгляда. Он не отрывал глаз от площадки для нетбола, где кучка мальчишек-пятиклассников толкались и пихались в надежде заслужить внимание высокой девочки в очень узкой юбке, с желто-белыми волосами и немыслимым количеством сережек.

– А-а, – протянула Надин, покусывая кончик карандаша. – Это, должно быть, и есть Дилайла Лилли. – Диг не шевельнулся и не отозвался, продолжая со слегка отвисшей челюстью смотреть на фантастическое видение. – По-моему, она не похожа на наркоманку, – небрежено заметила Надин, разглядывая новенькую сквозь прищур. – Внешне она очень ничего.

Диг сглотнул и кивнул. Он собрался было что-то сказать, но ломавшийся голос подвел его и он закашлялся.

– Она… она… она похожа на Лесли Эш из «Квадрофении», – наконец просипел он.

«Квадрофения» был любимейшим фильмом Дига, а поскольку ему достаточно часто говорили, что он слегка смахивает на Фила Дэниелса, исполнителя главной роли, Диг чувствовал глубокую близость с этим персонажем. И вот теперь на игровой площадке стояла девушка, – совсем рядом, всего в нескольких метрах, – которая точь-в-точь походила на Лесли Эш, женщину мечты Фила Дэниелса и, следовательно, Дига.

Надин искоса глянула на друга и увидела в его глазах блеск страсти; желание сочилось из его пор и боль уже проникла в его душу, ибо Диг столь сильно возжелал того, чего, как он поспешил убедить себя, никогда не получит.

– Она красивая, – прошептал он, краска медленно поползла по его шее вверх ко лбу и ушам. – Она потрясающе красива.

И Надин поняла. В то самое мгновение она поняла: как прежде уже ничего не будет.

В последующие полтора месяца мифы и легенды, окутывавшие Дилайлу, постепенно разоблачались. Она не употребляла наркотиков и не торговала ими, ее отец не был взломщиком, и из прежней школы ее не выгоняли. Она лишь переехала из Южного Лондона в Северный и потому поменяла школу. Но в Госпел Оук она все-таки жила и с младшим братом знаменитого Сагза из «Маднесс» встречалась, правда, всего две недели. Она также оказалась достаточно прилежной ученицей, на уроки не опаздывала, умудрялась выполнять девять домашних заданий из десяти, а ее форма почти соответствовала требованиям школьного руководства. Впрочем, недостаточно антисоциальное поведение никак не сказалась на ее репутации крутейшей девчонки, и по-прежнему, куда бы они ни шла, вокруг нее клубились шумные мальчишки и низенькие толстухи – последние в надежде, что капелька ее магнетизма передастся им.

Надин оказалась права: с первого же дня новой четверти в их дружбе с Дигом наметились перемены. Приоритеты Дига изменились. Отныне все и всегда имело касательство к Дилайле. Теперь, прогуливаясь с Дигом на школьном дворе – на первый взгляд, бесцельно – Надин знала, что в действительности они охотятся за Дилайлой; она знала, что стоит Дигу заслышать эхо шершавого голоса Дилайлы, как он мгновенно замедлит шаг, его походка изменится и он заговорит с Надин нарочито громким голосом на тему, не имевшую никакого отношения к их предыдущему разговору, – как правило, заведет речь о музыке. Он пройдет мимо Дилайлы, твердо глядя прямо перед собой, избегая встречаться с ней взглядом.

Дружба Дига и Надин кончилась дождливым полуднем в четверг, незадолго до окончания первой четверти.

Они сидели в буфете, жевали дряблую жареную картошку и склеенные макароны, торопливо проглядывая отрывки из «Скотного двора», заданные по английской литературе. Внезапно они обнаружили, что у их столика топчется Десмонд – хилый малец из третьего «Д». Они вопросительно поглядели на него.

– Эй, – произнес тот, утирая нос грязным пальцем, – ты Диг Райан?

– Да, – ответил Диг. – А что?

– Я вот подумал, что тебе, похоже, будет интересно узнать, что тут болтают… – Десмонд дернул головой вправо, потом влево, – … про тебя.

– Ну и?.. – Диг загнул уголок страницы и отложил книгу.

– Про тебя и Дилайлу Лилли.

Единственная бровь Дига взмыла вверх и едва не приземлилась на затылке.

– Ну и что болтают? – умудрился он сохранить невозмутимость.

– Вроде бы она всем говорит, что считает тебя вправду крутым. Говорит, что хочет того, пообщаться с тобой. Типа ей нравится, как ты держишься. Говорит, у тебя есть ха… хар… харизма? – Надин кивнула, давая понять, что Десмонд правильно произнес незнакомое слово, и тот продолжил: – В общем, я подумал, что тебе неплохо бы узнать, что она про тебя говорит и… – он неловко протянул Дигу немытую ладонь для рукопожатия – … и хотел тебя как бы того, поздравить. Похоже, тебе выпала маза. – И он ушел, волоча ноги, к своему столику; его приятели поглядывали на Дига, как на человека, которого есть за что уважать.

Учитывая обстоятельства, можно сказать, что Диг проявил завидную сдержанность. Он машинально тыкал вилкой в размякшую картошку, боромоча себе под нос:

– Блин, Дин, блин, Дин. – Лицо его пылало багровым заревом, а ноги под столом ритмично постукивали друг о друга. Внезапно он поднял голову и посмотрел Надин прямо в глаза. – Блин, Дин, – почти выкрикнул он, – что мне теперь делать?

Вскоре выяснилось, что делать ничего и не требуется. В последние дни учебы Дилайла Лилли стала вездесущей. Необходимость стратегического патрулирования школьного двора отпала сама собой, ибо куда бы Диг ни направился, Дилайла была уже там. Поначалу они не произносили ни слова, но взгляды, которым они обменивались, были исполнены невероятной значительности, а воздух вокруг них просто дрожал от напряжения, настолько, что Диг становился буквально наэлектризованным: стоило ему дотронуться до любого предмета, как из-под его пальцев сыпались искры.

При этих странных встречах Надин все сильнее чувствовала себя лишней, но когда она говорила Дигу, что, пожалуй, отойдет в сторонку и займется своими делами, он цеплялся за ее рукав, как за соломинку, умоляя не бросать его.

Наконец, в последний день четверти, это случилось. Надин с Дигом сидели на лестнице, ведущей в аудиокабинет, когда перед ними словно из-под земли возникла Дилайла, прижимавшая к груди стопку учебников и явно куда-то спешившая. Однако завидев Дина на ступеньках, она остановилась, как вкопанная, прямо напротив него. Воздух затрещал от электрических разрядов, тишина громыхала над их головами. Затаив дыхание, Надин ждала, когда же кто-нибудь скажет слово. Наконец Дилайла приоткрыла пухлые алые губы, очень медленно, как заметила Надин, так, что между губами на мгновение образовались тоненькие влажные полоски и тут же лопнули, как канцелярские резинки.

– Привет, – произнесла она.

– Привет. – Голос не подвел Дига, не треснул, не дал петуха, но прозвучал гулко, зародившись где-то в глубинах его грудной клетки.

Сложив руки на коленях, Надин уставилась на пол.

– Тебя ведь зовут Диг, да? – спросила Дилайла.

– Ага, – подтвердил он все тем же низким чистым голосом, – точно. А тебя?..

Надин тихонько присвистнула про себя. Надо отдать ему должное, подумала она, держится он офигительно круто.

– Дилайла… Дилайла Лилли. Я из четвертого «Д». Ну, из класса мистера Харвуда.

– А, – отозвался Диг, – вспомнил. Так ты новенькая, да?

– В общем, да, я тут недавно. – Снова наступило молчание. Дилайла, закусив губу, бросила на Надин косой взгляд, сказавший той, что требовалось. Теперь я здесь хозяйка, говорил взгляд, началась моя смена, а ты, несуразное, толстозадое, рыжее недоразумение, давай проваливай.

Пора было уходить, пора было оставить Дига управляться в одиночку. Надин собрала тетрадки, перекинула сумку через плечо и встала.

– Ладно, – произнесла она, что было излишне, поскольку эти двое совершенно не обращали на нее внимания. – Мне пора. Пока.

И она зашагала прочь, зашагала быстро, со всех ног, вдоль по коридорам, толкая плечом вращающиеся двери, она шла, шла и шла, пока идти уже стало некуда. Тогда она остановилась, сжалась в комок, повернулась лицом к стене, и слезы, которые она с таким трудом сдерживала, навернулись на глаза и хлынули как из ведра.

Паб вечных сумерек

Это случилось субботним полднем, за неделю до начала предварительных экзаменов и через четыре месяца после того, как их дружба с Дигом гавкнулась.

После ливня, длившегося не более полминуты, солнечные блики слепили глаза, отражаясь от мокрого тротуара Кентиш-таун-роуд. Люди выходили из магазинов, где нашли временно убежище, застигнутые врасплох отряхивали воду с зонтов. Надин, в компании с матерью искавшая учебник по истории, который требовался ей для экзамена, злилась на несправедливость: и зачем она потащилась сюда да еще с человеком, с которым ей вообще не хотелось куда-либо выходить, и зачем она отправилась за этим дурацким учебником в проливной дождь, испакостивший ей прическу.

– Надин, возьми, пожалуйста, – мать протянула ей мокрый зонт и сумку, набитую капустой. – Мне нужно в туалет. Погода виновата… этот дождь, – пояснила она, прежде чем исчезнуть в ближайшем пабе.

Надин никогда раньше не бывала в пабе. Ей не разрешалось туда заходить, что не удивительно, ибо ей ничего не разрешалось. Родители водили ее в «семейные» пабы по праздникам, сажали, как за решетку, в «семейные» залы, битком набитые «фруктовыми» автоматами и скучающими детьми, но внутри настоящего лондонского паба ей бывать не приходилось. Поджидая мать, она из любопыства переступила порог заведения, шагнув чуть шире, чем это бы понравилось родительнице.

В ноздри ударили сигаретный дым и затхлая вонь. Сквозь царапины на закрашенных черной краской высоких окнах пробивалось солнце, высвечивая, словно лучом кинопректора, пылинки, плясавшие под потолком, и струйки дыма. Музыкальный автомат наяривал «Туза пик», ухала, скрипела и грохотала артиллерия игровых «фруктовых» автоматов, и поверх всего этого шума разливалась громкая и немного пугающая какофония грязных ругательств, доносившихся из дальнего угла.

Надин продвинулась чуть дальше в скудно освещенную пещеру паба, чтобы посмотреть, кто же так ругается. За столиком в углу сидела, окутанная тенью, невысокая женщина с крашеными черными неряшливыми волосами и массивным золотым распятием на шее. Она была по меньшей мере на восьмом месяце беременности, слишком тесная белая майка с надписью «Что бы Фрэнки не бубнил, мне по фигу», обтягивала ее живот. Женщина курила самокрутку и пила пиво, а в промежутках между затяжками и глотками орала на огромного мужчину, сидевшего рядом. Мужчина смотрел прямо перед собой; судя по неподвижной физиономии, его терпение было на исходе и в любой момент могло обернуться яростью.

Перед столиком стояла коляска с двумя пристегнутыми к сиденьям детьми, угрюмыми, но симпатичными, а справа от женщины сидел очаровательный светловолосый мальчик лет четырех в полосатой майке клуба «Арсенал». Он разговаривал сам с собой и черкал красным фломастером в книжке-раскраске. Вид у него был ангельский.

– Мам, – обратился мальчик к беременной. – Мам, мне нужно в туалет.

– Заткнись, Кейн, – рявкнула женщина, гася размокший от слюны окурок и заводясь для новой сокрушительной атаки на толстяка. – Ты что, не видишь, я разговариваю?

– Но мам, мне правда нужно. – Мальчик сунул руку под стол и схватился за шорты между ног.

– Заткнись, тебе сказано! Потерпишь! Я занята!

– Но, мама…

Разъяренный взгляд заставила мальчика умолкнуть на полуслове, затем мамаша схватила его костлявыми пальцами за предплечья и притянула к себе.

– Если ты не заткнешься, Кейн, я задам тебе ремня, – пригрозила она и, дабы показать, что не шутит, шлепнула его со всей силы по голым ногам; звонкий хлопок эхом прокатился по заведению.

Надин вздрогнула, когда мальчик разразился плачем, она с ужасом смотрела, как тонкая бледно-желтая струйка медленно заструилась на грязный линолеум. Беременная вскочила, заглянула под стол с целью убедиться в преступлении и набросилась на мальчика.

– Ах ты засранец! – Она выволокла ребенка из-за стола, схватив за тонкую руку. – Мерзавец хренов! – Большое влажное пятно украшало футбольные шорты. Женщина потащила мальчика в мужской туалет, плечом распахнула дверь и швырнула на замызганный кафель. – Отмывайся, урод!

Стоя на четвереньках, мальчик обливался слезами. Надин коротко выдохнула, когда дверь туалета закрылась, приглушив отчаянный плач.

Девушка, сидевшая по другую сторону стола, спиной к Надин, встала и затушила сигарету. На ней были выцветшие «вареные» джинсы в обтяжку и кофточка в розовую и белую полоску. Не сводя глаз с беременной, она выдохнула дым и решительно направилась в туалет. Вошла, подняла мальчика, нашептывая ему ласковые слова и гладя по голове. Дверь закрылась; минуту спустя оба вышли: мальчик был без шорт, майка спускалась до колен, обеими руками он цеплялся за ногу девушки. И только теперь Надин ее узнала.

Это была Дилайла.

Надин мгновенно развернулась и выскочила из паба в солнечную безопасность улицы. Ее сердце билось невероятно быстро, и она глотала воздух широко открытым ртом. Это была Дилайла! А беременная – мать Дилайлы. О боже. Бедная Дилайла. Бедная, бедная Дилайла. Надин в жизни не видела большего кошмара.

Эта женщина… эта отвратительная женщина пьет и курит с ребенком в животе и бьет симпатичного малыша. А сколько у нее вообще детей? Надин слыхала, что у Дилайлы есть старшие братья. Но ее мамаше все ни по чем. Заставляет своих чудесных детей сидеть в помещении в такой хороший денек, в темном, сыром, мрачном пабе, где шумят и курят, а сама она поливает отборной бранью какого-то противного толстого мужика в грязной рубахе и с жирными волосами.

Внезапно, то, что раньше Надин почитала за олицетворение крутости, – мать, позволяющая своей четырнадцатилетней дочери курить в ее присутствии, вместе с ней, – теперь казалось извращением. Это выглядело гнусно. И мать Дилайлы была гнусной.

До Надин вдруг дошло, почему Дилайле столь многое разрешалось, почему правила и запреты, не давашие, как она полагала, ей самой нормально развиваться, Дилайлу, по всей видимости, не беспокоили. Вовсе не потому, что Дилайле выпал счастливый билет в родительской лотерее и она стала гордой обладательницей дивной мамочки, понимавшей, что девочкам необходимо приходить домой позже одиннадцати, им необходимо гулять с мальчиками, необходимо вдевать в мочку уха больше одной сережки и вытворять со своими волосами все, что заблагорассудится. Дилайле не счастье выпало, сообразила Надин. Напротив, ей крупно не повезло. Ибо ее матери плевать, по-настоящему плевать на дочь и, похоже, на остальных детей тоже. Прическа Дилайлы, ее уши, здоровье дочери – все ей до фонаря. И вряд ли она беспокоится о ее образовании, о ее будущем, о состоянии ее девственной плевы. Надин больше не казалось классным, то что миссис Лилли (если ее так зовут) никогда не появлялась на родительских собраниях и не проверяла домашние задания Дилайлы.

Наконец мать Надин вышла из паба, рассеянно вытирая ладони о широкую сборчатую юбку.

– Это, – сказала она, кривясь, – самый ужасный туалет, в котором я когда-либо бывала. Хуже был только тот нужник в Кале. Ни мыла, ни полотенец, ни сидений! – Передернув плечами, она принялась освобождать Надин от пакетов. – А сколько там детей! Ты не поверишь, там сидят дети! Ну кто – кто! – поведет своих детей в такое место! Ужас, честное слово…

Пока они бродили по магазинам, пили чай со швейцарскими хрустящими палочками в кондитерской, прочесывали отдел английской истории в книжном магазине У.Х.Смитса, рылись в корзине с пряжей по сниженным ценам в галантерейной лавке, отыскивая ярко-голубую ангору, чтобы мать смогла довязать свитер для дочери, к Надин медленно возвращалось ощущение нормальности, человекоподобия и чистоты. И впервые с тех пор, как она начала свое путешествие из отрочества во взрослость, она подумала, что ей повезло.

Ее мать была простоватой, надоедливой клушей, отец – замкнутым и предсказуемым. Младший брат, вундеркинд и стервец, считался в семье непогрешимым, с Надин же обращались, как с заблудшей овцой, неспособной хоть что-нибудь сделать как надо. Они жили в тесной квартире, обставленной мрачной довоенной мебелью из темного дерева, принадлежавшей еще бабушке с дедушкой, и католицизм воспринимали чересчур всерьез.

Но, заключила Надин, потрясенная картинкой из внешкольной жизни Дилайлы, по крайней мере, меня любят. Оберегают. Обо мне заботятся, пусть даже иногда через край. По крайней мере, меня не заставляют становиться взрослой, когда я к этому еще не готова. По мне, рассуждала она, лучше хотеть быть взрослой и не получать на то разрешения, чем вынужденно становиться таковой.

Положим, Дилайла – самая красивая девочка в школе Святой Троице, но ее жизнь за пределами школы уродлива и жалка; положим, круче нее на свете нет, но ее мать – ведьма, отчим – свинья, и что с того, что она отняла у Надин лучшего друга, если ей приходится торчать в солнечный день в заведениях, вроде того паба.

Бедная Дилайла. Как же ей тяжело.

Надин дала себе клятву, что, не взирая на презрительное равнодушие, которым встретила Дилайла ее предыдущие попытки подружиться, она снова попробует завоевать ее доверие.

Первым, кого она увидела, войдя в понедельник утром в Святую Троицу была Дилайла. Она стояла, уперев согнутую ногу в ограду, с сигареткой в одной руке и дешевым журнальчиком с полуголыми телками в другой. На Надин она глянула враждебно. Подавив эмоции, Надин двинулась к ней.

– Привет, – натянуто улыбнулась она, – как провела выходные?

Изумление мелькнуло на лице Дилайлы, но она быстро овладела собой и сосредоточилась на сигарете, стряхнув длинный столбик пепла.

– Нормально.

Встретиться взглядом с Надин она почему-то была не в состоянии, глянула куда-то ей за плечо, потом посмотрела через ограду на улицу, словно в панике ища спасения. На улице она заметила Дига и помахала ему чуть ли не с отчаянием. Он бегом бросился к ним, и когда Дилайла привлекла его к себе и утонула в его объятьях, ее лицо смягчилось. Она глубоко затянулась сигаретой и ухмыльнулась, глядя на Надин. Рядом с Дигом она опять стала сильной.

С того дня Надин больше не пыталась подружиться с Дилайлой. Она сожалела о ее печальных семейных обстоятельствах, но навязываться в друзья из одного лишь сочувствия было глупо.

Дилайла ей никогда не нравилась, и она никогда не нравилась Дилайле. В то утро Надин окончательно решила предоставить Дига с подругой самим себе и заняться своими делами.

Король и королева Святой Троицы

17 июля 1985 года в 4.15 пополудни оглушительный школьный звонок пронзил тишину, и площадка перед школой взорвалась диким шумом.

То был последний день учебы.

Папки, учебники и линованные тетрадки с полями полетели в воздух, нейлоновые галстуки в красно-серую полоску были сдернуты с потертых воротничков и наброшены на головы на манер лассо, прежде приглушенные транзисторы взревели на полную мощность, и 120 шестнадцатилеток в красных блейзерах в последний раз и в едином порыве вывалились из школьных ворот – масса накопленной за пять лет энергии и гормонов вырвалась из тесных рамок школьной дисциплины и потоком горячей лавы устремилась по изжаренным летним улицам Кентиш-тауна.

Вместе с друзьями Надин примкнула к толпе, валившей в Каледонский парк, чтобы выпить, потусоваться и забросать ребят из других школ мукой и яйцами. Они пили сидр без газа из литровых пластиковых бутылок, липших к ладоням под жарким солнцем. Наблюдали, как выпендриваются парни. Делились планами на лето и на всю оставшуюся жизнь. У них было все впереди, но Надин не могла отделаться от ощущения, что какая-то очень важная часть жизни уже отошла в прошлое.

В прошлое отправились не только учеба, не только пять лет правил и запретов, домашних заданий и школьных линеек, богослужений по пятницам и кроссов под дождем, форменных галстуков и казенных обедов, но и останки их дружбы с Дигом. Она знала: последнего звонка их еле теплившаяся близость не переживет. Он собирался заканчивать среднее образование в колледже в Холлоуэйе, она – в классической гимназии в Арчвэе.

Диг был по-прежнему надежно изолирован Дилайлой. Они были королем и королевой школы Святой Троицы, всегда вместе и отдельно от всех остальных, и особенно от Надин. Неужто все прошло и больше не вернется, уныло размышляла Надин, все, что было между ней и Дигом и что могло бы быть.

Никогда они не проснутся на большой сосновой кровати, разбуженные утренним солнцем; не закатят буйную вечеринку в субботу и не отправятся рука об руку по магазинам. И никогда больше не будет Дига-и-Дин, только Диг и Дилайла. Эта красотка опутала его, как муху, своей паутиной, а он доволен и счастлив. Надин же ничего не осталось, ни кусочка Дига, которого она так долго и крепко любила. От этой мысли комок встал в горле Надин, а в сердце разлилась жуткая тоска.

И словно для того, чтобы добавить печали ее размышлениям, облако набежало на солнце, подул легкий прохладный ветерок; Надин подняла голову – в нескольких метрах от нее целовались Диг и Дилайла. Солнце скатилось на крыши муниципальных домов, выстроившихся на горизонте, сидр кончился и кое-кто из компании заснул на лужайке. Было почти десять; Надин решила, что пора домой. Она собрала свои пожитки: транзистор, кардиган, карандаши, блокноты и прочую канцелярскую дребедень – снаряжение, бывшее символом ее жизни в течение пяти лет, – встала и двинулась прочь из парка.

Диг догнал ее у ворот. Он задыхался.

– Дин, – прохрипел он изумленно, – ты куда?

В парке на траве сидела Дилайла, выпрямившись, словно кол проглотила, хмурясь под лучами низкого солнца и внимательно наблюдая за тем, что происходит у ворот.

– Домой, – ответила Надин, туже завязывая рукава кардигана на поясе. – Уже поздно.

Диг наморщил лоб, словно не понимая, о чем она говорит.

– А, ну да, – почесал он в затылке, – конечно.

– Ну тогда прощай и всего тебе.

– Что? Да… То есть, но ведь мы будем встречаться, правда? Змеи и все такое? – Вид у него был встревоженный.

– Не знаю, – Надин пожала плечами. – Наверное, мы будем очень заняты, учеба, экзамены, разные школы. Знаешь ведь, как бывает.

– Да, точно. Похоже, ты права, – погрустнел Диг.

– Что ж, желаю тебе счастья… – Надин умудрилась выдавить улыбку.

– Да. Понятно. Тебе тоже. – Судя по его виду, сказанное Надин наконец дошло до него и он уже начал привыкать к мысли о расставании. – Всего тебе хорошего, Надин.

Они не знали, что сказать друг другу. Растерянность охватила их прежде, чем пропало желание продолжать беседу; они постояли немного, неловко переминаясь с ноги на ногу, улыбаясь, встречаясь глазами и снова отводя взгляд. Крик, шум, ругань вдруг стали еле слышны, косые лучи набухшего солнца прошили насквозь ветви огромного вяза, и полосы розового света легли на Надин и Дига, отчего они стали похожи на лососей. Надин нагнулась, чтобы подтянуть носки. Диг поднял папку, выпавшую у нее из рук, и подал ей. Кончики их пальцев на мгновение соприкоснулись и тут же разъединились.

Дилайла по-прежнему наблюдала за ними, зажав травинку во рту, сложив ноги по-турецки, беспокойство застыло на ее лице. Диг обернулся к ней и снова глянул на Надин. Он открыл было рот, но сообразил, что сказать ему нечего. Пожал плечами и начал пятиться. Надин улыбнулась ему напоследок и вышла из парка.

За воротами горел «форд-кортина», припаркованный на обочине Норт-роуд. Из перегревшегося мотора вырывались языки пламени, трое пожарных атаковали огонь с тремя длиннющими шлангами наперевес; вокруг собралась небольшая толпа. Почерневшая вода рекой стекала по тротуару. Надин перепрыгнула через поток и направилась, не глядя по сторонам, к Йорк-вею. Ноги несли ее к дому, а сердце уговаривало вернуться, броситься на шею Дигу, ее лучшему другу, родной душе, извиниться, помириться и восстановить былую близость, пока не стало слишком поздно.

Но она не вернулась – гордость не позволила; шагала и шагала по темнеющим улицам Кентиш-тауна, чувствуя, как годы с Дигом утекают меж пальцев. Она отперла дверь тесной квартиры на Бартоломью-роуд, посидела с родителями, пока они смотрели «Династию», ответила на расспросы о последнем школьном дне. В одиннадцать она зевнула и потопала наверх, в свою спальню. Стоя посреди убогой комнаты, она позволила себе с головой окунуться в воспоминания о дружбе с Дигом. Воздушный змей висел на стене, в складках собрались тонкие полоски пыли, яркие краски поблекли. Хвост уныло свисал, словно его лишили воли к жизни, к полету.

Пройдет два года, прежде чем Надин снимет со стены змея, стряхнет с него пыль и увидит, как он кувыркается в лондонском небе.

Глава пятая

Против часовой стрелки! Против часовой! Ну почему она пошла в этом направлении! Сидела бы сейчас в квартире Дига перед телевизором, в уюте и покое, а не хлебала бы капучино за бешеные деньги в шикарной чайной на Цветочном холме и не наблюдала, как ее лучший друг буквально на глазах деградирует, превращаясь в четырнадцатилетнего мальчишку, каким в душе он всегда и был.

И – о господи – вы только посмотрите на нее! Нет, вы посмотрите! Это нечто. Как она умудряется выглядеть моложе, чем тогда? Красивее, увереннее в себе? Она приобрела шик и лоск. Пролетарская скоровогорка куда-то пропала, выговор, точно университет закончила. А какая у нее ослепительная улыбка! И толика обаяния тоже имеется. Тут явно не обошлось без ярлычка от известного кутюрье, уж больно непринужденно она носит одежду. А посмотрите на сверкающую глыбу, что громоздится на ее безымянном пальце, – Гибралтару рядом делать нечего!

Волосы у нее выглядят роскошно – и что, интересно, делают с волосами в дорогих салонах, добиваясь вот такого эффекта? Косметика совсем не заметна, будто вообще нет, а какой от нее исходит запах! Это не просто духи, но нечто более притягательное – свежая роса. Она пахнет так, словно каждое утро купается в росе. Пузырек этого снадобья, наверное, стоит не меньше восьмидесяти фунтов.

Надин смотрит на Дига. Давно она не видела его таким взволнованным. Каждый изгиб его тела – локти, колени, – острием нацелен на Дилайлу, шея, разумеется, вывернута в том же направлении. А Надин словно и нет рядом, она словно и не существует. Она опять скатилась в разряд рыжих недоразумений.

Они беседуют о браке Дилайлы, о жизни, которую та вела последние двенадцать лет. Она больше не Дилайла Лилли, теперь ее зовут – к злорадному удовольствию Надин – Дилайла Гробб. Мужа зовут Алекс. Он владеет небольшой сетью пивных ресторанов на северо-западе страны, и живут они в Честере, в великолепном грегорианском особняке – новодел, конечно. Когда он не правит своей империей, его можно найти на поле для гольфа, корте для сквоша или на крикетной площадке. У них три лошади и бассейн. Каждые несколько месяцев Алекс отправляет Дилайлу в Нью-Йорк первым классом и подбрасывает ей в карман свою платиновую кредитную карту. В Нью-Йорке она ходит по магазинам, пока не валится с ног от усталости, и ей завидуют все обитательницы Честера.

Надин скучает, но Диг впитывает каждой слово Дилайлы, словно ему по радио зачитывают избранные места из «Дживса и Вустера». Надин собирается откланяться, но тут беседа принимает иное – весьма любопытное – направление. Все не так, как кажется. Дилайла признается, нервничая и заикаясь, – на глазах блестят слезы, – что ушла от Алекса. Сбежала, пока он спал, оставив записку в утешение, что, по мнению Надин, довольно жестоко. Но если честно, кретин, которому вздумалось жениться на такой вертихвостке, получил по заслугам. Ведь стоит на нее разок взглянуть и сразу ясно: когда-нибудь она вас непременно бросит.

В подробности Дилайла не вдается, а Диг и не пытается задать ни одного вопроса по существу: почему она ушла от мужа и зачем вернулась в Лондон? Но что взять с четырнадцатилетнего мальчишки? Надин сама бы задала эти вопросы, да настроении у нее столь мрачное, что ей вряд ли удастся симулировать участливую интонацию.

И еще кое-что удивляет. Наверное, было бы естественно, если бы Диг потребовал объяснений: по какой, собственно, причине Дилайла исчезла двенадцать лет назад и не давала о себе знать все эти годы? За что она разнесла его сердце на мелкие кусочки, которые он так до сих пор толком и не склеил? И было бы естественно ожидать большей холодности с его стороны, если вспомнить, как она с ним обошлась. Увы, ничего подобного. Диг держится так, словно ему не за что на нее обижаться, словно все в порядке.

Надин кончиком ногтя собирает кофейную пенку в маленькие горки и оглядывается. Заведение заполнено людьми в дорогих прикидах, порозовевших после энергичной прогулки по Цветочному холму со своими лабрадорами и борзыми, на подошвы их сапог от Рассела и Бромли налипла грязь, а денег у них столько, что они даже не бровью не ведут, когда им предлагают тоненький кусочек трюфельного торта за возмутительную цену в четыре с половиной фунта. Надин решает, что в этой чайной ей никто и ничто не нравится, да и сам район Цветочного холма с его фальшиво-деревенской атмосферой, вычурными пабами и бешеными ценами ей тоже не нравятся. Цветочный холм, заключает Надин, чужероден старому Лондону, – слишком здесь все маленькое, изящненькое, пристойное; надо бы разобрать его на части и перенести в какой-нибудь богатый пригород, где из него получится прелестная боковая улочка.

– И давно ты приехала? – расспрашивает Диг Дилайлу.

– Поверите ли, но только сегодня утром. На первом поезде.

– Правда? – улыбается Диг с видом человека, которому выпал выигрышный номер в лотерее. – И где ты остановилась? У матери?

Дилайла отхлебывает фильтрованного кофе – черного, без сахара, – и, поставив чашку, трясет головой:

– О нет, нет. Я не общалась с ней с восемнадцати лет. Ушла из дома и жила у кузины. У Марины. Помнишь ее? Там я сейчас и остановилась. Это тут рядом. – Она указала на противоположную улицу. – Элсфорти-роуд.

Почему, хочется крикнуть Надин?! Почему ты ушла из дома в восемнадцать лет? Почему перебралась к кузине? Почему не сказала Дигу, куда переезжаешь? И почему, черт возьми, сам Диг не спрашивает тебя об этом?

– Отлично, – Диг уважительно кивает: кузина Дилайлы определенно выбилась в люди; ему, возможно, не терпится узнать, проторили ли дорожку в буржуазию и другие члены семейства из Госпел Оук. – Замечательно, – сдерживает он свое любопытство. – И какие планы? Как ты намереваешься проводить время?

Дилайла неловко пожимает плечами, вид у не встревоженный. Ей явно нелегко ответить на этот вопрос. Пожалуйста, думает Надин, скажи, что ты приехала лишь на пару дней, что ты очень занята, надо навестить кучу людей, попасть в кучу мест. Пожалуйста, скажи, что, вероятно, ты с нами больше не увидишься, поскольку завтра уезжаешь в Нью-Йорк.

Однако у Надин тут же возникает странное и досадное предчувствие – ей кажется, что Дилайлу они видят не в последний раз, более того, впредь она постоянно будет попадаться у них на пути. Предчувствие оправдывается через несколько секунд, когда Дилайла, улыбнувшись и ухоженными пальчиками заправив за уши платиновые волосы а ля «девчонки-зеленейте-от-зависти», произносит:

– Поболтаюсь вокруг, встречусь со старыми друзьями и все такое.

Теперь Диг не просто счастлив, его мимика подтверждает, что он достиг высшей эмоциональной точки – экстаза.

– Прекрасно! – подхватывает он. – Просто здорово. – И они оба расплываются в улыбках, прямо-таки сияют от счастья.

Надин тошнит.

Диг предлагает Дилайле сигарету. Она жестом отказывается.

– Ты больше не куришь? – изумляется Диг.

У обоих такой вид, словно курение было изобретено Дилайлой Лилли.

– Бросила, – с легкой гримаской отвечает она. – Двенадцать дней назад. Не хочу об этом даже говорить. – От огромности ее жертвы у Дига перехватывает дыхание и он убирает пачку. – Как чудесно, что мы встретились, – смеется он.

– Я тоже рада, что наткнулась на вас, – улыбается Дилайла. – Мне было немного неуютно и одиноко, когда я приехала, а теперь полегчало.

Наджин скрежещет зубами, в эту секунду она ненавидит Дилайлу, ненавидит и желает ей смерти, и тут же чувствует себя законченной стервой, пакостнее которой на свет не рождалось. А от стервы недалеко и до уродливой, злобной ведьмы с бородавками на роже. Дилайла же, по контрасту, видится ей очаровательной принцессой, без единого гребаного изъяна, отчего Надин ненавидит ее еще сильнее. Она угрюмо улыбается и опускает глаза на кофейную чашку, почти полную; Надин настолько расстроена, что ей сейчас не до кофе.

– Вы тоже, – говорит Дилайла, – вы оба сильно переменились. Я бы вас не узнала. Особенно тебя, Надин. Ты прямо-таки… куколка, нет, честное слово. Абсолютно потрясающая. Какие у тебя чудные заколки в волосах. А ногти! – Она трогает бирюзовые ногти Надин, разглядывает их. – Как тебе удается их так отрастить? Мои вечно ломаются и расщепляется вот здесь. – Она указывает на свои идеальные розовые ноготки.

– Мармелад без сахара, – отвечает Надин. – Я ем мармелад без сахара каждый день. С лимоном и лаймом.

И думает: «Кончай, Дилайла. Кончай это представление „хочу тебе понравится“. Я не хочу, чтобы ты мне нравилась. Ты не можешь мне нравиться. Ты мне никогда не нравилась. И сколько бы мы с тобой ни чирикали о ногтях, целлюлите, волосах на лице и капустной диете, милее ты мне не станешь. Потому что, как бы сильно ты не изменилась, я никогда не смогу забыть школьные годы, когда ты меня в упор не видела, считала малявкой и принесла мне столько страданий.

Я знаю, что женщины вроде тебя могут сделать с нормальными разумными мужчинами. Женщины вроде тебя обладают высшей властью. Стоит им войти в комнату, и все мужчины вмиг становятся дебилами. Женщины вроде тебя вынимают сердце из доброго, нежного, доверчивого парня, – например, из Дига, – и рубят его в фарш. И я всегда буду зла на тебя, Дилайла, потому что ты красивая и потому что красоту, которой ты обладаешь, нельзя купить ни в косметическом салоне, ни у пластического хирурга, ни у парижских парфюмеров. На этом уровне я не могу с тобой соперничать. Ты опасна, я не хочу, чтобы ты была в моей жизни. Не хочу видеть тебя в моем милом уютном мире, где я чувствую себя в безопасности и знаю, чего стою. Мне потребовалось целых пятнадцать лет, чтобы выйти из твоей тени, стать желанной, стать самодостаточной. Назови меня эгоистичной стервой, сумасшедшей или комплексующей дурой, мне плевать. Я лишь хочу, чтобы ты убралась из Лондона, из моей жизни и жизни Дига».

– Так ты фотографируешь, да?

– Угу, – отвечает Надин, – точно. Снимаю. – Она коротко докладывает Дилайле об эксклюзивных съемках и гонорарах.

– Ого! – искренне восторгается Дилайла. – Но это потрясающе. Помню, в школе мы говорили о том, кто кем хочет стать, когда вырастет, и ты сказала, что выйдешь замуж и станешь сочинять поваренные книги. Я ничего не путаю? И как же все обернулось! Ты – стильная женщина, удачливый профессионал, у тебя интересная работы и свой дом. Господи, Дин, – она сжимает руку Надин, – я так тебе завидую, правда.

Да перестань, думает Надин. Перестань немедленно. Ты мне не завидуешь, лишь пытаешься притвориться, дабы я хотя бы на минуту забыла, насколько ты красивее меня. У тебя тонны денег, и атласные волосы, и безупречная кожа – как ты можешь мне завидовать?

Надин выдавливает сладостную улыбку и похлопывает Дилайлу по руке:

– Глупости.

Как ей хочется подняться над мелочной злобой и завистью! Стараясь вспомнить, каково оно – быть доброй, она оборачивается к Дигу за поддержкой – он всегда вытаскивает на поверхность ее лучшие качества – но ее друг заблудился в Дилайленде. Дига Райана, которого она знает и любит, нигде не видно.

– Что ж, – Дилайла одним махом допивает кофе и тянется к сумочке, – пожалуй, мне пора. Я оставила пса одного с сотней голодных кошек. Наверное, они его уже сожрали. – Она улыбается и бросает монеты на счет. Одаривает обоих взглядом, исполненным искренней нежности и самых добрых чувств, и произносит: – Надеюсь, мы еще увидимся. Буду очень рада.

– Да… несомненно, – лепечет Диг, – несомненно. – Надин уверена, что сейчас он мысленно переиначивает планы на неделю, дабы ничто не помешало «еще увидеться». – Кстати, – он достает из кармана черного кожаного пиджака ручку и клочок бумаги, – дай-ка я запишу телефон твоей кузины. На этой неделе я не очень загружен. Может, сходим куда-нибудь. Вспомним старые добрые времена.

Нет, думает Надин. Нет. Пожалуйста. Не надо. Неужели это опять начинается?

– Замечательно, Диг. Спасибо.

У Надин падает сердце.

Все трое обмениваются телефонными номерами, льстят друг другу на прощанье и выглядят страшно довольными (Надин и вправду довольна: Дилайла наконец отваливает), дальше каждый пойдет своим путем.

Надин наблюдает, как Дилайла переходит улицу, пытаясь совладать с переизбытком пакетов и с волосами, падающими на глаза, и на мгновение проникается к ней сочувствием. Мурашки бегут по коже, и горький комок образуется в горле. Бедная Дилайла, думает она, как же ей тяжело.

Стоило Дилайле ступить на тротуар, как весьма импозантный мужчина, который только что вылез из ярко-красного «лотоса-элиза», кидается к ней и галантно освобождает от бремени покупок.

– О, спасибо, большое спасибо, – читает по губам Дилайлы Надин. – Право, не стоит беспокоиться, это лишнее.

Мурашки как ветром сдуло, комок рассосался, и ладони Надин сжались в крепкие кулачки ненависти.

Глава шестая

В понедельник утром Диг явился на работу в половине одиннадцатого.

Поздно по общепринятым стандартам, но совершенно нормально для Дига, особенно если учесть, что ему пришлось ехать в авторемонт к этим жуликам и грабителям, чтобы забрать машину.

«Джонни-бой Рекордс» располагалась в маленьком розовом коттедже с лепниной по фасаду, неподалеку от конюшен Камден-тауна. Тоби, основавший фирму в незапамятном и далеком 1989 году, когда-то и жил в этой домушке, но ныне он обитает на Цветочном холме в особняке с пятью спальнями вместе с женой, бывшей топ-моделью, тремя детьми со странными именами и нянькой из Южной Африки, а коттедж используется как офис.

С тех пор, как Тоби переехал, обстановка не изменилась, оставшись по-домашнему уютной. Под ногами жалобно скрипят половые доски, застеленные потертыми циновками. Настольные лампы, картины, растения и цветы в изобилии. В приемной стоит широкоэкранный телевизор «Никам» и большой продавленный жаккардовый диван, сидя на котором сотрудники ежедневно смотрят любимый сериал «Соседи», закинув ноги на балийский журнальный столик. Винтовая лестница из кованого железа ведет на галерею, а оттуда на крошечную террасу на крыше, где летом обедают.

Дигу нравится, что его рабочее место выглядит лучше его квартиры. Это одна из многих причин, по которой он столь долго здесь работает. Семь лет, если быть точным. Он пришел сюда, когда ему было двадцать три. Начинал как помощник менеджера по художественной политике, через год его повысили до должности менеджера по художественной политике, ибо его непосредственный начальник уволился, чтобы основать собственную музыкальную группу. Собственно, подчиненных у Дига нет. Иногда случается студент-практикант на несколько недель, но в общем Диг сам себе начальник и подчиненный, что его вполне устраивает.

Другие причины, по которым он не увольняется, таковы:

1) на работу ехать от дома пять минут и у него есть личная парковка;

2) никто и ухом не ведет, когда он опаздывает;

3) у него отличнейшие отношения с Тоби, тот ему скорее не босс, но второй отец… отец, с которым можно выкурить травки;

4) ему разрешается курить за рабочим столом и везде, где только вздумается;

5) он может целый день звонить по личным делам и никого это не касается;

6) ему почти ничего не надо делать.

Диг не всегда был таким лентяем. Раньше он даже был трудоголиком. Являлся в офис в девять, не уходил на обед, торчал до семи, а потом еще отправлялся на охоту: обходил два-три заведения за вечер, ибо тогда у Дига была высокая миссия – искать «новых гениев». Для благоденствия фирмы, наподобие «Джонни-бой Рекордс», вполне достаточно нескольких умеренно успешных записей, время от времени попадающих в «Пятьдесят хитов». Но Диг стремился к большему. И в 1995 году он это «большее» нашел. Группа под названием «Фрукты» стала величайшей сенсацией года. Диг обнаружил их в самом неожиданном месте, в пабе в Челтенхеме; в то время он еще утруждал себя выездами на окраины, чтобы послушать начинающих музыкантов, игравших в пабах. Ребятам было по восемнадцать лет и они обладали индивидуальностью. Их первый сингл занял высшую строчку в рейтингах и на три летних месяца стал британским гимном; его крутили в джинсовых магазинах на Оксфорд-стрит и на ярмарках по всей стране. Первый альбом также вышел в лидеры, а потом почти год держался среди пятидесяти самых популярных дисков. «Фрукты» побывали на обложках всех музыкальных журналов и поиграли на всех телевизионных поп-шоу.

Сумасшедший выдался год, 95-й. За Дигом гонялись отделы кадров лондонских звукозаписывающих фирм; Тоби, слегка испугавшись, повысил ему зарплату, и Диг в солидном двадцатисемилетнем возрасте наконец ушел из дома и купил себе квартиру. Отныне у него была репутация. Все знали, кто он и чего достиг. Вот он и решил немного передохнуть и расслабиться, будучи уверенным, что никто не посмеет его упрекнуть, ибо он был тем парнем, который открыл «Фрукты».

Диг и представить себе не может, как он уйдет из «Джонни-бой Рекордс». Здесь легко. Уютно. Здесь его семья. Он всех знает, начиная с низенькой пожилой уборщицы, подкатывающей каждый вечер на огромном роллс-ройсе «Серебряная тень», который достался ей от бывшего работодателя и который она отказывается продать, хотя зарабатывает шесть фунтов в час, и заканчивая ремонтником офисной техники – они заявляется раз в три месяца в нелепо щегольском костюме и с густо напомаженными волосами. Дигу ведомо, куда что исчезает и откуда берется и что кому принадлежит. «Джонни-бой Рекордс» – его второй дом.

– У тебя сегодня такой довольный вид, – замечает секретарша Чарли, пышная блондинка и страшная шутница, раскладывая бумаги по папкам. Эти папки неизменно смешат Дига, ведь в фирме их только семеро. Чарли работала когда-то на «ЭМИ» и в администрированием занимается с размахом.

Диг вдруг отдает себе отчет, что на его губах и впрямь гуляет самодовольная улыбка. Он решает, что такая улыбка крайне неуместна в понедельник утром и стирает ее с лица.

– Ну как, пришел в себя после пятницы? – интересуется Чарли таким тоном, словно подозревает, будто Диг был много пьянее на своем дне рождения, чем ему помнится.

– Только-только, – отвечает он, вынимая свою корреспонденцию из стопки на столе.

– А тебе известно, что той девушке всего семнадцать? – Диг краснеет и разрывает конверт. – Ты ее трахнул, да? – Диг краснеет еще гуще и притворяется, что страшно заинтересовался новым каталогом. – Ах ты, старый грязный подонок. – Чарли поглядывает на Дига с явным удовольствием и завязывает бантик на папке, прежде чем отдать ее Дигу.

Диг поднимается по винтовой лестнице, игнорируя вопль Чарли:

– Запирайте дочерей – педофил на свободе!

– Ты чему радуешься? – спрашивает Тоби, выжимающий кофе из автомата.

Оказывается, Диг опять не заметил, что улыбается во весь рот. Он немного смущен.

– Он крадет малышек прямо из колыбели! – завывает Чарли внизу.

– А-а, – ухмыляется Тоби. – Ну да, та девчонка. В пятницу вечером. Полагаю, ты… э-э..

Диг принужденно кивает:

– В общем-то она сама напросилась.

– А то, – подхватывает Тоби. – Известное дело, пора тебе к этому привыкать.

– К чему?

– Тебе уже тридцатник. Зрелый мужчина. Теперь они начнут бросаться тебе на шею. Заведи-ка себе вот такую штуковину. – Он указывает на обручальное кольцо и подмигивает. – Магнит для кисок, – добавляет Тоби и с хриплым хохотом удаляется.

Диг тоже смеется. Он знает: что бы Тоби ни говорил и какие бы шуточки не отпускал насчет своего магнетизма, он крепко привязан к жене и семье, и если даже подвернется возможность, ему не достанет бесшабашности ею воспользоваться. Он слишком много и долго работал ради успеха, и достаточно умен, чтобы не рисковать благополучием ради случайного пересыпа.

Диг стягивает кожаный пиджак и аккуратно вешает его на спинку стула. Шарит во внутреннем кармане, пока не находит нужную вещь – жеваный клочок бумаги. Он бережно разглаживает листок, медленно проводя пальцами по сгибам, и кладет на стол, рядом с телефоном. Смотрит на бумажку и чувствует, как его губы снова складываются в улыбку.

Он не станет звонить ей прямо сейчас. Он сделает это попозже. Сначала он выпьет кофе, просмотрит корреспонденцию, считает электронную почту.

И только потом позвонит Дилайле Лилли.

Отправляясь на работу, Надин обычно испытывает легкое возбуждение. Во-первых, наслаждение от поездки на сверкающей белизной «альфе-спайдер» до сих пор не приелось. Машина невыразимо прекрасна и оплачена исключительно из доходов Надин. Даже среди зимы она откидывает верх, врубает отопление на полную мощность и катит с ветерком. Надин не понимает, зачем покупать машину с откидным верхом и ездить без крыши лишь полтора месяца в году.

Во-вторых, ее неизменно волнует вывеска у дверей студии – ФОТОГРАФИЯ НАДИН КАЙТ.

Ее собственная студия. Она долго и самозабвенно вкалывала, чтобы ее заполучить. Пять лет в ассистентах, когда ее эксплуатировали и недоплачивали, сначала у вздорного фотографа по интерьерам, который в течение трех лет упорно звал ее Надиной, хотя она тысячу раз говорила ему, что она Надин; потом у изумительного старого мастера Сэнди, она у него многому научилась, в том числе делать постеры с девушками.

Надин никогда не предполагала, что будет зарабатывать, снимая полуголых женщин. У нее, как и у большинства начинающих фотографов, были куда более возвышенные цели. Мода или художественная фотография. Но начало ее карьеры совпало с расцветом журналов «для мальчиков», превратившихся в крупный бизнес, и один из бывших бойфрендов, журналист, писавший для журнала «Он», порекомендовал ее редакторам. Надин пестовала связь с журналом многие годы, пока не стала самым востребованным фотографом, оформляя обложки и иллюстрируя наиболее ударные материалы. Она нашла свою нишу, где гонорары были большими, а работа приятной; нишу, которую она полюбила. Ей приходилось сталкиваться со звездами австралийских сериалов, телеведущими, диск-жокеями и даже иногда с голивудскими знаменитостями. Она переснимала чуть ли не всех британских моделей, и ей до сих пор не попалась девушка, с которой было бы неприятно работать.

При встрече с Надин модели неизменно открывали рты: «Господи, вы совсем не похожи на фотографа». И это Надин только льстило.

Утром в понедельник Надин пребывала в приподнятом настроении. Она уже наведалась в спортивный зал, где тренировалась три раза в неделю, и вышла оттуда на удивление энергичной и бодрой, что бывало далеко не всегда. Солнце светило во всю. Надин надела прелестный розовый пиджак с блестками, купленный на гаражной распродаже всего за одни фунт. Истратив фунт, она чувствовала себя на миллион долларов. Мало что в жизни так радует и веселит, как удачная сделка.

Весы в спортзале сообщили, что она наконец достигла вожделенных 60 килограммов; после обжираловки в отпуске, проведенном в Диснейленде полгода назад, проклятая стрелка упорно болталась вокруг отметки 63.

Банковский отчет, присланный с утренней почтой, подтвердил, что ее бизнес после медленного старта, наконец начал приносить доход.

И она снова одинока! Она любит одиночество, честное слово. И на этот раз намерена оставаться одна до тех пор, пока не найдет приличного парня. Хватит поддаваться панике или заурядной похоти. На этот раз она сделает все как надо, в чем ей поможет хрустящая финансовая морковка – пари, которое они заключили с Дигом.

На стоянке за студией Надин щелчком поднимает крышу автомобиля и запирает машину хитроумным «Клиффордом». Приближаясь к двери студии и розовой пластиковой вывеске с ее именем, она тихонько присвистывает.

На крошечной кухне Надин включает чайник и, растянувшись на розовом кожаном диване, читает электронную почту. Сегодня будет спокойный день. Для разнообразия. Встреча в офисе журнала «Он»: надо выбрать снимок для февральской обложки, затем обед с редактором. Остаток дня она использует для разбора бумаг и небольшой уборки. И, возможно, начнет обзванивать подружек, выясняя, нет ли у них приятеля, которого можно занять на время, чтобы выиграть пари у Дига.

Она улыбается про себя. Она выиграет, никаких сомнений. В Надин сильна соревновательная жилка, особенно, когда дело касается Дига. Возможно, она любит соревноваться, потому что работает в мужской профессии. А возможно, потому что родители всегда сравнивали ее с младшим братом, и сравнивали не в ее пользу. Или же причина в том, что она провела два года в колледже, где учились сплошь мальчишки. Кто знает? Но она боец, потому и стала тем, кем стала. Бойцовская жилка принесла ей квартиру, машину и здоровый банковский баланс. А также уважение, статус и неиссякающий поток высококачественных заказов от лучших журналов страны.

И, хотя она этого пока не знает, ее ждет престижный заказ, который выведет ее заработки на новую и невероятную траекторию, почти космическую, – календарь для «Ракхем Мотор Ойл».

Митчел Тафт, менеджер по рекламе нефтяной компании «Ракхем Мотор Ойл», попросил ее на прошлой неделе прислать свои работы. В тот же день папка вернулась с формально комплиментарной запиской, и Надин решила, что на том все и закончилось.

Но только что зазвонил телефон, и сейчас Митчел Тафт разливается соловьем про ее свежий стиль, про то, как ему полюбились ее работы, и как бы он хотел, чтобы она отправилась на Полинезийские острова в компании с самыми красивыми женщинами планеты. К сему прилагается чек, достаточно крупный, чтобы спокойно бездельничать до конца года.

Никаких сосков, заявляет Надин. Это ее единственное правило. Никаких сосков, соглашается Митчел Тафт.

Пора впрыснуть свежую кровь в модные календари. Постоянно одни и те же фотографии, жалуется он, год за годом. На дворе новое тысячелетие. Время для перемен. Мы предоставим вам свободу действий, обещает он, мы хотим придать 2001 году как можно больше новизны и оригинальности.

Если, конечно, ей это интересно.

– Пожалуй, да, Митчел. Сочту за честь. С удовольствием займусь вашим календарем. Спасибо. – Надин кладет трубку и глубоко вдыхает, дабы унять бешено бьющееся сердце. – Сорок тысяч, – шепчет она. – Сорок тысяч за месяц работы. Господи.

В который раз она мысленно поздравляет себя с тем, что отказалась нанять агента. А потом встает и кричит:

– Черт! Я стану богатой! – И принимается бегать кругами по студии. – Богатой! Богатой! Богатой! Буду кататься как сыр в масле!

Вот оно, ее профессиональное предназначение. Она так долго работала, толком не представляя, куда движется, просто выполняла заказы, когда те подворачивались, но этот заказ не чета другим. Работа для прессы неплохо оплачивается, но календари – вот где делаются настоящие деньги, и «Ракхем» – не какой-нибудь заштатный календаришка. В нем не найдешь пошлых картинок, что висят на стенах авторемонтных мастерских, заляпанные хрен знает чем. «Ракхем» – художественный и новаторский календарь. Некоторые модели в нем даже одеты.

«Ракхем». Господи!

Надо позвонить Дигу. Он всегда радуется профессиональным достижениям Надин, и она любит его радовать. Она снимает трубку:

– Диг! Диг! Угадай, что со мной случилось!

– Хм, грудные имплантанты Дженни Маккарти лопнули и забрызгали тебе всю «лейку».

– Нет, нет, нет.

– Ты увидала Гейл Портер голой, и оказалось, что она мужик.

– Ладно, хватит дурачиться. Слушай. Мне дали заказ на календарь «Ракхема».

– «Ракхема!» С ума сойти! Ты шутишь!

– Нет, я серьезно. Я стану богатой!

– Богатой дурой, – подхватил Диг. – Кого интересуют деньги? Тебя пошлют в экзотический рай с двенадцатью фантастическими, потрясающими женщинами. О черт… Можно я поеду с тобой? Буду подавать им бикини. Или мазать им спины маслом для младенцев, да что угодно. Ну пожалуйста, возьми меня с собой!

– Перебьешься. Живи мечтой.

– Когда ты отправляешься?

– В середине января. Правда, здорово? Самое подходящее время, чтобы слинять из Англии на Бора-Бора!

– Ты едешь на Бора-Бора? Это, кажется, в Полинезии?

– Ага.

– Черт, Дин, тебя отправляют прямиком в рай. Ты хоть понимаешь это? И они наверняка поселят тебя в каком-нибудь шикарном отеле с пятью звездами. Я подохну от зависти.

– Ладно уж, привезу тебе морских камешков.

– Спасибо. Огромное. Ладно, отметим это в выходные. А сейчас мне надо бежать, но сначала хочу попросить у тебя совета.

– Валяй.

– Порекомендуй какой-нибудь ресторан.

– Зачем? – Надин в недоумении морщит нос: Диг не ходит по ресторанам.

– Я ее пригласил. – Голос Дига слегка дрожит от волнения.

– Кого?

– Дилайлу, разумеется. Только что позвонил и пригласил в ресторан.

– Как это, пригласил? – Во рту у Надин внезапно пересохло.

– Спросил, хочет ли она поужинать со мной. И она согласилась.

– Ты что, шутишь? – Надин почувствовала, как желчь подступает к горлу.

Диг, по всей видимости, не уловил внезапной перемены в ее голосе:

– Понимаешь, Дин, все взаимосвязано. Эта девушка на моем дне рождении, Кейти, она стала первым звонком. Если бы я не проснулся с ней в одной постели, то не почувствовал бы себя так мерзко и не позвал бы тебя на прогулку в парк. А если бы не пошел в парк, не наткнулся бы на Дилайлу и не пригласил бы ее пообедать и мне не было бы так … так дико хорошо сейчас. Разве она не великолепна? Тебе не кажется, что она стала еще красивее, чем в школьные годы?.. И приятнее?

Надин чувствует, как у нее сжимается желудок, а сердце съеживается. Она рада, что они разговаривают по телефону, иначе Диг увидел бы выражение ее глаз.

Дилайла? Да как он может восхищаться Дилайлой? Ну да, она невероятно красива, но она не его тип. Для начала, она весит куда больше пушинки. И у нее имеется грудь. Она носит бюстгальтер. И она выше него. И старше на девять месяцев. У нее морщинки в уголках глаз. И она замужем, в конце концов. Он понимает, в какие игры играет?

– Диг, – раздраженно шипит она, – чего ты, собственно, ждешь от Дилайлы? Она все еще замужем, между прочим.

– Знаю, – фырчит Диг; он наконец сообразил, что Надин злится. – И я ничего от нее не жду. По крайней мере, не сразу. Мне просто хочется ее увидеть, и все. Просто побыть с ней.

– В таком случае прихвати с собой «Развивающее пособие для олигофренов».

– Что?

– Ты ведь знаешь Дилайлу. Она не самая умная девушка на свете. Тебе потребуется помощь. – Она почти физически ощущает, как яд, который она выплевывает, разъедает ей горло, но не может остановиться.

– Пожалуй, это будет лишним, Надин.

– Я лишь хочу сказать, Дигби, что Дилайла была хороша, когда вы были подростками, но сейчас она тебе не очень подходит. Для первой любви она была в самый раз. Но по большему счету, ничего, кроме, хорошенькой мордашки, в ней нет. Или я ошибаюсь? – О боже, она искренне не хотела говорить гадости – мужчины находят такое поведение очень неженственным – но если уж начала, остановиться уже не могла. – И если ты воображаешь, что этим свиданием ты выиграешь пари, советую еще раз хорошенько подумать. По-моему, это ни в коем случае нельзя квалифицировать как попытку завязать зрелые отношения. По-моему, это называется ухлестыванием за недоступной и вздорной замужней женщиной, которая никогда не сделает тебя счастливым, проживи вы вместе хоть миллион лет, потому что она запрограммирована швыряться мужчинами. Она разрежет твое сердце на тысячу кусочков и скормит их шелудивому псу!

– Господи, Дин, да что с тобой стряслось? У тебя месячные?

– Нет, Дигби, у меня нет месячных. Я всего лишь… не хочу видеть, как ты страдаешь… Я знаю, как ты относишься к Дилайле, – как ты к ней относился – и подозреваю, что ты утратил чувство реальности… И я пытаюсь вернуть тебя к реальности, вот и все.

– Что ж, спасибо за заботу, Надин, но я в ней не нуждаюсь. Уж не обижайся. Дилайла вернулась в Лондон. Она только что рассталась с мужем, и ей здесь одиноко…

– Ну конечно! А ты спросил, что она здесь делает, и зачем прикатила в Лондон, и почему бросила мужа? Спросил? Тебе не кажется, что у нее могут быть иные дела, помимо «встреч со старыми друзьями»? Тебе не приходит голову, что, возможно, ей необходимо побыть одной и разобраться в себе? В конце концов она только что ушла от мужа! Она и пяти минут не пробыла в городе, а ты уже достаешь ее телефонными звонками и зазываешь в ресторан!

– Да ты рехнулась, Надин! Я просто хочу провести с ней вечер. А она хочет провести вечер со мной.

– Ладно. Отлично. Но думаю, ты разочаруешься, повидав Дилайлу. Столько лет прошло. У вас не осталось ничего общего. Она десять лет провела в захолустье, и жизнь ее была совсем непохожей на нашу….

– А вот это, возможно, не так уж и плохо.

– …Она уже не та девочка, какой была в школе, уже не крутая деваха. Спорим, теперь она слушает Фила Коллинза. И ты заметил, что она носит жемчужные сережки? Как это по-стариковски!.. Не удивлюсь, если она себе уже место на кладбище подбирает, престижном, разумеется.

– Да что на тебя нашло?! Ты судишь о человеке по сережкам! Дин, это мелко! У Дилайлы есть стиль. Она отлично одевается… классика ей очень к лицу. И, кстати, я пригласил ее не для того, чтобы выиграть пари, но должен заметить, что свидание все равно считается.

– И не надейся! – рявкает Надин. – Не выйдет. Замужние женщины не в счет.

– Кто это сказал? Кто сказал, что замужние не в счет? Не было такого правила.

– О черт, Диг!.. Ладно, больше я не стану вмешиваться, мне плевать. Иди на свое идиотское свидание с идиоткой Дилайлой и будь счастлив.

– Спасибо, – язвительно благодарит Диг, – но как насчет ресторанов? Куда мне ее вести?

– Чем плох «Бенгальский улан»?

– Нет, только не туда.

– Почему?

– Потому что… Речь идет о Дилайле, вот почему. Хочется чего-нибудь особенного.

– Извини, Диг, ничего не приходит в голову.

– Прекрасно, – сердится Диг, – просто отлично. Сам разберусь. – И дает отбой.

Надин стоит посреди студии с бездушной трубкой в безвольно опущенной руке, влажная пленка стремительно заволакивает ей глаза.

Глава седьмая

В Лондон едут со всех концов света с целью окунуться в безбрежное море кулинарии. Всюду, куда ни глянь, корейские, вьетнамские, турецкие, бразильские, бирманские и кубинские рестораны. Изысканные французские заведения с заносчивыми поварами, рестораны с живой музыкой и суши, изготовленными конвейерным методом. Можно выпить алжирского чаю из крошечных цветных стаканчиков или обглодать ребра здоровенной коровы, нацепив на себя слюнявчик. Можно отведать страуса в Чизвике и осьминога в «Пастушьих зарослях». Можно съесть, что душе угодно, где угодно и когда угодно.

Не город, но кулинарный плавильный котел. Тогда почему единственным рестораном, который мог припомнить Диг, был «Бенгальский улан», расположенный на Кентиш-таун-роуд?

Несомненно, «Бенгальский улан» был его любимым местом. Владелец, Арчад, встречал клиентов с неизменным дружелюбием, индийские лепешки в «Улане» были самыми пышными в Лондоне, и, что самое главное, Арчад обслуживал до полуночи. Но вести туда Дилайлу Лилли – нет, это немыслимо!

Он позвонил ей посреди дня. Все утро номер ее телефона огненными цифрами пылал в его мозгу, и ему стоило больших трудов продержаться столько времени. Они мило поболтали и он предложил поужинать вместе во вторник вечером. Она согласилась. Так запросто и сказала: «С удовольствием» и еще раза три в течение разговора обронила, что будет рада с ним поужинать.

А потом произошло нечто слегка сюрреалистическое. Дилайла внезапно оборвала Дига на полуслове:

– О боже, надо заканчивать… кошки взяли Дигби в заложники… сейчас приставят беднягу к стенке.

– Кого? Дигби?

– Да, мою собаку, Дигби. Я назвала его в честь тебя. Ой! Слушай, позвони завтра. Договоримся, когда встретиться, ладно?

– Э-э.. хорошо, – Диг немного растерялся. – Ладно.

И она пропала. Повесила трубку. Оставив его с чувством, будто… будто… Дигби? Она назвала пса Дигби? Черт. То есть, с одной стороны, это, наверное, должно быть лестно. Но … пса? Он вдруг чувствовал себя кастрированным. Будем надеяться, что собака большая, ройтвеллер или шарпей. Он не переживет, если это нечто мелкое и пискливое. Мысль о псе по имени Дигби, которого зажала в углу парочка котов, его удручила: пес – слабак или того хуже трансвестит.

Диг не сразу примирился с тем фактом, что Дилайла назвала свою собаку в честь него, но в конце концов к нему вернулся привычный оптимизм. Это комплимент, убеждал он себя. Уверен, она обожает своего пса больше всего на свете. Точно, комплимент.

И вдруг он почувствовал волнение, страшное волнение. Какое удивительное совпадение! Буквально через несколько минут после субботнего разговора с Надин, через несколько минут, после того, как они заключили пари, которое, на самом деле, никто из них не собирался выигрывать, кто же абсолютно случайно попадается ему на пути? Женщина тридцати одного года, единственная на всем земном шаре, с которой ему хотелось бы прожить вместе жизнь. Дилайла Лилли. Его единственная любовь. Утраченная и, возможно, вновь обретенная. Эта встреча… как знак свыше, как послание от Господа. И он не только проведет вечер с женщиной, которой самое место на обложке «Мари-Клэр», но и выиграет стольник. Чем плохо?

После стольких лет Дилайла могла его разочаровать. Она могла растолстеть, или постареть, или стать счастливой женой и многодетной матерью. Она могла оказаться грубой или высокомерной. Однако ничего подобного: Дилайла выглядела даже лучше, чем прежде, и была явно несчастна в браке, и детей у нее не было. И она стала более симпатичным человеком, чем в школе, – открытой, разумной, дружелюбной и легкой в общении.

– На твое усмотрение, – ответила она, когда Диг спросил, где бы ей хотелось поужинать, – ты знаешь Лондон лучше меня. Я понятия не имею, где сейчас хорошо кормят. – Как ни странно, но Диг тоже не знал.

А потом позвонила Надин и сообщила потрясающую новость про календарь Ракхема, – везучая дуреха, всегда приземляется на четыре лапы, – и он попытался спросить у нее совета: Надин была ходячим путеводителем по ресторанам. Теперь он жалел, что спросил. Она повела себя ужасно. Враждебно и пакостно, что на нее совсем не похоже. И что с ней стряслось? Ей только что предложили самый большой гонорар за всю карьеру – сорок тысяч! Дигу бы такие деньги! – а она злится. Похоже, как ни странно, у нее зуб на Дилайлу. Но с какой стати, Диг не мог уразуметь, хоть тресни.

Он лихорадочно просматривал ресторанную колонку в «Ивнинг Стандарт» в надежде, что старая добрая обозревательница подбросит ему заманчивую подсказку: какой-нибудь чудесный морокканский ресторанчик в двух шагах от его дома, который он прежде в упор не замечал, мерцающий цветным стеклом и медными украшениями, источающий запах кумина и розовой воды, с ужинами за пятнадцать фунтов с носа.

Но нет. Не сегодня. Сегодня в газете обозревали супермодное европейское заведение, открывшееся не где-нибудь, а на вокзале Виктория, – холодное, гулкое и, конечно, безумно дорогое; а также новый ресторан в Мейфэре – последнее предложение от бельгийской нефтяной компании с французскими поварами-зазнайками. Все это не годилось – возмутительные цены да и столик, наверное, надо заказывать за год вперед.

Когда он уже начал терять надежду, в его кабинет ввалился Ник Джефриз, суперзвезда рекламы и законченный придурок. Впрочем, Диг не мог с полным правом назвать кабинет «своим» – в «Джонни-бой Рекордс» дела велись по-простому, ни иерархии, ни структуры, ни прочих столь ныне модных фирменных заморочек здесь не существовало; студия «Джонни-бой» больше походила на убежище от житейских бурь.

Ник был знаком со всеми. Он вечно отирался в барах больших отелей, где супермодели тянули пойло с клюквенным соком и где как-то раз видели Мадонну. (Остался ли в Лондоне хоть один уголок, кроме квартиры Дига, где Мадонну не видели?) Он водил знакомство и с более солидными людьми – модными писателями, концептуальными художниками, ди-джеями и стилистами. Ник должен знать все о ресторанах, а потому обязан помочь Дигу.

– Где я мог бы поужинать с девушкой завтра вечером, чтобы было не слишком дорого, не слишком отвязно и не слишком далеко?

– Что за девушка?

– Я влюблен в нее с четырнадцати лет, и выглядит она, как богиня. – Ник быстро начинал скучать, поэтому в беседе с ним следовало выражаться кратко и по существу.

– Гм-м… – Ник почесал затылок, перхоть посыпалась с него, как с бомжа, и водрузил свою тощую задницу в штанах защитной раскраски на край стола. – Она влюблена в тебя?

– Была. Сейчас нет. Впрочем, не знаю.

– А ты все еще ее любишь?

– Не знаю. Может быть.

– Гм-м.

– Я бы предпочел марокканский ресторан.

– Ага… Момо. Хеддон-стрит. Не то, что было раньше, но столик найти можно.

– Дорого?

– Понял. Как насчет суши?

– Отпадает. Она из провинции. К сырой рыбе там не приучены.

– Понятно. – Ник щелкнул пальцами, перегнулся через Дига, схватил телефон и принялся нажимать на кнопки.

Диг заметил, что пиарщики всегда так делают: посредством телефона вовлекают в беседу третью сторону. У них всегда есть наготове чей-нибудь номер и они обязательно его используют.

– Фредди, – пояснил Ник Дигу, – мой приятель. Только что открыл заведение в… О, привет, Фредди. Это Ник. Слушай, у тебя будет свободный столик завтра вечером? Для двоих? Отлично. Диг. Спасибо, приятель. Будь здоров. Тебе того же. Завтра. Все путем. – Диг вздрогнул, сообразив, что Ник уже дал отбой и обращается к нему. – В восемь часов. Эксмаут Маркет. Называется «Экс». Он посадит тебя за хороший столик. Не беспокойся. Она будет в восторге. – Ник подмигнул и коротко ухмыльнулся.

– Да, но чем там кормят? – заторопился Диг. Ник не любил, когда ему задавали слишком много вопросов.

– Понятия не имею. Мясом. Или еще чем. Это мясное заведение.

И он ушел. Оставив Дига мучаться над сотней не проясненных вопросов: например, где именно в Эксмаут Маркет находится этот ресторан? Какое мясо готовят? Сколько за него берут? Какая там атмосфера? «Экс» звучит несколько выпендрежно, а он такие места не любит. Но… сам-то он вообще ничего не смог придумать. В любом случае ресторан должен быть модным, и у Дилайлы появится возможность всем рассказывать, как она побывала в новом ресторане раньше всех, пока тот еще был классным. Ладно, он туда пойдет. Поведет Дилайлу в «Экс».

Не может же там быть совсем плохо, правда?

Глава восьмая

Оказывается, может.

И совсем плохо.

Господи, что за место! Диг даже засомневался, закончены ли здесь строительные работы. Или заведение так и должно выглядеть?

Бледная испанка с алой помадой на губах провела их к столику. Точнее, к невероятно большому столу, протянувшемуся в длину всего помещения; шириной стол был с небольшую комнату. Сделан он из цельной дубовой доски, побелен и отполирован до блеска и наверняка обошелся в кругленькую сумму. На столе красуются огромные белые китайские тарелки и приземистые бокалы. Стол в зале единственный. Над ним висит массивная люстра, сделанная из… выбеленных на солнце костей? Очень длинных, высушенных на солнце костей. Абажуры на чересчур ярких лампочках напоминают яйца птеродактилей – испещренные мелкими трещинками. Точно как в «Парке Юрского периода». Очень остроумно. И очень странно.

Их посадили рядом, приблизительно посередине стола – слава богу! А то Диг уже забеспокоился, представив на мгновение, как они сидят по разные концы этого гигантского стола и с сожалением улыбаются друг другу весь вечер, не имея возможности поговорить.

– Ждете наплыва посетителей? – осведомляется Диг у прозрачной испанки, помогавшей ему усаживаться на обитый лошадиной кожей стул.

– Мы только открылись, понимаете? – с некоторой обидой отвечает она. В невинном вопросе Дига ей явно послышался сарказм. – В первую неделю всегда тихо.

– Да, конечно, – смутился Диг. – Вы правы.

Девушка исчезла, а Диг обернулся к Дилайле, с интересом разглядывавшей столовые приборы. Вилка была сделана в форме птичьей лапы со скрюченными, узловатыми когтями вместо зубцов. Нож напоминал птичье перо, зазубрины смотрелись страшновато; а ложка была яйцом, яйцом на палочке. Дилайла скорчила гримасу и положила приборы обратно на столешницу.

– Чудно, – произносит она беззвучно, одними губами.

Диг более чем согласен.

О какой-либо атмосфере и речи быть не может. В этом заведении атмосфера отсутствует. Напрочь. Дигу вдруг открылась бездна собственного идиотизма: как он мог обратиться за рекомендациями к Нику! Уж кто-кто, но не Ник позаботится о том, чтобы Дигу было хорошо, он лишь сведет одного приятеля, открывшего ресторан и нуждающегося в посетителях, с другим, которому необходимо где-то перекусить, и останется весьма доволен своей находчивостью, своими классными профессиональными навыками. Да и что, спрашивается, Ник Джефриз с душой анаконды может понимать в романтических увлечениях, в атмосфере, располагающей к беседе? Ник не беседует, он связывается с общественностью…

Впрочем, думает Диг, не все так плохо; в сложившейся ситуации есть по крайней мере одно преимущество: возможность побыть наедине с Дилайлой Лилли. Он оборачивается к ней и усмехается, оглядывая диковинную обстановку:

– Вот тебе лондонские приколы и современное искусство разом.

– По-моему, это больше похоже на замок Дракулы, – шепчет Дилайла, и Диг сдавленно хихикает, отмечая про себя, что никогда прежде не слышал, чтобы Дилайла шутила.

Сейчас бы завести беседу – ему о стольком нужно с ней поговорить, о стольком спросить, – но он не решается: слова в зале отдаются гулким эхом, а испанка стоит в углу, уставившись в пространство. И как, черт возьми, начать сугубо интимный разговор, когда у тебя над головой висит связка старых костей, а за столом зияют пустотой тридцать стульев! И почему нет музыки?

Диг уже уведомил Дилайлу, что он понятия не имеет, чем здесь кормят; ему было лишь сказано, что ресторан специализируется на мясе. К счастью для него, Дилайла не стала вегетарианкой и перспектива поужинать мясным ей показалась заманчивой:

– Отлично. Я люблю мясо.

От того, как она произнесла слово «мясо», у Дига пот выступил на загривке.

– Хорошо, – просипел он, – я рад.

Хоть бы дали меню, думает Диг, или карту вин, да что-нибудь, чем можно было бы заняться. Он с надеждой улыбается официантке, та мгновенно выпадает из мечтательного состояния и почти бегом бросается к ним.

– Да? – опять с обидой в голосе вопрошает она, явно ожидая услышать жалобу.

– Э-э.. а нельзя ли взглянуть на карту вин, например. Или на меню? Если не трудно, конечно. Спасибо. – Он опасливо улыбается, надеясь, что она не истолкует его просьбу превратно.

Испанка просияла. Губы расплылись в улыбке от уха до уха, обнажив ряд исключительно крепких и ослепительно белых зубов, слегка тронутых губной помадой. Затем она трясет головой и, не переставая улыбаться, произносит:

– Нет.

Диг решил, что ослышался.

– Простите? – переспрашивает он, на его лице появляется зеркальное отражение улыбки испанки.

– Меню нет. Вы здесь дома. Понимаете? – Диг и Дилайла медленно качают головами. – «Экс» – наш дом. Вы – наши гости. Шеф-повар – хозяин дома. Это.. – она показала на стол, – .. наш обеденный стол. Вы как бы пришли на званый обед. Понимаете? – Диг и Дилайла неуверенно кивают. – Для своих гостей шеф-повар приготовил обед из четырех блюд, а наш сомелье подаст вино, которое подходит к блюдам повара. Вы поедите, выпьете, а потом заплатите! – На последнем слове ее лицо заметно светлеет. – Это гениальная новая концепция! – щебечет она. – Вот. Вам уютно? – Они опять кивают. – Сомелье сейчас подойдет, – обещает девушка, прежде чем отойти к стойке и снова впасть в транс.

Диг и Дилайла переглядываются и пожимают плечами. Дигу мерещится, что Дилайла злится на него за то, что он притащил ее сюда; он уже готов испуганно умолять о прощении, и объяснить насчет Ника с его эгоистичными идеями, и предложить уйти, если она пожелает, и каяться в том, какой он негодяй, что приволок ее сюда, в это жуткое коммунистическое заведение, где нет свободы выбора, но вдруг он замечает, что она улыбается.

– Черт, – театрально произносит она, – какая же я невоспитанная. Надо было принести в подарок нашему хозяину коробочку конфет. – И Дилайла принимается хихикать, как напроказившая девчонка.

Диг не секунду теряется, но тут же с удивлением осознает, что Дилайла опять шутит. Он приглушенно смеется и подхватывает:

– Интересно, куда они дели наши пальто? Наверняка сложили наверху, в хозяйской спальне.

Дилайла прыскает, затем делает серьезную мину и притворяется, будто встает с места:

– Пойду гляну, не нужна ли помощь на кухне. – После чего на нее нападает безудержный хохот и она падает на стул.

– Надеюсь, – шепчет Диг на ухо Дилайле, – нам на сладкое дадут компот.

Оба заходятся смехом, и лед, похоже, окончательно сломан. Дилайла Лилли образца 1999 года обладает чувством юмора! Испанка наконец спохватывается и заводит музыку, ресторан уже не так напоминает морг. Диг оборачивается к Дилайле, полной грудью вдыхает ее красоту и не выдыхает, удерживая это очарование в груди, поближе к сердцу, готовому разорваться от счастья.

Глава девятая

Надин сидит, поджав ноги, на кожаном диване «ар-деко» с потрескавшейся обивкой. На ней кокетливый халатик, вышитый по моде пятидесятых годов птицами марабу, и огромные пушистые шлепанцы. Она прихлебывает какао «Кэдберри» из кружки «Саут-парк» и отчаянно пытается не думать о том, что сейчас поделывают Диг и Дилайла. Попытка с треском проваливается.

Надин бросает взгляд на видеомагнитофон, на дисплее 12.20. Следовательно, в действительности 9.45 вечера; дисплей испортился года три назад.

9.45. Они уже, вероятно, едят пудинг. Надин живо представила, как Диг кормит с ложечки Дилайлу, кладет клубнику в ее нежный, красный, с готовностью открытый рот и смеется, когда тонкая струйка ягодного сока стекает по подбородку Дилайлы. Диг наверняка надел новый свитер, купленный в «Джигсо», кашемировый, с треугольным вырезом, она сама помогла его выбрать, и свитер Дигу очень идет. А поверх свитера он набросил кожаный пиджак, в котором он выглядит массивнее, чем есть на самом деле. Это его лучший наряд на сегодняшний день, наряд для особых случаев. И должно быть, ради столь особого случая он не пожалел сил и отполировал зубы, надушил шею, спрыснул дезодорантом трусы, причесал бровь и отмыл шевелюру до полного блеска. Уж кто-то, а Надин знает, на что он способен.

Чувствует она себя ужасно. До сих пор мучается угрызениями совести из-за вчерашнего разговора с Дигом. И до сих пор не может поверить, что они поссорились, что он бросил трубку, что они ругались. Это так на них не похоже. Что Диг теперь думает, беспокоится она. Что он думает обо мне? Надин всегда была ему ровней, человеком, которого он уважает за логичный мужской ум, высоко ценит за пониженное содержание чисто женских качеств, как то: стервозности, страсти к сплетням, чрезмерного тщеславия и жеманства. Он всегда говорил, что эстроген и тестостерон пребывают в ней в завидном равновесии, но в тот ужасный позорный момент она позволила своему эстрогену вырваться из строгих брюк и превратилась в неуправляемую злобную стерву.

Как было бы хорошо, если б жизнь походила на компьютер и управлялась кнопками «вернуть» и «стереть». Тогда бы Надин бесследно стерла тот телефонный разговор из памяти.

Но теперь весь разговор от первого до последнего слова болтается в ее под – и просто сознании, словно запотевшая сардина в банке. Диг, надеется она, уже списал эту размолвку на случайный гормональный всплеск и, предвкушая встречу с Дилайлой, забыл о ней – мужчины не любят подолгу размышлять о подобных вещах. Но чем больше Надин раздумывает, тем тяжелее и горше ей становится, и тем сильнее она ненавидит себя.

Кроме того, ее тревожит (возможно, конечно, она себя накручивает) скрытая неприязнь к ее манере одеваться, которую она усмотрела в реплике Дига: «У Дилайлы есть стиль; она отлично одевается». Что это значит? Неужто Дигу нужна шикарная женщина? В костюмах от «Эскады»? В синих лодочках и золотых украшениях? В жемчужных серьгах и благоухающая дорогими мазилками? До сих пор Надин видела Дига с более интересными персонажами, более выразительными и классными, – если уж быть до конца откровенной, с девушками, более похожими на нее саму.

Надин понимает, что ее собственный стиль в одежде немного… вызывающий. Она привыкла к нелицеприятным комментариям таксистов, водителей автобусов и даже любовников – некоторых из них ее внешний вид смущал.

Для мужчин женская одежда – разновидность языка, и посему они делят ее на две категории: одежда, которую они понимают и которую не понимают. К моде эти категории не имеют ни малейшего отношения. Женская одежда призвана либо издевательски закамуфлировать сексуальность, либо бесстыдно выставить ее напоказ. Все прочее для мужчин китайская грамота.

Надин знает, что большинству мужчин ее гардероб внятен не более, чем иероглифы. Прежде всего они не могут взять в толк, почему девушка с такими заработками предпочитает носить подержанные шмотки или шить сама.

И напротив, женщинам очень часто импонирует ее чувство стиля – умение соединить разнородные элементы гардероба так, чтобы добиться законченного и классного ансамбля. Им нравится очарование и искусная выделка ее старинных вещичек, они восхищаются старомодной женственностью Надин, которая наряжается каждый божий день, привнося в свою жизнь забытое многими изящество. Они одобряют ее постоянные эксперименты с волосами, у них самих для этого нет времени либо склонности. «Ты храбрая, – твердят они. – Жаль, мне не хватает смелости носить такие вещи».

Надин всегда полагала, что Диг одобряет ее манеру одеваться и даже восхищается ею. Она всегда полагала, что он не похож на других мужчин, – он понимает язык ее нарядов. Теперь же выясняется, что он относится к ним враждебно, как и все прочие.

А взять ее квартиру. Это жилище сумасшедшей. Вы только гляньте: обои с кроликом Миффи[8] и розовый телефон. Подсвеченное неоновыми лампами зеркало, как это было принято у Элвиса Пресли, и торшер, танцующий фламенко. Подушки, обтянутые искусственным мехом леопарда и зебры. Коктейль-бар. Чайный сервиз «ар деко». Фонарики в виде кактусов, мягкие игрушки. Нелепые пустячки, памятные сувениры и прочий мусор, выброшенный другими. В квартире царит полный бедлам, но каким-то образом он производит впечатление. Ее жилище даже фотографировали для «Обсервера». Дом у нее действительно потрясающий, – всем, кто сюда попадает, он нравится, – но если ее одиночество затянется, то до добра это не доведет: она, чего доброго, начнет подбирать старые газеты, мертвых голубей и пакеты со стоптанными мужскими башмаками. И когда соседи заметят, что она уже несколько дней не выходит из дома, и взломают дверь, то обнаружат ее тело под грудой старых номеров журнала «О'кей», причудливого тряпья и пустых сигаретных пачек. «Бедняжка, – скажут они, – у нее была одинокая жизнь. Но по крайней мере она находила утешение во всей этой ерунде.»

О боже. С Надин вот-вот случится нервный срыв.

Она переодевается ко сну, испытывая отвращение к себе. Она противная, гнусная, плохо одетая, чокнутая старая дура и она желает соответственно выглядеть. Ее так и подмывает провести черные линии под глазами и размазать помаду на губах, выпить бутылку джина и разораться. Она хочет походить на Бетт Дэвис из «Что случилось с малышкой Джейн?», Фэй Данауэй из «Дорогой мамочки» и Элизабет Тейлор из «Кто боится Вирджинии Вульф?» – на всех троих одновременно. Она жалеет, что для полноты картины не обзавелась кудрявой болонкой с бантиком на макушке и гнусавым американским акцентом.

Надин могла бы просидеть на диване всю ночь, упиваясь своими несчастьями и ненавистью, воображая Дилайлу и Дига. Дилайлу – всю из себя элегантную и изысканную, в шикарных тряпках, дорогих серьгах и с гигантским бриллиантом на пальце. И симпатягу Дига, ее Дига, в его лучшем костюме и наилучшем расположении духа. Вот они сидят в модном ресторане, и Дилайла буквально вынуждает Дига снова влюбиться в нее.

Нет, это невозможно. Он не может влюбиться. Просто не может.

А что тогда будет с ней?

Горькие слезы ручьями бегут по щекам Надин. Она на грани дикой истерики. Всего несколько дней назад у нее был красивый парень и интересная жизнь. Всего несколько дней назад она была свободной и счастливой девушкой с отличной работой, замечательной квартирой и лучшим другом, очень много для нее значившим. А теперь она незадачливая старая дева, брызжущая ядом и дурно одетая. Она поссорилась с лучшим другом, она поссорилась сама с собой и откатилась назад, в пору мучительного отрочества – она снова неуклюжа, застенчива и неуверена в себе.

А все из за Дилайлы Лилли, черт бы ее побрал.

Наднин вытягивает ногу с небесно-голубыми ногтями, подцепляет пальцами сигарету из пачки, лежавшую на журнальном столике, и отправляет ее в рот. Сигарета застревает в уголке рта, вульгарно свисая.

Пусть, думает Надин, все равно.

Глава десятая

Спустя полчаса после прибытия в жутковатый «Экс» Диг и Дилайла переместились в индийский ресторан на той же улице. С атмосферой мавзолея они почти примирились, отсутствие выбора тоже как-нибудь пережили бы, пустынный стол их мало беспокоил, и даже странноватая официантка стала почти родной.

Но когда она принесла две миски сероватого супа, в котором плавали какие-то ошметки, по виду напоминавшие мозги, и объявила, что это менудо, знаменитый испанский суп из рубца, но уловив их настороженность, поспешила заверить, что в ресторане используют только самый лучший рубец, нежнейший, который извлекают из второй желудочной камеры животного, и что шеф-повар – лучший во всем Лондоне спец по блюдам из требухи в Лондоне – разве они не знали и не по этой причине они сюда пришли? – Диг с Дилайлой сочли за благо дать деру.

Официантка уговаривала их остаться, из кухни появился сам шеф-повар, страшно встревоженный; он принялся соблазнять телячьим суфле из отборнейших желез молочного теленка, клейкой сочностью жаркого из подкопченных свиных ножек и замечательно хрустким хашем из засоленного языка, его коронным блюдом. Он знает, с мольбой вызывал шеф-повар, что многие боятся требухи, но стоит лишь один раз попробовать его творения, и они будут приходить в этот ресторан каждый вечер. Пожалуйста, останьтесь…

Диг с гордостью называл себя любителем кулинарных приключений, но на сей раз он с радостью отпраздновал труса. Они с Дилайлой подхватили пальто, многословно извинились перед официанткой и поваром и с облегчением вывалились на улицу, гримасничая и посмеиваясь над своим бегством.

В индийском ресторане они болтали за горкой хлебных палочек и разнообразнейшим чатни. Диг наслаждался от души. Давненько с ним такого не было: он ужинал в ресторане с девушкой и беседовал с человеком, с которым не виделся двенадцать лет. Прочих своих знакомых он видит по крайней мере раз в неделю. Развлекается же он преимущественно на вечеринках и в барах, где несет околесицу, дурачится и изображет из себя солидного мужчину, кадря юных девиц. Но сегодня было совсем другое дело. Сегодня было серьезно. И особенно.

– А знаешь, Алекс пришел бы в восторг от «Экса», – в новом, непивычном уху Дига хрипловато-напевном голосе Дилайлы угадывались дорогие сигареты, полусказочное богатство, игра в поло и рейды по магазинам Нью-Йорка. – Он обожает требуху, все эти гадкие внутренности: почки, печень, мозги… Слава богу, ему их готовят в одно из его ресторанов, иначе мне пришлось бы этим заниматься самой.

Странно слышать из уст Дилайлы щепетильное словцо «гадкие». Она почти избавилась от простецкого акцента Кентиш-тауна, заменив его «воспитанными» интонациями и правильным произношением, принятым в обществе, весьма далеком от среды, в которой она росла. Ее голос сохранил хрипловатость, напоминавшую скрип гравия под ногами, но приобрел звучность и мягкую северную напевность. Окончания, которые она иногда по старой привычке проглатывала, не портили общего, очень сексуального впечатления.

– Спасибо за вечер, – поблагодарила Дмлайла. – Мне правда очень понравилось.

– Да… не за что! Извини, что так получилось. Просто кошмар!

– Ерунда, все было замечательно. И я ужасно рада тебя видеть. Никогда не знаешь, чего ожидать от людей, с которыми долго не видишься… Неизвестно, осталось ли между вами что-нибудь общее. Я часто вспоминала тебя, мне было интересно, чем ты занимаешься, где живешь.

– Правда? – заволновался Диг. – Я тоже думал о тебе. Часто.

– Неужели? – улыбнулась Дилайла. – И что же ты думал?

– Ну, – посерьезнел Диг, – я скорее беспокоился, очень беспокоился за тебя.

Улыбка сползла с лица Дилайлы. Потеребив салфетку, она ловко сменила тему:

– А хочешь, я отгадаю все про твою жизнь? Музыкальный бизнес. Квартира в прежнем районе, недалеко от мамочки, да? – поддразнила она, улыбаясь. – И ничего удивительного в том, что ты до сих пор не обзавелся семьей. Ты всегда говорил, что дети исключены, пока тебе не стукнет сорок и ты не станешь хозяином фирмы звукозаписи… Помнишь?

– Помню, – Диг криво улыбнулся, – говорил. Я собирался стать миллионером и отправиться с тобой на тропический остров.

– О да, – рассмеялась Дилайла, – ты об этом мечтал! Я бы валялась целый день на пляже, дожидаясь, пока ты вернешься на яхте. Смешно до колик! – Но Дилайла не засмеялась, она грустно улыбнулась и с внезапной серьезностью заглянула в глаза Дигу: – Нам ведь было хорошо вместе, правда? Мы были непобедимы – Диг и Дилайла! Казалось, все нам по плечу. Мы надеялись изменить мир. Забавно, когда я только пришла в школу Святой Троицы, вокруг меня болтались симпатичные мальчики – Роб Деннис, Марк Барр, Том забыла как его – все старше меня на год, но я наблюдала за тобой и Надин, как выбродите вместе, всегда с учебниками, такие серьезные и таинственные. У тебя были странные волосы, и ты столько знал о музыке, а у Надин была пышная рыжая челка и свитера в дырах, и вы оба выглядели такими крутыми. Я вам завидовала. Хотела быть, как вы. Боготворила землю, по которой вы ступали…

Диг подавился хрустящим хлебцом. Почему его жизнь столь радикально изменилась? Почему, когда он был прыщавым четырнадцатилетним обормотом, женщины вроде Дилайлы «боготворили землю, по которой он ступал», а теперь он докатился до того, что ухлестывает за малолетками, словно жалкий стареющий придурок?

– Помню наше первое свидание. Я жутко нервничала, но ты повел себя очень мило. Ты меня слушал. В те времена я была к этому не привычна. Ты подарил мне уверенность в себе… Как ни странно, но ты сформировал мою жизнь. Я не была бы тем, кем являюсь сегодня, если бы не ты. Разве это не удивительно?

Диг кивнул: удивительно. Очень. Он никогда прежде об этом не думал, но Дилайла права. Родители изводятся, тревожась о том, какой эффект их действия и решения возымеют на развитие отпрысков, но в действительности характер лепится сверстниками. Человека формируют друзья: первый приятель, первая девушка, первая вечеринка, первый день в школе и опыт вне дома. Личность выковывается на игровой площадке.

Дилайла, внезапно осознал Диг, стала частью него самого и не малой частью.

Благосклонность самой красивой девочки в школе, девочки, которую все желали, зависть и уважение мальчишек – все это наполнило его непоколебимой уверенностью в своей привлекательности, несмотря на то, что писаным красавцем его не назовешь. Если бы не Дилайла, он, возможно, закончил бы школу девственником, а потом женился бы на первой же девушке, которая согласилась с ним переспать, женился бы из боязни, что другой такой он не встретит. Уверенность в себе не изменяла ему все последующие годы, и он обязан ею Дилайле.

– Послушай, расскажи мне об Алексе.

– Что именно? – слегка удивилась Дилайла.

– Ну, не знаю. Какой он? Как вы познакомились? И почему пошло наперекосяк?.. Если, конечно, хочешь…

Дилайла кивнула, давая понять, что его любопытство естественно. Она глубоко вздохнула, и нежная улыбка осветила ее лицо:

– Я познакомилась с ним на Цветочном холме. Он тогда учился на менеджера. Я была… Я упала. Он поднял меня и отвез в травмопункт.

– Сильно поранилась?

– Нет… не очень… небольшая царапина, наложили несколько швов. Пустяки.

– Когда это случилось?

– Очень скоро после того, как мы с тобой расстались. Мне было восемнадцать. Ему двадцать два. Он был высоким и красивым… Вот, взгляни. – Порывшись в сумочке, она, усмехаясь, вынула из бумажника фотографию. – Это Алекс.

Диг внимательно изучил фотографию: черноволосый мужчина в смокинге и бабочке, смахивающий на Пирса Бронсана. Черт. Диг сглотнул и вернул снимок Дилайле.

– Несмотря на то, что мы были такими разными, – продолжала она, спрятав фотографию в сумочку, – и происходили из столь разных семей, между нами мгновенно возник контакт. Он был таким сильным и основательным. А именно это мне тогда и требовалось. – Диг почувствовал, как выражение заинтересованности примерзает к его лицу. – У меня был тогда тяжелый период, и Алекс стал моим лучшим другом. Влюбленности я не испытывала. Потом Алекс закончил университет, и отец предложил ему завести собственное дело в Чешире, предоставил помещение для первого ресторана.

– И ты переехала к нему?

– Не сразу. Мне надо было развязаться кое – с какими делами в Лондоне. Но мы поддерживали связь друг с другом, и когда ресторан открылся, Алекс предложил мне работу и комнату наверху.

– И как оно было?

– Непривычно, – пожала плечами Дилайла. – Прежде я никуда не выезжала из Лондона и никогда по-настоящему не работала. Я была невероятно одинока, а работа тяжелая… Я чуть не вернулась домой. Но возвращаться на самом деле было некуда, кроме того, я не могла предать Алекса. Так что я крепилась. К тому же, я успела его полюбить.

– И вы… как вы существовали друг с другом?

– То есть? Ты имеешь в виду постель? – Диг кивнул. Бестактный вопрос, конечно, но он не сдержался. – Ничего этого не было. Мы были просто друзьями и коллегами. Он был моим боссом. По крайней мере, до моего двадцатого дня рождения. – Дилайла трогательно улыбнулась: она явно дорожила этими воспоминаниями. – Все случилось так неожиданно. Я уже начинала беспокоиться, мне казалось, что для Алекса я нечто вроде домашнего животного; подобрал на улице беспризорную девчонку, чтобы скрасить одиночество, а она к тому же оказалась отличной уборщицей. Этакий вариант «Пигмалиона». Не было и намека на то, что он испытывает ко мне нежные чувства. Но в тот вечер, в день моего рождения, Алекс устроил праздничный обед в ресторане – все мои любимые блюда, свечи, музыка, подарки. Словом, расстарался. И начал говорить, как ему нравится, что я рядом, как я изменила его жизнь к лучшему и как ему легко спится только оттого, что он знает: я там, в комнатушке над рестораном. Назвал меня своей «потерянной половинкой» и сказал, что не представляет жизни без меня… А потом встал на одно колено и преподнес мне маленькую коробочку, в которой лежало вот это, – она указала на камень, сверкавший на ее пальце. – И сделал мне предложение.

– И ты согласилась?

– Не раздумывая. В ту же секунду. Стоило ему спросить: «Ты выйдешь за меня замуж?», и я уже знала, что выйду, что мне это нужно.

– Понятно. И когда вы… э-э.. Ну, ты с Алексом, когда вы в первый раз?…

– Переспали? В первую брачную ночь. До того ничего не было, уж поверь!

– И… как оно было? – Диг старался казаться невозмутимым.

– Что?!.. Ты спрашиваешь?..

– Нет… нет, детали, разумеется, не нужны. Но… вы ждали до свадьбы. А не было ли это ошибкой? Как все прошло?

Дилайла натянуто улыбнулась и принялась вертеть салфетку в руках.

– Сам знаешь, первый блин всегда немножко комом. А для меня, скажем так, секс в последнее время не самое главное. – Она рассмеялась. Диг приподнял брови. – Ты удивляешься? Не стоит. Теперь я не очень сексуальна. Конечно, я работаю над собой… но, в этом направлении еще многое предстоит сделать.

– Вы… э-э.. вы спите вместе? – Дигу было неловко расспрашивать Дилайлу о ее личной жизни, но образ асексуальной одинокой женщины, который она обрисовала, никак не вязался с его воспоминаниями о ней.

– После дождичка в четверг, – в ее шутке слышалась горечь.

– А?

– По особым случаям. Мы спим друг с другом по особым случаям: годовщины, дни рождения и прочее.

– И тебе хватает?

Дилайла пожала плечами:

– Более чем!

– А что Алекс?

– Он не возражает. Он больше предпочитает работать или играть в гольф.

Наступило молчание. Диг не знал, что сказать. Какое расточительство, какое безумное расточительство обращаться подобным образом с красивой женщиной в самом расцвете ее сексуальности! И как можно спать с Дилайлой Лилли в одной постели и не желать каждую ночь заниматься с ней любовью до полного самозабвения? Этот Алекс – оголтелый педик. Иного объяснения быть не может. Либо н втихоря трахает официантку.

– И ты от него ушла?

– Хм, – Дилайла вдруг приуныла. – Видимо.

Диг собрался с силами и задал самый жгучий вопрос:

– Почему?

Впервые за весь вечер на Дилайлу напала скованность, а в движениях появилась неловкость.

– Не хотелось бы об этом говорить, – промямлила она. – Это… очень личное.

– Ладно, хорошо. Нет проблем. Но можно задать еще один вопрос? – Дилайла настороженно кивнула. – Ты вернулась в Лондон навсегда? У тебя с Алексом все кончено? Или нет? – Он посмотрел на нее в упор, надеясь, что пристальный взгляд не выдаст, как важно для него знать ответ. – Ты останешься в Лондоне? – Господи, Дилайла, думал он, скажи, что останешься, пожалуйста, скажи.

Дилайла слегка сжалась и откашлялась:

– Я пока не решила, не уверена.

– Понятно, – вздохнул Диг.

– Я… мне нужно кое с чем разобраться здесь, в Лондоне, привести мысли в порядок. Все зависит от того, насколько мне это удастся.

– А.. с чем разобраться?

Дилайла опять поежилась. Помолчав, она взглянула на Дига.

– С чувствами. – Она широко раскрыла глаза и криво улыбнулась.

Она явно что-то скрывала, и Диг не знал, в каком русле продолжать беседу. Дилайле все больше становилось не по себе, ему же меньше всего на свете хотелось ее смутить. Он оставит ее по покое… по крайней мере, на время.

– А как твои дела? – бодрым тоном начала Дилайла, переключая внимание на Дига. – Как тебе живется?

– Живется, – улыбнулся Диг. – И даже активно. Но далеко не идеально.

– Подружка есть?

– О нет, этого мне не надо, – торопливо бросил он, словно Дилайла предложила ему дорогую зубную щетку или беременную морскую свинку.

– Никакой большой любви с тех пор, как… как… ну ты понимаешь?

– С тех пор как мы расстались?

– Да.

– Нет, – ответил Диг. – Ничего подобного. – Этот печальный факт, который он вдруг осознал, заставил его грустно рассмеяться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Американский рок-музыкант; в возрасте 23 лет женился на своей 13-летней кузине

Вернуться

2

Роман французского писателя Пьера Буля, неоднократно экранизировавшийся

Вернуться

3

Dig – по-английски «копать»

Вернуться

4

Kite – «воздушный змей»

Вернуться

5

Музыкальный стиль «ска» зародился в конце 70-хх в Британии и наибольшей популярности достиг в 80-е гг.

Вернуться

6

Популярный британский ди-джей и музыкальный продюсер, работающий на Би-Би-Си

Вернуться

7

Богемный район Лондона

Вернуться

8

Персонаж английских детских книжек

Вернуться