Алистер Маклин
Когда бьет восемь склянок

Глава 1
Понедельник, сумерки – вторник, 3 часа утра

Кольт «Миротворец» до сих пор не снят с производства, и в его конструкцию не внесено никаких изменений за целое столетие. Купите его сегодня, и он окажется точной копией того, каким владел Уайт Эрп в бытность свою шерифом в Додж-Сити. Это самый старый и, вне всяких сомнений, самый знаменитый револьвер в мире. И если можно считать достоинством эффективность в производстве калек и трупов – несомненно самый лучший. Правда, непросто превзойти при помощи «Миротворца» его достойных соперников – таких, как люгер или маузер; зато их небольшая летящая с огромной скоростью пуля, одетая в стальную оболочку, пройдя сквозь ваше тело, оставляет в нем небольшое аккуратное отверстие и остаток энергии бесцельно растрачивает где-то в пространстве, а вот большая, с мягким свинцовым наконечником пуля кольта застревает в разрушаемых ею тканях, костях и мускулах и всю свою энергию обрушивает на вас.

После того, как пуля «Миротворца» пробьет вам, например, ногу, вы не спрячетесь в убежище, где можно скрутить одной рукой сигарету, прикурить, а потом изящно влепить сопернику пулю меж глаз. Когда пуля «Миротворца» пробьет вашу ногу, вы свалитесь наземь без сознания, и даже если выживете после артериального кровотечения и шока, то уж ходить без помощи костылей не сможете никогда, потому что хирурги единодушно решат отнять вашу ногу.

Вот потому-то я стоял не двигаясь, бездыханный, видя, что ствол оружия, способного навести на такие мрачные мысли, направлен в мое правое бедро. Еще кое-что о «Миротворце»: поскольку его полуавтоматический спусковой механизм срабатывает при значительном усилии, для меткой стрельбы из него нужна крепкая рука. Но и здесь у меня не было никаких иллюзий. Рука, которая держала револьвер, опираясь локтем на стол радиста, казалась самой крепкой, какую мне случалось видеть. Радиорубка была освещена слабо: реостат настольной лампы выведен, лишь тусклый желтый круг света падает на исцарапанный металл стола, вырывая из темноты часть руки до манжеты. Но уж эта часть видна хорошо.

Каменнокрепкая кисть – револьвер не был бы более недвижим в мраморной руке статуи. Вне круга света я наполовину видел, наполовину угадывал темный силуэт фигуры, прислонившейся к переборке, – голова слегка склонена к плечу, белки немигающих глаз блестят из-под козырька фуражки. Мои глаза вернулись я руке. Ствол кольта не сместился ни на долю градуса. Бессознательно я уже готовил правую ногу к неминуемому удару. С точки зрения обороны это было столь же полезно, как пытаться заслониться от пули щитом из газеты. Мне оставалось лишь роптать на господа бога, который не натолкнул полковника Сэма Кольта на изобретение чего-нибудь более полезного – вроде английской булавки. Очень медленно, очень осторожно я поднял руки – ладонями вперед – вровень с плечами. Эта нарочитая медлительность должна была исключить всякие подозрения а том, что я способен на такую глупость, как сопротивление, даже у самого нервного человека. Возможно, это была уже излишняя перестраховка – похоже, что у человека с пистолетом нервов не было вообще. Так же, как у меня, не было и мысли о сопротивлении. Солнце уже зашло, но слабые красные отсветы заката еще проглядывали над горизонтом на северо-западе, так что мой силуэт четко прорисовывался в проеме двери. И этот парень за пультом, возможно, вторую руку держал на движке реостата и в любой момент мог высветить меня в полный рост. И еще этот револьвер… Нет, конечно, я мог попытать судьбу. Мог ринуться навстречу опасности. Но не хотелось изображать из себя клинического идиота и самоубийцу. Я поднял руки еще на пару дюймов и постарался при этом выглядеть как можно миролюбивее и добродушнее. Лучше обойтись без излишнего героизма. Человек с револьвером ничего не сказал на это. Он выглядел совершенно спокойным. Теперь я различал блеск его зубов. Глаза смотрели не мигая. В этой улыбке, в голове, склоненной к плечу, в непринужденности позы – во всем было ощущение угрозы, угрозы тягостной, почти осязаемой. Было что-то ужасное, что-то пугающее неестественное и ненормальное в неподвижности этого типа, в его молчании, в этой хладнокровной, безразличной игре в кошки-мышки. Смерть была готова ворваться, запустить костлявую лапу в крохотную радиорубку. Несмотря на двух предков-шотландцев, я не верю в предчувствия, рок, обреченность, а к телепатии столь же способен, как куча железного лома. Но я чуял запах смерти в воздухе.

Мне кажется, мы оба совершаем ошибку, – сказал я. – Во всяком случае – вы. Может быть, мы с вами на одной стороне. Слова с трудом продирались через пересохшее горло, язык едва ворочался, но прозвучало это так, как я хотел – неторопливо, спокойно, правдоподобно. Возможно, он излишне недоверчив. Что ж, попробуем ему понравиться. Ничего. Жизнь продолжается.

Я кивнул на табурет, стоящий перед пультом: -Сегодня у меня был трудный денек. Ничего, если мы поговорим сидя? Я буду держать руки вверх, обещаю. Никакой реакции. Блеск глаз и зубов, свободная поза и железный револьвер в железной руке. Я почувствовал, что мои собственные руки пытаются сжаться в кулаки, и заставил их расслабиться; но я ничего не мог поделать с растущим во мне гневом, который родился в первую же минуту.

Я улыбнулся, надеясь, что делаю это достаточно дружелюбно и безобидно, и медленно двинулся к табурету. Я все время смотрел на этого парня, сердечная улыбка свела мне скулы до боли, руки сами собой поднялись еще выше. Из «Миротворца» можно уложить быка с шестидесяти ярдов, бог знает во что он превратит меня! Я старался даже не думать об этом – у меня лишь две ноги, и мне нужны обе.

И я сделал это, и ноги остались при мне. Я сел, по-прежнему держа руки вверх, и лишь тогда снова вздохнул. Оказывается, я затаил дыхание, не заметив этого, потому что на уме было совсем иное – костыли, смертельное кровотечение и прочие прелести, рожденные разыгравшимся воображением.

А кольт был все время так же неподвижен. Мушка не последовала за мной, когда я пересекал рубку, она упрямо смотрела в точку, где я стоял десять секунд назад. Я довольно быстро двинулся к этому револьверу – хотя назвать мое движение стремительным броском было бы преувеличением. Я вообще двигаюсь не слишком быстро, хотя и не достиг еще преклонного возраста, как полагает мой шеф, поручающий мне самую неблагодарную работу – считается, что она удается лишь благодаря тому, что я не спешу.

Питаюсь я хорошо, занимаюсь спортом, и даже если все страховые компании мира устроят медосмотр, их доктора дадут мне еще несколько лет жизни, но все-таки вырвать этот револьвер я не смог. Рука, похожая на мраморную, оказалась мраморной и на ощупь, только еще холоднее. Недаром я ощущал запах смерти только костлявая не бродила вокруг да около с косой наготове, она сделала свое дело и ушла, оставив безжизненное тело за пультом. Я выпрямился, убедился, что шторки на иллюминаторах задернуты, бесшумно запер дверь и включил верхний свет. В старых детективах о типичных английских убийствах редко возникают сомнения в том, когда именно , наступила смерть. После поверхностного осмотра и изрядной доли псевдомедицинских манипуляций добрый старый доктор отпускает запястье трупа и говорит: «Смерть последовала вчера в 23.57…» или что-то в этом роде.

Серьезный доктор из современного криминального романа сталкивается с большими трудностями. Вес, сложение, температура окружающей среды, причина смерти – все это столь сильно влияет на степень остывания трупа, что время убийства может лежать в пределах нескольких часов. Я вообще не доктор, уж тем более – не серьезный доктор, и все, что я мог сказать о человеке за пультом, это то, что он умер достаточно давно, чтобы трупное окоченение охватило его, и не настолько давно, чтобы оно вновь исчезло. Он закоченел, словно человек, замерзший насмерть зимой в Сибири. Он был мертв уже несколько часов. Сколько именно, я не имел понятия.

На рукаве у него было четыре золотых нашивки – значит, это был капитан. Капитан в радиорубке. Приходилось изредка видеть капитанов в радиорубке, но за пультом – никогда. Он сидел сгорбившись, склонив голову набок, опираясь затылком на китель, свисающий с крючка, ввинченного в переборку, а щекой – о стенку рубки. Трупное окоченение удерживало его в этой позе, но раньше, когда оно еще не наступило, он должен был упасть на пол или сползти вперед, на стол.

Не было никаких внешних признаков насилия, но поскольку было бы явной натяжкой предполагать, что он умер естественной смертью, что это от нее он пытался защититься своим «Миротворцем», я решил присмотреться внимательнее. Попробовал сдвинуть тело с кресла, но оно не поддавалось. Я потянул сильнее – послышался треск рвущейся материи, тело неожиданно распрямилось и упало на стол левым боком, а правая рука с зажатым в ней револьвером описала в воздухе дугу. Теперь я узнал, как он умер, – и почему не упал до сих пор. Он был убит оружием, которое пронзило позвоночник, и рукоять этого оружия зацепилась за карман кителя, висевшего на переборке, и удерживало тело.

По роду своей деятельности мне часто приходилось наблюдать людей, расставшихся с жизнью не по своей воле, но я впервые видел человека, убитого стамеской. Плотницкой стамеской с лезвием полудюймовой ширины, с виду обычной во всех отношениях, если не считать того, что на ее деревянную ручку была натянута рубчатая резиновая велосипедная рукоятка – на такой рукоятке невозможно обнаружить отпечатки пальцев. Лезвие вошло не меньше чем на четыре дюйма, н даже если оно было заточено как бритва, все же нужно было обладать немалой силой, чтобы сделать это. Я попробовал вытащить стамеску, но не смог. Так часто бывает и с ножами: кости или хрящи, разрушенные режущим инструментом, смыкаются вокруг стального лезвия, когда пытаешься вытащить его. Я не стал пытаться еще раз. Вполне возможно, убийца сам пробовал сделать это, но потерпел неудачу. Вряд ли он нарочно хотел оставить эту маленькую занозу. Может быть, ему помешали. Или у него имеется солидный запас полудюймовых стамесок, и он может себе позволить оставить часть из них в чьей-нибудь спине. Во всяком случае, мне она была не нужна. У меня было собственное оружие. Не стамеска, нет – нож. Я достал его из пластиковых ножен, пришитых к подкладке моей куртки возле самой шеи. Он не слишком внушителен с виду: четырехдюймовая рукоять и обоюдоострое трехдюймовое лезвие. Но это маленькое лезвие может с легкостью перерубить толстый манильский трос, а его острие – острие ланцета. Я посмотрел на нож, потом на внутреннюю дверь за пультом, которая вела в каюту радиста, достал из нагрудного кармана фонарик размером с авторучку, подошел к наружной двери, выключил верхний свет и замер в ожидании.

Как долго я стоял, не могу определить. Может, две минуты, а может и все пять. Чего я жду, я и сам не знал. Я говорил себе, что должен подождать, пока глаза привыкнут к полной темноте в рубке, но знал, что это неправда. Может быть, я ждал, что услышу какой-нибудь шум, еле различимый отголосок звука, может, ждал, что произойдет что-нибудь – все равно что. А возможно, я просто боялся открыть эту дверь в каюту. Боялся за себя? Не знаю. Не уверен. Возможно, я боялся того, что найду за этой дверью. Я переложил нож в левую руку – я не левша, но кое в чем одинаково хорошо управляюсь обеими руками, – и медленно обхватил пальцами ручку внутренней двери.

Мне потребовалось целых двадцать секунд, чтобы чуть-чуть приоткрыть дверь – настолько, чтобы протиснуться в щель. На последнем дюйме проклятые петли скрипнули. Это был тихий звук, который при нормальных условиях не услышишь с расстояния в два ярда, но для моих натянутых нервов он был подобен залпу шестидюймовок боевого корабля. Я окаменел как монумент. Слушая учащенные удары собственного сердца, я изо всех сил пытался заставить его утихомириться.

Если там внутри и был некто, желающий ослепить меня лучом фонаря и пристрелить, или проткнуть ножом, или проделать эту забавную шутку со стамеской, то времени у него было больше чем достаточно. Хватит. Можно позволить себе вдохнуть немного кислорода и проникнуть сквозь щель. Фонарик я держал на отлете в вытянутой правой руке. Тот, кто собирается убить человека с включенным фонариком, целится в точку непосредственно возле источника света, потому что обычно фонарь держат прямо перед собой. "Поступать так крайне опрометчиво, – объяснил мне много лет назад коллега, у которого извлекли пулю из верхней доли левого легкого. Поэтому, держа фонарь как можно дальше от корпуса, надеясь только на то, что реакция этого некто там, в каюте, хуже моей, я шагнул вперед и зажег фонарь.

Да, кое-кто был в каюте, но я ничего не узнал о его реакции. И ни о чем другом. Он не шелохнулся. Лежал лицом вниз с тем совершенно неподвижным видом, какой приносит лишь смерть. Я быстро обшарил каюту лучом света не толще карандаша. Мертвец был в одиночестве. Так же, как в радиорубке, здесь не было следов борьбы.

Не нужно было прикасаться к телу, чтобы определить причину смерти. Крови, что вытекла из полудюймовой раны на спине, было не больше чайной ложечки. Ее и не могло быть больше: когда позвоночник протыкается столь умело, сердце останавливается почти мгновенно. Небольшое внутреннее кровотечение и все. Занавески были задернуты. Я исследовал каждый фут палубы, и переборок и мебели при помощи фонаря. Не знаю, что я рассчитывал обнаружить. Ничего ровным счетом. Я вышел, закрыл за собой дверь и обыскал радиорубку с тем же результатом. Больше здесь делать было нечего, я нашел все, что хотел найти – все, что хотел найти меньше всего ни свете. Не было необходимости смотреть на лица мертвецов. Я знал эти лица так же хорошо, как и то, что каждое утро смотрит на меня из зеркальца для бритья. Семь дней назад они обедали со мной и нашим шефом в Лондоне, и они были уверены и спокойны, как только могут быть спокойны люди их профессии – даже когда жизнь поворачивается к ним светлой стороной, привычная осторожность проглядывает сквозь внешний покой, потому что настоящий покои не для них. Я не сомневаюсь, что они и на этот раз были уверены и осторожны, но недостаточно осторожны, и теперь они успокоились навеки. То, что с ними произошло, непременно случается с людьми нашей профессии и однажды случится и со мной. Не имеет значения, насколько ты силен и бесстрашен, рано или поздно встретишь кого-то умнее, сильнее и бесстрашнее тебя. И этот кто-то будет держать в руке полудюймовую стамеску, невероятно трудные годы твоих побед, успехов, достижений превратятся в ничто, потому что ты и не заметишь, как он придет.

И я послал их на смерть. Не намеренно, не сознательно, но последнее слово было за мной. Это были моя идея, мое творение, только мое, но я опроверг все доводы и уговорил нашего недоверчивого и весьма скептичного шефа, я добился, если и не энтузиазма, то хотя бы неохотного согласия. И я сказал этим двоим – Бейкеру и Дельмонту, – что, если они будут играть мою игру, ничто им не угрожает, и они поверили мне слепо, и играли мою игру, и вот они лежат мертвые передо мной . Никаких сомнений, джентльмены, положитесь на меня, только не забудьте предварительно составить завещание…

Больше здесь делать было нечего. Я послал двух человек на смерть, и этого уже не переменить. Пора уходить.

Я открывал наружную дверь так, как вы открывали бы дверь в подвал, зная, что он битком набит кобрами и тарантулами. Так, как вы открывали бы эту дверь, потому что я открыл бы ее не задумываясь, если бы знал, что кобры и тарантулы – единственные обитатели этого корабля. Как безопасны и добродушны эти маленькие гады по сравнению с теми представителями homo sapiens, которые разгуливали по палубе сухогруза «Нантсвилл» этой ночью.

Когда дверь открылась полностью, я еще долго стоял на пороге. Долго стоял, не шевеля ни единым мускулом, почти не дыша; когда стоишь вот так, кажется, что за минуту проходит полжизни. Единственное, что жило во мне, – это уши. Я все стоял и слушал. Слышно было, как бьются волны о борт корабля, время от времени – низкое металлическое громыхание, когда «Нантсвилл» отрабатывал машиной против ветра на якоре, завывание ночного ветра, раз донесся хриплый одинокий вскрик кроншнепа. Голоса безлюдья, безопасности, голоса ночи и природы. Не те голоса, что я пытался обнаружить. Эти были просто частью ночной тишины. А чужих голосов, голосов тревожных, угрожающих, опасных не было. Ни звука дыхания, ни осторожных шагов на палубе, ни шороха одежды – ничего. Если кто и караулил меня здесь, то он обладал терпением и осторожностью духа, а я не боялся духов в эту ночь, я боялся человека – человека с ножом, револьвером или со стамеской в руках. Без единого звука перешагнул я через порог. Мне не доводилось спускаться ночью по Ориноко в открытом каноэ, никогда тридцатифутовая анаконда не бросалась на меня с дерева, чтобы задушить своими кольцами, тем не менее я с легкостью могу описать, какое при этом возникает ощущение, Поистине звериная энергия и дикая свирепость пары огромных рук, охвативших мою шею, были ужасающи.

Я что было сил ударил назад правой ногой, но этот парень не хуже меня знал правила игры. Его правая, двигаясь быстрее и мощнее моей, врезалась сзади в мою голень. Нет, это был не человек, это был кентавр, да еще подкованный самыми крупными подковами в мире. Мне даже не показалось, что нога моя сломана, – ощущение было такое, что ее отрубило напрочь. Левый носок его упирался в мою левую пятку – я попытался наступить на него, вложив всю энергию в этот удар, но когда моя ступня опустилась, его ноги там уже не было. Я был обут лишь в тонкие резиновые купальные тапочки, и боль от удара пяткой о стальную палубу пронзила меня насквозь. Тогда я поднял руки и попытался сломать ему мизинцы, но он и об этом все знал: пальцы были сцеплены в стальное кольцо, костяшки указательных пальцев давили на сонную артерию. Разумеется, я не был первым, кого он придушил, и мне надо было действовать поскорее, чтобы не пополнить список его жертв. В ушах у меня уже шумело, будто из них выходил воздух под большим давлением, цветные пятна и полосы мелькали перед глазами.

В первые несколько секунд меня спасли поднятый воротник и стоячая прорезиненная манжета скафандра, который был на мне под обычным костюмом. Но только на несколько секунд, не более.

Я резко согнулся. Теперь половина его веса пришлась мне на спину, причем его хватка ничуть не ослабла, но он все же постарался убрать свои ноги как можно дальше назад – должно быть, решил, что я попытаюсь ухватить его за ногу. Уловив миг, когда он потерял равновесие, я развернулся спиной к морю. После этого я стал отступать – шаг, другой, третий – прибавляя скорость с каждым шагом. «Нантсвилл» не может похвастать красивым тиковым фальшбортом, все, что у него есть, – это ограждение из цепей, так что наш общий вес пришелся на очень небольшую площадь в том месте, где спина моего душителя обрушилась на верхнюю цепь. Но я не услышал никаких воплей, даже вздоха, даже приглушенного вскрика. Может быть, я имел дело с глухонемым? Я слышал о нескольких глухонемых, обладающих феноменальной силой. Видимо, природа хотела дать им какую-то компенсацию за увечье.

Однако ему пришлось разжать свои тиски и побыстрее ухватиться за цепь, чтобы не свалиться за борт, в холод черных вод Лох-Гурона. Я отскочил и повернулся к нему лицом, прижавшись спиной к переборке радиорубки. Мне позарез нужна была опора – пока не прояснится в идущей кругом голове, пока не появятся признаки жизни в онемевшей правой ноге.

Теперь я мог видеть его. Неясно – для этого было слишком темно, – но все же можно было различить белые пятна липа, рук, контуры его фигуры.

Я ожидал увидеть этакого гиганта величиной с башню, но он не был великаном, насколько можно было верить моим глазам, перед которыми все расплывалось. Фигура его казалась коренастой и плотно сбитой, но и только. Он был даже меньше меня. Правда, это ничего не значит. Я достал нож, держа его перед собой так, чтобы лезвие было прикрыто ладонью.

Он подошел ко мне сбоку, чтобы я не мог ударить его ногой, правая рука его была вытянута. У него одно было на уме: ухватить меня за горло. Я дождался, пока его рука окажется в нескольких дюймах от моего липа, я резко выбросил вверх свою правую руку. Наши руки столкнулись, лезвие ножа врезалось прямо в середину его ладони.

После этого он уже не смог оставаться безмолвным. Послышалось три коротких непечатных слова, оскорбительных по отношению к моим предкам, и он быстро отскочил, вытирая кисть об одежду, а затем принялся облизывать ее с обеих сторон и при этом стал похож на какого-то зверя.

–Итак, у маленького человечка есть маленький ножичек, не так ли? – мягко сказал он.

Звук его голоса подействовал на меня как удар. При такой первобытной силище я ожидал встретить ум и голос пещерного человека, но он говорил ровным, приятным голосом, без малейшего акцента; это была речь культурного, образованного джентльмена с юга Англии.

– Мы, должны забрать у него ножичек, не правда ли? – Он повысил голос. – Капитан Имри!

– Заткнись, болван! – раздался с кормы гневный, требовательный голос. – Ты хочешь, чтобы…

– Не волнуйтесь, капитан. – Он не сводил с меня глаз. – Я держу его. Здесь, около радиорубки. Он вооружен. Ножом. Сейчас я попробую его отобрать.

– Ты его поймал? Поймал? Хорошо, хорошо, хорошо! – Это был голос человека, который потирает руки: это был также голос немца или австрийца, говорящего по-английски. Это гортанное «карошо» вместо «хорошо» ни с чем не спутаешь. – Будь осторожен. Этот мне нужен живым. Жак! Генри! Крамер! Давайте все. Быстро! На мостик. К радиорубке! – Живым, – приятным голосом сказал человек, стоящий передо мной, – это может означать и не совсем мертвым. – Он слизнул с ладони. – Или ты будешь вести себя мирно и сам отдашь нож? Я бы тебе посоветовал…

Дальше я не стал слушать. Это старый прием. Разговариваешь с противником, который вежливо ждет, пока ты выскажешься, и ему в голову не приходит, что посреди замысловато закрученной фразы, когда он, успокоенный мнимой безопасностью, меньше всего этого ожидает, ты вдруг ударить его в живот. Не очень честно, зато эффективно, и я не собирался испытывать эффективность этого приема на себе. Я не знал, как он попытается приблизиться ко мне, но предполагал, что это будет прыжок ногами или головой вперед, и если он собьет меня на палубу, то мне уже не встать. По крайней мере, без посторонней помощи. Я быстро шагнул вперед, примерно в футе от его лица включил свой фонарик и, увидев, как его ослепленные светом глаза на миг закрылись, ударил.

Удар был не так силен, как обычно, если учесть, что правая нога до сих пор казалась мне сломанной, не был он и точен, поскольку было темно, но при всем при том его было достаточно, чтобы заставить этого парня кататься по палубе. Потом он замер, держась за живот обеими руками. В конце концов оказалось, что и он такой же человек, как и все. Я видел, как блестят его глаза, хотя и не мог различить, что они выражают. Не очень-то мне хотелось это понять. Помню, однажды я видел в зоопарке гориллу, здоровенное черное чудовище, которое развлекалось тем, что скручивало восьмеркой оси от вагонеток. Дожидаться, пока этот парень придет в себя, было примерно то же самое, что забраться к той горилле в клетку. Я не стал ждать. Прихрамывая, я забежал за угол радиорубки, взобрался по спасательному плоту и распластался на верхней палубе.

На трапах, ведущих к мостику, показались бегущие фигуры, некоторые с фонарями. Они перекрыли мне путь к спасению – на корму, к веревке с покрытым резиной крюком, по которой я забрался на борт. И тут, когда темнота и скрытность нужны были больше всего, кто-то включил габаритные огни, среднюю и носовую палубы залило ослепительным белым светом. Одна из дуговых ламп на массивном кронштейне оказалась чуть впереди того места, где я лежал. Я почувствовал себя столь же заметным, как муха, прилипшая к белоснежному потолку. Я прижимался к палубе, будто хотел вдавиться в настил.

Они уже были возле кают-компании и радиорубки. Я услышал возгласы удивления в проклятия и понял, что они нашли раненого. Его голоса не было слышно, видимо, он еще не мог говорить. Отрывистый властный голос с немецким акцентом подал команду: – Молчать! Жак, у тебя с собой автомат? – Да, капитан. У Жака был уверенный голос, в других обстоятельствах я назвал бы его ободряющим, но только не теперь. . – Иди на корму. Встань у входа в салон и смотри вперед. Перекрой среднюю палубу. Мы пройдем на бак и оттуда двинемся цепью на корму и выгоним его на тебя. Если он тебе не сдастся, стреляй по ногам. Я хочу получить его живым.

О боже, это было похуже, чем кольт «Миротворец». Тот по крайней мере делает только один выстрел за раз. Я понятия не имел, что за автомат у Жака, возможно, из тех, что стреляют очередями по дюжине разрывных пуль, а то и больше. Мышца бедра у меня снова онемела, но теперь это была просто рефлекторная реакция.

– А если он прыгнет за борт, сэр?

– Нужно ли тебе объяснять, Жак?

– Нет, сэр.

Я был не глупее Жака. Мне тоже не нужно было ничего объяснять. У меня осталась минута, не более, потом будет уже поздно. Я осторожно пополз в сторону правого борта, подальше от площадки, с которой капитан Имри отдавал распоряжения своим людям, беззвучно спустился на среднюю палубу и двинулся к рулевой рубке. Мне не нужен был фонарь, потоки света от дуговых ламп обеспечивали иллюминацию, какую можно было только пожелать. Оглядевшись, я увидел то, что мне было нужно, металлический ящик с сигнальными ракетами.

Два быстрых надреза ножом и сняты веревки, которыми ящик крепился к палубе. Один кусок веревки длиной около десяти футов я привязал к ручке ящика. Потом быстро вытащил из куртки пластиковый пакет, сбросил куртку и резиновые яхтсменских штаны, надетые поверх водолазного снаряжения, засунул их в пакет и привязал его к поясу. Куртка и штаны сослужили свою службу. Фигура в резиновом скафандре, с которого капает вода, сразу вызвала бы подозрение, в то время как в обычной верхней одежде я мог бы в сумерках сойти за члена экипажа и преодолеть вдвое большее расстояние на палубе «Нантсвилла». Но теперь маскировка была не нужна. Пригибаясь, я перебрался из рулевой рубки на правое крыло капитанского мостика. Встал на самом краю и выпрямился. Приходилось рисковать – сейчас или никогда! – уже слышно было, как экипаж начал прочесывать судно. Я поставил ящик с ракетами на перила, потом опустил его вниз на полную длину веревки и стал медленно раскачивать из стороны в сторону, как лотовый перед забрасыванием лота.

Ящик весил по меньшей мере сорок фунтов, но я не обращал внимания на тяжесть. Амплитуда маятника все увеличивалась. Теперь при каждом взмахе он отклонялся на сорок пять градусов это был максимум того, что я мог получить. Время мое истекало, я чувствовал себя заметным, как акробат на трапеции в свете дюжины прожекторов, и столь же уязвимым. Когда ящик в последний раз качнулся в сторону кормы, я расцепил руки, отпустил веревку и рухнул на палубу, за брезент, который натягивают на мостике в штормовую погоду. Уже падая, я вспомнил, что забыл продырявить проклятый ящик, не было никакой уверенности в том, утонет он или будет плавать. Я был уверен лишь в одном – беспокоиться об этом было уже поздно. Я услышал крик – он раздался в футах двадцати-тридцати от меня, ближе к корме. Я был уверен, что увидели меня, но сам никого не видел, Второй крик был громче и отчетливее, я узнал голос Жака.

– Он прыгнул за борт, – кричал он. – Правый борт, между кормой и мостиком. Быстрее фонарь!

Он, по-видимому, стоял на корме, как ему было приказано, и увидел, как падает что-то темное, услышал всплеск и сделал свои выводы. Противник, который быстро соображает, опасен, а Жак оказался как раз из таких. В какие-нибудь три секунды он объяснил своим приятелям все, что им требовалось знать: что случилось, где и как он собирается действовать, чтобы понаделать во мне дырок.

Люди, которые уже двинулись на поиски, теперь бежали на корму, топая по палубе прямо под тем местом, где я лежал на крыле мостика.

– Ты его видишь, Жак? – послышался спокойный голос капитана Имри.

– Нет еще, сэр.

– Он скоро всплывет. – Я бы хотел, чтобы это прозвучало не так уверенно. – Прыжок вроде этого должен вышибить из него почти весь воздух. Крамер, возьми двоих и в шлюпку. Возьмите фонари, светите вокруг. Генри, ящик с гранатами. Карло, на мостик, живо. Включи поисковый прожектор по правому борту.

Я не подумал о шлюпке, что уже плохо само по себе, но гранаты! Я почувствовал холодок. Я знаю, что может сделать даже самый слабый подводный взрыв с человеческим телом, это в двадцать раз опаснее, чем такой же взрыв на суше. А мне надо, обязательно надо лезть в воду. Но по крайней мере я могу кое-что сделать с поисковым прожектором, который светит прямо над моей головой. Силовой кабель от него я держал в левой руке, нож в правой и уже готов был ввести в соприкосновение одно с другим, когда моя голова перестала думать об этих чертовых гранатах и вновь начала работать. Черт побери – перерезать этот кабель значило примерно то же, что поклониться с того места, где я прятался, и завопить: «Я здесь, идите и берите меня!» Тот же эффект будет, если шарахнуть этого Карло по затылку, когда он поднимется на мостик. Нет, таких типов дважды не одурачишь. Прохромав кое-как через рулевую рубку, я вышел на другое крыло мостика, сполз по трапу на палубу и побежал на бак. На баке никого не было. Я услышал крик и звук очереди – несомненно Жак со своим автоматом. Или ему показалось, что он что-то увидел, или ящик всплыл на поверхность, и он принял его за меня в темноте? Должно быть, последнее – вряд ли бы он стал расходовать боеприпасы впустую. В любом случае я должен на него молиться. Если они будут думать, что я пошел ко дну, дырявый как выдержанный сыр, то не станут искать меня здесь.

Я выбрался через трубу клюза, подтянулся и ухватился за якорную цепь. Международная ассоциация атлетов должна была в эту ночь остановить свои секундомеры и зафиксировать мой мировой рекорд в лазании по якорной цепи. Мой акваланг, грузы и ласты были там, где я их оставил – привязаны к концу оси руля. «Нантсвилл» сидел в воде неглубоко, и конец оси руля был не слишком далеко от поверхности. Надевание акваланга при порывистом ветре и сильном приливном течении не самое легкое занятие, но меня подгоняли мысли о Крамере и его гранатах. Кроме того, предстоял еще длинный путь, и следовало проделать множество дел, когда я достигну места назначения.

Я слышал, как запускали и глушили мотор спасательной шлюпки, как она кружила возле правого борта, но ни разу она не подошла ко мне ближе чем на сотню футов. Больше они не стреляли, и, по-видимому, капитан Имри решил не использовать гранаты. Я закрепил грузы на талии и нырнул в спасительный мрак. Светящийся компас указывал мне направление. Через пять минут я вынырнул на поверхность, чтобы оглядеться, а еще через пять ступил на каменистый берег островка, где спрятал свою резиновую лодку.

Я вскарабкался на каменистый берег и посмотрел назад. «Нантсвилл» был весь в огнях. Поисковый прожектор все светил вниз, шлюпка все кружила подле корабля. Слышно была, как клацает о борт поднимаемый якорь. Я спустил на воду резиновую лодку, забрался в нее, вставил короткие весла и стал грести на зюйд-вест. Я все еще был в пределах досягаемости поискового прожектора, но шансы обнаружить черную фигуру в ннзкосидящей черной резиновой лодке в этих мрачных волнах были, безусловно, невелики.

Спустя милю я вынул весла и запустил подвесной мотор. Вернее, попытался запустить. Подвесные моторы у меня всегда прекрасно работают, кроме тех случаев, когда я устал, вымок и замерз. Когда они действительно нужны, они никогда не работают. Поэтому я снова взялся за эти весла-обрубки и греб, и греб, и греб, и казалось, что я греб целый месяц. Я возвратился на «Файркрест» в десять минут третьего утра.

Глава 2
Вторник. Три часа утра – рассвет

– Калверт? – Голос Ханслетта едва слышен был во мраке. Да. – Я мог скорее вообразить его фигуру на палубе «Файркреста», чем разглядеть ее на фоне черного ночного неба. Тяжелые облака накатывались с зюйд-веста, скрывая последние звезды. Большие, тяжелые капли холодного дождя покрыли брызгами поверхность моря.

– Дай мне руку, нужно поднять лодку на борт.

– Все в порядке?

– Потом. Сначала покончим с лодкой.

Я вскарабкался по штормтрапу, держа фалинь лодки в руке. Когда мне пришлось поставить правую ногу на планшир, ее пронзило нестерпимой болью.

– И побыстрее. Скоро к нам пожалует целая компания.

– Ах вот как, – задумчиво промолвил Ханслетт. – Дядюшка Артур будет очень доволен.

На это я ничего не сказал. Вряд ли тот, кто нас нанял, контр-адмирал сэр Артур Эрнфорд-Джейсон, кавалер ордена Бани и множества других, будет доволен. Мы затащили мокрую лодку на борт, сняли мотор и бросили все это на баке.

– Дай мне пару водонепроницаемых мешков, – сказал я. – Затем начинай выбирать якорную цепь. Но только тихо – сними храповик и накрой рундук брезентом.

– Мы отходим?

– Мы сделаем это, если что-нибудь почуем. А пока будем стоять. Просто поднимем и опустим якорь.

Спустя некоторое время Ханслетт вернулся с мешками, куда я засунул спущенную резиновую лодку, акваланг с грузами, водонепроницаемые часы с большим циферблатом, наручный компас и глубиномер, В другой мешок я спрятал подвесной мотор, подавив желание швырнуть эту проклятую штуковину прямо за борт. Вообще-то такой мотор сам по себе не может вызвать подозрений, но у нас был уже один, закрепленный на деревянной шлюпке, что висела на корме.

Ханслетт включил электрическую лебедку и начал медленно выбирать якорную цепь. Электрическая лебедка работает довольно бесшумно, но при поднятии якоря в четырех местах возникает настоящий грохот: гремит цепь, проходя через трубу клюза, щелкает на каждом звене храповой механизм, гремит барабан, наматывая цепь, и, наконец, клацают звенья цепи, падая в цепной ящик. С клюзом ничего не поделаешь, но если отключить храповик, а барабан и цепной ящик укрыть тяжелым брезентом, уровень шума станет на удивление низким. Притом ближайшее судно стояло на якоре по крайней мере в двухстах ярдах от нас – мы вовсе не стремились к тесному соседству в гавани. И без того мы чувствовали себя не слишком уютно в непосредственной близости от Горбея, но отойти подальше не имели возможности: теперешняя глубина в двадцать морских саженей была предельно допустимой при той длине якорной цепи, какой мы располагали.

Я услышал щелчок, когда Ханслетт наступил на палубный замок храповика.

– Она ходит вверх-вниз.

– Включи пока храповик. Если цепь будет проскальзывать, мне оторвет руку. Куском линя я привязал мешки к якорной цепи, потом перебросил их за борт так, чтобы они свободно повисли на цепи. – Я держу их, – сказал я. – Сними цепь с барабана, мы будем отдавать ее вручную. Сорок морских саженей это двести сорок футов цепи, и после того, как мы забросили этот «лот», сил у меня не осталось совсем. Жгучая боль пронизывала шею, с йогой было еще хуже, я кроме того, я смертельно продрог. Я знаю множество способов заиметь красивый здоровый румянец, но работа в одном нижнем белье в холодную, сырую, ветреную ночь на Западных островах, в их число не входит. Но и эта работа, наконец, кончилась, и мы могли спуститься в каюту. Если кому-то захочется узнать, что привязано к нашей якорной цепи, ему потребуется жесткий скафандр для работы на большой глубине. Ханслетт толкнул дверь салона, повозился в темноте, поправляя тяжелые вельветовые занавеси, и после этого зажег маленькую настольную лампу. Она не давала много света, и мы до опыту знали, что этот свет не проникает сквозь вельвет. Меньше всего мне хотелось бы демонстрировать, что мы бодрствуем посреди ночи.

Тебе следует купить другую рубашку, – сказал Ханслетт. – У этой слишком тесный воротник. Оставляет полосы.

Я перестал растираться полотенцем и взглянул на себя в зеркало. Даже при скудном освещении шея моя выглядела ужасно. Она вся распухла и потемнела, были видны четыре жуткого вида синяка там, где пальцы глубоко впивались в кожу. Синяки были разноцветные – синий цвет, зеленый, пурпурный – и не похоже было, что они скоро пройдут. – Он схватил меня сзади. До этого он все время тренировался в убийствах и, кроме того, был олимпийским чемпионом по поднятию тяжестей. И еще мне кое в чем «повезло». На нем были тяжелые ботинки. Я изогнулся в посмотрел вниз на свою икру. Синяк был куда больше, чем те, что на шее, и если в нем и недоставало какого-то цвета радуги, то сразу и не скажешь какого. Поперек икры тянулась глубокая рана, и кровь медленно стекала по всей ее длине.

Ханслетт с интересом разглядывал все это.

– Если бы на тебе не было такого тесного костюма, ты бы умер от потери крови. Давай я тебя перевяжу.

– Нет, обойдусь и без перевязки. Лучше стакан шотландского виски. Не трать времени… – Я попробовал шагнуть. – О черт! Да, пожалуй, лучше перевязать – мы не можем заставлять наших гостей шлепать по лодыжки в крови.

– Ты уверен, что будут гости?

– Я ожидал встретить их на пороге, когда возвращался на «Файркрест». Гости непременно будут. Кто бы они не были, эти парни на борту «Нантсвилла», но они не дураки. За это время они должны были уяснять, что на резиновой лодке я далеко не уйду. И они должны понимать, что никто не будет просто так совать нос на чужой корабль и обыскивать его. Местные воры не рискнут лезть за добычей на борт стоящего на якоре корабля, это, во-первых. Во-вторых, местные не полезут через Бойл-нан-Уам -Пасть могилы – и при дневном свете, а ночью и подавно. Даже в лоции сказано, что это место имеет дурную репутацию. В третьих, никакой местный ворюга не смог бы забраться на борт тем же путем, что я, не стал бы так вести себя на борту, и не сумел бы удрать, как удрал я. Местный давно был бы уже мертв. – Я бы не удивился. Ну и?.. – Значит, мы не местные. Мы чужаки, И мы не могли остановиться в каком-нибудь отеле или пансионе – слишком на виду, сковывает свободу перемещения. Конечно же, у нас есть судно. А где теперь должно быть наше судно? Только не к северу от Лох-Гурона, поскольку недавно радио сообщило о том, что юго-западный ветер достиг шести баллов и вскоре усилится до семи. Ни один корабль, если только его команда не рехнулась, не будет болтаться сейчас у подветренного берега. Единственная подходящая якорная стоянка находится в другом направлении, в сорока милях южнее пролива, то есть в Торбее. И это всего лишь в четырех – пяти милях от того места в устье Лох-Гурона, где стоит «Нактсвилл». Так где они будут нас искать? – Я бы искал судно, стоящее на якоре в Торбее. Какой пистолет тебе дать? -Мне не нужно никакого пистолета. И тебе тоже не нужно. Люди вроде нас с тобой не носят оружия. – Морские биологи оружия не носят, – кивнул он. – Работники Министерства сельского хозяйства и рыболовства оружия не носят. Гражданские служащие вне подозрений. Только нужно хорошо это разыграть. Ты будешь начальником экспедиции.

– Я не чувствую себя достаточно сообразительным для этого. Более того – у меня мало шансов остаться и впредь твоим начальником. После того, как дядюшка Артур услышит все, что я ему должен сказать.

– Но мне-то ты еще ничего не сказал. – Он кончил обматывать мою ногу бинтом и затянул его. – Ну как? Я попробовал встать. -Лучше. Благодарю. Будет еще лучше, когда ты вытащишь пробку из этой бутылки. И давай-ка влезем в пижамы – если нас застанут одетыми посреди ночи, это вызовет некоторое недоумение.

Я стал вытирать полотенцем голову так энергично, как только позволяла мне усталость. Один мокрый волос на моей голове может показаться столь подозрительным, что кое у кого глаза на лоб вылезут.

Нечего и объяснять тебе, что дела плохи, – сказал я Ханслетту. Он налил мне большую порцию, себе поменьше и добавил воды в оба стакана. Такой вкус бывает у шотландского виски только тогда, когда вы проплыли под водой и в лодке несколько часов и при этом вас могли прикончить в любую минуту. – Туда я добрался спокойно. Прятался за мысом Каррара-пойнт, пока не стемнело, а затем стал грести к Бох-Нуад. Там я оставил лодку и поплыл под водой, пока не наткнулся на корму корабля. Да, это был «Нантсвилл». Название и флаг были другие, мачту убрали, белоснежные надстройки выкрасили в серый цвет, но это был он. Но дьявол так подстроил, что именно а это время начался отлив, и мне пришлось минут тридцать бороться с течением. Иногда можно прямо-таки возненавидеть все эти приливы и отливы!

– Говорят, здесь самый сильный отлив на Западном побережье, сильнее, чем в Карибском море.

– Я бы предпочел, чтобы их сравнивал кто-нибудь другой. Мне пришлось целых тридцать минут набираться сил, прежде чем я смог вскарабкаться по канату.

– Тебе еще повезло.

– Было почти темно. Кроме того, – добавил я с горечью, – они приняли лишь обычные меры предосторожности, поскольку им и в голову не могло прийти, что на этот раз они имеют дело с сумасшедшим. На корме было лишь два или три человека. И вообще на борту их всего семь или восемь. Весь основной экипаж исчез.

– И никаких следов?

– Никаких. Нет ни живых, ни мертвых ,никаких следов. Дальше мне крепко не повезло. Я уже собирался пройти на кормовой надстройки ни мостик, но тут натолкнулся на кого-то. Я отпрянул и что-то пробормотал, тот ответил – я не понял что. Я крался за ним до кормы. На камбузе он снял телефонную трубку и заговорил с кем-то быстро и встревоженно. Он говорил, что один из членов прежнего экипажа спрятался и теперь пытается бежать. И я не мог помешать ему – разговаривая, он смотрел на дверь и держал наготове винтовку. Надо было поторапливаться. Я полез на мостик…

…Мистер Калверт, вы, наверное, хотели проверить на прочность свою дурацкую голову?

Дядюшка Артур высказался бы похлеще. Но это был мой единственный шанс, другого не было. Кроме того, если они решили, что я перепуганный насмерть член прежней команды, им нечего было так уж сильно беспокоиться. Вот если бы тот парень увидел меня в водолазном скафандре, с которого льется вода, он бы на месте сделал из меня дуршлаг. Но он не сделал этого. Пробираясь вперед, я без приключений миновал еще один пост наверное часовой покинул мостик до того, как была поднята тревога. На мостике я не стал задерживаться. Я прошел на правый борт и спрятался под чехлом лебедки. Минут десять вокруг было сущее столпотворение и сияние огней, затем они все бросились на корму. Видимо, они решили, что я все еще прячусь там. Я прошел через все помещения командного состава – никого. В одной каюте, думаю, что механика, был полный разгром, ковер покрыт пятнами засохшей крови. Чуть дальше, в каюте капитана койка была вся пропитана кровью…

– Их же предупредили, чтобы они не оказывали сопротивления!

– Я знаю. Потом я нашел Бейкера и Дельмонта.

– Вот оно как, Бейкера и Дельмонта. – Ханслетт опустил глаза, разглядывая свои стакан. Хотел бы я, бога ради, чтобы на его мрачном лице было хоть какое-то выражение.

– Дельмонт, видимо, в последнюю минуту пытался подать сигнал бедствия. Им было приказано сделать это только в крайнем случае, значит, их раскрыли. Он был убит ударом в спину полудюймовой стамеской, после чего его отволокли в каюту радиста – она соединяется с радиорубкой. А потом в радиорубку пришел Бейкер. Он был в кителе капитана – последняя отчаянная попытка замаскироваться. У него был револьвер, но Бейкер ждал опасности не с той стороны, и револьвер его смотрел не туда, куда нужно… Та же самая стамеска в спине. Ханслетт налил себе еще. Много больше, чем в первый раз. Ханслетт иногда может здорово пить. Он проглотил половину виски одним махом.

– И конечно, они не все убежали на корму, – сказал он. – Наверняка оставили комиссию для организации торжественной встречи.

– Да, и комиссия оказалась сообразительной. И очень опасной. Похоже, эти парни классом выше, чем мы. По крайней мере – выше меня. Комиссия состояла из одного человека, двоих мне было бы лишку. Я уверен, что это он убил Бейкера и Дельмонта. То, что я уцелел, это такое везение… больше такого не будет.

– Ну, удрал-то ведь ты, а не твоя удача.

А удача Бейкера и Дельмонта удрала. Я знаю, он винит во всем меня. Я уверен, что и Лондон будет считать виноватым меня. Я и сам так считал. У меня был небольшой выбор. Больше некого было винить.

– А ты не думаешь, – спросил Ханслетт, – что дядюшка Артур…

– Дьявол с ним, с дядюшкой Артуром! Кто сейчас думает о дядюшке Артуре! Как, по-твоему, что я сейчас чувствую?

Я впал в ярость, я прямо излучал ее. Впервые какое-то трепетное выражение промелькнуло на лице Ханслетта. Я не ожидал от него ни малейшего проявления чувств. – Я не о том, – сказал он. Я о «Нантсвилле». Теперь мы уверены, что это «Нантсвилл», мы знаем его новое название и флаг. Кстати, какое?

– "Альта Фиорд", Норвегия. Но это не имеет никакого значения.

– Это имеет значение. Мы радируем дядюшке Артуру…

– И наши гости обнаружат нас в машинном отделении с наушниками на голове. Ты спятил?

– Черт возьми, ты так уверен, что они явятся?

– Да, я так уверен. И ты тоже. Ты сам сказал.

– Я только признал, что они явятся именно сюда. Если явятся.

– Если явятся, если явятся! Боже милостивый, да они уверены, что я был на корабле несколько часов. Что я мог узнать их имена и составить полное описание каждого из них. Так получилось, что я никого не смог рассмотреть, но они об этом не знают! Они-то уверены, что их приметы будут переданы в Интерпол. Наверняка среди них есть такие, на которых уже имеется досье. Они слишком умны для новичков. Кое-кто наверняка известен полиции.

– Тогда они в любом случае опоздали. Ты уже мог сообщить. – А зачем им единственный свидетель, который может их опознать?

– Я думаю, лучше нам достать оружие.

– Нет.

– Ты не обидишься, если я тебе кое-что посоветую?

– Валяй.

– Бейкер и Дельмонт. Подумай о них.

– Я только о них и думаю. Ты не обязан оставаться здесь. Он поставил свой стакан. Так спокойно и аккуратно, словно просто собрался пойти спать. На его мрачном лице уже второй раз за десять минут появилось выражение, которое я не назвал бы воодушевляющим. Затем он поднял свой стакан и ухмыльнулся.

– Ты соображаешь, что говоришь? – сказал он ласковым голосом. – Тебе, видимо, повредили шею, поэтому у тебя нарушено кровоснабжение мозга. Ты же не справишься и с плюшевым медвежонком! Кто, кроме меня, присмотрит за тобой, если эти ребята и в самом деле начнут свои игры?

– Извини, – сказал я. Вообще-то я так и думал. Я работал с Ханслеттом раз десять за последние десять лет и хорошо знал его, поэтому было глупо с моей стороны говорить такие вещи. Пожалуй, единственное, на что Ханслетт не способен, это бросить вас в минуту опасности. – Ты что-то говорил о дядюшке?

– Да. Мы знаем, где находится «Нантсвилл». Дядюшка может послать военный корабль следить за ним по радару, если…

– Я знаю только, где он находился. Они подняли якорь, как только я удрал. Так что сейчас он может быть в ста милях отсюда – в любом направлении.

– Но нам известно, как он теперь выглядит.

– Я же сказал, что это не имеет никакого значения. Завтра он будет выглядеть иначе. «Хокомару» из Иокогамы, с зелеными бортами, японским флагом и другими мачтами.

– А воздушная разведка? Мы можем…

– К тому времени, когда будет организована воздушная разведка, понадобится охватить район площадью в двадцать тысяч квадратных миль. Плюс низкая облачность – значит, они будут летать низко под облаками. Это уменьшит радиус видимости на девяносто процентов. Да еще этот дождь… Ни одного шанса из ста, даже из тысячи. А если они обнаружат их локатором, что тогда? Дружеская радиограмма от пилота? Больше он ничего не сможет сделать…

– А флот? С самолета можно вызвать корабли.

– Какие корабли? Из Средиземного моря? Или с Дальнего Востока? У флота очень мало свободных кораблей и нет ни одного в этом районе. Пока хоть какое-нибудь военное судно появится в поле зрения, пройдет еще одна ночь, и «Нантсвилл» опять будет черт знает где. Но даже если военный корабль настигнет его, что тогда? Потопить его артиллерийским огнем – может быть, с двадцатью пятью членами прежнего экипажа в трюме?

– А абордажная команда?

– Тогда тех же двадцать пять человек выстроят на палубе, приставят им к затылкам пистолеты, и капитан Имри и его головорезы вежливо спросят наших ребят, что они, по их мнению, сделают в следующее мгновение.

– Я пошел надевать пижаму, – сказал Ханслетт устало. У двери он помедлил, оглянулся. – Если «Нантсвилл» ушел, то и его экипаж – новый экипаж – ушел тоже, и у нас не будет сегодня гостей. Ты так не думаешь?

– Нет.

– По правде говоря, я и сам в это не верю…

Они появились в четыре двадцать утра. Они подошли спокойно, соблюдая все правила, в строго официальном стиле. Они были на борту почти сорок минут, и до тех пор, пока они не отчалили, я все еще не был уверен, они это или нет. Ханслетт пришел в мою маленькую каюту, находящуюся в носовой части по правому борту, включил свет и растолкал меня.

– Вставай, – сказал он громко. – Ну давай же! Вставай!

Я не спал. Я не сомкнул глаз с той минуты, как лег. Я застонал, затем открыл якобы затуманенные сном глаза. Но за спиной Ханслетта никого не было.

– Что это? Тебе чего? – Молчание. – Что за черт! Ведь еще только пятый час.

– Ты еще спрашиваешь у меня, что произошло! – сказал Ханслетт раздраженно. – Полиция. Они уже на борту. Говорят, что дело срочное.

– Полиция? Ты сказал – полиция?

– Ну да. Вставай немедленно, они ждут.

– Полиция? На борту нашего судна? Что за…

– О боже! Сколько ты еще выпил, после того, как я пошел спать? Полиция. Их двое, и с ними два таможенника. Они говорят, очень срочное дело.

– Шли бы они лучше к дьяволу со своей срочностью! Прямо посреди этой дьявольской ночи! Они что, считают нас переодетыми грабителями почтовых поездов? Ты что, не мог им объяснить, кто мы такие? Ну ладно, ладно, ладно! Я уже иду.

Ханслетт ушел, а секунд через тридцать я последовал за ним в салон. Их было четверо – двое полицейских и два таможенника. Это сборище не показалось мне таким уж мерзким. Старший, высокий и плотный, с загорелым лицом сержант поднялся. Он окинул меня холодным взглядом, посмотрел на пустую бутылку из-под виски и два грязных стакана на столике, потом снова на меня. Ему явно не нравились богатые яхтсмены, Богатые яхтсмены, которые пьют ночь напролет и встают на рассвете с мутными глазами, со взъерошенными волосами, бледные и с головной болью. Не любил он богатых изнеженных яхтсменов, одетых в шелковые китайские халаты с драконами, с шотландскими шарфами, небрежно обмотанными вокруг шеи. Мне и самому не нравятся такие типы, особенно эти шотландские шарфы, что в таком ходу у яхтсменской братии. Но должен же я был хоть чем-то скрыть синяки на шее.

– Вы владелец этой яхты, сэр? – спросил сержант. Довольно вежливый голос, принадлежащий несомненно уроженцу западной Шотландии. Большую часть времени от потратил, чтобы выговорить слово «сэр».

– Если вы мне объясните, какое это имеет отношение к вашим чертовым делам, – сказал я неприветливо, – то я, может быть, отвечу, а может быть, и нет. Частное судно – это то же самое, что частный дом, сержант. Вам следовало бы спросить разрешения, прежде чем вваливаться сюда. Или вы не знаете законов?

– Он знает законы, – вставил один из таможенников. Невысокий смуглый тип, гладко выбритый в четыре часа утра, с внушающим доверие голосом. Но выговор не шотландский. – Будьте благоразумны. Сержант ни в чем не виноват. Это мы подняли его с постели три часа назад. Мы ему очень обязаны.

Его я игнорировал. Я разговаривал только с сержантом.

– Сейчас ночь, а мы находимся в удаленной шотландской бухте. Что бы вы чувствовали, если бы четверо неизвестных оказались у вас на борту в столь поздний час? – Я пытался использовать этот шанс, хотя он был слабоват. Если они были те, за кого я их принимал, и если я был тем, за кого они меня принимали, то я не мог такого сказать. Но посторонний сказал бы. – У вас есть удостоверение личности?

– Удостоверение моей личности? – Сержант холодно уставился на меня. – Я не должен предъявлять вам никаких удостоверений. Я сержант Мак-Дональд. Я служу в полицейском участке Торбея вот уже восемь лет. Можете спросить любого в Торбее. Меня все знают. Если он в самом деле был тем, за кого себя выдавал, то это, видимо, был первый случай в его жизни, когда у него спросили удостоверение личности. Он кивнул на второго полицейского: – Констебль Мак-Дональд.

– Ваш сын? – Сходство было несомненным. – Лучший способ держать его в руках, не так ли, сержант? – Я не знал, верить им или нет, но чувствовал, что слишком долго разыгрываю из себя разгневанного судовладельца. Следующий вопрос я задал уже не столь свирепо: – Ну, а таможня? По вашей части я тоже все законы знаю. У вас должно быть разрешение на досмотр, ребята. Я уверен, полиция подтвердит, что я прав. Вы должны где-то там у себя получить разрешение, не так ли?

– Да, сэр. – Это ответил второй таможенник. Средний рост, светлые волосы, начинает полнеть, говорит с белфастским акцентом. Одет как и первый: синий плащ, форменная фуражка, коричневые перчатки и тщательно отутюженные брюки. – Но это сильно усложняет дело. Мы предпочитаем добровольное согласие. Поэтому просто просим разрешения у владельца.

– И теперь вы собираетесь просить разрешения обыскать наше судно, так ведь? – спросил Ханслетт.

– Да, сэр.

– Но почему? – спросил я. Теперь в моем голосе звучало смущение. Я и в самом деле был в замешательстве. Я поистине понятия не имел, что они могли здесь искать. – Если мы все будем взаимно вежливы и не будем друг другу мешать, то хотя бы какое-то объяснение мы можем получить?

– Ну почему же нет, сэр, – сказал первый таможенник. – Груз стоимостью в двенадцать тысяч фунтов стерлингов был похищен прошлой ночью вблизи Айрширского побережья, сэр. Известно об этом стало вчера вечером. По имеющимся у нас данным его переправили на небольшое судно. Мы уверены, что оно ушло на север.

– Почему?

– К сожалению, это секрет, сэр. Это уже третий порт, который мы посетили, и тринадцатая яхта – четвертая в Торбее, которую мы осматриваем за истекшие пятнадцать часов. Чувствую, нам еще долго придется за ними гоняться. Тон у него был почти дружеский, словно он хотел сказать: «Не думайте, что мы в самом деле подозреваем вас. Мы просто делаем свое дело, вот и все».

– И вы, значит, обыскиваете, все яхты, которые пришли с юга? Или могли прийти… Иными словами, недавно прибывшие. Мы здесь с полудня. У грабителей должна быть очень быстроходная яхта, чтобы добраться сюда к этому времени – ведь они не могли с похищенными товарами рискнуть пройти через канал Кринан, им пришлось бы огибать мыс Кинтайр…

– Но у вас достаточно быстроходная яхта, сэр, – сказал сержант Мак-Дональд. Я все удивляюсь, какого дьявола повсюду, от Западных островов до восточных окраин Лондона, у всех полицейских сержантов одни и те же деревянные голоса, одинаковые деревянные физиономии и холодные глаза. Может быть, это как-то связано с формой. Я не обратил на его слова никакого внимания.

– Ну и что же мы… м-м-м… предположительно украли?

– Химические реактивы. Целый контейнер.

– Реактивы? – Я посмотрел на Ханслетта и усмехнулся, затем снова обернулся к представителю таможни. – Так значит, химические реактивы? У нас на борту есть реактивы. Но не на двенадцать тысяч фунтов, к сожалению. Короткая пауза. Потом Мак-Дональд спросил:

– Вы не могли бы пояснить, сэр?

– Нет ничего проще. – Я закурил сигарету, оттягивая момент торжества, и улыбнулся. – Эта яхта принадлежит правительству, сержант Мак-Дональд. Надеюсь, вы заметили флаг. Министерство сельского хозяйства и рыболовства. Мы – морские биологи. А в нашей кормовой каюте располагается плавучая лаборатория. Здесь, как видите, наша библиотека. – Две полки были забиты специальной литературой. – А если у вас остались еще какие-то сомнения, могу дать вам два телефонных номера – один в Глазго, другой в Лондоне, по которым вам подтвердят нашу благонадежность. Или позвоните начальнику шлюза в Кринан. Мы провели у него прошлую ночь.

– Да, сэр. – На сержанта я не произвел ни малейшего впечатления. – А куда вы отправлялись на резиновой лодке нынче вечером?

– Извините, сержант, не понял.

– Вас видели, когда вы покидали яхту в резиновой лодке около пяти часов вечера. – Холодок пробежал по моей спине, словно сороконожка в ледяных башмаках. – Вы направлялись к югу. Вас видел мистер Мак-Илрой, почтмейстер.

– Терпеть не могу подозревать в чем-то государственных служащих, но должно быть, этот парень был пьян. – Интересно, как его так получается, что после холодка на спине вас сразу бросает в жар. – Я никуда не ездил на резиновой лодке. У меня никогда не было резиновой лодки. Возьмите ваше увеличительное стекло, сержант, и если вы обнаружите здесь резиновую лодку, я подарю вам свою деревянную шлюпку, единственную на борту «Файркреста».

Деревянное выражение липа несколько смягчилось. Он уже не был так уверен.

– Итак, вы утверждаете, что не покидали борт яхты?

– Нет, покидал. Но только на нашей собственной шлюпке. Я огибал вон тот угол острова Гарв и собирал кое-какие образцы, характерные для здешних мест. Я могу продемонстрировать их вам в лаборатории. Мы ведь здесь, как вы понимаете, не на отдыхе.

– Без сомнения, без сомнения. – Теперь я был представителей рабочего класса, и сержант позволил себе чуть оттаять. – Видимо Мак-Илрой что-то напутал. По-моему, вы оба не похожи на людей, которые способны перерезать телефонную линию между островом и материком.

Сороконожка пробежала по спине вновь и перешла на галоп. Мы отрезаны от материка! Кое для кого это очень удобно. Я не стал тратить время на размышления о том, кто это сделал, – ясно, что произошло это не по божьей воле, уж это точно.

– Неужели я не ошибаюсь, сержант, – – медленно произнес я, – думая, что вы подозревали меня…

– У нас не было другого выхода, сэр. – Теперь он стал просто учтивых. Я был не только трудящимся, я был государственным служащим. Все, кто работает на правительство, вызывают уважение и являются гражданами, заслуживающими доверия.

– Так вы не обидитесь, если мы слегка осмотрим судно? -Темноволосый таможенник был еще более вежлив, чем сержант. – Линия оборвана и… ну, вы понимаете… – Тон его был настойчив, но он улыбался. – Вели вы похитители… Теперь-то я понимаю, что это маловероятно, но все же, если мы упустим этот груз, то завтра вылетим с работы. Поймите, это только формальность.

– Я бы не хотел, чтобы у вас были неприятности, мистер… – Томас. Благодарю вас. Пожалуйста, документы на судно.

Ах, благодарю вас… – Он передал документы напарнику. – Теперь посмотрим… Ага, рулевая рубка. Вы позволите мистеру Дюррану снять там фотокопии? Это займет не более пяти минут.

– Разумеется. Но не будет ли ему удобнее здесь?

– Сэр, нас тоже коснулся технический прогресс. У нас портативная камера со вспышкой. Можно работать в полной темноте. Пять минут – и все готово. А мы пока осмотрим вашу лабораторию, не возражаете?

– Формальность, – сказал он. Что ж, здесь он был в своем праве, во осмотр этот был самым неформальным из всех, каким мне доводилось подвергаться. Через пять минут после того, как мы оставили Дюррана в рулевой рубке, он присоединился к нам на корме, и они с Томасом обшарили «Файркрест» с клотика до киля, осматривая все так, будто искали алмаз Кохинор. По крайней мере сначала. Я должен был давать им пояснения по каждой детали механизмов и электрооборудования, находящегося в кормовой каюте. Они осмотрели каждый рундук и шкаф для лабораторной посуды. Перерыли кранцы и канаты в большом рундуке возле лаборатории, и я возблагодарил бога, что не осуществил первоначальное свое намерение – спрятать здесь лодку, мотор и акваланг. Они обследовали даже туалет, будто там я мог спрятать Кохннор.

Большую часть времени они провели в машинном отделении. Здесь они искали особенно тщательно. В машине все выглядело новым и сверкало чистотой. Два больших стосильных дизеля, дизель-генератор, генератор питания радиоустановки, насосы для горячей и холодной, воды, котел системы отопления, большие баки для топлива и воды, а также два ряда свинцовых аккумуляторных батарей.

– У вас неплохой резерв, мистер Петерсон, – сказал Томас. Он уже успел выучить мое имя, правда, оно отличалось от того, каким меня крестили. – Зачем такая мощность?

– Ее даже не хватает. Попробовали бы вы запустить вручную эти два дизеля. У нас в лаборатории восемь электромоторов один раз, на стоянке, когда все они работали, мы не смогли запустить двигатели. Слишком большая нагрузка. А кроме того, еще центральное отопление, радар, радиостанция, рулевая автоматика, лебедка, эхолот, навигационные огни…

– Ваша взяла, ваша взяла! – Он стал совсем добрым к тому времени. – Вообще-то суда не совсем по моей части… Пожалуй, пройдем на нос. Дальнейший осмотр занял смехотворно мало времени. Мы вернулись в салон, где Ханслетт демонстрировал полиции Торбея гостеприимство «Файркреста». Сержанта Мак-Дональда еще нельзя было назвать живым и общительным, но он казался куда более человечным, чем когда ступил на борт. Констебль Мак-Дональд отнюдь не выглядел успокоенным. Он стал еще угрюмее. Может быть, ему не нравилось, что его старикан общается с двумя потенциальными уголовниками.

– Прошу прощения, джентльмены, – сказал я, – что сурово вас встретил. Мне очень хотелось спать. Может, выпьете что-нибудь перед тем, как отправитесь?

– С удовольствием, – улыбнулся Томас. – Мы бы не хотели показаться невежливыми. Благодарим вас.

Через пять минут они отчалили. Томас даже не заглянул в рулевую рубку – ведь там уже побывал Дюррав. С нами было все ясно. Официальные слова прощания, и они отчалили. Их катер, обводы которого были плохо различимы в темноте, показался мне довольно мощным.

– Странно, – сказал я.

– Что странно?

– Да их катер. Как думаешь, на что он похож?

– Откуда я знаю? – проворчал Хавслетт. Он спал еще меньше, чем я. – Темнота, хоть глаз выколи.

– Вот именно. Слабый свет в рулевой рубке – мы даже не смогли различить, что это за катер, – и ничего больше. Нет освещения на палубе, нет габаритных огней и даже навигационных.

– Сержант Мак-Дональд провел в этом порту восемь лет. Тебе нужен фонарь, чтобы найти ночью дорогу в собственной спальне?

– У мена в спальне нет двадцати яхт и катеров, которые болтаются на якоре. Ветры и течения не мешают мне, когда я направляюсь в свою спальню. Во всем порту только три яхты зажгли стояночные огня. Нужно же ему хоть чем-нибудь посветить, чтобы видеть, куда его несет.

И у них было чем посветить. С той стороны откуда доносился шум двигателей, сквозь тьму пробился луч. Это был поисковый пятидюймовый прожектор. Он выхватил из тьмы маленькую яхту менее чем в ста ярдах по курсу, затем переместился вправо, осветил другую яхту и вновь устремился вперед.

– "Странно", говоришь, – пробормотал Ханслетт. – Самое подходящее слово в данных обстоятельствах. А что ты думаешь о якобы торбейской полиции?

– Ты разговаривал с сержантом дольше меня. Я в это время был на корме с Томасом и Дюрраном.

– Я бы предпочел думать по-другому, – как-то нелогично сказал Ханслетт. – Так было бы проще все объяснить. Но у меня не получается. Это самый натуральный коп старого покроя и, по-видимому, неплохой служака. Я таких встречал достаточно. Да и ты тоже.

– Да, пожалуй, он настоящий полицейский. И честный, – согласился я. – Это дело не по его части, и он был просто одурачен. Это наше с тобой дело, но нас тоже одурачили. Теперь ясно, что это так.

– Говори только за себя.

– Томас сделал одно неосторожное замечание. Необычное замечание. Ты не слышал – мы были в машинном отделении. – Я поежился, потянуло ночным холодком. – Я не придал этому значения – до тех пор, пока не понял, что они не хотят, чтобы мы опознали их катер. Он сказал: «Суда не совсем по моей части». Видимо, подумал, что задает слишком много вопросов, и хотел оправдаться. Суда не по его части… Таможенник, а суда не по его части… Да они только и делают, что обыскивают суда! Они проводят на них всю жизнь, суют нос во все подозрительные уголки и закоулки, они знают о кораблях больше, чем сами конструкторы. И еще деталь: ты заметил, как тщательно они были одеты? Будто у них кредит на Карна-би-стрит.

– Но таможенники обычно не ходят в засаленных халатах.

– Они не снимали эту одежду двадцать четыре часа. Они уже обыскали тринадцать лодок за это время! Сохранил бы ты острые как лезвия стрелки на брюках после такой работы? Или все же похоже, что они только что сняли их с вешалки?

– Что еще они говорили? Что делали? – Ханслетт говорил так спокойно, что я услышал, как стук мотора катера таможенников стих возле пирса. – Проявляли особый интерес к чему-нибудь?

– Они проявляли особый интерес ко всему. Погоди-ка… Томас заинтересовался батареями, тем, что у нас большой резерв источников тока.

– В Самом деле? А ты обратил внимание, с какой легкостью наши друзья-таможенники перемахнули на борт своего катера?

– Просто они проделывали это тысячу раз.

– У них у обоих не были заняты руки. Они ничего не несли. А они должны были кое-что нести.

– Фотоаппарат. Я старею.

– Фотоаппарат. Технический прогресс их коснулся, черт их побрал! Значит, если наш светловолосый друг не был занят фотографией, он занимался чем-то другим. Мы двинулись в рулевую рубку. Ханслетт выбрал гаечный ключ в ящике для инструментов, стал снимать лицевую панель нашей радиостанции. Это заняло у него шестьдесят секунд. Пять секунд он осматривал внутренности, потом еще столько же смотрел на меня, и стал завинчивать болты панели на место. Было совершенно ясно, что еще очень долго мы не сможем пользоваться этим радиопередатчиком. Я отвернулся к иллюминатору и стал вглядываться в темноту. Ветер все усиливался, темная поверхность моря начала чуть светлеть, белые буруны бежали с эюйд-веста. «Файркрест» натянул вздернутым носом якорную цепь и медленно двигался по дуге по действием приливного течения. Я страшно устал, но глаза все еще видели ясно. Ханслетт предложил мне сигарету. Мне не хотелось, но я взял. Кто знает, может это заставит меня лучше соображать. Я удержал его запястье, вгляделся в ладонь.

– Где это ты порезался?

– Я не порезался.

– Да, я знаю. Но у тебя на ладони кровь. Так значит, это Дюрран… Я не удивлюсь, если он брал уроки у профессора Хнггинса. Стандартный южный выговор на «Нантствилле» и северо-ирландский на «Файркресте». Интересно, сколько еще акцентов у него в запасе? А я-то еще подумал, что он начинает полнеть. Да его прямо распирали мышцы. Ты заметил, что он ни разу не снял перчаток, даже когда мы предложили выпить? Не хотел демонстрировать рану от моего ножа.

– Я лучший наблюдатель из тех, что тебе когда-нибудь попадались. Если меня трахнуть по башке клюшкой, то это я замечу, – зло проговорил он. – Но почему он снова не напал на тебя? Побоялся свидетелей?

– По двум соображениям. Он не мог ничего поделать, пока копы были здесь. Копы-то настоящие, как мы уже решили. Тогда им пришлось бы прикончить и полицейских. Только сумасшедший ни с того ни с сего будет убивать полицейского, а этим мальчикам в разумности не откажешь.

– Но зачем они связались с копами?

– Ореол респектабельности. Коп вне подозрений. Когда полисмен в "Персонаж пьесы Б. Шоу «Пигмалион». (Прим. переводчика) форме выставляет свою фуражку из-за планшира вашего судна, вы не трахнете его по голове свайкой. Вы пригласите его на борт. Всех остальных вы можете трахнуть, особенно, если совесть у вас не совсем чиста.

– Может быть. Это разумно. А второй пункт?

– У них был последний шанс, отчаянный шанс, связанный с Дюрраном. Его использовали как приманку, чтобы посмотреть, какая будет реакция, не опознаем ли мы его.

– Но почему именно Дюррана?

– Ах да, я тебе не рассказывал… Я ослепил его светом фонаря. Лица я не видел, так, белое пятно с прищуренными глазами. Я смотрел ниже, выбирая подходящую точку для удара. Но они этого не знают. И поэтому они решили проверить, опознаем ли мы его. А мы не опознали. Иначе мы бы подняли визг, стали бы кидать в него посудой и требовать у копов, чтобы, они его арестовали, – если мы против них, значит, заодно с полицией. А мы ничего. Ни малейшего намека на то, что узнали его. Что может быть лучше! Они не могут представить, что человек, который встретил бандита, только что убившего двух его друзей и чуть не убившего его самого, при встрече даже бровью не повел. Итак пороть горячку нет резона. Сто процентов из ста, что если мы не узнали Дюррана, то не узнаем никого другого на «Нантсвилле», и не станем трезвонить в Интерпол.

– Ты думаешь, мы вне подозрений.

– Я молил бы бога, если бы так. Но они вышли на нас.

– Но ты же сказал…

– Я не знаю, почему я в этом уверен, – сказал я раздраженно. – Но я чувствую. Они обшарили корму «Файркреста», как игрок на скачках, который выиграл в тройном заезде, но потерял купон. Затем посреди осмотра в машинном отделении раз! – и они больше ничем не интересуются. По крайней мере Томас. Он что-то нашел. Ты видел его после в салоне. В носовых каютах, на палубе. Он не мог бы проявить меньше внимания.

– Батареи?

– Нет. Он был удовлетворен моим объяснением. Этого я тоже не могу объяснить. Не знаю почему, но только в этом я уверен.

– Итак они вернутся, – Да они вернутся.

– Я пойду достану оружие.

– Не надо торопиться. Наши приятели уверены, что мы ни с кем не можем связаться. Корабль с континента приходит сюда только два раза в неделю. Он был сегодня и вернется через четыре дня. Телефонный кабель перерезан, и если я хоть на минуту поверю, что его скоро починят, то меня следует отправить в детский сад. Наш передатчик выведен из строя. Полагаю в Торбее нет почтовых голубей. Какие еще средства связи остаются? – Есть еще "Шангри-Ла” – ближайшее к нам судно, белоснежная яхта длиной в сто двадцать футов. Ее владелец наверняка не пошел просить милостыню после того, как отвалил за нее четверть миллиона фунтов стерлингов. – У нее на борту радиоаппаратуры на две тысячи соверенов. Кроме того, здесь есть еще две-три яхты достаточно большие, чтобы иметь передатчики. У остальных только приемники.

– А сколько исправных радиопередатчиков останется в Торбее к утру?

– Один.

– Один. Наши друзья посетят и другие яхты. Они должны это сделать. А мы не можем никого предупредить. И не можем убраться отсюда.

– Заинтересованные лица могут помешать этому. – Он взглянул на часы. – Самое подходящее время, чтобы разбудить дядюшку Артура.

– Больше откладывать нельзя. – О том, что будет после разговора с дядюшкой Артуром, я старался не думать.

Ханслетт потянулся, снял с вешалки теплый бушлат и остановился в дверях одеваясь.

– Думаю мне лучше погулять на палубе, пока вы разговариваете. На всякий случай. И еще, оружие лучше держать наготове. Томас сказал, что они уже обыскали три яхты в этом порту. Мак-Дональд не возразил, значит, так оно и есть. Может, в Торбее уже нет исправных передатчиков. Может, наши друзья уже высадили копов на берег и теперь возвращаются прямиком к нам.

– Может быть. Хотя остальные яхты меньше «Файркреста». Кроме нас, только у «Шангри-Ла» отдельная рулевая рубка. Все остальные держат передатчики в салоне. Сначала нужно трахнуть владельца по голове, а уж потом лезть к передатчику. При Мак-Дональде они на это не пойдут.

– Ты готов держать пари на свою будущую пенсию? Может быть, Мак-Дональд не всегда поднимается на борт.

– Я не доживу до пенсии. Но, пожалуй, тебе лучше взять пистолет. «Файркресту» было чуть больше трех лет.

Саутгемптонская верфь и фирма, производящая судовую радиоаппаратуру, объединились, чтобы воплотить хитроумный замысел дядюшки Артура. Хитрость состояла в том, что хотя у "Файркреста” – было два винта и два гребных вала, двигатель был один. Два корпуса двигателя, но двигатель только один. Достаточно вручную отвернуть четыре болта в крышке (остальные болты – бутафория) правого двигателя, чтобы снять головку блока вместе с топливными шлангами и форсунками. С помощью передатчика, который занимает восемьдесят процентов объема в корпусе двигателя, и семнаддатнфутовой телескопической антенны, спрятанной в алюминиевой носовой мачте, можно послать сигнал хоть на луну – Томас правильно заметил, что у нас достаточный резерв мощности. Но я не собирался подавать сигнал на луну, мне надо было связаться с лондонским офисом дядюшки Артура. Оставшиеся двадцать процентов объема были заполнены коллекцией предметов, способных заставить задуматься комиссара Скотланд-Ярда. Тут было несколько готовых к употреблению взрывных устройств из пластичной взрывчатки, механические и химические детонаторы, соединенные с миниатюрными часовыми механизмами с диапазоном действия от пяти секунд до нескольких минут и снабженные присосками; прекрасный набор воровских инструментов, связки отмычек, несколько хитроумных подслушивающих устройств, включая и то, которым можно выстрелить из специального пистолета; имелось несколько упаковок невинно выглядящих таблеток – утверждают, что если бросить их в стакан какого-нибудь доверчивого типа, тот потеряет сознание на несколько часов; вдобавок было здесь еще четыре пистолета и ящик боеприпасов. Чтобы использовать все это богатство в одной операции, пришлось бы потратить уйму времени. Два пистолета были системы «Люгер», еще два – немецкий «Лилипут» калибра 4,25– это самый миниатюрный автоматический пистолет из тех, что ныне производятся. У «Лилипута» то преимущество, что его можно спрятать на себе в любом месте, даже с внутренней стороны левого рукава при помощи натянутой резинки – если, конечно, вы не шьете костюмы на Карнаби-стрит. Ханслетт взял один из «Люгеров», дослал патрон в ствол и тут же вышел.. Нет, он не услышал чьих-либо шагов на палубе, он просто не хотел находиться поблизости, когда на связи будет дядюшка Артур. Я не мог его упрекнуть. Мне тоже хотелось бы быть подальше отсюда в таком случае.

Я подключил два изолированных кабеля, защелкнул мощные зажимы на полюсах батареи, нацепил наушники, включил передатчик и нажал кнопку вызова. Мне не нужно было крутить верньер настройки – передатчик имел фиксированную частоту для работы на УКВ, так что мы могли обходиться без квалифицированного радиста.

– Говорит станция СПФ-ИКС, – донесся голос. – Станция СПФ-ИКС.

– Доброе утро. Говорит Каролина. Могу я поговорить с шефом?

– Будьте добры подождать. – Это означало, что дядюшка Артур еще в постели. Он никогда не встает так рано. Прошло три минуты, и телефоны снова ожили.

– Доброе утро, Каролина. Говорит Аннабель.

– Доброе утро. Координаты 481– 281. – Вы никогда не найдете такие координаты в самом большом атласе и в дюжине приложений к нему. Но у дядюшки Артура была специальная карта. И у меня тоже.

– Я нашел вас, Каролина, – сказал он после паузы. – Продолжайте.

– Я выяснил, где находится потерянный корабль. В четырех или пяти милях отсюда к норд-осту. Ночью я был на борту корабля.

– Где вы были, Каролина?

– Я был у них на борту. Старая команда распущена. На борту новый экипаж. Сокращенный.

– Вы нашли Бетти и Дороти? – Хотя у обоих из нас микрофоны были снабжены устройствами, исключающими подслушивание, дядюшка Артур настаивал, чтобы мы разговаривали околичностями, используя кодовые имена для своих подчиненных и для него самого. Он предпочитал женские имена, инициалы которых совпадали с нашими. Дурацкая причуда, но мы обязаны были о ней помнить. Он был Аннабель, я Каролиной, Бейкер и Дельмонт -Бетти и Дороти, а Ханслетт – Харрнэт. Это звучало, как серия предупреждений о карибских ураганах.

– Я нашел их, – сказал я, глубоко вздохнув. – Они не вернутся домой, Аннабель.

– Они не вернутся домой, – автоматически повторил он. Он молчал так долго, что я решил, что он ушел из эфире. Затем он снова появился, голос его был далеким и отсутствующим. – Я вас предупреждал об этом, Каролина.

– Да, Аннабель, вы меня предупреждали.

– А судно?

– Ушло.

– Куда ушло?

– Не знаю. Просто ушло. Предполагаю, что на север.

– Вы предполагаете, что на север… – Дядюшка Артур никогда не повышал голоса, он был всегда спокоен и беспристрастен, лишь необычное многословие выдавало то, что он разъярен. – Куда на север? К Исландии? В норвежские фиорды? Или оно производит грузовые перевозки на площади в миллион квадратных миль между Атлантикой и Баренцевым морем? Вы просто упустили его. После стольких тревог, планов, затрат, вы упустили его! – Он мог сколько угодно разоряться по поводу планов – ведь план от начала до конца был разработан мной. – И еще Бетти и Дороти…Последние слова означали, что он овладел собой.

Я рассказал ему все, и после этого он сказал:

– Я все понял. Вы упустили корабль. Вы потеряли Бетти и Дороти. И теперь наши друзья знают о вас, значит, последний элемент секретности утрачен навсегда. И все результаты, которые вами были получены, полностью перечеркнуты. – Он помолчал. – Буду ждать вас в управлении в десять часов вечера. Скажите Харриет, чтобы доставила яхту на базу.

– Да, сэр. – Черт с ней, с Аннабель. – Я ждал этого. Я ошибся. Я подвел вас. Меня обыграли.

– В девять вечера. Я жду вас.

– Вам долго придется ждать, Анна бель.

– Что вы хотите этим сказать?

– Здесь не летают самолеты, Анна-бель. Почтовое судно придет через три дня. Погода испортилась, и я бы не стал рисковать нашей яхтой, чтобы пробиться к континенту. Похоже я застрял здесь надолго.

– Вы что, за дурака меня приникаете? – Похоже, что так оно и было. – Высадитесь на побережье. Вертолет спасательной службы заберет вас в полдень. В девять вечера в моем кабинете. И не заставляйте меня ждать. Во? так-то. Но я предпринял еще одну попытку;

– Не могли бы вы дать мне еще двадцать четыре часа, Аниабель?

– Не смешите меня. И не тратьте зря время. До свидания.

– Я прошу вас, сэр?

– Я был о вас лучшего мнения. До свидания.

– До свидания. Может, мы еще и встретимся когда-нибудь. Хотя вряд ли. Прощайте. Я выключил радио, закурил и стал ждать. Вызов пришел через полминуты. Я выждал еще полминуты и включил радио, Я был совершенно спокоен. Он ухватил приманку.

– Каролина? Это вы, Каролина? – В его голосе слышалась нотка заинтересованности. Событие, достойное занесение на скрижали.

– Да.

– Что вы сказали? В самом конце?

– До свидания. Вы сказали «до свидания». Я сказал «до свидания».

– Не играйте со мной, Каролина!

– Я больше не служу у вас. В моем контракте оговорено, что я могу уволиться в любой момент, если только не участвую в это время в операции. Вы вызываете меня в Лондон, значит, освобождаете меня от участия в операции. Заявление появится на вашем столе с первой же почтой. Бейкер и Дельмонт не были вашими друзьями. Они были моими друзьями. Вы имеете наглость сидеть там и возлагать на меня вину за их смерть, в то время как вы, черт побери, прекрасно знаете, что план любой операции утверждается лично вами! И теперь вы лишаете меня последней возможности свести счеты. Меня тошнит от вашей бездушной конторы. Прощайте!

– Подождите минуту, Каролина. – В его голосе появилась, пожалуй, нота сочувствия. – Не стоит совершать опрометчивые поступки. – Я уверен, что никто до сих пор не разговаривал с контр-адмиралом сэром Артуром Эрнфордом-Джейсоном в подобном тоне, но в то же время не заметно было, чтобы он был этим обескуражен. Он хитер как лис, а его бесконечно трезвый и проницательный мозг перебирает и сортирует варианты со скоростью компьютера. Он мог позволить мне какое-то время вести в счете, зная, что всегда синеет одержать верх. Наконец он сказал спокойно: – Вы не из тех, кто вешает голову и распускает нюни. Видимо, вы решили что-то предпринять?

– Да, сэр. Я решил кое-что предпринять. – Одному богу было известно, что я решил предпринять.

– Я вам дам двадцать четыре часа, Каролина.

– Сорок восемь.

– Сорок восемь. Но затем вы вернетесь в Лондон. Вы даете мне слово?

– Я обещаю.

– И еще, Каролина…

– Слушаю, сэр.

– Мне не нравится такая манера разговора. Я уверен, что мы никогда не возвратимся к ней.

– Нет, сэр. Простите, сэр.

– Сорок восемь часов. Докладывайте мне в полдень и в полночь. – Щелчок. Дядюшка Артур отключился.

Когда я вышел на палубу, уже светало. Холодный косой дождь покрывал брызгами поверхность моря. «Файркрест» медленно поворачивался по дуге в сорок градусов, сильно натягивая цепь, и я подумал о том, сколько еще эта чертова цепь сможет удерживать на глубине резиновую лодку, мотор и акваланг при такой качке. Ханслетт лежал на носу, устроив себе ложе из всех теплых вещей, что были на борту. Когда я подошел, он посмотрел на меня и спросил:

– Как тебе это нравится? Он указал на бледно светящийся на фоне неба контур «Шаагри-Ла», которая так же, как и мы, болталась на якоре. В носовой частя горели яркие огни – там, где была рулевая рубка.

– У кого-то бессонница, – сказал я. – Или проверяют, не тащит ли их якорь по дну. Уж не думаешь ли ты, что это наши друзья орудуют ломом в их передатчике? Может быть, они оставляют огни на всю ночь.

– Они появились десять минут назад. А теперь, смотри погасли. Интересно… Как ты поговорил с дядюшкой?

– Плохо. Сначала он смешал меня с грязью, потом отошел. У нас есть сорок восемь часов. – Сорок восемь часов? Что ты сделаешь за эти сорок восемь часов?

– Бог его знает. Сначала высплюсь. И ты тоже. Сейчас уже слишком светло для посетителей. Проходя через салон, Ханслетт сказал как бы между прочим:

– Я все соображаю… Как тебе показался констебль Мак-Дональд? Младший.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, он был каким-то угрюмым, подавленным. Как будто у него был камень на сердце.

– Может быть, он похож на меня. Может, он тоже не любит вставать посреди ночи. Может, у него неприятности с девушкой, а в таком случае должен тебе сказать, что любовные дела констебля Мак-Дональда меня не касаются. Спокойной ночи. Я должен был прислушаться к тому что сказал Ханслетт. Ради самого же Ханслетта.

Глава 3
Вторник, 10 часов утра – 10 часов вечера

Ровно через три часа после того, как я провалился в сон, меня разбудили. Да, все-таки разбудили. Надо быть в стельку пьяным или покойником чтобы не проснуться от этих воплей от грохота, если они раздаются в каких-нибудь двенадцати дюймах от вашего левого уха.

– Эй там, на «Файркресте» Эй там! – И бум-бум по корпусу яхты. – Могу я подняться на борт? Эй, эй, эй!

Я проклял этого плавучего идиота от всей своей души, насильно вырванной из сна, с трудом опустил непослушные ноги на палубу и встал с койки. И чуть было не упал: мне показалось, что у меня только одна нога. А шея болела просто нестерпимо, Взгляд в зеркало подтвердил, что внешность вполне соответствует самочувствию.

Я приоткрыл дверь в коридор. Слышно было, как храпел во сне Ханслетт. Я вернулся к себе и стал возиться с халатом и шотландским шарфом. Слышно было, как наверху закрепляют швартовы, – если не поспешишь, незванный гость может застать меня врасплох.

Одинокий ветер уныло дергал басовые струны такелажа, и, гонимые ветром, шли однообразной грядой волны – достаточно высокие, чтобы выход в море на сравнительно небольшой яхте стал делом не только трудным, но и опасным. Не менее трудно и опасно это было и для катера, который болтался на волнах бок о бок с нами. Он был невелик – меньше, чем могло показаться с первого взгляда, – но все же достаточно солиден, чтобы иметь застекленную каюту на носу, рулевую рубку, напичканную всякими переключателями и светящимися циферблатами, которые не посрамили бы кабину стратегического бомбардировщика, а на корме – низко посаженный кокпит, где могла бы с комфортом принимать солнечные ванны цели футбольная команда. На палубе находились три матроса в черных дождевых накидках к фасонистых французских бескозырках с черными лентами; двое из них цеплялись баграми за стойки ограждения «Файркреста». Полдюжины больших надувных кранцев не допускали, чтобы «Файркрест» коснулся своей плебейской обшивкой безупречной лаковой белизны корпуса катера. Мне не было нужды читать надписи на бескозырках матросов. чтобы узнать катер, обычно подвешенный на кормовых талях «Шангрн-Ла». На мостике стоял коренастый мужчина в шикарном белом кителе с блестящими пуговицами, над головой он держал зонтик, при виде которого библейский Иосиф позеленел бы от зависти; увидев меня, этот опереточный моряк перестал барабанить по обшивке «Файркреста» я уставился на меня.

– Ха! – кашлянул он, словно проталкивая застрявшие в глотке слова. – Наконец-то! Нельзя же столько копаться, приятель. Я совсем промок, просто насквозь, – Несколько темных пятнышек выделялись на белоснежном рукаве. – Могу я подняться на борт?

Не дожидаясь разрешения, он перепрыгнул через ограждение с удивительной для его лет и сложения легкостью и протиснулся в нашу рулевую рубку впереди меня – что было эгоистично с его стороны, поскольку он был с зонтиком, а я в одном халате. Я прошел следом и закрыл дверь.

Он был коренаст и крепко скроен, лет этак пятидесяти, с загорелым скуластым лицом, на котором выделялись кустистые брови, длинный прямой нос в рот, казалось, застегнутый на «молнию». Привлекательные малый – если вам нравятся люди подобного типа. Темные колючие глаза осмотрели меня с ног до головы и, если мне и удалось произвести на него впечатление, то он сумел скрыть это. – Простите мою медлительность, – извинился я. – Слишком мало спал. Ночью нас посетили таможенники, и после этого я уснуть не мог. Никогда не лгите, если есть хоть малейшая вероятность, что правда выплывет наружу, – и заработаете репутацию безукоризненно честного человека, – Таможенники! – прошипел он так, словно хотел сперва сказать «тьфу!» или «чепуха!», но передумал. – Банда невыносимых нахалов. Да еще посреди ночи… Надо было вышвырнуть их за борт. Пусть бы там и болтались. Невыносимо! Какого черта им было нужно?

Похоже, в прошлом он имел столкновения с таможней.

– Они искали похищенные химикаты. Ограбление где-то в Айршнре. Пропавшее судно.

– Идиоты! – Он махнул похожей на плавник рукой, посылая последнее проклятие таможенникам, я счел вопрос исчерпанным. – Скурос. Сэр Энтони Скурос.

– Петерсон. – Его рукопожатие не было мощным, но оно заставило меня поморщиться – из-за колец, которыми были унизаны его пальцы. Я не удивился бы, увидав несколько штук и на большом пальце, но он, видимо, просто забыл о нем. – Сэр Энтони Скурос… Я слышал о вас, разумеется.

– Наверное, ничего хорошего. На родине меня не любят за то, что я всех их презираю. Они говорят, что я плохой киприот, что свои миллионы я нажил благодаря жестокости. И его правда. Греческое правительство заставило меня покинуть Афины. Это тоже правда. Я стал британским подданным и купил титул. Это тоже истинная правда. Деньги могут все. В будущем я, пожалуй, стану баронетом, но пока рынок еще не созрел. Цены должны упасть. Могу я воспользоваться вашим передатчиком? Я вижу, он у вас имеется.

– Что имеется? – Внезапный вопрос застал меня врасплох, что было и неудивительно после бессонной ночи.

– Ваш передатчик, приятель? Вы что, не слышали новости? Пентагон прикрыл несколько важных проектов. Цены на сталь падают. Мне нужно связаться с нью-йоркским маклером.

– Простите. Конечно, пожалуйста… но… но ваш собственный передатчик? Разумеется…

– Он не работает. – Его губы сжались еще сильнее, и в конце концов произошло невероятное: его рот исчез совсем. – Это срочно, мистер Петерсон.

– Сию минуту. Вам приходилось иметь дело с этой моделью? Он снисходительно улыбнулся – уверен, иначе улыбаться он и не умел. Его, владельца супер-радиостанции на «Шангри-Ла», спрашивать, управится ли он с вашим простеньким аппаратом, – это все равно, что спросить у капитана реактивного авиалайнера, сможет ли он пилотировать планер.

– Думаю, что управлюсь, мистер Петерсон.

– Позовите меня, когда закончите. Я буду в салоне.

Он позовет меня прежде, чем кончит, и даже до того, как начнет. Но этого я ему не мог сказать. Всему свое время. Я спустился в салон, посмотрел было на бритву, но решил не затевать этого – все равно побриться я не успею. Так оно я вышло. Он появился в дверях минуту спустя. Вид у него был недовольный.

– Ваш передатчик неисправен, мистер Петерсон.

– Это одна из старых моделей, на ней не просто работать, – сказал я тактично. – Может быть, я сам…

– Я сказал, что передатчик неисправен. Значит, он неисправен.

– Проклятье! Но ведь он работал…

– Может быть, вы сами убедитесь? Я убедился. Я крутил все, до чего только мог дотянуться. Бесполезно.

– Что-то с питанием, – предположил я. – Я проверю…

– Не будете ли вы добры снять лицевую панель?

Я тупо уставился на него. Затем постепенно придал лицу осмысленное выражение, – Вы что-то знаете, сэр Энтони. Что-то, чего я не знаю.

– Сами увидите.

И я увидел. И, разумеется, не стал скрывать изумления, недоверия, а затем и негодования. Наконец я сказал:

– И вы знали. Откуда вы знали?

– А вы не догадываетесь?

– Ваш передатчик, – сказал я медленно. – Вьюсь об заклад, он сломан. Те же самые ночные посетители.

– И то же самое на «Орионе». – Его рот опять исчез. – Единственное кроме вас с вами судно, на котором был передатчик. Искурочен. Примерно так же как и ваш.

– Искурочен? Так же, как я наш? Но боже мой – это мог сделать только сумасшедший!

– Так ли? Разве похоже на сумасшедшего? Я кое-что понимаю в этом. Моя первая жена… – Он оборвал себя на полуслове, тряхнул головой и медленно продолжил: – Безумец поступает необдуманно, бесцельно, его поведение непреднамеренно. А это лишь кажется бесцельным, но тут был определенный метод и конкретная цель. Тут все продумано. Спланировано. И имело причину.

– Вы говорили о Нью-йоркской бирже…

– Мелочь, – сказал он равнодушно. – Конечно, никто не любит терять деньги… – Особенно, когда речь идет о миллионах, подумал я. – Нет, мистер Петерсон, причина не во мне. Имеется некто А и некто Б. Для А жизненно важно иметь постоянную связь с материком. Для в – чтобы А этой связи не имел. Поэтому в предпринимает некоторые шаги. Что-то очень необычное происходит в Торбее. И очень важное. У меня нюх на такие дела.

Он был не глуп – так ведь дураки редко кончают свои дни мультимиллионерами. Я сам бы не мог рассуждать правильнее.

– Вы уже сообщили в полицию? – спросил я.

– Собираюсь туда сейчас. После того, как позвоню в два-три места. – Его глаза внезапно стали мрачными и холодными. – Если только наши друзья не сломали обе телефонные будки на центральной улице.

– Они поступили умнее: перерезали линию связи с материком. Где-то за Зундом. Никто не знает, где точно. Он посмотрел на меня, шагнул было к двери, потом снова обернулся – лицо его ничего не выражало.

– Откуда вы можете это знать? – Его тон соответствовал выражению лица.

– Мне сообщили полицейские. Они были здесь ночью вместе с таможенниками.

– Полицейские? Черт побери! Что здесь понадобилось полиции? – Он помолчал, разглядывая меня своими холодными оценивающими глазами. – Личный вопрос, мистер Петерсон. Не считайте меня бесцеремонным. Просто, чтобы не было недоразумений. А что вы делаете здесь? Не обижайтесь.

– Какие могут быть обиды. Мы с другом морские биологи. Научная экспедиция. Судно не наше – оно принадлежит Министерству сельского хозяйства и рыболовства. – Я улыбнулся. – У нас есть соответствующие документы, сэр Энтони.

– Биология моря, да? Можно сказать, что это мое хобби. Я, разумеется, дилетант. Мы еще поговорим об этом. – Он говорил с отсутствующим видом, мысли его витали где-то в иных сферах. – Вы не могли бы описать полицейского, мистер Петерсон?

– Когда я закончил, он кивнул:

– Да, это он, несомненно. Глупо, как все это глупо… Придется поговорить об этом с Арчи.

– Арчи?

– Сержант Мак-Дональд. Я уже пятый сезон отдыхаю здесь, в Торбее. Ни Средиземное море, ни Эгейское не идут ни в какое сравнение с этими водами. Я тут знаком практически со всеми. Он был один?

– Нет. Еще молодой констебль, его сын. Этакий меланхолик. – Питер Мак-Дональд. У него есть причина быть меланхоликом, мистер Петерсон. Его младшие братья, шестнадцатилетние близнецы, погибли недавно. Учились в школе в Иивернессе, пропали во время бурана в Кайн-гормсе. Большая трагедия. Я знал обоих. Отличные ребята. Я произнес несколько соответствующих фраз, но он не услышал. – Я должен заняться своими делами, мистер Петерсон. Оставим эти загадки Мак-Дональду. Но не думаю, что он многого достигнет. Что ж, тогда придется отправиться в небольшое путешествие. Я посмотрел в иллюминатор: все те же мрачные небеса, белесое от пены норе, проливной дождь.

– Вы убьете на это целый день.

– Чем хуже, тем лучше. Это не бравада. Как к всякий нормальный человек я предпочитаю плавать а хорошую погоду, а не в бурю. Но я установил два новых стабилизатора на верфи в Клайде – мы два дня как оттуда – и теперь самая подходящая погода, чтобы испытать их. – Он неожиданно улыбнулся и протянул руку. – Извините за вторжение. Я отнял у вас слишком много времени. И видимо, был чересчур резок. Это со мной бывает. Не согласитесь ли вы с вашим коллегой пообедать у меня на борту? Часов этак в восемь. Я пришлю за вами катер.

Это было нечто большее, чем приглашение на обед, который будет наверняка приятнее, чем осточертевшая фасоль Ханслетта; это было приглашение, которого тщетно добивались многие высокопоставленные семейства королевства: не секрет, что для сливок высшего общества получить приглашение на уик-энд к Скуросу, на его остров вблизи берегов Албании, все равно что стать обладателей патента, удостоверяющего их аристократическое происхождение. Скурос не дождался от меня ответа – да он и не ждал его. Я его не осуждаю. Слишком давно Скурос уверился в том, что нет на свете человека, способного отвергнуть его приглашение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.