# Операция «Шаровая молния»

Ян Флеминг

Самолет `Защитник` с атомными бомбами на борту, выполнявший учебный полет по программе НАТО, внезапно меняет маршрут и исчезает. Правительства ведущих стран мира получают послание, в котором сообщается, что самолет и пилоты – в руках некоей таинственной имогущественной организации СПЕКТР, которая готова обменять самолет и его экипаж на слитки золота стоимостью 100 млн. фунтов стерлингов. В случае отказа всему миру грозит огромный материальный ущерб и многочисленный человеческие потери. В операцию по обнаружению самолета с его смертельным атомным грузом включаются ЦРУ, ФБР, ИНТЕРПОЛ, НАТО, английская разведка и, конечно, агент 007, великолепный Джеймс Бонд. Обо всех этих событиях, о борьбе Бонда с всесильным главой СПЕКТРА Блофельдом

## I. ОТДЫХАЙТЕ, МИСТЕР БОНД!


Джеймсу Бонду было худо. Как говорят картежники, точно у тебя все мелкие, а на чужой руке четыре туза.

Похмелье… Прежде всего – стыдно, а стыдиться Бонд не привык. Раскалывается голова, болит все тело. Он закашлялся, в глазах зарябило, заиграло черными точками – будто по зеркалу пруда прыснули головастики. А ведь и сам чувствовал, что пьет лишнее. Поданный в роскошной, на улице Парк-Лейн, квартире очередной бокал виски с содовой – а он уже выпил десять таких – пошел тяжело, во рту от него загорчило. Он понял, что хватит, пора домой, и решил напоследок сыграть еще роббер. Пять фунтов за сто очков, и разойдемся, предложили ему. Он согласился. И попался, как дурачок. Он живо представил: вот круглолицая, с непроницаемой, как у Моны Лизы, улыбкой пиковая дама победно бьет его валета… «Кто ж так играет! » – ругается партнер, и Бонд садится без взятки, записывает четыреста в минус и на круг проигрывает 100 фунтов, деньги немалые.

Бонд еще раз промокнул тампоном порез на подбородке и презрительно глянул на мрачную физиономию в зеркале над умывальником. Идиот, тупица!.. А глупит от безделья. Больше месяца перекладывает бумажки – листает бредовые инструкции (да еще галочку поставь напротив своего номера – прочел, мол!), строчит отчеты. Озвереешь! Недавно ни за что ни про что наорал на подчиненного – тот заикнулся было Бонду поперек. Да еще заболела гриппом секретарша, и ему прислали на время какую-то дуру, и к тому же уродину; его она называла «сэг-г» – церемонно и шепеляво… И вот снова понедельник, в окно барабанит майский дождь. Впереди целая неделя. Бонд проглотил две таблетки, потянулся за третьей, и тут в спальне зазвонил телефон. Зазвонил по-особому, громко, отчетливо – связь со Штабом прямая.

* * *


Джеймс Бонд подвинул стул и сел. Сердце бешено колотилось. Он мчался через весь Лондон, потом долго ждал лифт, злился – но все же, отчего так колотится? Он посмотрел в знакомые бесстрастно-презрительные серые глаза сидящего напротив. Что в них скрыто?

– С добрым утром, Джеймс. Не взыщите, что вызвал так рано. Сегодня я весь день буду занят, вот и решил первым делом поговорить с вами.

Бонд сразу поскучнел. М. назвал его «Джеймс», а не «007» – значит, ничего интересного, не новое задание, а так, что-нибудь личное. И говорит М. спокойно, смотрит по-дружески, чуть ли не добродушно. Бонд буркнул что-то в ответ.

– Давно вас не видел, Джеймс. Как жизнь, как себя чувствуете? – М. взял со стола какой-то бланк. Что за бумага? И вообще, в чем же дело?

– Я здоров, сэр, – настороженно сказал Бонд.

– А врачи считают, что не совсем, – мягко произнес М. – Вот результаты последнего обследования. Послушайте-ка…

Бонд сердито глянул на листок в руках у М.

– Я слушаю, сэр.

М. пытливо посмотрел на него и начал читать:

«Указанный сотрудник практически здоров, однако в последнее время он придерживается совершенно недопустимого образа жизни: по собственному признанию, ежедневно выкуривает 60 балканских, с повышенным содержанием никотина, сигарет и выпивает примерно полбутылки крепкого алкоголя. Мы многократно, но безуспешно предупреждали его, что организм рано или поздно отреагирует на постоянное отравление. В ходе настоящего обследования выявлены настораживающие признаки: язык обложен, давление несколько повышено, в трапециевидных мускулах имеется спазм, прощупываются так называемые „фиброзные узелки“; сотрудник страдает от частых болей в затылке. Агенту 007 рекомендуется отдых и умеренность в течение двух-трех недель – этого, на наш взгляд, хватит для восстановления его прежней безукоризненной формы».

М. положил листок в папку с надписью: «Исходящее», оперся ладонями о стол и строго взглянул на Бонда:

– Видите, сколько у вас болячек, Джеймс?

– Сэр, я абсолютно здоров, – пряча раздражение, ответил Бонд. – У кого ж иногда не болит голова? Аспирин – отличное лекарство…

– Ошибаетесь, Джеймс! – резко сказал М. – Таблеткой вы лишь заглушаете симптом, не искореняете болезнь, а загоняете ее вглубь. Химические лекарства вредны – они противны нашей природе. Как и многие пищевые продукты – например, белый хлеб, рафинированный сахар, пастеризованное молоко. Кстати, – М. достал блокнот, заглянул. – Вам известно, что содержится в хлебе, помимо перемеленной в пыль муки? Мел, перекись бензола, соль аммония, алюминий – и в огромных количествах. Что скажете?

– Я редко ем хлеб, сэр…

– Да дело не только в хлебе! А вот часто ли вы пьете йогурт, едите свежие овощи, орехи, фрукты?

– Почти никогда, – улыбнулся Бонд.

– Напрасно улыбаетесь. – М. предостерегающе постучал по столу. – Попомните еще мое слово. Здоров лишь тот, кто не противится природе. А вы больны. – Бонд собрался было возразить, но М. жестом остановил его.

– Да-да, больны, и все оттого, что неправильно живете. Ученые давно уже бьются над тем, как помирить человека с природой, а вы, конечно, впервые об этом слышите. Впрочем, не вы один… К счастью, приверженцы природного метода работают и у нас, в Англии. Путь к здоровью открыт и для нас! – Глаза М. оживленно блеснули.

Джеймс Бонд озадаченно смотрел на него. Что такое со стариком? Не годы ли сказываются? Но выглядел М., пожалуй, бодрее обычного: холодные серые глаза чисты и прозрачны, от властного морщинистого лица так и веет силой. Даже седины в стальных волосах как будто поубавилось. Что же за чепуху он несет?

М. потянулся за папкой «Входящее» и положил ее перед собой.

– У меня все, Джеймс. Мисс Пеннишиллинг уладила все формальности. За две недели вас приведут в порядок – вернетесь как новенький.

– Откуда, сэр?!

– Из санатория «Лесной». Это в Суссексе. Директора зовут Джошуа Вейн – в научных кругах человек известный. И вообще, замечательный человек, в свои шестьдесят пять выглядит на сорок. Вас там подлечат. Новейшее оборудование, лекарственные травы, живописные окрестности… А о службе на две недели забудьте. Отдел я передам пока агенту 009.

Бонд ушам своим не верил.

– Но сэр… Вы серьезно предлагаете мне… в санаторий?

– Я не предлагаю, – холодно улыбнулся М. – Я приказываю. Если, конечно, вы хотите по-прежнему работать в отделе 00. Сотрудники этого отдела должны быть надежны на сто процентов. – М. взялся за пачку бумаг. На Бонда он больше не смотрел – беседа окончена.

Бонд молча поднялся, пересек кабинет и вышел, с преувеличенной аккуратностью прикрыв за собой дверь.

В приемной ему обворожительно улыбнулась мисс Пеннишиллинг.

Бонд подошел и так ахнул кулаком по столу, что подскочила пишущая машинка.

– В чем дело, Пенни?! – взревел он. – Старик что, спятил? Я никуда не поеду!

– Я говорила с директором санатория, – как ни в чем не бывало улыбалась мисс Пеннишиллинг. – Он был очень любезен. Тебя поселят во флигеле, в «миртовой» комнате. Комната очень хорошая, окнами на участок лекарственных трав.

– К черту «миртовую» с травами! Ну Пенни, будь другом, – взмолился Бонд, – растолкуй, какая муха его укусила?

И мисс Пеннишиллинг сжалилась: втайне она боготворила Бонда.

– Я думаю, – зашептала она заговорщицки, – это сумасшествие скоро пройдет. А ты, бедняжка, просто под горячую руку попал. У него же навязчивая идея – повысить эффективность нашего Управления. То мы все поголовно спортом занимаемся, то он психоаналитика приглашает – полного идиота. Ты-то в это время был за границей. Представляешь, все начальники отделов рассказывали ему сны. Ну, психоаналитик выдержал недолго:

верно, сны у начальников страшные… А месяц назад у М. случился прострел, и его приятель по Пиковому клубу, – мисс Пеннишиллинг скривила хорошенькие губки, – напел ему про этот санаторий. Человек, мол, что автомобиль – время от времени ставь в гараж, ремонтируй. А М. обожает всякие новшества; съездил на недельку и просто влюбился в этот санаторий. Вчера битый час мне его расписывал. А сегодня утром получаю по почте банки с патокой, пшеницей и еще черт знает с чем. Куда их девать, ума не приложу. Пуделю что ли, бедняжке, скормить? Вот такая история… Но, между прочим, выглядит старик потрясающе.

– Да уж, рекламу можно делать. Но почему он посылает в этот сумасшедший дом именно меня?

– Ценит тебя, сам знаешь. Как прочитал результаты обследования – велел заказать тебе комнату. Джеймс, а правда, зачем ты столько куришь, пьешь? Вредно же… – Она смотрела по-матерински заботливо.

– Пью, чтоб жажду утолить, а курю, чтоб руки занять, – процедил Бонд.

Какой же мерзкий у него сегодня голос! Все, хватит болтать, срочно нужно выпить двойной бренди с содовой.

– А девушки наши жалуются, что тебе руки занять – раз плюнуть, – упрекнула мисс Пеннишиллинг.

– Все, Пенни, отстань! – окончательно разозлившись. Бонд направился к двери, но на полпути обернулся. – И попробуй только пришли еще инструкцию «для ознакомления»! Вернусь из санатория – так отшлепаю, за машинку не сядешь.

Мисс Пеннишиллинг невинно улыбнулась:

– А вот поживи две недели на орешках да лимонном соке – посмотрим, кто кого отшлепает.

Бонд скрипнул зубами и бросился вон.


## II. САНАТОРИЙ «ЛЕСНОЙ»


Джеймс Бонд забросил чемодан в багажник коричневого такси допотопной марки и уселся на переднее сиденье рядом с нагловатым прыщавым пареньком в черной кожаной куртке.

Паренек вытащил из нагрудного кармана гребешок, неторопливо причесался, убрал гребешок и только тогда включил зажигание.

Бонд понял так: не больно-то ты, пассажир, мне нужен со своими деньгами. Весь послевоенный молодняк такой – заносятся на пустом месте. Взять этого мальчишку – прилично зарабатывает, на родителей плевать хотел, бредит ковбоями. Впрочем, что ж, он родился в богатой стране, в эпоху атомных бомб, космических полетов и высокого спроса на рабочую силу – вот и живет припеваючи.

– А до «Лесного» далеко? – спросил Бонд.

– За полчаса доберемся. – На перекрестке водитель дал газу и четко, но довольно рискованно обогнал грузовик.

– Ловко ты со своей Синей птицей управляешься.

– Управляйся не управляйся – все равно старое корыто. А папаша говорит: «Я двадцать лет на ней ездил, и ты еще двадцать поездишь». Так что я сам деньги коплю. Половину уже скопил.

«Славный парень, – подумал Бонд, даром, что сначала выкаблучивал. »

– А на какую копишь? – спросил он.

– На «Фольксваген». До самого Брайтона буду возить.

– Здорово. Дело денежное.

– Это точно! Я туда съездил разок, привез в Лондон двух лошадников, со шлюхами… Десять фунтов плюс пять шиллингов чаевых. Конфета!

– Неплохо. Но в Брайтоне держи ухо востро, шпаны там хватает. О банде «Миска крови» слыхал?

– Во всех газетах писали… – Пареньку говорилось легко, как с ровесником. – А вы а «Лысый» лечиться или в гости?

– Почему это – «Лысый»?

– А там и леса-то настоящего нет. Обычно туда ездят всякие толстухи да старые козлы. Только и зудят: не гони, да не тряси, а то у них в заднице какой-то ишиас, или как его… Вы-то совсем другой…

Бонд рассмеялся:

– Но тоже еду. Ничего не поделаешь, придется отдохнуть.

Машина свернула с Брайтонской дороги; вскоре по правую руку мелькнул указатель: «Санаторий „Лесной“. Путь к здоровью. Первый поворот направо. Просим соблюдать тишину». Показалась высокая стена, вычурный, с башенками и зубцами въезд, сторожка; из трубы, теряясь меж тихих деревьев, тянулся к небу дымок. Гравийная дорожка петляла в густых зарослях лавра. Справа открылась лужайка: аккуратным бортиком высажены цветы, чинно прогуливаются больные… Поодаль высилось огромное старинное здание из красного кирпича, с застекленной террасой.

Затормозили у величественного подъезда. Подле лакированной, обитой гвоздями двери поблескивала высокая урна; над ней надпись: «В помещении не курят. Просим выбросить сигарету». Бонд вышел из машины, вытащил из багажника чемодан. Чаевых он дал десять шиллингов. Паренек принял как должное:

– Спасибо. Захотите поразвлечься – звоните. У нас тут и девочки есть. А в чайной на Брайтонской дороге прилично кормят. Ну, пока. – И дал задний ход.

Бонд взял чемодан, с тоской поднялся по ступеням, толкнул тяжелую дверь.

В просторной, отделанной дубом приемной было жарко и тихо. За столом сидела хорошенькая девушка в белом накрахмаленном халате. Он расписался в книге прибывающих, и девушка повела его обставленными темной мебелью залами, а потом белым стерильным коридором в заднюю часть здания. Оттуда они прошли во флигель, длинный и низкий, выстроенный явно на скорую руку. По обе стороны – двери с названиями цветов, растений. Девушка завела его в «миртовую», сказала, что директор примет через час, то есть в шесть, и ушла.

Комната была самая обычная: яркие занавески, одеяло с электрическим подогревом. На столике подле кровати – ваза с тремя маргаритками и книжка «О природном методе лечения». Бонд выключил отопление, распахнул окно. В глаза бросились ровные рядки безымянных травок. Он распаковал чемодан, устроился в кресле и принялся читать о выведении из организма вредных веществ. Добрался до главы о многочисленных видах и подвидах массажа, и тут зазвонил телефон: через пять минут мистер Вейн ждет его в консультационной «А».

Мистер Вейн велел Бонду раздеться до трусов.

– Боже, да вы настоящий воин! – воскликнул он, увидев многочисленные шрамы.

– Да, я воевал, – равнодушно ответил Бонд.

– Война – штука страшная… Ну-с, дышите поглубже.

Пока Бонд одевался, мистер Вейн что-то быстро писал за столом. Закончив, он сказал:

– Ничего серьезного я не нахожу. Давление немного повышено, легкое остеопатическое повреждение верхних позвонков – оттого и голова у вас болит – и правая подвздошная кость несколько смещена назад. Вы, вероятно, когда-то сильно ушиблись.

– Вероятно, – согласился Бонд и подумал, что «ушибся» он, прыгнув на полном ходу с поезда во время венгерского восстания в 1956 году.

– А посему вот что: строгая диета в течение одной недели, массаж, горячие и холодные ванны, остеопатическое лечение, растяжение – и вы здоровы. И, конечно, отдыхайте, мистер Бонд, расслабьтесь, забудьте о службе. – Он поднялся и протянул Бонду листок. – Через полчаса открываются процедурные, так что приступайте прямо сегодня.

– Спасибо, – Бонд заглянул в листок. – А что такое растяжение?

– Процедура на механическом устройстве для растягивания позвонков,

– любезно пояснил директор. – Кое-кто из больных называет устройство «дыбой». Но вы не тревожьтесь, это местная шутка.

Бонд вышел в коридор. Всюду пожилые люди, в основном женщины – многие в уродливых стеганых халатах. Жара, духота – Бонду нестерпимо захотелось на воздух.

Вдыхая кислый запах лавра и «золотого дождя», он уныло брел по узкой аккуратной дорожке. Выдержит ли он тут две недели? Он глубоко задумался и вдруг почти нос к носу столкнулся с девушкой в белом халате – она выскочила из-за поворота, скрытого густым кустарником. Девушка смущенно улыбнулась и пошла было своей дорогой, но тут из-за того же поворота вылетел легковой автомобиль – еще мгновение, и она была бы под колесами… Бонд прыгнул, поймал ее за талию, провел неплохую «веронику» и вывернул девушку буквально из-под капота. Автомобиль с визгом затормозил. А грудь у нее упругая – это он успел ощутить. Девушка ойкнула и изумленно уставилась на него.

– Спасибо… – выдохнула наконец она и обернулась к подошедшему водителю.

– Простите меня, пожалуйста, – безмятежно начал тот. – Вы не сильно ушиблись? – Тут он как будто узнал девушку, и голос его стал вкрадчив. – Ба, да это же наша милая Патриция! Здравствуйте, Пат! Вы по мне скучали?

Красавец-мужчина. Бронзово-смуглый, изящные усики, рот вычерчен гордо. Наверняка сердцеед. Правильные черты лица – испанец или латиноамериканец – и смелые, живые карие глаза; уголки глаз странно или, как сказала бы женщина, таинственно приподняты. Высок, крепок, отлично одет. Блестящий мерзавец, подвел черту Бонд, покоряет всех женщин подряд, а может, еще и живет за их счет.

Девушка окончательно опомнилась.

– Ездить нужно осторожнее, граф Липпе, – сказала она строго. – Тут гуляют больные. Если бы не этот джентльмен, – она улыбнулась Бонду, – вы бы меня просто задавили.

– Ну, простите, милочка, я спешил. А вам, сэр, – чуть свысока обратился он к Бонду, – я весьма признателен. У вас хорошая реакция. А теперь прошу меня извинить… – Он сел в автомобиль и уехал.

– Я тоже опаздываю! – воскликнула девушка, и они с Бондом пошли к зданию.

По дороге разговорились. Она работает в «Лесном» уже три года. Ей нравится. А не скучает? Нет, катается на машине, гуляет. Здесь красивые места. И столько новых, интересных людей! Например, этот граф Липпе, он так увлекательно рассказывает о Востоке, Китае… Сам он из Макао, это рядом с Гонконгом, верно?

«Вот почему приподняты уголки глаз, – подумал Бонд, – китайская кровь. И, возможно, португальская, раз из Макао».

Они вошли в натопленную приемную.

– Я побегу. Спасибо вам еще раз. Надеюсь, вам у нас понравится, – она улыбнулась и быстро зашагала по коридору.

Бонд посмотрел на часы и спустился по лестнице в процедурную «Для мужчин»; там его встретил мускулистый массажист в майке. Бонд разделся, обмотался вокруг пояса полотенцем и зашел в одну из кабинок, разгороженных между собой пластиковыми занавесками. В кабинке – два стола для массажа, на одном беспомощно колышется под мощными ударами молодой, очень толстый мужчина. Бонд размотал полотенце, лег лицом вниз…

Так сильно его еще никогда не массировали. Болели мускулы, каждая косточка, шумело в голове, но он все же различил, что толстяк сошел с соседнего стола, и место занял другой. Тому, новенькому, сказали:

– Извините, сэр, но часы придется снять.

Знакомый, хорошо поставленный вкрадчивый голос ответил уверенно:

– Чепуха, милейший. Я здесь не первый раз и часов никогда не снимаю.

– Извините, сэр, – вежливо, но твердо сказали ему, – у меня пациенты всегда снимают часы. Иначе при массаже нарушится ток крови в руке. Разрешите…

Граф Липпе помолчал. Бонд почти физически ощутил, как тот разъярен.

– Снимайте… – наконец с ненавистью прошипел Липпе.

Бонду даже стало смешно. «… Черт вас возьми! » – ясно читался конец фразы.

– Благодарю, сэр.

Странный спор, подумал Бонд. У массажиста всегда снимают часы. Почему граф противился? Как ребенок…

– Перевернитесь, пожалуйста, сэр, – это уже ему самому. Бонд повиновался. Посмотрел направо. Граф Липпе лежал на спине, со стола свисала левая рука, загорелая, с белой полоской вокруг запястья. На белой коже четко выделялась татуировка: молния с двумя вертикальными черточками. Так вот что он прятал… Интересно, кто же носит такой знак? Не позвонить ли в Архивный отдел?..

Прошел час. Бонда как будто выпотрошили, выжали все соки. Он оделся и, проклиная М., с трудом потащился наверх – точно из царства грубо-телесного варварства к утонченной цивилизации. Зайдя в одну из двух стоящих у входа в главный зал телефонных будок, он соединился через коммутатор со Штабом, попросил Архивный отдел; в трубке характерная пустота – значит, подслушивают. Назвавшись, он задал свой вопрос. На том конце велели подождать и через несколько минут снова заговорили:

– Это знак группы «Красная молния». Члены, как правило, чистокровные китайцы, никаких религиозных мотивов, исключительно преступные акции. Станция Х однажды столкнулась с этой группой. Сама станция находится в Гонконге, а штаб на другой стороне залива, в Макао, поэтому за большие деньги была организована курьерская связь с Пекином. Все шло без сучка, без задоринки, переправлялась важная информация – и вдруг страшный провал, высшее руководство станции рассекречено! Оказалось, что один из сотрудников вел двойную игру, работал на «Красную молнию». Потом группа всплывала в делах о наркотиках, контрабанде золота в Индии, торговле рабами. Группа мощнейшая, будем рады выслушать любое сообщение о ней.

– Спасибо за информацию, – сказал Бонд. – Пока сообщать нечего, но если что– нибудь узнаю, свяжусь с вами. До свидания.

Бонд в раздумье повесил трубку. Так что же этот тип делает в «Лепном»? Бонд вышел из будки и в соседней заметил графа Липпе; тот стоял спиной и как раз снимал с рычага трубку. Долго ли он стоит? А вдруг слышал, что Бонд сказал в конце разговора? Или даже, о чем спрашивал? Скверно… Но делать нечего. Бонд посмотрел на часы – половина восьмого – и отправился «ужинать»…

В день ему полагался стакан теплого лимонного сока, тарелка овощного супа и две чашки чая. И, конечно, массаж, ванны… А на третий день прибавилось «остеопатическое лечение и растяжение». Вяло, безропотно (он тут совсем раскис – думал только, чего бы съесть) он толкнул дверь процедурной; за ней наверняка ждет очередной здоровяк с волосатыми ручищами. И застыл на пороге. У койки стояла Патриция – девушка, с которой он встретился в первый день.

– Не может быть! – сказал Бонд. – На такой тяжелой работе – и слабая женщина?

– Женщин на нашей работе двадцать процентов, – ответила она сухо: надоели вечные мужские комментарии! – Раздевайтесь. Очень скоро Бонд убедился, что сил у девушки хоть отбавляй – у него только суставы похрустывали. Она управилась с ним, тренированным, мощным, играючи.

– А теперь полчаса порастягивайтесь, – сказала она под конец.

Бонд взял одежду, вышел вслед за девушкой в коридор и едва не столкнулся с кем– то. Граф Липпе! Бонда он будто и не заметил, а Патриции улыбнулся и сказал с легким поклоном:

– Иду к вам на заклание. Может, сегодня будете чуточку понежнее? – Глаза у него искрились.

– Разденьтесь пока, пожалуйста, – сказала Патриция. – Я сейчас вернусь, только отведу мистера Бонда на растяжение. – И она пошла по коридору, Бонд – следом.

Заведя его в небольшую комнатку, она велела положить одежду на стул и отодвинула пластиковую занавеску. За занавеской оказался хирургический стол, обитый кожей, поблескивающий алюминием, – зрелище не из приятных. Бонд с подозрением оглядел медицинское чудище. На полу

– электрический мотор с табличкой «Механическое растяжное устройство „Геркулес“, сам же стол разделен натри секции с ремнями, каждая соединена с мотором отдельным приводом. Возле приподнятого подголовника – круговая шкала тяги, размеченная до двухсот единиц. Начиная со ста пятидесяти цифры красные. К подголовнику приделаны рукоятки; кожа на них в темных пятнах, наверное, от пота.

– Ложитесь лицом вниз, – девушка держала ремни наготове.

– И что будет?

– Потянет немного спину, – нетерпеливо пояснила она. – Это очень полезно и совсем не больно, даже наоборот, приятно, многие засыпают.

– Ну уж я не засну! – уверил Бонд. – А сильно будет тянуть? И почему цифры красные? Не разорвет?

– Что вы!.. Сильно тянуть, конечно, опасно, но мы-то с вами начнем всего-навсего с отметки девяносто. Минут через пятнадцать я зайду и прибавлю до ста двадцати. А теперь ложитесь. Меня ждет больной.

Бонд неохотно улегся, голова его утонула в мягкой кожаной подушке и он пробормотал:

– Разорвет – подам на вас в суд.

Заурчал мотор. Ремни то натягивало, то отпускало – Бонда словно мял великан в огромных, но нежных лапищах.

– Ведь хорошо, правда?

– Хорошо.

Он слышал, как за Патрицией захлопнулась дверь. Под щекой его мягкая подушка, спину приятно потягивает, мотор гудит мирно, усыпляюще. А он-то, дурак, боялся!

Минут через пятнадцать снова хлопнула дверь, отодвинули занавеску:

– Ну, как вы тут?

– Отлично.

Девушка потянулась к переключателю. Бонд поднял голову: стрелка подползала к ста двадцати. Потянуло сильнее, мотор загудел громче.

– Еще пятнадцать минут, – сказала Патриция.

– Ладно, – неуверенно ответил он, примериваясь к окрепшему великану. Задернули занавеску, и хлопка двери он уже не различил в шуме мотора… И скоро привык к новому ритму.

Еще через пять минут щеку вдруг обдуло ветерком, и Бонд приоткрыл глаза. К переключателю тянулась мужская рука. Жмет на рычажок… И тут рвануло, дернуло так, что он завопил от боли, его словно вздернули на «дыбу». Рука выпустила рычажок: мелькнула маленькая красная молния с двумя вертикальными черточками. И в ухо ему шепнули:

– В другой раз, милейший, не будешь вмешиваться не в свое дело.

Ревел и рычал мотор, ремни рвали тело; Бонд слабо стонал, пот капал с кожаных подушек на пол.

А потом наступила ночь.

## III. МЕСТЬ


Хорошо, что тело не помнит боли. Иное дело приятные воспоминания – запах, вкус, поцелуй… Их сладость не забывается. Бонд медленно приходил в себя и удивлялся, что боли нет. То есть, конечно, болела спина, каждый позвонок – точно отколотили палкой – но это боль изведанная, знакомая, ее можно превозмочь. Ревущий же смерч, крутивший его, глушивший сознание, стих. Что же именно чувствовал он, Бонд, в тех мучительных объятиях? Помнилось лишь, что был он ничтожней пучка травы в тигриной пасти…

– А теперь расскажите, как это случилось, – попросила Патриция. – Случайно задели переключатель? Вы нас так напугали! Никогда ничего подобного не было, в принципе устройство совершенно безопасно.

– Понимаете, мне захотелось устроиться поудобнее, я потянулся и, кажется, задел за что-то рукой. Больше ничего не помню. Мне повезло, что вы быстро вернулись. – Он честно смотрел ей в глаза.

– Теперь все позади. У вас, слава Богу, серьезных повреждений нет, еще два дня, и будете как огурчик.

И действительно, через два дня Бонд вернулся в тихий мирок «природного метода». И сразу же холодно и энергично принялся наводить справки о графе Липпе – как сделал бы во время войны, выслеживая вражеского агента в Стокгольме или Лиссабоне. Он стал разговорчив и любопытен. Болтал с Патрицией: «А этот Липпе что, серьезно болен? Ах, он худеет! Наверное, принимает специальные ванны? Говорите, в турецкой бане… Нет, я там еще не был, обязательно схожу». С массажистом: «Что-то этот силач давно не показывается, граф – как его, Риппе, Хиппе? Да-да, Липпе. В полдень, говорите? А что, пожалуй, это удобно… Я от вас еще в турецкую баню зайду, погреюсь». Так он невинно беседовал и постепенно выстраивал план, по которому они с Липпе останутся с глазу на глаз в звуконепроницаемой процедурной.

Одновременно, по скудным сведениям, Бонд пытался представить, что это за человек. Хотел ли он только припугнуть Бонда на «дыбе» или – ведь Липпе не знал, чем закончится пытка – убить? Но зачем? Что за тайну он бережет? Ясно одно – тайна есть, и нешуточная…

Сообщать о происшествии в Штаб Бонд не собирался. Покушение в санатории «Лесной»! Глупо, смешно. Он, умелый солдат, выставляется дурачком. Туза Управления разведки и контрразведки поят теплым соком да овощным супчиком, потом привязывают к какой-то «дыбе», чуть-чуть сдвигают рычажок – и герой сотен сражений вопит от боли и просит пощады! Нет, он отомстит Липпе сам.

К четырнадцатому, последнему дню у Бонда все было продумано: где, когда и как.

В десять утра, после прощального обследования у мистера Джошуа Вейна (диагноз: давление в норме, лишний вес сброшен, позвоночник подлечен), Бонд спустился на последнюю процедуру.

Он лежал на столе массажиста лицом вниз и поджидал жертву. Наконец, мимо прошлепали босыми ногами и сказали громко, уверенно:

– Доброе утро, Бересфорд. Баня готова? Сделай сегодня погорячей.

– Слушаюсь, сэр. – Слышен печатный шаг Бересфорда, старшего массажиста, и прежнее шлепанье; идут по коридору к дальней комнате, электрической турецкой бане. Хлопнула дверь. Через несколько минут хлопнула еще раз – Бересфорд проводил графа Липпе, возвращается. Прошло двадцать минут. Двадцать пять. Бонд слез со стола.

– Довольно, Сэм, спасибо, – сказал он. – Я еще душ приму. А ты иди обедай. Не волнуйся, я сам справлюсь.

Бонд обмотался вокруг пояса полотенцем и вышел в коридор. Массажисты закончили работу и заторопились в столовую. По-унтерски командует Бересфорд: «Билл, закрой окна! Лен, после обеда принесешь из прачечной полотенца. Тед! Ушел уже? Тогда ты, Сэм, – присмотри за графом Липпе, он в турецкой бане».

Целую неделю Бонд слушал эти команды и примечал, кто уходит на обед пораньше, а кто работает добросовестно, до конца. Теперь он ответил из душевой басом Сэма:

– Присмотрю, сэр.

Печатный шаг по линолеуму, короткая пауза – Бересфорд в самом конце коридора, его не слышно – и, наконец, далекий скрип двери. Тихо, только гудят вентиляторы. Теперь в процедурных никого. Джеймс Бонд и граф Липпе одни. Бонд выждал минуту, затем вышел из душевой, тихонько открыл дверь в турецкую баню. Он заходил сюда дважды – осмотреться, и с тех пор ничего не изменилось.

Стены выкрашены белым, посредине ванна – огромный короб из металла и светлого пластика. Боковая грань открывается наподобие дверцы, пациент забирается внутрь, садится, голову высовывает в отделанную поролоном дыру в верхней грани. Внутри короба тело греют несколько рядов электрических лампочек; на задней грани – температурная шкала.

Липпе сидел спиной к двери. Заслышав шаги, он проворчал:

– Черт возьми, Бересфорд… Семь потов уже сошло.

– Сами просили погорячей, сэр, – подражая голосу Бересфорда, откликнулся Бонд.

– Не пререкайся, черт тебя возьми! Выпусти сейчас же.

– Мне кажется, сэр, вы недооцениваете благотворное влияние жара на организм…

– Не болтай. Выпусти, говорят тебе.

Бонд посмотрел на шкалу: стрелка показывает 120. На сколько же поставить? Максимальная отметка – двести градусов. Так он, пожалуй, изжарится заживо. А нужно лишь наказать, не больше. Наверное, 180 будет в самый раз. Он повернул переключатель.

– С полчасика вам будет по-настоящему жарко, сэр. А загоришься – подавай в суд, – добавил он своим настоящим голосом и двинулся к двери.

– Тысяча фунтов, и квиты, – тихо, с ноткой отчаяния предложил граф. Скрипнула дверь. – Десять тысяч. Ладно, пятьдесят!

Бонд плотно прикрыл за собой дверь и быстро зашагал по коридору. Сзади приглушенно позвали на помощь. Ничего, помучается недельку в больнице – вылечат. Но вот что не ясно: пятьдесят тысяч предлагает либо миллионер, либо тот, кого ждет неотложное, важное дело. Чтобы просто избавиться от боли, столько не отдашь.

Джеймс Бонд был прав. Они с Липпе схватились, как глупые дети, – и выверенный до последней секунды заговор против западных держав сбился с ритма.


## IV. «СПЕКТР»


Бульвар Османа – улица длинная и скучная, но, пожалуй, самая благопристойная в Париже. Здесь много жилых домов – и репутация обитателей безупречна – две церкви, небольшой музейчик, и, что вполне уместно, конторы разнообразных благотворительных организаций. Под номером 136-бис, например, располагается, как написано на скромно поблескивающей медной табличке. Международная Ассоциация Сопротивления (МАС). Если вы заинтересуетесь Ассоциацией (вы, скажем, неисправимый идеалист или, наоборот, торговец конторской мебелью), нажмите звонок, и вам откроет самый обычный французский консьерж. Если дело у вас серьезное, вас впустят в довольно пыльный вестибюль, поднимут в причудливом, с виду ненадежном лифте-клетке и подведут к высоким двойным дверям. За ними окажется большая обшарпанная комната с грязноватыми светлыми стенами: с десяток дешевых столов, за которыми пишут или печатают, папки для «входящего– исходящего», старинные телефоны, каких много в этой части Парижа, картотеки с выдвинутыми ящичками – обстановка самая типичная. Наблюдательный человек, однако, отметит, что все служащие ровесники – всем лет тридцать-сорок – и нет среди них ни одной женщины, хотя в любой конторе, как правило, имеются секретарши.

Встретят вас слегка настороженно, ведь в такие конторы нередко захаживают сумасшедшие и бездельники, но быстро сообразят, что вы – человек серьезный, и станут любезны, услужливы. Цели нашей Ассоциации? Наша цель, мсье, сохранить идеалы борцов военного Сопротивления. Нет-нет, мы вне политики. На какие средства существуем? На посильные взносы членов Ассоциации и других сочувствующих лиц. Ах, ваш родственник входил в группу Сопротивления? Конечно, поищем, мсье. Как его имя? Эй, Жюль! Другой служащий, Жюль, подойдет к картотеке и через несколько минут сообщит: такой-то погиб 21 октября 1943 года во время бомбежки Центрального штаба. Весьма сожалеем, мсье. Чем еще можем быть полезны? Тогда возьмите буклеты – здесь сведения о нашей организации. Простите, что не могу побеседовать с вами подробнее, сегодня так много работы. До свидания, мсье. Что вы, не за что…

Внеочередная встреча членов правления МАСа была назначена на семь часов вечера. Часов с пяти в дом номер 136-бис начали съезжаться делового вида мужчины (а в правлении были только мужчины) – входили и через парадную дверь, и со двора, кто по одному, кто вдвоем. На такие встречи они собирались со всех концов света, но каждый знал, и когда именно обязан прибыть, и с какого хода войти. Консьержи теперь стояли у обеих дверей. Были приняты и менее заметные меры предосторожности: работали системы предупреждения, оба входа просматривались с телеэкранов. Кроме того, на первом этаже всегда хранились тома поддельных протоколов МАСа, подробно отражающих текущие дела Ассоциации. Возникни необходимость, и встреча «членов правления» мгновенно превратится из тайной в открытую, встанет в один ряд с прочими деловыми встречами на бульваре Османа.

Ровно в семь часов в строгий зал заседаний на четвертом этаже зашли – кто уверенно, а кто робко – двадцать человек, оплот сообщества. Председатель был уже на месте. Никто не поздоровался. Председатель считал, что в их сообществе искренне здоровья не пожелаешь, да и время дороже любых пожеланий. За столом расселись по номерам, от первого до двадцать первого. Номер был единственным именем, да и тот, секретности ради, каждый месяц в полночь первого числа изменялся на две единицы по кругу. Никто не закурил – ни курящих, ни пьющих тут не было – и не взглянул на лежащую на столе поддельную МАСовскую повестку. Напряженно, почтительно, но не подобострастно – для этого они и сами были людьми слишком высокого полета – собравшиеся вглядывались в Председателя.

Ко Второму (так в этом месяце звался Председатель) все, и давно его знавшие, и впервые встретившие, относились в известной степени одинаково. Он подчинял себе. Таких людей встречаешь в жизни редко, один-два раза. Их три главных качества: необычная внешность, спокойная самоуверенность и мощнейшее обаяние. Таковы были и многие исторические личности: Чингиз-хан, Александр Македонский, Наполеон… Толпа же всегда чует хозяина. Не потому ли и Гитлер, личность вообще-то ничтожная, так безгранично властвовал над талантливейшим восьмидесятимиллионным европейским народом; чем иным объяснить эту власть? Таким человеком был и Второй, его отличил бы любой – и уж конечно, отличали двадцать избранных. С другими они были черствы и циничны, но его, пусть даже против своей собственной воли, почитали хозяином, почти богом.

Звали его Эрнст Ставро Блофельд. Родился он в Гданьске, отец его был поляк, мать – гречанка. Двадцати пяти лет поступил младшим служащим в Министерство почты и телеграфа. Странный выбор для столь одаренного юноши, но Блофельд уже к тому времени понял: хочешь властвовать – знай недоступное прочим. Такова была теория, и пока он лишь присматривался к проходящим через его руки телеграммам и радиограммам. А потом в Польше началась мобилизация, хлынул поток военных заказов, дипломатической переписки. Будущий противник заплатил бы за эти документы любые деньги. Сперва неумело, потом ловчее он стал снимать копии с телеграмм; постепенно составил списки мелких служащих, адресатов секретной переписки – их он выдаст за своих агентов. Младший шифровальщик в английском посольстве, переводчик, работающий с французами, секретарша крупной компании… Он назвал выдуманную агентуру «Ястреб» и передал немецкому атташе несколько документов на пробу. За Блофельда ухватились, положили хорошие деньги (ведь приходится оплачивать стольких агентов, объяснил он), и скоро он уже подумывал, не расширить ли рынок. Стал информировать американцев и шведов, и тут уж деньги полились рекой. Потом он сообразил, что рано или поздно благоденствие кончится: он ведет двойную игру, да еще получает деньги за несуществующих агентов – где– нибудь да сорвется. Двести тысяч долларов он заработал, пора выходить из игры.

Он сделал это мастерски. Информировать стал раз от раза скуднее; перевел капитал в Цюрих; съездил в родной город, побывал у архивариуса и в церкви, где вырезал из книг страничку со своим именем и датой рождения; затем сообщил связным, что раскрыт, купил паспорт на имя канадского моряка и уплыл в Швецию. Пожил немного в Стокгольме, прикинул, чем закончится война, и улетел, по настоящему польскому паспорту, в Турцию. Туда же перевел деньги. Потом Польша, как он и рассчитал, пала, и он попросил убежища. Кое-кому заплатил – и стал турецким подданным. Мастерство его пригодилось и тут – учел недостатки «Ястреба» и создал новую агентуру. К концу войны он был знаменит и богат: в швейцарском банке лежало полмиллиона долларов. По шведскому паспорту он уехал в Южную Америку – отдохнуть, поправить здоровье и подумать о будущем…

Сейчас, в тихом доме на бульваре Османа, Эрнст Блофельд неторопливо оглядывал свою двадцатку: не прячет ли кто глаза. Двадцать человек смотрели на Блофельда и ждали его слова. Они были разных национальностей, но во многом походили друг на друга: всем от тридцати до сорока, все крепкие, ловкие, и почти все смотрят живо, жестоко, хищно – так выглядывает добычу волк или ястреб… По-другому смотрели лишь двое ученых – физик Котце (пять лет назад приехал из Восточной Германии и за скромную пенсию и жительство в Швейцарии выдал несколько секретных проектов) и поляк электронщик Кандинский. Остальные восемнадцать делились по странам и одновременно крупнейшим преступным и подрывным организациям на шесть троек. Три сицилийца – из главных в «Сицилианском Союзе», мафии; три корсиканца из «Корсиканского Союза», сходного с мафией секретного сообщества, в чьих руках почти вся организованная преступность во Франции; три бывших офицера СМЕРШа, советской организации для уничтожения шпионов и врагов народа; три уцелевших высших чина гестапо; три югослава, раньше служивших в секретной полиции у маршала Тито, и три турка из прежних агентов Блофельда. Все восемнадцать владеют тончайшими приемами конспирации, секретной связи и действия и, кроме того, умеют молчать. И каждый безупречно прикрыт – действительный паспорт с визами в ведущие страны, чистое досье в Интерполе и своей национальной полиции. Уже за одно это – крупный преступник, и чист – можно принимать в «Спектр», Специальный Комитет по Терроризму и Разведке.

Учредил и теперь направлял это частное предприятие, нацеленное на частное обогащение, Эрнст Ставро Блофельд.


## V. ФИАЛКОВЫЙ АРОМАТ

Блофельд, наконец, оглядел всех: опустил глаза только один. Блофельд знал, что опустит именно этот – донесение дважды перепроверено, – но своим глазам и чутью он доверял больше. Не торопясь, он убрал руки со стола. Одну положил на колени, а другой вытащил из кармана плоскую золотую коробочку. Отколупнул ногтем крышку, выловил зернышко с фиалковым ароматом и сунул а рот. Говорить предстоит о неприятном, и пусть, как всегда в таких случаях, от него пахнет фиалкой.

Блофельд затолкнул зернышко под язык и произнес спокойно, звучно, выверенно:

– Сегодня я буду говорить о важнейшем деле – об операции «Омега».

– Он не сказал: «Господа! » или «друзья», «коллеги»; к чему словесные побрякушки! – Комитет согласится, что наши первые три года прошли успешно. Все тройки действовали удачно, на нашем счету полтора миллиона фунтов. Удастся операция «Омега» – будет гораздо больше; мы сможем тогда распустить Комитет, и каждый, с весьма крупными деньгами на руках, займется, чем пожелает. Вопросы?

На сей раз глаз не опустил никто, все молча смотрели на него. Лица непроницаемы, каждый себе на уме. Комитет и правда работает неплохо, но что об этом толковать, это известно и без Председателя. А они ждали новостей.

Блофельд бросил в рот второе зернышко и продолжил:

– Несколько слов о предыдущей операции. – Он остановил взгляд на сидящем в дальнем углу стола. – Седьмой, встаньте.

Мариус Доминго, член «Корсиканского Союза», медленно поднялся. Он стоял неподвижно, держа руки по швам, и смотрел прямо в глаза Председателю.

– Операция, как вы помните, заключалась в следующем, – сказал Блофельд. – Мы выкрали семнадцатилетнюю дочь Магнуса Бломберга, владельца гостиницы в Лас– Вегасе, и морем переправили на Корсику. Выполнено корсиканской тройкой. Выкуп назначили в один миллион долларов. Бломберг согласился и, как потребовал «Спектр», в сумерках от итальянского берега оттолкнули надувной плотик с деньгами. Ближе к ночи плотик подобрало наше судно. Находившаяся на борту сицилийская тройка своевременно обнаружила в плотике транзисторный передатчик, по которому полиция могла бы выследить судно. Мы получили выкуп и вернули девушку – на первый взгляд, целую и невредимую – родителям. Но только на первый взгляд… Недавно я узнал от нашего человека в полиции, что на Корсике девушку изнасиловали. Так утверждают родители. Возможно, девушка вступила в половое сношение и по собственной воле – это неважно. Комитет обещал вернуть ее целой и невредимой; насильно или нет, но ее, я бы сказал целостность, нарушена. Мне не нужна ваша нравственность, но мне нужна дисциплина. Организация боеспособна, пока надежен каждый, оступись один – погибли все. Вам известно, как я поступаю в подобных случаях. С семьей я уже рассчитался: отослал назад половину выкупа и извинился. Остается виновный. Я нашел его. И избрал наказание.

Блофельд разглядывал Седьмого. Мариус Доминго тоже не спускал с Председателя глаз. Он знал, что виновный – другой. Непонятно, зачем подставили его, Доминго, но Председатель так решил, и Председатель всегда прав.

Блофельд видел, что Седьмой не трусит, и знал почему. Он видел также, что одиноко сидящий в торце стола Двенадцатый сильно вспотел. Отлично! Лучше законтачит…

Правой рукой он повернул под столом переключатель.

Двенадцатый выгнулся в кресле, точно его ударило в спину; его, и вправду, ударило – тысячевольтовым кулачищем. Черные жесткие волосы вздыбились, лицо скрутило гримасой – пугало со щеткой на голове. Глаза вспыхнули и тотчас погасли, в оскал рта высунулся обуглившийся язык. От рук, лежащих на подлокотниках, от спины и ляжек тонкой струйкой потянулся дымок… Электроды были спрятаны в кресле, законтачило хорошо. Блофельд выключил ток. Свет в комнате вспыхнул ярче; в минуту казни он горел вполнакала – тускло, желто, зловеще. Запахло паленым. С громким стуком Двенадцатый упал лицом на стол.

Блофельд посмотрел на Седьмого. Стоит все так же неподвижно, невозмутимо. «Надежный человек, – подумал Блофельд, – крепкие нервы. »

– Садитесь, Седьмой, я вами доволен. – Это высшая блофельдовская похвала. – Двенадцатого нужно было отвлечь, он знал, что его подозревают.

Кое-кто согласно кивнул. Блофельд, как всегда, прав. Казнью здесь никого особенно не расстроишь, даже не удивишь. Хозяин и раньше вершил суд у всех на глазах. Осуждены уже двое, тоже за нарушение дисциплины. Они заслужили смерть, как заслужил ее и этот, третий. Забыв о трупе, мужчины устроились в креслах удобнее – пора к делу.

Блофельд захлопнул золотую коробочку, убрал ее в карман.

– После операции «Омега» корсиканцы подыщут Двенадцатому замену, – сказал он. – Теперь о самой операции. Нанятый немецкой тройкой агент Н. допустил крупный промах, и операцию придется начать позже. Агенту было приказано обосноваться в одном из южных санаториев и оттуда держать постоянную связь с летчиком Петаччи, чья эскадрилья бомбардировщиков расквартирована неподалеку. Н. должен был сообщить, как летчик себя чувствует, как настроен, и в час «Д» отправить «Письмо». К сожалению, этот глупец ввязался в санатории в ссору – подробности я опускаю – и теперь лежит в Брайтонской центральной больнице с ожогами второй степени. Таким образом, «Письмо» он отправит, в лучшем случае, через неделю… Сам замысел, к счастью, не пострадал, всем даны новые указания. Летчику переправили пузырек с вирусом гриппа: эту неделю он будет болен, и испытывать самолет будут пока без него. Члены Комитета соответственно позже вылетят в район «Зет». Что же до агента Н., – и Блофельд посмотрел на бывших гестаповцев, – то он ненадежен. Пусть отправит «Письмо», а лотом, в течение двадцати четырех часов, немецкая тройка уберет его. Ясно?

– Да, сэр, – кивнули трое.

– В остальном же, – продолжил Блофельд, – все идет по плану. Первый с хорошим прикрытием обосновался в районе «Зет». В легенду о поисках сокровищ там верят. Экипаж яхты тщательно подобран и прекрасно выполняет конспиративные требования. Выбрана и наземная база, участок отдаленный, безлюдный. Ваше прибытие в район «Зет» расписано по минутам. Летите вы из разных мест – одежду прикрытия получите в районах «ф» и «Д». Одеты будете точно по легенде: вы – пайщики, решили посмотреть, как идут дела, и сами поучаствовать в поисках. Не миллионеры, но люди вполне состоятельные, предприимчивые, расчетливые, вас вокруг пальца не обведешь. Вложили деньги, решили искать сокровища

– значит, нужно проследить, чтобы ни один золотой в чужой карман не попал. Каждый свою роль знает, и, надеюсь, знает хорошо. – За столом сдержанно кивнули. – Кроме того, все тройки учатся плавать с аквалангом. Как идут дела? – Блофельд взглянул на сидящую по левую руку югославскую тройку.

– Удовлетворительно, – ответили югославы.

– Удовлетворительно, удовлетворительно… – эхом повторили тройки.

– Далее. Как готовится передача золота? Сицилийская тройка, доложите.

– Мы тщательно изучили выбранный район, – начал один из сицилийцев, – и остались довольны. Председатель и члены Комитета получат план местности и подробнейший расчет времени, поэтому я буду краток. Район «Т» расположен на северо-запад– ном склоне Этны, над полосой растительности, на высоте две-три тысячи метров. Район примыкает к кратеру вулкана и необитаем, земля покрыта лавой, не обрабатывается; ниже по склону – селение Бронте. Поисковая группа отметит факелами участок примерно в две тысячи квадратных километров, в центре поставит сигнальное устройство наведения. Думаю, слитки золота лучше сбрасывать с пяти грузовых самолетов «Марк IV», с высоты десять тысяч футов при скорости триста миль в час. Каждый слиток нужно тщательно обернуть поролоном и сбрасывать на нескольких парашютах. Упаковку и парашюты выкрасить фосфоресцирующей краской, легче будет найти.

– Подробнее о поисковой группе, – приказал Блофельд.

– Глава местной мафии – мой дядя. У него восемь внуков, и он их любит. Я сказал, что нам известно, где они живут, и он понял намек. Одновременно, как мне и было приказано, я предложил миллион фунтов за поиск и доставку груза в порт Катания. Для мафии деньги немалые, и он согласился. Я сказал, что мы грабим банк, да он, впрочем, и не расспрашивал. Отсрочка операции нам не помешает, луна все еще будет полная.

Блофельд долго молчал. Потом кивнул:

– Хорошо, я доволен. Далее золотом займется агент 201, человек проверенный. Теплоход «Меркуриал» загрузится в Катании и через Суэцкий канал направится в Гоа, в португальскую Индию.

По пути, в Аравийском море, он встретится с судном крупнейшей бомбейской компании по торговле золотом. Она купит слитки по обычной цене и расплатится в самой надежной валюте. Эту весьма крупную сумму поделят так, как мы делим всегда, самолетом развезут по швейцарским банкам и положат в именные сейфы. Ключи от сейфов члены получат в конце сегодняшней встречи. Деньгами все распоряжаются по собственному усмотрению, но, конечно, благоразумно и осторожно, – Блофельд медленно оглядел всех. – Таков план. Есть ли сомнения?

Заговорил Восемнадцатый – поляк электронщик Кандинский.

– Я, конечно, в этом не разбираюсь… Но, по-моему, корабли заинтересованных держав могут напасть на «Меркуриал» и захватить золото. Державы понимают, что из Сицилии слитки должны быть вывезены и будут сторожить и с моря, и с воздуха.

– Вы забываете, – терпеливо объяснил Блофельд, – что мы обезвредим первую и – если дойдет и до нее – вторую бомбу только после того, как положим деньги в банк. Так что державы не нападут, их бояться нечего. В принципе, могли бы напасть какие-нибудь вольные охотники за золотом, но я полагаю, что правительства будут держать дело в полнейшей тайне, так как любые слухи вызовут панику. Еще вопросы?

– Вы говорили, что в районе «Зет» непосредственно командует Первый. Предоставляете ли вы ему всю полноту власти – назначаете ли его, так сказать, главнокомандующим? – спросил кто-то из немцев.

«Типично немецкий вопрос, – подумал Блофельд. – Всегда выполнят приказ, но должны точно знать, кто командует. »

– Я уже разъяснял Специальному Комитету и повторяю: Первый займет мое место в случае моей смерти или болезни. Комитет сам проголосовал за это единогласно. По операции же «Омега» Первый – мой заместитель и одновременно, так как я остаюсь в Штабе и слежу за воздействием «Письма», – главнокомандующий «Спектра» в районе «Зет». Подчиняться ему, как мне. Надеюсь, теперь все ясно?

– Ясно, – подтвердили за столом.

– В таком случае, – сказал Блофельд, – встреча окончена. Останками Двенадцатого займется похоронная команда. Восемнадцатый, соедините меня с Первым на частоте двадцать мегагерц. С восьми часов почтовая служба Франции этой частотой пользоваться не будет…


## VI. ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ!


Джеймс Бонд допил йогурт. Десять дней назад он вернулся из «Лесного» и чувствовал себя превосходно. Уж на что ненавидел писанину, а теперь и она в радость; строчит, как пулемет, завалил все отделы толковыми, четкими служебными записками. Сотрудники сначала дивились такому рвению, а потом заворчали: надоел этот Отдел 00. Просыпался Бонд рано, являлся свеженький, как огурчик, на службу и засиживался допоздна. Тут уж заворчала и секретарша, тишайшая Лоэлия Понсонбай: никакой у нее личной жизни! Она решилась даже посоветоваться со своей лучшей подругой по службе мисс Пеннишиллинг, секретаршей М. Та, подавив ревность, успокоила Лоэлию:

– Не волнуйся, Лил. С моим стариком после этого проклятого санатория было то же самое. Две недели работал, как автомат. А потом подвернулось сложное дело, он разнервничался и пошел в Пиковый клуб, немного отвлечься. Наутро, сама понимаешь, чувствовал себя отвратительно… Переключился, в общем, с природного метода на винный. Для мужчин – самый лучший метод. Пить, конечно, вредно, но так они хоть люди как люди, а с автоматом попробуй сработайся…

Позавтракав, Бонд закурил – он перешел с крепчайших, какие курил с юности, на самые слабые – и раскрыл газету. Громко зазвонил телефон – красный, для прямой связи со Штабом. Не отрываясь от газеты, Бонд снял трубку. Время теперь спокойное, холодная война пошла на убыль – наверняка ничего интересного ему не сообщат. Ну, отменяются сегодняшние стрельбы…

– Бонд слушает.

Звонил начальник Штаба. Бонд выронил газету, теснее прижался к трубке.

– Приезжайте немедленно, Джеймс. Вызывает М.

– Меня одного?

– Всех. Срочно и совершенно секретно. Все дела на ближайший месяц отменяйте. Сегодня вечером вылетайте.

Раннее утро – машин еще немного, да и дорожной полиции не видно. Через десять минут Бонд уже поднимался в лифте на девятый, последний этаж внушительного здания.

Он шел по крытому ковром коридору. Похоже было, что дело серьезное: рядом с кабинетом М. располагался отдел связи и там, за серыми, плотно закрытыми дверями, без умолку выбивали морзянку радисты, строчили машинистки, щелкали клавишами шифровальщики. Не общая ли тревога? Что же стряслось?

Подле мисс Пеннишиллинг стоял начальник Штаба с толстой пачкой бумаг.

– … И отправьте побыстрее, голубушка, – уловил Бонд. – Почты будет сегодня много, жаркий денек.

Мисс Пеннишиллинг бодро улыбалась. Она любила такие, как она выражалась, «убийственные» деньки – вспоминалась молодость, шифровальный отдел… Она включила внутреннюю связь:

– Пришел 007, сэр. – И посмотрела на Бонда. – Ты сегодня улетаешь.

– Пристегните ремни! – усмехнулся начальник Штаба.

Над дверью в кабинет зажглась красная лампочка, и Бонд вошел.

Здесь было тихо. М. сидел в кресле, боком к столу и смотрел в широкое окно: Лондон поблескивал в солнечных лучах.

– Садитесь, 007. Возьмите эти фотокопии. – М. протянул ему лачку листов. – Прочтите внимательно.

И М. принялся набивать трубку. Бонд взял верхний лист: сфотографирован с обеих сторон большой конверт.

– Курите, – предложил, не поднимая глаз, М.

– Благодарю, сэр. Я почти бросил.

М., хмыкнув, сунул трубку в рот, раскурил и глубоко затянулся. Поудобнее устроился в кресле. Снова уставился в окно, но серые зоркие глаза смотрели мимо домов, улиц…

Письмо адресовано премьер-министру. Сверху на конверте приписано: «Срочно. Лично в руки». Адрес написан правильно, подробно, шрифт у машинки четкий, изысканный. Штамп брайтонский, восемь тридцать утра, третье июня. Вчера… На оборотной стороне видны отпечатки пальцев, сургуча нет. В самом письме, тоже безукоризненно грамотном и красиво отпечатанном, значилось:

«Уважаемый г-н Премьер-министр!

Начальник Штаба Военно-воздушных сил, вероятно, уже сообщил Вам (или в ближайшее время сообщит), что 2 июня сего года из ночного учебного полета не вернулся британский самолет с двумя атомными бомбами на борту. Речь идет о «Защитнике» производства компании «Вильярс» из Пятой экспериментальной эскадрильи Королевских Военно-воздушных сил. Атомные бомбы числятся в Министерстве обороны под следующими номерами: МОС/бд/654/Мк В и МОС/бд/655/Мк В. У нас имеются также номера, под которыми бомбы числятся в Военно-воздушных силах США, но мы не станем утомлять Вас цифрами.

Самолет выполнял тренировочный полет по программе НАТО, на борту было пять человек экипажа и один наблюдатель. Запас топлива на десять часов лета со скоростью 600 миль в час при средней высоте 40 тысяч футов.

Указанный самолет, а также две атомные бомбы находятся в настоящее время в руках нашей организации. » Экипаж и наблюдатель погибли, о чем рекомендуем уведомить родственников. Этим Вы подкрепите версию о крушении самолета и сохраните в тайне то, что произошло на самом деле, а тайна не только в наших, но и в Ваших интересах.

Самолет будет выдан в обмен на слитки высокопробного золота общей стоимостью в 100 миллионов фунтов стерлингов. План передачи золота прилагается.

Если в течение трех дней, начиная с 17 часов 3 июня 1959 года (то есть до 17 часов 6 июня 1959 года) наши требования не будут выполнены, мы предпримем следующее. Сразу же по истечении срока при помощи атомной бомбы уничтожим собственность западных держав стоимостью не менее уже упоминавшихся 100 миллионов фунтов, причем будут и человеческие жертвы. Если же и после этого предупредительного удара Вы в течение 24 часов не проявите готовности принять наши условия, мы без дополнительного предупреждения уничтожим один из крупных городов мира. Человеческие жертвы будут огромны. Кроме того, организация оставляет за собой право, нанеся предупредительный удар, сообщить всему миру о 24-часовом сроке. Во всех крупных городах вспыхнет паника, что, вероятно, Вас поторопит.

Таково, г-н Премьер-министр, наше единственное и окончательное слово. В любую минуту ждем Вашего ответа на частоте 16 мегагерц.

«Спектр»,

Специальный Комитет по Терроризму и Разведке».

Джеймс Бонд дважды прочел письмо и аккуратно положил на стол. Взял следующую страничку, план передачи золота. «Северо-западный склон Этны на Сицилии… сигнальное устройство наведения… между полуночью и часом ночи… грузы весом в 250 килограммов обернуть толстым слоем поролона… не менее трех парашютов на каждый груз… тип самолета и маршрут сообщим на частоте 16 мегагерц… Любая попытка пресечь передачу золота считается нарушением договора и ведет к атомному удару. » Та же подпись. И заканчиваются обе страницы одинаково: «Копия Президенту Соединенных Штатов Америки; отправлена одновременно».

Бонд осторожно положил листок поверх остальных. Вытащил из кармана металлический портсигар, взял сигарету, закурил, глубоко затянулся и задумчиво, длинной струёй выпустил дым.

М. повернулся в кресле, посмотрел Бонду в лицо:

– Что скажете?

Всего месяц назад глаза у М. были ясные, живые, а теперь все в красных прожилках, усталые. Есть от чего…

– Если самолет действительно пропал, то дело серьезное, сэр, – ответил Бонд. – Не розыгрыш.

– Военный министр тоже думает, что это не розыгрыш. – М. помолчал.

– Так же думаю и я. Потому что самолет действительно пропал. И номера бомб указаны верно.

## VII. ЗАКОН ДЖУНГЛЕЙ


– Что известно о похитителях, сэр? – спросил Бонд.

– Почти ничего. О «Спектре» слышим впервые. Впрочем, в Европе есть какая-то мощная, самостоятельная организация, она кое-что делала и для нас, и для американцев. Деньги запросила огромные, но поработала отлично… Теперь слушайте. Бонд. В письме все подробности изложены верно. «Защитник» выполнял учебный полет по программе НАТО над южной Ирландией и Атлантическим океаном. – М. раскрыл пухлую папку, полистал. – Вот… Шестичасовой полет с восьми вечера до двух ночи. На борту пятеро летчиков Королевских Военно-воздушных сил и натовский наблюдатель, итальянец Джузеппе Петаччи – командир эскадрильи итальянских ВВС. Вроде бы, отличный офицер, справки о нем сейчас наводят. На «Защитнике» учатся лучшие натовские летчики, самолет, видимо, войдет в ударные силы дальнего действия… Короче. – М. перелистнул страничку. – За самолетом наблюдали, как обычно, с экрана; к западу от Ирландии, при высоте в 40 тысяч футов, он вдруг изменил маршрут, снизился до 30 тысяч и затерялся над Атлантикой. Командование бомбардировочной авиации попыталось связаться с «Защитником» по радио, но безуспешно. Сначала решили, что произошло столкновение с гражданским, но из авиакомпаний об аварии не сообщили, военного самолета ни одна служба не видела. Исчез, и все.

– А американцы ничего не заметили, у них же есть система дальнего обнаружения? – спросил Бонд.

– Американцы-то, единственные, и заметили какой-то самолет… Милях в пятистах восточнее Бостона он повернул с трассы «Европа – Америка» на юг. Но на юг идет много самолетов – с севера, из Монреаля к Бермудам, Багамам, в Южную Америку Диспетчеры решили, что это канадский или британский трансатлантический.

– На это, наверное, угонщики и рассчитывали: над Атлантикой затеряться легко. А может, где-нибудь посреди океана самолет повернул на север, к России?

– На север, на юг – куда угодно? – с силой сказал М. – Радаром прослеживаются только прибрежные пятьсот миль, а океан-то велик. Ищи теперь по всему миру…

– Но такая махина не на всякий аэродром приземлится, особая посадочная полоса нужна.

– Вчера к полуночи мы связались со всеми подходящими аэродромами. Нигде нет. Правда, начальник штаба ВВС говорит, что можно сесть и аварийно, в пустыне или в море на мелководье.

– А бомбы при этом не взорвутся?

– Нет. Они без запала. Такие даже если сбросить, взорвется только тротиловая начинка, а не сам плутоний.

– А как же их взорвать? Спектровцы смогут?

– У военного министра об этом говорили. Всего я, конечно, не понял… – М. развел руками. – В общем, атомная бомба похожа на обычную. В носовой части у нее тротил, а в хвосте плутоний. Между двумя отделениями – отверстие, и туда, как пробку, вставляют запал. Бомба ударяется оземь, взрывается тротил, и от него, через запал – плутоний.

– Но для этого бомбу нужно сбросить?

– Не обязательно. Любой толковый физик заменит обычный тротиловый взрыватель в носовой части бомбы на взрыватель с часовым механизмом. Бомба по размеру невелика, кладешь ее, Скажем, в багажник, оставляешь машину где-нибудь в городе и включаешь часы. И через два часа как раз отъезжаешь миль за сто, сам в безопасности – а она взрывается!

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru