# Обрекаю на смерть

Росс Макдональд

## Глава 1

Мне снился кошмарный сон: в клетке мирно жила странная безволосая обезьяна. На беду, люди постоянно пытались нарушить ее уединение и проникнуть внутрь. Это держало обезьяну в напряжении и выводило из себя… Я проснулся весь в поту, чувствуя, что за дверью кто-то стоит. Не за входной, а за боковой, которая вела из кухни в гараж. Шлепая босиком по холодному линолеуму кухни, я заметил в окне первые проблески зари. Тот, кто находился по другую сторону двери, стучал теперь тихо, но настойчиво. Я включил наружный свет, повернул ключ и открыл дверь.

От двери под свет голой лампочки гаража неловко отпрянул крепкий молодой человек в рабочих брюках из грубой бумажной ткани. В его коротко стриженных волосах запутались соринки. Немигающие светло-голубые глаза посмотрели на свет со странным умоляющим выражением.

– Выключите свет, прошу вас.

– А я хочу иметь возможность видеть.

– Вот именно. – Он взглянул в распахнутые ворота гаража, выходившие на тихую серую улочку. – Не хочу, чтобы меня видели.

– Вас никто не держит, можете убираться. – Но, присмотревшись к нему повнимательнее, я пожалел, что говорил грубо. Его кожа отличалась желтовато-маслянистым оттенком и отнюдь не из-за освещения. Похоже, ему было худо.

Он вновь покосился на враждебную улицу.

– Можно я войду? Вы – мистер Арчер, не так ли?

– Для визитов рановато. Я не знаю вашего имени.

– Карл Холлман. Понимаю, сейчас рано, но я не спал всю ночь.

Он покачнулся и ухватился за дверной косяк. Его рука была черной от грязи и покрыта кровоточащими ссадинами.

– Несчастный случай, авария, Холлман?

– Нет. – Он помолчал в нерешительности и заговорил уже медленнее:

– Да, произошел несчастный случай. Но не со мной. Совсем не то, о чем вы думаете.

– А с кем?

– С моим отцом. Моего отца убили.

– Сегодня ночью?

– Шесть месяцев назад. Именно по этому поводу я хотел бы получить… поговорить с вами. У вас не найдется для меня несколько секунд?

В то утро мне меньше всего хотелось до завтрака иметь дело с клиентом. Но тут, казалось, был один из тех случаев, когда приходилось выбирать между собственным комфортом и неизвестной величиной чужой беды. К тому же, облик посетителя и манера разговора не вязались с его поношенной одеждой и рабочими ботинками, заляпанными грязью. Меня охватило любопытство.

– Ладно, заходите.

Казалось, он не услышал. Его остекленевшие глаза были прикованы к моему лицу.

– Заходите, Холлман. В пижаме холодно стоять.

– О, простите. – Он ступил на порог, заслонив весь дверной проем. – Бесчеловечно беспокоить вас подобным образом.

– Никакого беспокойства, если дело срочное.

Я закрыл дверь и включил кофеварку. Карл Холлман остался стоять посреди кухни. Я пододвинул стул. От Карла Холлмана пахло деревней.

– Сядьте и расскажите вашу историю.

– В том-то и дело. Я ничего не знаю. Не знаю даже, срочное ли это дело.

– А в чем тогда причина волнений?

– Извините. Я не очень связно излагаю, верно? Я полночи бежал.

– Откуда?

– Есть одно место. Неважно, где. – Его лицо приняло замкнутое выражение и как бы оцепенело. Он мысленно находился там, в том месте.

У меня возникла мысль, которую я до сих пор старательно отгонял. Одежда Карла Холлмана напоминала тюремную. Кроме того, его отличали неловко-смиренные манеры, приобретаемые обычно в заключении. И он казался каким-то странным, но не из-за страха, которым нередко маскируется чувство вины. Я переменил тактику.

– Вас кто-нибудь направил ко мне?

– Да. Друг подсказал мне ваш адрес. Вы ведь частный детектив?

Я кивнул.

– А у вашего друга есть имя?

– Не думаю, чтобы вы его помнили. – Карл Холлман смутился. Он хрустнул суставами грязных пальцев и уставился в пол. – Не думаю, что мой друг обрадуется, если я назову его имя.

– Но мое-то он назвал.

– Это не совсем одно и то же, верно? Вы занимаете в некотором роде государственную должность.

– Выходит, я государственный служащий, так? В общем, хватит играть в прятки, Карл!

В кофеварке закипела вода, и это напомнило мне, как я замерз. Я отправился в спальню за халатом и тапочками. В шкафу отыскал глазами пистолет, но затем передумал. Вернувшись на кухню, я застал Карла Холлмана в той же позе.

– Что вы собираетесь делать? – спросил он тускло.

– Пить кофе. Вы будете?

– Нет, спасибо. Ничего не хочу.

Тем не менее, я налил ему кофе, который он с жадностью проглотил.

– Есть хотите?

– Вы очень добры, но я ни за что не смог бы принять…

– Пожарю пару яиц.

– Нет! Не надо. – Его голос пронзительно зазвенел. Звуки вырывались из широченной груди, словно кричал маленький мальчик, подающий голос из своего укрытия. – Вы сердитесь на меня.

Я заговорил с этим маленьким мальчиком:

– Меня не так-то просто рассердить. Я попросил назвать имя, вы отказались. У вас свои мотивы. Ладно. Что же случилось, Карл?

– Не знаю. Когда вы только что прикрикнули на меня, мне сразу же вспомнился отец. Он всегда сердился. А в ту последнюю ночь…

Я ждал, что он скажет, но продолжения не последовало. Он издал гортанный звук, то ли всхлипнул, то ли застонал, словно от боли. Отвернувшись от меня, уставился на кофеварку. Кофейная гуща, застывшая вдоль горловины, выглядела, словно черный песок в статичных песочных часах, который не пропускает сквозь себя время. Я пожарил на масле шесть яиц и приготовил тосты. Мы быстро расправились с завтраком, затем я разлил остатки кофе.

– Вы очень добры ко мне, – сказал Карл, допивая кофе. – Лучше, чем я того заслуживаю.

– Это входит в набор услуг, которые мы оказываем клиентам. Стало лучше?

– Физически – да. А психически… – Он почувствовал, что слишком расслабился, и замкнулся. – Вкусный вы варите кофе. В палате кофе был ужасный, сплошной цикорий.

– Вы были в больнице?

– Да. В психиатрической клинике, – и добавил с некоторым вызовом, – я не стыжусь этого.

Однако он внимательно следил за моей реакцией.

– Что с вами было?

– Диагноз: маниакально-депрессивный психоз. Не думаю, что диагноз верен. Знаю, были отклонения, но это все в прошлом.

– Они вас выпустили?

Он склонился над чашкой и метнул на меня взгляд исподлобья.

– Вы убежали из клиники?

– Да. Убежал. – Слова давались ему с трудом. – Но все обстояло иначе, чем вы предполагаете. В сущности, меня вылечили, уже могли бы выписать, но мой брат не позволял им это сделать. Он хочет, чтобы меня держали взаперти. – Его голос зазвучал монотонно: – Джерри готов сгноить меня там.

Знакомый мотив: люди, которых изолируют от общества таким образом, всегда выискивают виновных, предпочтительно из числа близких родственников. Я спросил:

– Вам точно известно, что именно брат держал вас там?

– Уверен в этом. Меня упекли туда по его воле. Он и доктор Грантленд вынудили Милдред подписать бумаги для помещения меня в клинику. А как только я там очутился, он полностью отрезал меня от внешнего мира. Ни разу не навестил. Заставил персонал просматривать мою корреспонденцию, так что я не мог даже писать письма. – Слова вылетали из его рта со все увеличивающейся скоростью, и их уже с трудом можно было разобрать. Он замолчал и судорожно сглотнул. На шее, словно мячик, заходил кадык.

– Вы не представляете, что это такое: оказаться в полной изоляции и не соображать даже, что происходит. Конечно, когда предоставлялась возможность, меня посещала Милдред, но и она не понимала, в чем дело. И мы не могли спокойно обсудить наши семейные проблемы. Ей разрешали встречаться со мной только в приемном покое и всегда приставляли к нам медсестру, чтобы она подслушивала наши разговоры. Как будто меня нельзя было доверить собственной жене.

– Но почему, Карл? У вас случались обострения?

Неожиданно он резко втянул голову глубоко в плечи, словно я ударил его по затылку. Я окинул его взглядом и пришел к мысли, что в припадке ярости он мог быть ужасен. В его широченных плечах угадывалась могучая сила. Он продолжал:

– Первые несколько дней я вел себя как последний дурак – изорвал пару матрацев, ну и в том же духе. Меня завернули в мокрые простыни. Но на людей я не кидался, и никого не ушиб. Во всяком случае, не помню такого. – Его голос стал еле слышным. Он поднял голову и повысил голос: – Так или иначе, после этого я никогда не переступал черты, ни разу. Я не собирался давать им ни малейшего повода держать меня взаперти. Но все напрасно. А ведь они не имели на это права.

– И тогда вы перелезли через стену.

Он удивленно посмотрел на меня, вытаращив светлые глаза.

– Откуда вы узнали, что мы перелезли через стену?

Я не стал объяснять, что сказал наугад.

– Выходит, вы бежали не один, а?

Он не ответил. Глаза его подозрительно сузились, продолжая следить за выражением моего лица.

– Где другие, Карл?

– Не другие, а другой, – произнес он с запинкой. – Кто он – не имеет значения. Да вы все равно из газет узнаете.

– Совсем не обязательно. Такие вещи печатают только тогда, когда беглецы представляют социальную опасность.

## Глава 2

Последнее слово повисло в тишине, приобретая различные смысловые оттенки: оно звучало то как вопрос, то как угроза, то как просьба. Карл Холлман смотрел в окно, за которым уже совсем рассвело. С улицы доносился шум первых машин. Он оглянулся на дверь, через которую пришел. Тело его было напряжено, на шее вздулись жилы. Лицо погрузилось в задумчивость.

Внезапно он резко вскочил, опрокинув стул, и в два прыжка очутился у двери. Я сурово сказал:

– Поднимите стул.

Он замер, держась за дверную ручку.

– Не приказывайте. Вы мне не начальник.

– Это совет, мой мальчик.

– Я не мальчик.

– Для меня мальчик. Мне сорок лет. А вам сколько?

– Не ваше… – Он замолчал, борясь с самим собой. – Двадцать четыре.

– В таком случае ведите себя соответственно возрасту. Поднимите стул, сядьте, и мы обсудим вашу проблему. Вы же не станете снова убегать.

– Не собираюсь. С самого начала не хотел. Просто… я должен вернуться домой и разобраться во всей этой путанице. Что со мной будет потом, – не имеет значения.

– А зря. Вы молоды. У вас есть жена, будущее.

– Милдред заслуживает лучшего мужа, чем я. Мое будущее – в прошлом.

Тем не менее он отошел от двери, за которой наступило ясное, но таившее в себе опасность утро, поднял стул и сел. Я примостился на кухонном столе, глядя на него сверху вниз. От напряжения он покрылся испариной. Капельки пота выступили на лице, на груди потемнела рубашка. Он сказал совсем по-мальчишески:

– Думаете, я сумасшедший, верно?

– То, что я думаю, не имеет значения, я не ваш личный психиатр. Но если вы сумасшедший – ваше место в больнице. Если нет – то вы выбрали чертовски сложный способ доказать это. Вам следует вернуться и дать себя обследовать.

– Вернуться? Да вы сумасш… – Он оборвал себя на полуслове.

Я рассмеялся ему в лицо, отчасти потому, что он меня рассмешил, а отчасти, решив, что это пойдет ему на пользу.

– Значит, я сумасшедший? Ну же, смелее, договаривайте. Я не гордый. У меня есть знакомый психиатр, который утверждает, что психушки следует строить с шарнирами на углах зданий. Время от времени их нужно выворачивать наизнанку, так чтобы внутри оказывались те, кто был снаружи, и – наоборот. По-моему, в этом что-то есть.

– Вы смеетесь надо мной.

– А если даже и так? У нас свободная страна.

– Да, свободная. И вы не можете заставить меня вернуться.

– А следовало бы. Иначе не оберетесь неприятностей.

– Вернуться я не могу. Теперь-то уж они никогда меня не выпустят.

– Выпустят, когда вы созреете для этого. Если вы сдадитесь добровольно, они не станут обращаться с вами слишком сурово. Вы когда вырвались на волю?

– Вчера вечером, ранним вечером, после ужина. Не то чтобы вырвались. Мы приставили к стене скамейки. Я подсадил приятеля, а он помог мне взобраться по простыне, перевязанной узлами. Мы ушли незамеченными, как мне кажется. Тома – ну того, другого – поджидала машина. Они немного подвезли меня. Дальше я шел пешком.

– У вас есть домашний доктор, к которому вы могли бы обратиться, если вернетесь?

– Доктор! – В его лексиконе это слово было грязным ругательством. – Я перевидел слишком много докторов. Все они из одной шайки, а доктор Грантленд – худший из них. Ему не следовало давать лицензию на частную практику.

– О'кей, мы ее отберем.

Он посмотрел на меня с удивлением. Удивить его не составляло труда.

– Вы не воспринимаете меня всерьез. Я пришел к вам за помощью, по серьезному делу, а взамен получаю дешевые остроты. Это выводит меня из себя.

– Подумаешь, мы живем в свободной стране.

– Будьте вы прокляты!

Я сделал вид, что не слышу. В течение нескольких минут он сидел, не шевелясь, с опущенной головой. Наконец произнес:

– Мой отец – сенатор Холлман из Пуриссимы. Это имя вам о чем-нибудь говорит?

– Читал в газетах, что он прошлой весной умер.

Карл коротко кивнул.

– Они упрятали меня на следующий же день и даже не позволили присутствовать на похоронах. Я понимаю, что сорвался, но они не имели права так поступать. Однако сделали, потому что не хотели оставлять лишнего свидетеля.

– "Они" – это кто?

– Джерри и Зинни. Зинни – моя свояченица. Она всегда ненавидела меня, а Джерри у нее под каблуком. Они хотят продержать меня в заточении до конца их дней, чтобы самим распоряжаться имуществом.

– Откуда вам это известно?

– У меня была масса времени для размышлений. Шесть месяцев я складывал факты воедино. А когда мне рассказали про доктора Грантленда… В общем, стало ясно, что они заплатили ему, чтобы упечь меня в клинику. А может, заплатили ему, чтобы он убил отца.

– Я думал, ваш отец умер в результате несчастного случая.

– Да, согласно заключению доктора Грантленда. – Глаза Карла хитро заблестели, и мне не понравилось их выражение. – Возможно, это действительно был несчастный случай. Но я прознал, что у доктора Грантленда дурная репутация. Мне стало известно об этом на прошлой неделе.

Трудно было сказать, фантазирует он или нет. Как и любой частный детектив, я время от времени сталкивался с душевнобольными, но в этих делах я не специалист. Даже специалисты порой затрудняются отличить обоснованные подозрения от параноидальных симптомов. Я постарался сохранить нейтральный тон.

– Как вы узнали о докторе Грантленде?

– Я обещал не разглашать источник информации. В дело замешаны… вовлечены другие люди.

– Вы с кем-нибудь делились своими подозрениями?

– Я говорил с Милдред во время последнего посещения. В прошлое воскресение. Многого я не мог сказать из-за подслушивающего персонала. Многого я и не знаю. Вот почему я должен был что-то предпринять. – Он снова напрягся.

– Спокойно, Карл. Вы не станете возражать, если я поговорю с вашей женой?

– О чем?

– Да так, вообще. О вашей семье. О вас.

– Если она согласится, возражать не стану.

– Где она живет?

– На ранчо, недалеко от Пуриссимы… Хотя нет, она уже там не живет. После того, как я оказался в клинике, Милдред не могла оставаться под одной крышей с Джерри и Зинни. Она переехала обратно в Пуриссиму, к своей матери. Их адрес: Грант, 220. Да я покажу вам, поеду с вами.

– Не надо.

– Но я просто обязан. Нужно распутать весь этот клубок. Я не могу больше ждать.

– Если вы рассчитываете на мою помощь – придется подождать. Вот что я предлагаю, Карл. Сначала я отвезу вас обратно в клинику. Это более-менее по пути в Пуриссиму. Затем побеседую с вашей женой, посмотрю, как она оценивает ваши подозрения…

– Она тоже не принимает меня всерьез.

– Ну а я принимаю. До определенной черты. Я похожу, поспрашиваю и что-нибудь разнюхаю. Если окажется, что ваш брат ведет с вами нечестную игру, или что доктор Грантленд замешан в грязном деле, я приму кое-какие меры. Кстати, мой тариф – 50 долларов в день плюс расходы.

– Сейчас у меня нет денег. Но их будет много, когда я получу то, что мне причитается.

– Значит, договорились? Вы возвращаетесь в клинику, а я пока осмотрюсь?

Он нехотя согласился. Судя по всему, мой план ему не понравился, но он слишком устал и слишком запутался, чтобы начинать спор.

## Глава 3

Утро выдалось жаркое и солнечное. Коричневые сентябрьские холмы на горизонте походили на разрушенные стены глинобитных построек. Казалось, протяни руку – и коснешься их ладонью. Мой автомобиль преодолел несколько миль прежде, чем холмы немного сдвинулись с места.

Когда мы въехали в долину, Карл Холлман заговорил о своей семье. Отец перебрался в Америку еще перед Первой мировой войной и, получив наследство, смог купить небольшую апельсиновую рощу неподалеку от Пуриссимы. Он был бережливым немцем из Пенсильвании и ко времени своей смерти увеличил владения до нескольких тысяч акров. В основном, прибавление к первоначальной роще пришло с приданым жены Алисии, дочери состоятельных землевладельцев. Я спросил Карла, жива ли его мать.

– Нет. Мама умерла… давно.

Он не хотел рассказывать о матери. Возможно оттого, что любил ее слишком сильно, или наоборот, недостаточно сильно. Он предпочитал говорить об отце и делал это с какой-то бунтарской страстью, словно до сих пор находился в тени его сильной личности. Иеремия Холлман был влиятельной фигурой в округе и в какой-то степени в штате: основатель и глава ассоциации мелиораторов, секретарь Объединения садоводов, глава окружного комитета своей партии, сенатор от штата на протяжении десяти лет и местный политический босс до конца своих дней.

Преуспевающий человек, которому не удалось однако передать гены успеха двум своим сыновьям.

Старший – Джерри – стал адвокатом, но не занимался практикой. В течение нескольких месяцев после окончания юридического факультета он имел собственную контору в Пуриссиме. Проиграл несколько процессов, нажил врагов, не приобретя друзей, и отошел от дел, уединившись на семейном ранчо. Там он нашел утешение, выращивая в оранжерее орхидеи и предаваясь мечтам о будущей славе, достигнутой на некоем неопределенном поприще. Преждевременно состарившийся в свои тридцать с небольшим, Джерри попал под каблук жены, Зинни, разведенной блондинки с сомнительной родословной. Брак они заключили пять лет назад.

Карл был зол на брата, свояченицу и почти в такой же мере на себя самого. Он считал, что подвел отца по всем статьям. Когда Джерри сошел с дистанции, сенатор решил сделать ставку на младшего сына и послал Карла в Девис учиться сельскохозяйственным наукам. Но они не интересовали Карла, и его исключили за неуспеваемость. По-настоящему Карл испытывал интерес лишь к философии, о чем он и заявил отцу.

Молодому Холлману удалось уговорить сенатора отпустить его в Беркли. Там он встретился со своей нынешней женой, с которой они вместе учились еще в средней школе, и, как только ему исполнился 21 год, они поженились вопреки протестам семьи. Он сыграл с Милдред злую шутку. Она стала еще одним человеком, которого он подвел. Она-то думала, что выходит замуж за полноценного человека, но не прошло и несколько месяцев со дня свадьбы, как с Карлом случился первый серьезный срыв.

Карл говорил о себе с горьким презрением. Я отвлекся от дороги и посмотрел на него. Он старательно избегал моего взгляда.

– Я не собирался рассказывать вам о втором… втором срыве. Все равно это не доказывает, что я псих. Милдред никогда не сомневалась в том, что я нормальный, а уж она знает меня лучше других. Это все от переутомления – целый день работал, а по ночам читал книги. Мне хотелось стать знаменитым, чтобы отец относился ко мне с уважением, – врачом-миссионером или кем-нибудь в этом роде. Я старался набрать достаточное число зачетов, чтобы поступить на медицинское отделение, и в то же время изучал теологию и… Словом, это оказалось мне не под силу. Я сорвался, и меня забрали родные. Такая вот развязка.

Я вновь взглянул на него. Мы проехали последний пригородный район и оказались на открытом пространстве. Справа от шоссе под лучами солнца простиралась широкая мирная долина, и холмы отступили назад в синеву. Карл не обращал внимания на окружающий мир. Он словно оказался во власти прошлого и целиком погрузился в себя. Потом сказал:

– Трудные были эти два года для всех нас. Особенно для Милдред. Она изо всех сил старалась делать вид, что все обстоит благополучно, но ведь до свадьбы и у нее были свои планы на жизнь, и она никак не предполагала, что ей придется обслуживать родственников мужа в какой-то сельской дыре. А я ничем не мог ей помочь. Месяцами я находился в такой депрессии, что едва хватало сил вставать с постели и встречать новый день. Я понимаю, что это не так, но эти месяцы запомнились мне как сплошная череда пасмурных темных сумерек. Таких темных, что когда я вставал и начинал бриться, то почти не видел собственного лица.

Домашние воспринимались мной как серые тени, даже Милдред, а себя я воспринимал как самую серую из них. Дом и тот начал подгнивать. Помню, как я мечтал о землетрясении, чтобы оно разрушило дом и похоронило всех нас под обломками: и отца, и меня, и Милдред, и Джерри, и Зинни. Я много думал о самоубийстве, но не решился.

Эх, если бы тогда хватило здравого смысла и элементарного рассудка, я бы обратился к врачу. Милдред хотела этого, а мне было стыдно признаться, что нуждаюсь в лечении. А потом отец не вынес бы этого. Я опозорил бы семью. Он считал, что психиатры играют на доверии, чтобы выудить побольше денег, и что мне поможет свежий воздух и тяжелый труд. Он твердил, что я слишком оберегаю себя, как это делала моя мама, и что я так же плохо кончу, если не выберусь на свежий воздух и не сделаю из себя человека сам.

Он невесело рассмеялся и умолк. Мне хотелось спросить, как умерла его мать. Но я так и не решился. Парень и без того запутался в обстоятельствах, и я опасался ненароком спровоцировать стрессовую ситуацию. Поскольку он рассказал мне о своем срыве и последовавшей за ним суицидной депрессии, то теперь моя главная задача заключалась в том, чтобы привезти его в клинику в более или менее приличном состоянии. До развилки оставалось несколько миль, и мне уже не терпелось прибыть на место.

– В конце концов я действительно стал работать на ранчо. Отец сбавлял обороты, что-то с сердцем, и я взял на себя часть обязанностей по организации работ. Поначалу мне даже нравилось – дни напролет в апельсиновой роще со сборщиками, и, кажется, наступило некоторое улучшение. Однако потом стало еще хуже.

Между отцом и мной постоянно возникали разногласия по любому поводу. Он выращивал апельсины ради денег, и чем больше было денег, тем было лучше. Он никогда не думал о людях. А я не мог выносить его отношения к сезонным рабочим. Целые семьи – мужчины, женщины, дети – загонялись в открытые грузовики и перевозились, словно скот. Платили им по количеству собранных ящиков, нанимали на один день, а затем вышвыривали. Среди них было много тех, кто пробрался в страну незаконно и не имел никаких прав. Отцу это как раз подходило. А мне – нисколько. Я высказал все, что думаю о его гнусной политике по найму рабочей силы. Я сказал, что мы живем в цивилизованной стране в середине XX века, и он не имеет права обращаться с людьми, как с рабами, и выкидывать их прочь, стоит им заикнуться о плате, равной хотя бы прожиточному минимуму. Я сказал, что он – испорченный старик и что я не собираюсь молча смотреть на то, как он притесняет мексиканцев и обманывает японцев!

– Японцев? – переспросил я.

Речь Карла убыстрялась, становясь неразборчивой. В его глазах вспыхнул какой-то евангелический свет. Лицо раскраснелось, покрылось испариной.

– Да. Мне стыдно говорить об этом, но мой отец надул кое-кого из своих лучших друзей, японцев. Когда я был ребенком, до войны в нашей округе жило немало японцев. Они владели сотнями акров земли, тянувшейся от нашего ранчо до города и занятой под овощами. Из этих людей почти никого не осталось. Их выселили во время войны, и они не вернулись. Отец скупил их земли за бесценок.

Я заявил ему, что когда получу свою долю ранчо, то верну этим людям их собственность. Найму детективов, чтобы разыскать их, и отдам то, что им принадлежало. Я так и собирался сделать. Вот почему я не позволю Джерри обманным путем лишить меня состояния. Оно нам не принадлежит, понимаете? Мы обязаны вернуть его. Мы обязаны восстановить справедливость между нами и землей, между нами и теми людьми.

Отец сказал, что это вздор, он-де приобрел землю абсолютно честно. А мои идеи назвал сумасбродными. Точно так же считала вся родня, даже Милдред. В тот, последний вечер по этому поводу и разразился скандал. Это было ужасно. Джерри и Зинни попытались настроить его против меня, а Милдред занимала промежуточную позицию, стараясь нас помирить. Бедная Милдред, она всегда оказывалась меж двух огней. Думаю, она была права, – я вел себя бестолково. Иначе догадался бы, что отец болен. Был я прав или нет – а, конечно, я был прав – отец не мог выдержать подобной семейной сцены.

Я свернул с шоссе направо, на дорогу, которая ныряла под виадук и петляла по плоским полям мимо гигантской изгороди из эвкалиптов. Деревья выглядели древними и грустными; поля были пустынны.

## Глава 4

Карл сидел на соседнем сидении, держась напряженно и тихо. Через некоторое время он сказал:

– Знаете ли вы, что словами можно убить, м-р Арчер? Можно убить старого человека, споря с ним. Я сделал это с отцом. Во всяком случае, – добавил он изменившимся голосом, – последние шесть месяцев меня не покидает чувство вины. В тот вечер отец умер в ванне. Осмотрев его, доктор Грантленд заявил, что причина смерти – инфаркт, вызванный перевозбуждением. В его смерти я винил себя. Джерри и Зинни тоже обвиняли меня. Не удивительно, что я сорвался. Я считал себя отцеубийцей.

– Однако теперь я сомневаюсь, – сказал он. – Когда я кое-что раскопал про д-ра Грантленда, я стал мысленно возвращаться к случившемуся. Почему я должен доверять словам такого человека? Он не имеет права называться доктором. Чего я не могу выносить, так это состояния неизвестности. Видите ли, если отец умер от инфаркта, тогда виноват я.

– Не обязательно. Старики умирают каждый день.

– Не надо запутывать меня, – сказал он тоном, не допускающим возражения. – Я прекрасно уловил суть дела. Если отец умер от инфаркта, значит, это я убил его своими словами, и убийца – я. Если же он умер по какой другой причине, то убийцей является кто-то другой. И д-р Грантленд его покрывает.

Во мне крепла уверенность, что я слышу бред параноика. Я постарался ответить предельно деликатно.

– Все это маловероятно, Карл. Сделайте передышку, отвлекитесь на некоторое время. Подумайте о чем-нибудь другом.

– Не могу! – вскричал он. – Вы должны помочь мне докопаться до истины. Вы обещали помочь.

– Я помогу… – начал я. Внезапно Карл схватил меня за локоть. Машина вильнула, взметая гравий. Я нажал на тормоз, отбиваясь от цепких рук Карла и пытаясь завладеть рулем. Машина остановилась, съехав боком в неглубокий кювет. Я отпихнул Карла.

– Очень умный поступок.

Он не придал случившемуся ни малейшего значения, вероятно не сознавая, что произошло. – Вы обязаны верить мне, – сказал он. – Кто-то же должен мне верить.

– Вы сами себе не верите. Вы изложили уже две версии. Сколько у вас еще припасено?

– Считаете, что я лгун?

– Нет. Но вам надо привести мысли в порядок. И только вы сами в состоянии это сделать. И лучше всего заняться этим в клинике.

Впереди, в ложбине между двумя холмами, показались строения большого больничного комплекса. Мы заметили их одновременно. Карл сказал:

– Ну уж нет. Я туда не вернусь. Вы обещали помочь, но, видно, только на словах. Вы такой же, как все. Придется мне сделать это самому.

– Сделать – что?

– Выяснить правду. Выяснить, кто убил отца и передать убийцу в руки правосудия.

Я сказал по возможности мягко: – Вы говорите несколько необдуманно. Постарайтесь выполнить свою задачу, а я выполню свою. Возвращайтесь, поправляйтесь, а я посмотрю, что удастся выяснить.

– Вы заговариваете мне зубы, вот и все. А сами не собираетесь ничего предпринимать.

– Не собираюсь?

Он промолчал. Чтобы убедить Карла в том, что я на его стороне, я сказал:

– Если бы вы поделились со мной тем, что вам известно о Грантленде, это, возможно, помогло бы. Утром вы упомянули о каких-то сведениях.

– Да, и я не врал. Я получил их из надежного источника… от человека, который его знает.

– От второго пациента?

– Да, он такой же пациент, как и я. Но это ничего не доказывает. Он совершенно нормален, его рассудок нисколько не поврежден.

– Это он так говорит?

– Не только, так говорят и врачи. Он лечится от наркомании.

– Вряд ли это надежный источник.

– Он говорил мне правду, – возразил Карл. – Он знаком с д-ром Грантлендом много лет и знает о нем все. Грантленд снабжал его наркотиками.

– Скверно, если так. И все же до убийства далеко.

– Понимаю, – проговорил он упавшим голосом. – Вы хотите, чтобы я думал, что это сделал я. Вы отнимаете у меня надежду.

– Послушайте, что я скажу, – начал я.

Но Карл погрузился глубоко в себя, созерцая тайный ужас. Он всхлипнул и вдруг резко повернулся ко мне всем корпусом. В его глазах застыла безысходная тоска. Он протянул руки, пытаясь вцепиться мне в горло. Скованный в движениях рулем, я потянулся к дверной ручке, чтобы получить пространство для действий. Но Карл опередил меня. Его большие ладони сомкнулись у меня на шее. Я ударил его по лицу правой рукой, но он был невменяем.

Его большое лицо с выступившими бисеринками пота приблизилось вплотную и казалось безмятежным. Он затряс меня. Дневной свет стал тускнеть.

– Отвали, – прохрипел я. – Кретин. – Но слова прозвучали подобно карканью.

Я снова ударил его, но безрезультатно, так как не мог размахнуться. Он расцепил пальцы и нанес мне сильный удар в челюсть. Я потерял сознание.

Очнулся я в сухой канаве, рядом с отпечатками шин моей машины. Когда я поднялся, перед глазами плыла и качалась шахматная доска полей. Я ощущал себя невероятно маленьким, словно булавка на географической карте.

## Глава 5

Я снял куртку, выбил из нее пыль и побрел в клинику. Она выглядела, словно город-государство посреди собственных полей. Стены заменяли холмы, зубчатые, лишенные растительности, окружавшие больницу с трех сторон. Безликие бетонные здания отделялись друг от друга широкими аллеями. Люди, прогуливавшиеся по тротуару, выглядели почти так же, как люди в любом другом месте, с той лишь разницей, что здесь они не спешили, им некуда было спешить. Это залитое солнцем место с его массивными, загадочными зданиями производило впечатление чего-то нереального, возможно, только потому, что никто никуда не спешил.

Из-за припаркованной машины появился толстый человек в синих джинсах и уверенно подошел ко мне. Тихим благовоспитанным голосом он поинтересовался, не хочу ли я купить у него кожаный футляр для ключей от машины. – Это очень хорошая кожа ручной выделки, сэр, выделана в больнице. – Он показал футляр.

– Сожалею, но мне он не нужен. Куда обратиться, чтобы получить информацию о пациенте?

– Зависит от того, в каком он отделении.

– Этого я не знаю.

– Вам следует справиться в административном корпусе. – Он указал в сторону нового светлого здания, стоявшего на перекрестке двух аллей. Но ему не хотелось отпускать меня. – Вы приехали на автобусе?

– Нет, пешком.

– Из Лос-Анджелеса?

– С полдороги.

– И без машины, а?

– Мою машину угнали.

– Не повезло. Сам я живу в Лос-Анджелесе, знаете ли. У меня большой «бьюик», с багажником и откидным сидением, отличная машина, скажу я вам. Жена держит его в гараже на колодках. Говорят, это сохраняет покрышки.

– Прекрасная мысль.

– Точно, – сказал он. – Хочется держать машину в хорошем состоянии.

Ко входу в административное здание вели широкие бетонные ступени. Надев куртку на мокрую рубашку, я вошел в стеклянные двери. Сидевшая за столиком информации холеная брюнетка встретила меня ослепительной профессиональной улыбкой. – Чем я могу вам помочь, сэр?

– Мне хотелось бы повидать заведующего.

Ее улыбка застыла. – Сегодня у него весь день расписан по минутам. Могу я спросить, как ваше имя?

– Арчер.

– По какому вопросу вы хотите с ним встретиться, м-р Арчер?

– Дело конфиденциальное.

– Насчет кого-нибудь из наших пациентов?

– В общем, да.

– Вы – его родственник?

– Нет.

– Кто тот пациент, которым вы интересуетесь, и в чем именно заключается ваш интерес?

– Я бы приберег это для заведующего.

– Возможно, вам придется прождать все утро. У него одно за другим несколько совещаний. Не могу обещать, что даже после их окончания он сможет выкроить для вас время.

Подано деликатно, однако меня отфутболивали. Поскольку никак нельзя было сокрушить ее твердую позицию сторожевого пса, я двинулся напролом:

– Вчера вечером сбежал один из ваших пациентов. Он буйный.

Она сохраняла безмятежный вид.

– Вы хотите обратиться с жалобой?

– Не совсем. Мне нужен совет.

– Может, я смогу помочь вам, если вы назовете имя пациента. Иначе трудно сказать, кто из врачей наблюдает за ним.

– Карл Холлман.

Ее тонкие брови взметнулись: она узнала имя. – Пожалуйста, присядьте, сэр, я постараюсь разузнать для вас что-нибудь.

Она подняла трубку одного из стоявших перед ней телефонов. Я сел и закурил сигарету. Утро было еще раннее, и я оказался единственным посетителем. Я огляделся – разноцветная мебель и блестящий кафельный пол были призваны поднимать настроение. Я и сам немного взбодрился, когда появилась стайка молодых медсестер и с веселым щебетанием двинулась по коридору.

Женщина за столиком опустила трубку на рычаг и поманила меня пальцем. – Д-р Брокли примет вас. Он сейчас у себя. Его кабинет в следующем здании по главному коридору.

Следующее здание оказалось громадным. Центральный коридор выглядел настолько длинным, что в нем можно было проводить соревнования по бегу на спринтерские дистанции. После службы в армии большие помещения угнетали меня: множество дверей и ходов, канцелярщина, свои правила игры, подкуп, спешка и ожидание. Лишь изредка встречаются люди, у которых хватает умения не дать громадной машине рухнуть под тяжестью собственного веса.

Дверь с табличкой, на которой значилось имя д-ра Брокли, была открыта. Он вышел из-за стола – среднего роста, средних лет мужчина в сером костюме в «елочку» и коротко, крепко пожал мне руку.

– Мистер Арчер? Сегодня удалось освободиться пораньше, и я могу уделить вам пятнадцать минут. Потом я должен проводить осмотр.

Он усадил меня на стул с прямой спинкой, стоявший впритык к стене, принес пепельницу, сел за свой стол у окна. Двигался он быстро, а когда сел, замер в неподвижности. Его лысый череп и внимательные, цепкие глаза придавали ему сходство с ящерицей, выслеживающей добычу.

– Насколько я понимаю, у вас жалоба на Карла Холлмана. Надеюсь, вы понимаете, что больница не отвечает за его поступки. Мы – сторона заинтересованная, но ответственности не несем. Он ушел отсюда без разрешения.

– Мне это известно. Он сам сказал.

– Вы – приятель Холлмана?

– Я вообще с ним не знаком. Он заявился сегодня рано утром ко мне домой, чтобы попросить о помощи.

– О какой помощи шла речь?

– Это весьма запутанная история, связанная с его семьей. Думаю, в ней много чистого вымысла. Похоже, его главным образом тревожит то, что он ощущает себя виновным в смерти отца. Он хочет избавиться от этого чувства. Поэтому он и обратился ко мне. Видите ли, я – частный детектив. Ему рекомендовал меня кто-то из его друзей.

Когда я назвал свою профессию, вернее, одну из профессий, температура упала. Доктор ледяным голосом сказал:

– Если вы пытаетесь получить информацию о семье, то я не могу вам ее дать.

– Да нет же. Я подумал, что лучшая услуга, которую я могу оказать Холлману, это вернуть его сюда. Я уже было уговорил его, и мы почти достигли цели. Но потом он заволновался и полез в драку. По сути дела, – мне не хотелось в этом признаваться, так как было стыдно, – он захватил меня врасплох и украл мою машину.

– То, что вы рассказываете, на него не похоже.

– Ну, может, я не так выразился, может, он и не украл. Он расстроился и, я полагаю, не понимал, что творит. Но он взял машину, а я хочу получить ее обратно.

– Вы уверены в том, что он ее взял?

Еще один бюрократ, подумалось мне, явный волокитчик, на уме лишь бумаги да циркуляры. Из этой братии. Я сказал:

– Сознаюсь, доктор. Машины у меня никогда не было. Все это мне приснилось. Машина выступала как сексуальный символ, и когда она исчезла, это означало, что я начинаю новый жизненный этап.

На его лице, когда он ответил, не промелькнуло никакого выражения – ни улыбки, ни хмурого взгляда: – Я хочу сказать: вы уверены, что машину угнал он, а не тот, другой? С ним бежал еще один пациент. Разве они не были вместе?

– Я видел только одного. А кто второй?

Д-р Брокли вынул историю болезни из картотеки и углубился в ее содержимое или только сделал вид, что читает. – Обычно, – сказал он, помедлив, – мы не обсуждаем дела наших пациентов с посторонними. С другой стороны, мне бы хотелось… – Он захлопнул папку и бросил ее на стол. – Позвольте я сформулирую вопрос иначе. Что вы собираетесь предпринять в связи с угоном машины? Разумеется, хотите, чтобы Холлмана привлекли к ответственности.

– Разве?

– А разве нет?

– Нет.

– Почему нет?

– Полагаю, его место в больнице.

– Почему вы так считаете?

– Он в бегах и может быть опасен. Он – крепкий парень. Не хочу прослыть паникером, но он пытался задушить меня.

– Правда? А вы не преувеличиваете?

Я показал ему следы на шее. Д-р Брокли на секунду забылся и позволил себе проявить чувство, похожее на сострадание, которое промелькнуло, словно проблеск света. – О черт, сочувствую. – Но сочувствовал он скорее своему пациенту. – Карл так хорошо вел себя последние несколько месяцев – никаких нарушений. Что же могло вывести его из себя, не знаете?

– Может, мысль о возвращении сюда – это случилось как раз на пути в клинику. Ситуация сложилась в некотором роде неординарная. Я позволил ему разговориться о семье, а затем допустил ошибку, начав с ним спорить.

– О чем – помните?

– О его товарище по клинике. Карл сказал, что тот – наркоман. И еще он утверждал, что этот человек дал ему компрометирующий материал на одного знакомого врача, некоего д-ра Грантленда.

– Я знаю его. Он – домашний врач Холлманов. Кстати, Грантленд способствовал направлению Карла в клинику. Естественно, Карл настроен против него.

– Карл обрушился на него с обвинениями. Не рискну воспроизводить их, во всяком случае другому врачу.

– Как вам угодно. – Лицо Брокли вновь приняло бесстрастное выражение. – Вы говорите, что источником информации послужил другой пациент, – наркоман?

– Именно так. Я посоветовал Карлу взвесить достоверность этой информации. А он решил, что я назвал его лгуном.

– Как фамилия наркомана?

– Он отказался назвать ее.

Брокли задумчиво сказал: – Человек, который бежал с ним вчера, употреблял героин. Он, конечно, такой же пациент, как все – мы ко всем относимся одинаково – но он совсем другой, нежели Карл Холлман. Несмотря на свой недуг, Карл по сути наивный и идеалистически настроенный молодой человек. Потенциально ценная личность. – Доктор разговаривал скорее сам с собой. – Не хотелось, чтобы он попал под влияние Тома Рики.

– Вы сказали – Том Рика?

Но доктор уже снял телефонную трубку: – Мисс Париш. Говорит д-р Брокли. Будьте добры, папку Тома Рики. Нет, принесите ее в мой кабинет.

– Я когда-то знавал человека по имени Том Рика, – заговорил я, когда он положил трубку на рычаг. – Ну-ка, ну-ка, ему было восемнадцать примерно десять лет тому назад, когда он закончил среднюю школу в Комптоне. Сейчас ему должно быть лет 28 – 29. Сколько лет другу Карла Холлмана?

– Двадцать восемь или двадцать девять, – сухо ответил Брокли. – Выглядит, правда, намного старше. Влияние героина и всего, связанного с его употреблением.

– Этот Рика состоит на учете, а?

– Да, состоит. Я считал, что ему здесь не место, но начальство полагало, что его можно вылечить. Может, и можно, как знать. Может, и можно. У нас было несколько случаев, когда подобные наркоманы излечивались. Но этот не излечится, разгуливая по округе.

В дверь постучали. Вошла молодая женщина с папкой и передала ее Брокли. Женщина была высокого роста и внушительных пропорций, с высокой грудью и достойными этой груди плечами. Ее черные волосы были стянуты в тугой пучок. Платье строгого покроя, вероятно, должно было скрывать ее женственность, впрочем, без особого успеха.

– Мисс Париш, познакомьтесь – это м-р Арчер, – сказал Брокли. – М-р Арчер случайно встретился сегодня утром с Карлом Холлманом.

В ее темных глазах вспыхнул огонек участия. – Где вы видели его?

– Он явился ко мне домой.

– С ним все в порядке?

– Трудно сказать.

– Произошла маленькая неприятность, – вклинился Брокли. – Ничего особенно серьезного. Я проинформирую вас позже, если желаете. Сейчас я спешу.

Она восприняла это, как упрек. – Простите, доктор.

– Не надо извиняться. Я знаю, что вас заинтересует случившееся.

Он раскрыл папку и принялся перелистывать страницы. Мисс Париш поспешно вышла, ударившись бедром о дверной косяк. Ее бедра предназначались для деторождения и сопряженных с этим действий. Брокли откашлялся, возвращая мое внимание к себе:

– Комптоновская средняя школа. Рика – именно тот парень, о котором вы говорили.

## Глава 6

Я не был удивлен, а лишь разочарован. Том принимал участие в послевоенных молодежных бунтах, направленных на свержение авторитетов и неподчинение властям. Но, по моему мнению, его еще можно было вытащить. Я помог ему: Тома выпустили на поруки после первого серьезного приговора за угон автомобиля. Затем научил его немного боксу и стрельбе, пытался научить некоторым другим вещам, которые полагается знать мужчине. Ну, по крайней мере, он запомнил мое имя.

– Что же случилось с Томом?

– Кто знает? Он пробыл у нас недолго, и мы не успели заняться им вплотную. Откровенно говоря, мы не тратим много времени на индивидуальную работу с наркоманами. В основном, излечение – их собственная забота. Некоторые выкарабкиваются, некоторые нет. – Он посмотрел на лежавшую перед ним папку. – За Рикой тянутся кое-какие делишки. Мы должны уведомить полицию о его побеге.

– А как насчет Карла Холлмана?

– Я сообщил его семье. Они свяжутся с Остервельтом, шерифом Пуриссимы – он знает Карла. Я бы предпочел действовать неофициально, если вы ничего не имеете против. На вашем месте я не стал бы заявлять об угоне, а дал Карлу шанс поразмыслить о случившемся.

– Вы полагаете, он образумится и вернет машину?

– Не удивлюсь. По крайней мере, мы дали бы ему шанс.

– Он не опасен, как по-вашему?

– Всякий человек опасен при определенных обстоятельствах. Я не могу предсказывать поведение человека в каждом конкретном случае. Я знаю, Карл вел себя с вами грубо. И все же, что касается Холлмана, я бы не рискнул. В его больничной карте не зафиксировано ничего предосудительного. Есть еще и другие соображения. Вы знаете, что бывает, когда пациент уходит отсюда – с разрешения или без него – и попадает в какую-нибудь неприятную историю. Газеты раздувают шумиху, затем подключается общественность, требующая, чтобы мы вернулись к временам змеиных ям – запереть всех чокнутых под замок и забыть об их существовании. – Голос Брокли звучал скорбно. Он провел рукой по губам, оттянув уголок рта. – Вы согласны немножко подождать, м-р Арчер? Я пока распоряжусь, чтобы вас отвезли в город.

– Сперва мне бы хотелось получить ответы на некоторые вопросы.

– Я уже запаздываю с обходом. – Он взглянул на часы и пожал плечами. – Ладно. Валяйте.

– Карла содержали здесь после того, как миновал кризис, по настоянию его брата Джерри?

– Вовсе нет. По решению врачей, в основном, по моему решению.

– Он говорил вам, что винит себя в смерти отца?

– Много раз. Я бы сказал, что чувство вины было определяющим в его болезни. Это же чувство он связывал и со смертью матери. Ее самоубийство было для него большим ударом.

– Она покончила жизнь самоубийством?

– Да, несколько лет тому назад. Карл думал, что она сделала это, потому что он разбил ее сердце. Типичное свойство психических больных – винить себя за все, что происходит. Вина – наш самый ходовой товар здесь. – Он улыбнулся. – Мы его раздариваем.

– У Холлмана тяжелый груз на душе.

– Постепенно он уже избавлялся от него. И шокотерапия помогла. Некоторые из моих пациентов утверждают, что шокотерапия удовлетворяет их потребность в наказании. Возможно, так оно и есть. Мы еще не изучили механизм ее действия.

– Насколько он сумасшедший, можете мне сказать?

– Карл был маниакально депрессивен, маниакальная фаза, когда его доставили. Сейчас уже нет, если он только не взвинтил себя. В чем я сомневаюсь.

– Насколько это вероятно?

– Все зависит от того, что с ним произойдет. – Брокли встал и вышел из-за стола. Он добавил небрежным голосом, в то же время пристально глядя на меня сверху вниз: – Вам не следует думать, что вы несете хоть какую-нибудь ответственность.

– Намек понял. Отваливай.

– Во всяком случае, на время. Оставьте номер своего телефона у мисс Париш, это на первом этаже. Если ваша машина найдется, я вам сообщу.

Брокли открыл дверь, вышел следом за мной и быстрым шагом удалился. Спустившись вниз, я нашел дверь с табличкой, на которой значилось имя мисс Париш и ее должность «Общественный психиатр». На мой стук она открыла дверь.

– Я так и надеялась, что вы заглянете, м-р Арчер, я не ошиблась? Присядьте, пожалуйста.

Мисс Париш указала на стул с прямой спинкой, стоявший рядом с ее столом. Кроме шкафа с картотекой, стол и стул служили единственной мебелью, обставлявшей маленький кабинет. Он был более голым, чем монашеская келья.

– Спасибо, я постою, не стану задерживать вас. Доктор попросил, чтобы я оставил вам номер своего телефона на тот случай, если наш друг передумает и вернется.

Я продиктовал номер. Сев за стол, она записала его в блокнот. Затем окинула меня ясным пристальным взглядом, от которого мне стало как-то не по себе. Вообще-то при виде высоких женщин, сидящих за служебным столом, я всегда чувствую себя неуверенно. Вероятно, это началось с заместителя директора неполной средней школы в Уилсоне, которая неодобрительно относилась к моим остроумным затеям, в частности, к живой наживке, которую я приносил с собой в термосе. Замдиректорская Травма с Синдромом Арчера. Больничная атмосфера навевала подобные мысли.

– Вы не являетесь непосредственным родственником м-ра Холлмана или близким другом. – В конце утверждения интонация поднялась, и получился вопрос.

– До сегодняшнего дня я никогда с ним не встречался. Меня в основном волнует судьба моей машины.

– Я не понимаю. Вы хотите сказать, что ваша машина у него?

– Он отобрал ее у меня. – Поскольку слушала она с интересом, я обрисовал обстоятельства, при которых это произошло.

Глаза ее потемнели, словно грозовые тучи. – Не могу поверить.

– А вот Брокли поверил.

– Извините, я вовсе не хочу сказать, что сомневаюсь в ваших словах. Просто дело в том… эта вспышка не вяжется с тем, как продвигались дела у Карла в клинике. Он делал такие замечательные успехи… помогал нам ухаживать за менее стабильными пациентами… Но, конечно же, вас это не интересует. Вы, естественно, возмущены потерей машины.

– Ну, не то чтобы очень. У Карла куча неприятностей. Могу и потерпеть немного, если это ему поможет.

Она посмотрела на меня с возросшим дружелюбием. – Вы говорите так, будто разговаривали с ним.

– Говорил в основном он. Я уже было доставил его обратно к вам.

– Не казался ли он неуравновешенным? То есть, я хочу спросить, помимо того взрыва?

– Мне доводилось сталкиваться с людьми в более плохом состоянии, однако не мне судить. Он очень резко отзывался о своей семье.

– Да, я знаю. Он надломился прежде всего из-за смерти отца. Первые несколько недель Карл ни о чем больше не говорил. Но потом успокоился, во всяком случае так мне казалось. Конечно, я не профессиональный психиатр. С другой стороны, мне приходилось соприкасаться с Карлом гораздо больше, чем кому-либо из специалистов. – Она добавила мягко: – Он славный человек, скажу я вам.

В сложившихся обстоятельствах ее благосклонность мне не понравилась. Я сказал: – Он избрал странный способ продемонстрировать это.

Эмоциональная экипировка мисс Париш оказалась под стать великолепной физической экипировке. В глазах ее вновь сгустились грозовые тучи, на сей раз с молнией. – Он не виноват! – воскликнула она. – Разве вы не видите? Нельзя его осуждать.

– Ладно. Так и запишем.

Мой ответ, казалось, успокоил ее, хотя она и продолжала хмуриться. – Не могу представить себе, что его подхлестнуло. Учитывая то состояние, в котором его доставили, он был самым многообещающим пациентом во всем отделении. Через два или три месяца его, вероятно, выписали бы домой. Карлу ни к чему было убегать, и он это знал.

– Не забывайте, что с ним находился второй. Возможно, Том Рика изрядно потрудился, подстрекая Карла.

– А что, Том Рика сейчас с ним?

– Карл пришел ко мне один.

– Это хорошо. Не следует говорить подобные вещи о пациенте, но Том Рика вряд ли излечится. Он – наркоман и лечится не в первый раз. И, боюсь, не в последний.

– Жаль. Я знавал его подростком. У него уже тогда имелись неприятности, но малый он был смышленый.

– Странно, что вы знакомы с Рикой, – проговорила она с нотками подозрения. – Разве это не удивительное совпадение?

– Нисколько. Том Рика направил Карла Холлмана ко мне.

– Значит, они вместе?

– Они бежали отсюда вместе. А потом, похоже, разошлись каждый своей дорогой.

– О, хотелось бы надеяться. Наркоман в поисках наркотиков и легкоранимый молодой человек вроде Карла – из них может получиться взрывоопасная комбинация.

– Не очень вероятная комбинация, – возразил я. – Как случилось, что они стали приятелями?

– Я бы не назвала их приятелями. Их направили сюда из одной и той же местности, и Карл помогал ухаживать за Рикой в палате. У нас вечная нехватка медперсонала и санитаров, поэтому окрепшие больные помогают присматривать за теми, кто в худшем состоянии. Рику доставили в плохом состоянии.

– Когда это было?

– Пару недель тому назад. У Рики началась ломка, его всего корежило – не мог ни есть, ни спать. Карл обращался с ним, как настоящий святой, я имела возможность наблюдать за ними. Если бы я знала, к чему это приведет, то я бы… – Она замолчала и прикусила нижнюю губу.

– Вам нравится Карл, – произнес я нейтральным тоном.

Молодая женщина вспыхнула и ответила довольно резко: – Вам бы он тоже понравился, если бы вы знали его в нормальном состоянии.

Может и понравился бы, промелькнуло у меня в голове, но совсем иначе, чем мисс Париш. Карл Холлман – красивый парень, а красивый парень да еще попавший в беду – двойная угроза для женского сердца и тройная угроза, если он нуждается в материнской заботе.

Поскольку я в ней не нуждался, и мне ее не предложили, я откланялся.

## Глава 7

Я отправился по адресу жены Карла, который он мне дал, и оказался неподалеку от шоссе в старом районе Пуриссимы. Шум проезжавшего по шоссе транспорта неровно пульсировал в полуденной тишине, словно поврежденная артерия. Большинство домов представляли собой хижины с проступавшими в стенах балками или оштукатуренные коробки в стиле архитектуры тридцатилетней давности. Изредка встречались и более старинные постройки – трехэтажные особняки, пережившие эпоху элегантности и оказавшиеся в эпохе нужды.

Дом Э 220 принадлежал к последним. Его мрачный, замкнутый лик казался сконфуженным. Белые каменные стены нуждались в покраске. Трава в садике перед домом выросла и завяла, не тронутая человеческой рукой.

Я попросил водителя такси подождать и постучал во входную дверь, которую венчало веерообразное окно со стеклом рубинового цвета. Пришлось стучать несколько раз, прежде чем раздался звук отпираемого замка, и дверь нехотя приоткрылась.

Возникшая в образовавшемся проеме женщина обладала ненатурально рыжими волосами, уложенными на лбу челкой. На неподвижном лице, словно газовые горелки, горели голубые глаза. Рот был выкрашен кричащей помадой, которой, видимо, она только что воспользовалась, уступая внешним приличиям. Второй и последней уступкой являлся розовый нейлоновый халат, из выреза которого выпирала, грозя вывалиться, грудь. На вид женщине было под пятьдесят. Она не могла быть миссис Карл Холлман. Во всяком случае я надеялся на это.

– Миссис Холлман дома?

– Нет, Милдред нет. Я – миссис Глей, ее мама. – Она бессмысленно улыбнулась. На зубах отпечатались следы помады, блеснувшие, словно свежая кровь.

– Вы по какому-нибудь делу?

– Мне очень нужно ее повидать.

– Насчет… этого?

– То есть м-ра Холлмана?

Она кивнула.

– Да, я хотел бы поговорить с ним.

– Поговорить с ним! С ним невозможно разговаривать. Вы можете с таким же успехом говорить с каменной стеной – биться об нее головой – и все впустую. – Хотя миссис Глей выглядела обозленной и напуганной, говорила она тихим, монотонным голосом. Изо рта шел тяжелый дух, перебиваемый запахом таблеток сен-сена. Я и вдыхал, и ощущал его.

– А м-р Холлман дома?

– Нет, спасибо Господу за маленькие милости. Карл здесь не появлялся. Но я ожидаю его с той минуты, как Милдред позвонили из клиники. – Ее взгляд скользнул мимо меня на улицу, потом вновь вернулся ко мне. – Это ваше такси?

– Мое.

– Слава Богу! Вы из больницы?

– Только что оттуда.

Я рассчитывал на неверное истолкование моих слов, но ее реакция тут же заставила меня пожалеть об этом.

– Почему вы не запрете их там понадежнее? Как вы могли допустить, чтобы сумасшедшие разгуливали, где попало. Если бы вы знали, что пережила моя девочка из-за этого человека – просто ужас! – Она сделала незаметный переход от выражения материнской заботы к собственной персоне: – Временами мне кажется, что именно я исстрадалась больше всех. Какие надежды я связывала с этой девочкой, какие строила планы, и вдруг она приводит этого в нашу семью. Я просила ее, умоляла остаться дома сегодня. Но нет, она ушла на работу, словно без нее там все остановится. Она нарочно оставляет меня одну, чтобы я вся извелась.

Она прижала руки к груди, и между пальцами, словно поднявшееся тесто, проступила белая плоть.

– Как несправедливо. Мир такой жестокий. Работаешь, надеешься, строишь планы, и затем все летит в тартарары. Я не заслужила этого. – По щекам женщины скатились несколько редких слезинок. Она вынула из рукава скомканный бумажный носовой платок и вытерла им глаза. Они блестели, незамутненные переживаниями, с необыкновенной яркостью. Я спросил себя, какой источник питал их.

– Простите, миссис Глей. Я только что подключился к этому делу. Моя фамилия Арчер. Разрешите войти и побеседовать с вами?

– Входите, если угодно. Не знаю, что я-то могу рассказать. Милдред обещала прийти после двенадцати.

Она двинулась вдоль темного коридора, немолодая опустившаяся женщина, но в ее осанке, в походке еще ощущалось некоторое величие – былая красота и грация держали в узде ее тело. Она остановилась возле арочного дверного проема, завешанного шторами, из-за которых доносились приглушенные голоса.

– Пожалуйста, проходите и садитесь. Я как раз собиралась переодеться к ленчу. Пойду накину на себя что-нибудь.

Она стала подниматься по лестнице, начинавшейся в конце коридора. Я раздвинул шторы и вошел в полутемную гостиную, где светился экран телевизора. Поначалу люди на экране воспринимались как нереальные тени. После нескольких минут сидения перед телевизором они стали более реальными, чем сама комната. Экран превратился в окно, за которым при ярком свете жизнь шла своим чередом, и прекрасная актриса никак не могла решить, что ей выбрать – сделать карьеру или родить ребенка, и она, наконец, выбрала и то, и другое. Окна гостиной, где я находился, были наглухо задернуты.

В мерцающем свете экрана я заметил пустой бокал, стоявший на кофейном столике рядом со мной. Бокал попахивал джином. Чтобы занять чем-нибудь руку, я пошарил в поисках бутылки. Она оказалась спрятанной за подушкой на моем стуле, – наполовину опустошенная бутылка джина «Гордонз», прозрачного, словно слеза. Ощутив некоторую неловкость, я вернул бутылку на прежнее место. Женщина на экране произвела на свет ребенка и протянула мужу, чтобы тот полюбовался своим отпрыском.

Открылась входная дверь и тут же захлопнулась. По коридору простучали быстрые каблучки, остановившиеся возле арочного проема. Я стал подниматься со стула. Женский голос спросил:

– Кто это – Карл? Это ты, Карл?

Она обладала высоким голосом и при свете телевизора выглядела очень бледной, словно спроецированной с экрана. Она пошарила рукой за шторами, нащупывая выключатель. Над моей головой вспыхнуло тусклое освещение.

– О! Простите. Я подумала, что это кто-то другой.

Она была молода, небольшого роста, с красиво посаженной маленькой головкой, изящные линии которой подчеркивала короткая мальчишеская стрижка. Темный деловой костюм обтягивал ее тело, как виноградная кожица обтягивает мякоть. Она держала перед собой, словно щит, блестящий пластикатовый пакет черного цвета.

– Миссис Холлман?

– Да. – Ее взгляд спрашивал: а кто вы, и что вы здесь делаете?

Я представился. – Ваша мама попросила меня присесть на минутку.

– Где мама? – Она старалась говорить спокойным тоном, но глядела на меня с подозрением, словно я спрятал тело ее матери в шкаф.

– Она наверху.

– Вы полицейский?

– Нет.

– Я просто так спросила. Она позвонила мне на работу полчаса назад и сказала, что собирается обратиться в полицию за охраной. Я не могла вырваться со службы раньше.

Она вдруг замолчала и оглядела комнату. Обстановка могла бы сойти за антикварную, если бы отличалась оригинальностью. Ковер был потерт, обои поблекли и покрылись коричневыми пятнами. Мохеровая обивка дивана, такая же, как и на моем стуле, местами порвалась и из нее лезла труха. С кофейного столика, на котором стоял пустой бокал, отслаивался шпон из красного дерева. Не приходилось удивляться тому, что миссис Глей утреннему свету предпочитала полумрак, джин и телевизор.

Миссис Холлман промелькнула мимо меня с быстротой птички, схватила бокал и принюхалась. – Так я и думала.

За ее спиной на экране мужчина-ведущий, впрочем, не совсем уж и мужчина, советовал женщинам, как избавиться от запаха пота и стать любимой. Миссис Холлман с бокалом в руке повернулась к телевизору. На секунду я подумал, что она запустит бокалом в экран. Вместо этого она нагнулась и выключила телевизор. Свет на экране медленно померк, словно сон.

– Это мама наливала?

– При мне – нет.

– Кто-нибудь еще приходил?

– Насколько я знаю, нет. Но ваша мать неплохо придумала. Я имею в виду полицейскую охрану.

С минуту она молча глядела на меня. Глаза ее были такого же цвета, как и у матери, и излучали такую же энергию, которую я ощущал почти физически. Ее взгляд соскользнул на бокал, который она держала в руке. Ставя его на столик, миссис Холлман обернулась вполоборота ко мне, и я не видел ее лица, когда она спросила: – Вы знаете о Карле? Мама говорила вам?

– Утром я имел беседу с д-ром Брокли в клинике. До этого между мной и вашим мужем произошла стычка. Фактически он взял мою машину. – Я рассказал ей, как все произошло.

Она слушала с опущенной головой, покусывая палец, словно загрустивший ребенок. Но во взгляде, который она бросала на меня, не было ничего детского. У меня возникло ощущение, будто именно ей пришлось пережить больше всех в семейной драме. В ее позе и в интонации сквозило смирение.

– Мне очень жаль. Он никогда не делал ничего подобного.

– Мне тоже жаль.

– Почему вы пришли сюда?

У меня было припасено несколько объяснений, среди них и весьма туманные. Я выбрал самое простое. – Я хочу получить назад свою машину. Если заняться этим самому и не заявлять в полицию о краже…

– Но вы же сказали, что нам следует вызвать полицию.

– Ну да, для охраны. Ваша мать напугана.

– Маму напугать очень легко. Но не меня. В любом случае для страха нет никаких оснований. Карл никогда никого не обижал, не говоря уже о маме и обо мне. Иногда он слишком много говорит, но этим дело и ограничивается. Я его не боюсь. – Она посмотрела на меня проницательным и очень женским взглядом. – А вы?

В данных обстоятельствах я счел необходимым сказать, что тоже не боюсь. Хотя не был в этом уверен. Возможно, тут и крылась причина моего прихода сюда – запрятанная в глубинах подсознания, но перевешивающая все другие мотивы.

– Я всегда умела обращаться с Карлом, – заявила она. – И никогда бы не позволила им запихнуть его в клинику, если бы могла устроить его здесь и присматривать за ним. Но ведь кто-то должен работать. – Она нахмурилась. – Что-то мама не идет. Извините, я отлучусь на минутку.

Она вышла из комнаты и стала подниматься по лестнице. Зазвонивший телефон заставил ее вернуться в коридор. Откуда-то сверху послышался голос матери:

– Это ты, Милдред? Телефон звонит.

– Слышу. Я возьму трубку. – Я услышал, как она подняла трубку. – Это Милдред. Зинни? Что тебе?.. Ты уверена?.. Нет, не могу. В самом деле не могу… Я не верю этому… – Затем, повысив голос: – Ну ладно. Я приду.

Трубка опустилась на рычаг. Я подошел к двери и выглянул в коридор. Милдред прислонилась к стене рядом с телефонным столиком. Лицо ее посерело, глаза блестели от переживания. Взгляд Милдред переместился в мою сторону, но был настолько обращен внутрь, что думаю, она меня просто не заметила.

– Плохие новости?

Она молча кивнула и прерывисто вздохнула:

– Карл сейчас на ранчо. Его видел один из работников. Джерри нет дома, и Зинни перепугана.

– Где же Джерри?

– Не знаю. В городе, наверное. Он следит за уровнем цен на бирже ежедневно до двух часов. По крайней мере, раньше он так делал.

– Чем же она напутана?

– У Карла револьвер. – Говорила она тихим, несчастным голосом.

– Вы уверены?

– Так сказал человек, который видел его.

– Как вы считаете, он может воспользоваться оружием?

– Не думаю. Я волнуюсь не из-за него, а из-за других – что будет с Карлом, если начнется стрельба.

– Другие – это кто?

– Джерри, шериф и его помощники. Они всегда подчинялись приказам Холлманов. Я должна пойти, разыскать Карла и поговорить с ним до того, как Джерри вернется на ранчо.

Но она не двигалась с места. Она словно одеревенела – стояла, прислонившись к стене, сцепив пальцы опущенных рук и от напряжения не могла сделать ни шагу. Когда я прикоснулся к ее локтю, она отпрянула:

– Да?

– Меня ждет такси. Я подвезу вас.

– Нет. Такси стоит денег. Мы поедем на моей машине. – Она подняла сумку и зажала ее под мышкой.

– Куда поедешь? – прокричала миссис Глей с верхних ступенек лестницы. – Ты куда собралась? Ты не оставишь меня одну.

Миссис Глей вихрем спустилась вниз. На ней было нечто вроде утреннего туалета, взметнувшегося складками за спиной, наподобие хвоста растрепанной кометы. Она покачнулась и тяжело привалилась к колонне. – Ты не можешь оставить меня одну, – повторила она.

– Извини, мама. Я должна поехать на ранчо. Карл там, так что тебе нечего волноваться.

– Нечего волноваться, хорошенькое дельце. Я волнуюсь за собственную жизнь, всего-навсего. И в такую минуту твое место должно быть рядом с матерью.

– Ты говоришь ерунду.

– Разве? И это когда я прошу всего лишь капельку любви и сострадания от родной дочери?

– Ты получила все, что у меня есть.

Молодая женщина отвернулась и направилась к двери. Мать последовала за ней, неповоротливый призрак, оставляющий за собой складки пожелтевшей материи и могучий запах сен-сена. То ли ранние возлияния начали с запозданием оказывать свое воздействие, то ли она хранила наверху еще одну бутылку. Она пустила в ход свою последнюю мольбу или угрозу:

– Я пью, Милдред.

– Я знаю, мама.

Милдред открыла дверь и вышла на улицу.

– И тебе все равно? – выкрикнула ей вслед мать.

Миссис Глей, стоя в дверном проеме, повернулась ко мне, и я прошел мимо. Свет, падавший из окна над дверью, делал ее лицо по-молодому розовым. Выглядела она, словно шаловливая девочка, которая пыталась решить, стоит забиться в истерике или нет. Я не стал дожидаться, какое решение она примет.

## Глава 8

Автомобиль Милдред Холлман оказался старым черным «бьюиком» с откидным верхом. Он стоял припаркованный за моим такси на большом расстоянии от обочины. Я расплатился с шофером и забрался в машину. Милдред сидела на правом переднем сидении.

– Поведете сами, хорошо? – Я завел мотор, и она сказала: – Я разрываюсь между Карлом и мамой и совершенно измотана. Оба они нуждаются в сиделке и в конце концов этой сиделкой оказываюсь я. Нет, не думайте, что мне себя жаль, это не так. Хорошо, когда ты нужна.

Она говорила с какой-то понурой отвагой. Я посмотрел на нее. Она откинула голову на потрескавшееся кожаное сидение и закрыла глаза. Без их света и глубины лицо ее походило на лицо тринадцатилетней девочки. Неожиданно для себя я почувствовал, как во мне шевельнулось знакомое, но забытое чувство. Оно начиналось в виде отеческой заботы, но затем быстро шло на убыль, если ослабить контроль над собой. А потом у Милдред был муж.

– Вы любите своего мужа, – сказал я.

Она сонно ответила: – Я от него без ума. Я по уши влюбилась в него в школе, первое и единственное сильное чувство, которое я когда-либо испытывала. В те дни Карл был важной персоной. Он совсем не замечал моего существования. А я все время надеялась. – Она помолчала и добавила тихо: – Я и сейчас надеюсь.

Я остановился на красный свет, затем повернул направо, на шоссе, идущее параллельно порту. Выхлопные газы смешивались с запахами рыбы и подводных нефтяных вышек. Слева от меня, за вереницей мотелей и ресторанов с морскими дарами лежало море, гладкое и плотное, словно голубой кафель, чисто подметенный и отполированный. На нем виднелись несколько белых прямых треугольников парусов.

Мы миновали шлюпочную гавань, ярко-белое на голубом, и длинный мол, усыпанный рыбаками. Все выглядело так же красиво, как на почтовой открытке. Твоя беда, сказал я себе, в том, что ты всегда переворачиваешь открытки и читаешь текст на обратной стороне. Написанный невидимыми чернилами, кровью, слезами, с черной каемкой вокруг, со знаками почтовой оплаты, без подписи или с отпечатком большого пальца вместо подписи.

Повернув опять направо в начале главной улицы, мы двинулись через район третьеразрядных гостиниц, баров, крытых бассейнов. На полуденных тротуарах разгуливали, словно зомби, оглушенные солнцем и шерри безработные сезонные рабочие и праздношатающиеся. Здание мексиканского кинотеатра обозначало границу захудалого района. Дальше шли магазины, банки, учреждения, тротуары, пестревшие туристами или местными, одетыми, как туристы.

Со времени моего последнего приезда в Пуриссиму жилой массив увеличился и продолжал расти. Новые улицы и ряды домов взобрались на прибрежную возвышенность и устремились вверх по каньону. Главную улицу заасфальтировали, единственную здесь, и она двинулась спиралью вверх, через гряду. К улице примыкала широкая долина, покрытая густой орошаемой зеленью. Миль через двенадцать зелень вклинивалась между основаниями холмов и подступала к подножью гор.

Девушка рядом со мной зашевелилась. – Отсюда виден наш дом. Направо от дороги, посреди долины.

Я разглядел вытянутое низкое здание с черепичной крышей, которое словно плыло, как тяжелый плот, в зеленой траве. Мы съехали в низину, и дом исчез из вида.

– В этом доме я жила, – сказала Милдред. – И дала себе слово никогда туда не возвращаться. Знаете, здание может впитывать чувства, и через некоторое время оно обладает теми же эмоциями, что и живущие в нем люди. Все это сохраняется в трещинах на стенах, в пятнах от табачного дыма на потолке, в кухонных запахах.

Мне показалось, что она несколько рисуется – так или иначе, в ней проступило нечто от ее матери, но я помалкивал, надеясь на продолжение разговора.

– Жадность, ненависть, высокомерие, – сказала она. – Всякий, кто жил в этом доме, становится жадным, ненавидящим, высокомерным. Но только не Карл. Неудивительно, что он не смог приспособиться. Он совершенно не похож на остальных. – Она обернулась ко мне, и кожаная обивка под ней заскрипела. – Я знаю, о чем вы думаете – что Карл сумасшедший или был им, а я искажаю факты, как мне выгодно. И все же это не так. Карл хороший. Но именно лучшие зачастую не выдерживают. А когда он сорвался, то произошло это из-за напряженных отношений в семье.

– Я так и понял из его слов.

– Он рассказывал вам о Джерри? Тот постоянно насмехался над Карлом, пытаясь вывести из себя, а потом бежал к отцу и обвинял брата во всех смертных грехах.

– Зачем?

– Из-за жадности, – ответила она. – Знаменитая холлмановская жадность. Джерри хотел единолично владеть ранчо. Карлу по наследству причиталась половина. Джерри делал все, чтобы испортить отношения Карла с отцом, и Зинни тоже. На самом деле это на их совести – та последняя крупная ссора накануне смерти сенатора. Карл рассказывал вам о ней?

– Вкратце.

– В общем, ее начали Джерри и Зинни. Они нарочно спровоцировали Карла на разговор о японцах, и он заявил, что семья в большом долгу перед ними из-за их земли… Я признаю, что Карл помешался на этой теме, но Джерри все подзуживал и подзуживал его, пока тот не взбесился. Когда Карл потерял над собой контроль, Джерри отправился к сенатору и попросил урезонить Карла. Можете себе представить, что тут началось. Их крики раздавались по всему дому.

В ту ночь у сенатора случился сердечный приступ. Ужасно говорить такое о человеке, но в смерти отца виноват Джерри. Возможно, он даже спланировал ее подобным образом: он ведь знал, что отцу нельзя волноваться. Я сама слышала, не раз и не два, как д-р Грантленд предупреждал семью об этом.

– А как насчет д-ра Грантленда?

– В каком смысле?

– Карл считает, что его подкупили. – Я заколебался, затем решил, что ей можно сказать: – В целом, обвинения Карла носят весьма серьезный характер.

– Думаю, что я все их слышала. Но продолжайте.

– Одно из обвинений – заговор. Карл полагал, что Грантленд и брат сговорились упечь его в клинику. Но врач в больнице сказал, что это не совсем так.

– Он прав, – ответила она. – Карл нуждался в стационарном лечении. Я подписала необходимые бумаги. Тут все честно. Но Джерри заставил нас одновременно подписать и другие бумаги, по которым он становился законным опекуном Карла. Я не знала, в чем тут смысл. Я думала, это необходимо для помещения Карла в больницу. Но опекунство означает, что до тех пор, пока Карл болен, Джерри единолично распоряжается всем имуществом.

Ее голос зазвенел. Она спохватилась и сказала тише: – О себе я не думаю. В любом случае я туда никогда не вернусь. Но деньги нужны Карлу. Он мог бы получить самое квалифицированное лечение у лучших психиатров страны. Однако это меньше всего устраивает Джерри – увидеть своего брата здоровым. Тогда опекунству пришел бы конец, понимаете?

– Карл знал об этом?

– Нет, по крайней мере, я ему ничего не говорила. Он и без того зол на Джерри.

– Ваш свояк прелестно выглядит в этой истории.

– Да уж, – сказала она упавшим голосом. – Если бы мне сказали, что нужно спасти Джерри, я бы и пальцем не пошевелила. Ей-богу. Но вы же понимаете, что случится с Карлом, если он ввяжется в какую-нибудь историю. На его душе и так уже непомерный груз вины. Больше ему не под силу. Он может оказаться отброшенным назад на годы, или же вообще потерять надежду на излечение… Нет! Не хочу и думать об этом. Ничего не случится, ничего.

Она заерзала на сидении, отодвигаясь от меня, словно я олицетворял все то, чего она боялась. Дорога превратилась в зеленую борозду, проходящую через огромную апельсиновую рощу. Ряды деревьев, расходящиеся диагоналями от дороги, проносились в темпе стаккато. Милдред всматривалась в свободное пространство между рядами, ища глазами человека с соломенными волосами.

Впереди на обочине возник большой деревянный щит с надписью: «Цитрусовое ранчо Холлманов». Я притормозил перед поворотом, от чего шины жалобно взвыли, свернул и едва не наехал на крупного пожилого мужчину в форме шерифа. Он проворно отскочил, затем тяжелой поступью подошел к двери машины. Под белой шляпой с широкими полями виднелось разгоряченное лицо. На носу, словно ярко-красные черви, извивались прожилки. Его глаза выражали самоуверенную безучастность, которая приходит к людям, облеченным властью.

– Поосторожнее, дружище. Здесь проезда нет. Как ты думаешь, зачем я здесь? Загораю?

Милдред перегнулась через меня, касаясь теплой грудью моей руки.

– Шериф! Вы не видели Карла?

Мужчина заглянул в машину. Не тронутые загаром морщины обозначились резче, рот расползся в улыбке, но глаза оставались столь же безучастными, как и прежде. – Ах это вы, миссис Холлман, здравствуйте, я вас поначалу не заметил. Наверное, слепну от старости.

– Вы видели Карла? – повторила она.

Он устроил из ответа целую церемонию, прошествовав к ее стороне машины и неся перед собой живот, словно подарок.

– Нет, сам я не видел. Но нам известно, что он находится на ранчо. Сэм Йоган видел его и даже поговорил с ним примерно час тому назад.

– Он был в себе?

– Сэм не говорил. А потом, что может знать об этом япошка-садовник?

– Кто-то упомянул про револьвер, – сказал я.

У шерифа опустились уголки рта. – Да, револьвер есть. Не понимаю, где только он его раздобыл.

– Какого калибра?

– Сэм сказал, револьвер не очень большой. Но любое оружие слишком большое, когда человек свихнулся.

Милдред тихо вскрикнула.

– Не волнуйтесь, миссис Холлман. Мы там расставили посты. Мы его поймаем. – Сдвинув шляпу на затылок, он прижался лицом к стеклу ее дверцы. – Вы бы лучше расстались со своим дружком до того, как мы и вправду поймаем вашего муженька. Карлу не понравится, что вы со своим дружком разъезжаете в его машине и прочее.

Она оглянулась на меня, ее рот вытянулся в узкую ниточку. – Это шериф Остервельт, м-р Арчер. Простите меня за невоспитанность. У шерифа Остервельта никогда ее и не было.

Остервельт ухмыльнулся. – Хотите расскажу анекдот, а?

– Вашего – не хочу, – сказала она, не глядя на него.

– Все еще сердитесь? Это пройдет, это пройдет.

Он положил тяжелую ладонь ей на плечо. Она столкнула ее обеими руками. Я стал выходить из машины.

– Не надо, – сказала она. – Он нарывается на стычку.

– На стычку? Только не я, – произнес Остервельт. – Я пытаюсь рассказать анекдот. Вы не хотите посмеяться. Это что, стычка между друзьями?

Я сказал: – Миссис Холлман ждут на ранчо. Я обещал ее подвезти. Мне вовсе не светит болтать с вами здесь до вечера.

– Я подброшу миссис Холлман до дома. – Остервельт рукой указал в сторону «Меркури спешл», стоявшего у обочины, и похлопал по кобуре. – Карл прячется в роще, а у меня не хватает людей, чтобы прочесать ее. Милдред может понадобиться защита.

– Защита – это мое дело.

– Какого черта?

– Я – частный детектив.

– Надо же. Может, у вас имеется лицензия?

– Имеется. Она действительна во всех штатах. Ну так как, мы едем или остаемся здесь упражняться в остроумии?

– Конечно, – сказал он. – Я глуп, всего-навсего глупый дурак, и шутки у меня дурацкие. Но я при исполнении официальных обязанностей как-никак. Поэтому лучше бы вам показать мне лицензию, которая, как вы утверждаете, у вас имеется.

Двигаясь очень медленно, шериф обогнул машину и снова подошел к моей стороне. Я сунул ему в руку свой фотостат. Он прочел его вслух с ораторским пафосом, сделав паузу лишь для того, чтобы сверить описание моих примет с моей собственной персоной.

– Шесть футов два дюйма, почти метр девяносто, – повторил он. – Ничего себе. Можно влюбиться в эти прекрасные голубые глаза. Или серые. А, миссис Холлман? Вам-то лучше знать.

– Оставьте меня в покое, – сказала она еле слышно.

– Так и быть. Но лучше бы я вас сам подвез. У этого Голливуда прекрасные голубые глаза цвета пороха, но здесь, – он щелкнул указательным пальцем по моему фотостату, – ничего не говорится о том, сколько очков он выбивает по движущейся мишени.

Я выхватил черно-белую карточку из его руки, опустил ручной тормоз и нажал на газ. Не очень дипломатично, но всему есть свой предел.

## Глава 9

Частная дорога, прямая, как линейка, вела через геометрический лабиринт апельсиновых деревьев. На полпути между шоссе и домом она расширялась перед упаковочными цехами, походившими на амбары. Фрукты на деревьях еще не созрели, и цеха, выкрашенные в красный цвет, были пустыми и казались заброшенными. За ними на пустыре стояли в ряд покосившиеся хибары, тоже пустые, предназначенные для сборщиков фруктов.

Впереди, примерно в миле, сбоку от дороги расположилась усадьба, наполовину скрытая сплетенными верхушками вековых дубов. Ее коричневые кирпичные стены выглядели такими же древними, как и деревья. Большой красный «форд» и патрульная машина шерифа, стоявшие на подъездной гравийной дороге, ведущей к дому, выглядели неуместными, вернее, нарушали атмосферу старины. Когда я припарковался там же, меня больше всего поразили детские качели, подвешенные на новенькой веревке к ветке одного из дубов. Никто и словом не обмолвился о ребенке.

Когда я выключил двигатель «бьюика», воцарилась почти абсолютная тишина. Дом и сад безмолвствовали. На широкой веранде лежали тихие мирные тени. Трудно было поверить в существование обратной стороны открытки.

Тишину прервал звук открываемой раздвижной двери. На веранде появилась блондинка, одетая в черные сатиновые брюки и в белую блузку. Она подошла к краю веранды и, скрестив на груди руки, застыла неподвижно, словно кошка, наблюдая за нашим приближением.

– Зинни, – шепотом сказала Милдред. Она повысила голос: – Зинни? Все в порядке?

– О да, замечательно. Я жду Джерри. Ты случайно не встречала его в городе?

– Я не вижусь с Джерри. И ты это знаешь.

Возле крыльца Милдред остановилась. Между женщинами ощущался барьер враждебности, словно проволочное ограждение под электрическим напряжением. Зинни, которая была по крайней мере лет на десять старше, держалась в напряженной оборонительной позе, отражая взгляд Милдред. Затем она актерским жестом, который, возможно, предназначался мне, уронила руки.

– Я сама его почти не вижу.

Зинни рассмеялась нервным смехом. Смех звучал хрипло и неприятно, как и ее голос. Но на этот недостаток я легко закрыл глаза. Она была красива, и ее зеленые глаза посматривали на меня с интересом. Талию над упругими бедрами, казалось, можно было обхватить ладонями, что и хотелось сделать.

– Кто твой друг? – проворковала она.

Милдред представила меня.

– Теперь еще частный детектив, – сказала Зинни. – Местность уже кишмя кишит полицейскими. Ну ладно, заходите. На солнце – сущее пекло.

Она отворила дверь, пропуская нас вперед. Ее рука поднялась к лицу, где солнце опалило кожу, затем – к гладким волосам. Правая грудь послушно поднялась под белой шелковой блузкой. Хорошая машина, подумалось мне: псевдо-Голливуд, наверняка пустышка, дорогая и не новая, и все же хорошая машина. Зинни перехватила мой взгляд, но не воспротивилась ему. Она пошла, покачивая бедрами, по коридору в большую прохладную гостиную.

– Я все дожидалась повода, чтобы выпить. Милдред, тебе имбирное пиво, я знаю. Кстати, как твоя мама?

– Хорошо, спасибо. – Официальность Милдред вдруг прорвало: – Зинни? Где сейчас Карл?

Зинни подняла плечи. – Чего не знаю того не знаю. О нем ничего не известно с тех пор, как его видел Сэм Йоган. Остервельт послал на поиски нескольких своих помощников. Беда в том, что Карл знает ранчо лучше, чем любой из нас.

– Ты сказала, что они обещали не стрелять.

– Не беспокойся. Они возьмут его без стрельбы. Когда он появится, тогда и ты пригодишься.

– Да. – Милдред, словно чужая, стояла посреди комнаты. – Что мне пока делать?

– А ничего. Расслабься. А лучше выпей, я так выпью. А вы, м-р Арчер?

– Мне, пожалуйста, сухого мартини, если найдется.

– Найдется. Я сама любитель мартини. – Она ослепительно улыбнулась, слишком ослепительно в данных обстоятельствах.

Вдобавок ко всему прочему, Зинни была еще и экспериментатором. Ее гостиная несла на себе отпечаток деятельности неутомимого экспериментатора, старающегося на отстать от моды. Новая светлая мебель состояла из отдельных секций: беспорядочно расставленных кубов, овалов и дуг. Она не гармонировала с темным дубовым полом и тяжелыми балками потолка. На кирпичных стенах висели современные репродукции в клееных рамках из дуба. На старинном каменном камине стояли в ряд издания клуба любителей книг. На мраморном кофейном столике расплывчатых очертаний находились журналы «Харперз Базар» и «Вог», а также прекрасный серебряный колокольчик старинной работы. Это была комната, в которой беспокойное настоящее боролось со стойким прошлым.

Зинни взяла колокольчик и позвонила. Милдред подскочила от неожиданности. Она сидела в очень напряженной позе на краю секционного дивана. Я подсел к ней, но она, не обратив на меня никакого внимания, повернулась к окну и стала смотреть в сторону рощи.

В комнату вошла крошечная девочка и при виде чужих остановилась возле двери. Судя по светлым волосам и точеным фарфоровым чертам личика, это была дочь Зинни. На ребенке было нарядное светло-голубое платьице с поясом и в тон ему голубая лента в волосах. Она засунула в рот палец. Крохотные ноготки были покрыты красным лаком.

– Я звонила, чтобы пришел Джуан, миленькая, – сказала Зинни.

– Я хочу сама вызвать его, мамочка. Дай мне позвонить в колокольчик.

Хотя ребенку было года три, не больше, говорила она очень отчетливо и чисто. Она рванулась вперед и схватила колокольчик. Зинни разрешила ей позвонить. Колокольчик еще звонил, когда с порога раздался голос филиппинца, одетого в белую куртку:

– Слушаю, миссис.

– Приготовьте коктейль с сухим мартини, Джуан. Ах да, и имбирное пиво для Милдред.

– Я тоже хочу сухого мартини, – сказала маленькая девочка.

– Хорошо, дорогая. – Зинни обратилась к слуге: – Принесите специальный коктейль для Марты.

Он понимающе улыбнулся и исчез.

– Поздоровайся с тетей Милдред, Марта.

– Здравствуйте, тетя Милдред.

– Здравствуй, Марта. Как поживаешь?

– Хорошо. А как дядя Карл?

– Дядя Карл болен, – сказала Милдред ровным голосом.

– А разве дядя Карл не придет? Мамочка сказала, что он придет. Она так сказала по телефону.

– Нет, – вмешалась ее мать. – Ты не поняла, что я сказала, дорогая. Я говорила о другом человеке. Дядя Карл далеко. Он живет далеко отсюда.

– А кто придет, мамочка?

– Много людей. Скоро здесь будет папочка. И д-р Грантленд. И тетя Милдред здесь.

Ребенок посмотрел на нее ясными безмятежными глазами. Девочка сказала: – Не хочу, чтобы папочка приходил. Я не люблю папочку. Хочу, чтобы пришел д-р Грантленд. Он придет и пригласит нас в какое-нибудь интересное место.

– Не «нас», дорогая, а тебя и миссис Хатчинсон. Д-р Грантленд покатает вас на машине, и ты проведешь день с миссис Хатчинсон. А, может, и всю ночь. Разве не здорово?

– Да, – угрюмо ответила девочка. – Это будет здорово.

– Ну-ка, сходи и попроси миссис Хатчинсон покормить тебя.

– Я уже поела. Я все съела. Ты сказала, что мне дадут специальный коктейль.

– На кухне, дорогая. Джуан даст тебе коктейль на кухне.

– Не хочу на кухню. Хочу остаться здесь, с вами.

– Нет, нельзя. – Зинни уже еле сдерживалась. – Будь паинькой и делай, что тебе говорят, а то я все расскажу папочке. Папочке это не понравится.

– Мне все равно. Я хочу остаться здесь и разговаривать с вами.

– В другой раз, Марта. – Зинни поднялась и решительно выдворила девочку из комнаты. Вопли и крики прекратились, когда закрылась дверь.

– Прелестный ребенок.

Милдред повернулась ко мне. – Кого из них вы имеете в виду? Да, Марта хорошенькая. И умненькая. Но то, как Зинни обращается с ней… она обращается с ней, словно с куклой.

Милдред хотела что-то добавить, но вернулась Зинни и следом за ней слуга с напитками. Я торопливо выпил свой бокал и съел луковку вместо ленча.

– Выпейте еще, м-р Арчер. – От коктейля напряжение Зинни улеглось, и она оживилась. – У нас еще осталось в шейкере, вот и поделимся. Если только не переубедим Милдред с ее высокими принципами.

– Ты знаешь, как я к этому отношусь, – Милдред ухватилась за бокал с имбирным пивом, словно обороняясь. – Я вижу, в этой комнате сделан ремонт?

Я сказал: – Мне хватит и одного, спасибо. А вот чего бы я хотел, если не возражаете, поговорить с человеком, который видел вашего свояка. С Сэмом… как его звали?

– Сэм Йоган. Конечно, можете поговорить с Сэмом, если хотите.

– Он где-нибудь поблизости?

– Наверное. Пойдемте, я помогу разыскать его. Ты идешь, Милдред?

– Я, пожалуй, останусь, – сказала Милдред. – Если Карл придет в дом, я хочу быть здесь, чтобы встретиться с ним.

– А ты разве не боишься?

– Нет, не боюсь. Я люблю своего мужа. Разумеется, тебе трудно это понять.

Скрытая враждебность время от времени все-таки прорывалась наружу.

– Ну а я боюсь, – ответила Зинни. – Почему, как ты думаешь, я отсылаю Марту в город? Да я и сама бы уехала.

– С д-ром Грантлендом?

Зинни промолчала. Она резко встала и бросила взгляд в мою сторону. Я последовал за ней через столовую, отделанную пластиком, хромом и кафелем.

Мывший в раковине посуду слуга обернулся:

– Слушаю, миссис?

– Ты не видел Сэма?

– Он разговаривал с полицейским, когда я его видел.

– Знаю. А где он теперь?

– Может, у себя, а, может, в оранжерее – понятия не имею. – Слуга пожал плечами. – Какое мне дело до Сэма Йогана.

– Это я тоже знаю.

Зинни торопливо прошла через подсобку к задней двери. Как только мы вышли, из-за груды дубовых бревен высунулась голова молодого человека в ковбойской шляпе. Он вышел из своего укрытия, вкладывая револьвер в кобуру. Это был помощник шерифа, и он сразу напустил на себя важный вид.

– На вашем месте я бы оставался в доме, миссис Холлман. Тогда нам будет легче охранять вас. – Он вопросительно взглянул на меня.

– М-р Арчер – частный детектив.

На лице молодого помощника промелькнуло раздражение, словно мое присутствие грозило испортить игру. Я надеялся, что так оно и случится. Вокруг было слишком много оружия.

– Есть какие-нибудь признаки Карла Холлмана? – спросил я.

– Шериф в курсе того, что вы здесь?

– В курсе. – Адресуясь как бы к Зинни, я спросил: – Разве вы не сказали, что стрельбы не будет? Что люди шерифа возьмут вашего свояка, не причинив ему вреда?

– Да. Шериф Остервельт пообещал сделать все от него зависящее.

– Мы ничего не можем гарантировать, – произнес молодой помощник. Даже говоря с нами, он прочесывал глазами тенистую глубину заднего двора, внимательно вглядываясь в пространство между деревьями. – Нам предстоит схватка с опасным человеком. Вчера он дал деру из охраняемой больницы, украл машину, чтобы бежать дальше, и, вероятно, похитил револьвер, который держит при себе.

– Откуда вам известно, что он угнал машину?

– Мы нашли ее, брошенную на проселочной дороге недалеко отсюда, у шоссе. Как раз там, где на него наткнулся старик-япошка.

– Зеленый «форд» с откидным верхом?

– Ага. Тоже видели?

– Это моя машина.

– Шутите? Как же случилось, что он украл вашу машину?

– Не совсем украл. Я его не виню. Вы уж не перестарайтесь при встрече с ним.

Лицо помощника шерифа окаменело. – У меня приказ.

– И какой же?

– На огонь отвечать огнем. Мы и так даем ему послабление. Обычно с психами, представляющими опасность для окружающих, не церемонятся, мистер.

В его словах была доля правды: я вот церемонился и поплатился за это. Но ведь не стрелять же было в него тогда.

– Карла считают не способным на убийство.

Я взглянул на Зинни, ища поддержки. Она промолчала, даже не посмотрев в мою сторону. Ее хорошенькая головка была повернута вбок – она напряженно прислушивалась. Помощник шерифа сказал:

– Об этом вам следует сообщить шерифу.

– Он ведь не угрожал Йогану, так?

– Может, и нет. Они с япошкой старые приятели. А, может, и угрожал, да япошка промолчал. Все, что нам известно, так это то, что у него револьвер, и он умеет им пользоваться.

– Я хотел бы поговорить с Йоганом.

– Если надеетесь, что это принесет вам пользу – пожалуйста. В последний раз я видел Сэма в его бараке.

Помощник указал рукой в сторону дубов, за которыми виднелась старая глинобитная постройка, стоявшая на краю апельсиновой рощи. Вдруг за нашей спиной около дома раздался шум подъезжающей машины.

– Извините, м-р Кармайкл, – сказала Зинни. – Это, должно быть, мой муж.

Она быстрым шагом зашла за угол дома и исчезла из вида. Кармайкл выхватил револьвер и поспешил следом. Я пошел за ними, огибая оранжерею, примыкавшую к стене здания.

На подъездной дорожке за «бьюиком» с откидным верхом остановился серебристо-серый «ягуар». Зинни, бегущая через лужайку к спортивному автомобилю, выглядела на фоне высокого неба, словно маленькая черно-бело-золотая марионетка, которую вели за ниточки по зеленому сукну.

Вышедший из машины мужчина крупного телосложения сделал жест рукой, чтобы та не бежала. Она оглянулась на меня и помощника шерифа, слегка запнулась и приняла деланно равнодушный вид.

## Глава 10

Одежда водителя «ягуара» гармонировала с цветом автомобиля. Он был одет в серые фланелевые брюки, серые замшевые туфли, серую шелковую рубашку, серый галстук с металлическим отливом. Его лицо, покрытое загаром, словно отполированное вручную дерево, составляло разительный контраст с цветовой гаммой одежды. Даже с такого расстояния я видел, что он использовал свое лицо, как актер. Учитывал ракурсы, перспективу и то, как в улыбке ослепительно блестели его белые зубы. Он одарил Зинни широкой улыбкой.

Я сказал помощнику шерифа: – Это вроде не Джерри Холлман.

– Не-а. Докторишка из города.

– Грантленд?

– Кажется, его так зовут. – Он покосился на меня. – Вы в сыске по какой части? По разводам?

– Все помаленьку.

– А, кстати, кто из семьи нанял вас?

Мне не хотелось вдаваться в подробности, поэтому я придал лицу загадочное выражение и отошел. Д-р Грантленд и Зинни поднялись по крыльцу. Проходя в дверь, Зинни посмотрела ему в глаза. Она придвинулась к нему и коснулась его руки грудью. Той же рукой он обнял ее за плечи, отвернул от себя и подтолкнул в дом.

Стараясь не производить шума, я поднялся на веранду и подошел к раздвижной двери. Голос с осторожными модуляциями говорил:

– Ты ведешь себя опрометчиво. Не нужно привлекать к себе внимание.

– Нужно. Я хочу, чтобы все знали.

– Включая Джерри?

– Особенно Джерри. – Зинни нелогично добавила: – Его все равно нет дома.

– Скоро появится. Я обогнал его при выезде из города. Ты бы только видела, каким взглядом он меня проводил.

– Он не выносит, когда его обгоняют.

– Нет, в его глазах было нечто большее. Ты уверена, что не рассказала ему о нас?

– Клянусь.

– В таком случае, откуда это стремление, чтобы все знали?

– Я ничего не имела в виду. Только то, что люблю тебя.

– Тихо. Об этом молчок. Ты можешь все расстроить, а я только что практически уладил наше дело.

– Расскажи.

– Потом. Или, может быть, вообще не расскажу. Дело на мази, вот и все, что тебе следует знать. В любом случае все утрясется, если ты постараешься вести себя как разумный человек.

– Ты только скажи мне, что надо делать, и я сделаю.

– Ты должна помнить, кто ты и кто я. Я думаю о Марте. И тебе бы следовало.

– Да. Иногда я про нее забываю, когда я с тобой. Спасибо, что ты напомнил, Чарли.

– Не Чарли. Доктор. Зови меня доктором.

– Да, доктор. – Сказанное ею слово прозвучало эротически. – Один поцелуй, доктор. Мы так давно не виделись.

Видя, что его урок усвоен, доктор стал более податливым. – Если вы настаиваете, миссис Холлман.

Она застонала. Я прошел в угол веранды, ощущая себя немного задетым, ибо оживление Зинни, оказывается, предназначалось не мне. Я закурил утешительную сигарету.

Возле дома раздался переливчатый детский смех. Я наклонился над перилами, заглядывая за угол. Милдред и ее племянница перебрасывались теннисным мячиком. Марта ловить еще не умела. Милдред посылала ей мячик по земле, и девчушка кидалась за ним, как заправский игрок в бейсбол. Впервые за время нашего знакомства Милдред выглядела раскрепощенной.

За ними наблюдала седовласая женщина в цветастом платье, сидевшая в шезлонге в тени. Она воскликнула:

– Марта! Тебе нельзя переутомляться. И, смотри, не запачкай платье.

Милдред повернулась к пожилой женщине: – Пусть запачкает, если ей нравится.

Но игра была уже испорчена. Улыбнувшись хитренькой улыбкой, ребенок поднял мячик и забросил его за забор, окружавший лужайку. Мячик, подпрыгивая, исчез среди апельсиновых деревьев.

Женщина в шезлонге вновь повысила голос: – Вот видишь, что ты натворила, проказница – из-за тебя потерялся мячик.

– Проказница, – пронзительным голосом повторила девчушка и начала распевать: – Марта – проказница, Марта – проказница.

– А вот и нет, ты хорошая девочка, – сказала Милдред. – А мячик не потерялся. Я найду его.

Она направилась к калитке. Я открыл было рот, чтобы предостеречь ее не заходить в рощу. Но меня отвлекло происходящее за моей спиной на подъездной дорожке. Под колесами затормозившего автомобиля захрустел гравий. Я обернулся и увидел новый «кадиллак» сиреневого цвета с золотистой отделкой.

Вышедший из-за руля мужчина был одет в твидовый костюм. Его волосы и глаза обладали тем же оттенком, что и у Карла, но он выглядел старше, тучнее и короче. Его лицо раскраснелось от негодования, тогда как лицо Карла покрывала больничная бледность.

Зинни вышла на веранду встретить его. К сожалению, ее губная помада была смазана. Глаза лихорадочно блестели.

– Джерри, слава Богу, что ты приехал! – Драматическая нотка прозвучала фальшиво, и она понизила голос: – Я так волновалась, чуть не заболела. Где ты пропадал весь день?

Тяжело ступая, он поднялся на крыльцо и оказался с ней лицом к лицу. На каблуках Зинни была выше его. – И совсем не весь день. Я ездил в клинику повидать Брокли. Кто-то ведь должен был устроить ему заслуженную выволочку. Я высказал все, что думаю о порядках в больнице.

– Стоило ли тратить время, дорогой?

– Во всяком случае, я выговорился. Эти чертовы врачи! Получают деньги и… – Он большим пальцем ткнул в сторону автомобиля Грантленда: – Кстати, о врачах. Что он тут делает? Кто-нибудь заболел?

– Я полагала, ты знаешь. Я говорю о Карле. Разве Ости не остановил тебя на дороге и не рассказал?

– Машину его я видел, а самого – нет. А что с Карлом?

– Он на ранчо. У него оружие. – Увидев волнение на лице мужа, Зинни повторила: – Я полагала, ты знаешь. Мне казалось, ты потому и не едешь, что боишься Карла.

– Я его не боюсь, – сказал он, повысив голос.

– Боялся – в тот день, когда его увезли. И должен бояться после всего того, что он тебе наговорил. – Она добавила с неосознанной жестокостью, а, может, и не совсем неосознанной: – Я думаю, он хочет убить тебя, Джерри.

Он схватился руками за живот, словно она нанесла ему в это место удар. Руки его сжались в кулаки.

– Тебе бы хотелось этого, верно? Тебе и Чарли Грантленду?

Раздался шум раздвигаемой двери. Появился Грантленд, словно по вызову. Он произнес с наигранной веселостью: – Кажется, мне послышалось, что здесь склоняют мое имя. Как поживаете, м-р Холлман?

Джерри Холлман проигнорировал его. Он обратился к жене: – Я задал тебе простой вопрос. Что он здесь делает?

– Я дам простой ответ. У меня не было надежного человека под рукой, чтобы со спокойным сердцем отправить Марту в город. Поэтому я попросила д-ра Грантленда отвезти ее. Марта к нему привыкла.

Грантленд приблизился и встал за ее спиной. Она обернулась и мимолетно улыбнулась ему. Размазанная помада придала улыбке двойной смысл. Из этой троицы она и Грантленд являли собой органичную пару, – муж же стоял особняком. Словно не в состоянии вынести этого одиночества, он развернулся на каблуках, спустился с крыльца, выпрямив спину, и прошел в оранжерею.

Грантленд достал из нагрудного кармана серый носовой платок и вытер Зинни рот. Она подалась к нему навстречу.

– Не надо, – сказал он раздраженно. – Он уже в курсе. Ты ему наверняка рассказала.

– Я попросила его дать развод – ты знаешь – а он не круглый дурак. Ах, какое это имеет значение? – Она приняла фальшиво-самоуверенный или непринужденный вид женщины, совершившей прелюбодеяние и отмахнувшейся от прежней жизни с необычайной легкостью. – Может, Карл убьет его.

– Замолчи, Зинни! Даже в мыслях не…!

Его голос прервался. Он встретил меня взглядом и осекся. Затем повернулся на цыпочках, словно танцор. Под загаром проступил румянец. Выглядел он словно больной желтухой старик с глазами-буравчиками, однако доктор взял себя в руки и улыбнулся кривой, но самоуверенной улыбкой. При виде того, как выражение лица человека меняется так быстро и столь радикально, мне стало не по себе.

Я выбросил окурок сигареты, которую, казалось, курил уже целую вечность, и ответил ему улыбкой. Изнутри она ощущалась словно резиновая маска, а получилась застывшая гримаса. Джерри Холлман снял с меня ощущение неловкости, если я вообще в состоянии испытывать это чувство. Он торопливо вышел из оранжереи, держа в руках садовые ножницы. На его лице застыло сумрачное, отрешенное выражение.

Зинни увидела его и прижалась к стене. – Чарли! Берегись!

Грантленд обернулся в сторону Джерри, поднимавшегося по лестнице. Коротенький стареющий мужчина, который не выносил одиночества. В его глазах застыло выражение безысходного отчаяния. Он держал садовые ножницы обеими руками, и их лезвия блестели на солнце, словно двойной кинжал.

– Да-да, Чарли! – произнес он. – Берегись! Думаешь, удастся заполучить мою жену, а также мою дочку. Ничего не выйдет!

– У меня не было таких намерений, – произнес Грантленд с запинкой. – Мне позвонила миссис Холлман…

– Нечего прикидываться – «миссис Холлман». В городе ты ее не так называешь. Верно? – Джерри Холлман, стоявший на верхней ступеньке крыльца, широко расставив ноги, щелкнул садовыми ножницами. – Пошел вон, паршивая свинья! Если хочешь быть и дальше человеком, убирайся из моих владений и не приближайся к ним. Это касается и моей жены.

Грантленд натянул на лицо старческую маску. Он отодвинулся назад от угрожающих лезвий и, ища поддержки, взглянул на Зинни. Та стояла неподвижно, словно барельеф, прислонившись к стене, и в тени ее лицо казалось зеленым. Она попыталась разжать губы, и ей удалось сказать:

– Прекрати, Джерри. Ты ведешь себя глупо.

Джерри Холлман находился в таком взвинченном состоянии, что мог сорваться в любую секунду и совершить убийство. Настала пора остановить его. Отодвинув Грантленда плечом, я подошел к Холлману и велел положить ножницы на пол.

– Вы с кем разговариваете? – прошипел он.

– Вы м-р Джерри Холлман, не так ли? Я слышал, что вы человек разумный.

Он смотрел на меня набычившись. Белки его глаз были желтоватого оттенка из-за какого-то внутреннего недуга, – что-то с пищеварением или с совестью. В глубине зрачков появился проблеск некоего переживания. Испуг и стыд, так мне показалось. Его глаза выражали мучительный внутренний конфликт. Спустившись по ступенькам, он вернулся в оранжерею, со стуком захлопнув за собой дверь. Никто за ним не пошел.

## Глава 11

За домом послышался шум голосов, словно там открылась еще одна дверь. Женские взволнованные голоса напоминали кудахтанье кур, на которых спикировал ястреб. Я сбежал по крыльцу и обогнул веранду. По лужайке навстречу шла Милдред, держа за руку маленькую девочку. За ними семенила миссис Хатчинсон, оглядываясь через плечо на апельсиновую рощу. Лицо ее было бледным, под стать седым волосам. Калитка в заборе распахнулась, но в проеме я никого больше не заметил.

Голос ребенка стал громким и пронзительным:

– Почему дядя Карл убежал?

Милдред повернулась, наклоняясь к ней.

– Какая разница, почему. Ему нравится бегать.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru