# Нагие и мёртвые

Норман Мейлер

В романе известного американского писателя рассказывается о жизни и боевой деятельности одного из соединений армии США на Тихоокеанском фронте в годы второй мировой войны.

Автор разоблачает порядки и нравы, царящие в вооруженных силах США. Хотя со времени событий, о которых повествует в книге, прошло более 30 лет, читателя не покидает чувство, что все происходит в наши дни.

## Часть 1. Волна.

1.

Всем не спалось. С наступлением утра должны быть спущены десантно-высадочные средства, а на побережье острова Анопопей хлынет первая волна войск. Будет бой. Людям на десантных кораблях и судах конвоя известно, что через несколько часов некоторым из них суждено умереть.

На койке плашмя лежит солдат. Глаза у него закрыты, но он не спит. Он прислушивается к шелесту волн за бортом и приглушенному шепоту беспокойно дремлющих соседей, таких же солдат. «Я не буду! Я не буду!» – вскрикивает кто-то во сне. Солдат открывает глаза и медленно обводит взглядом трюм, однако в сложном нагромождении подвесных коек, обнаженных тел и висящего там и тут снаряжения рассмотреть что-нибудь очень трудно. Солдат решает сходить в гальюн. Ворча что-то себе под нос, он спускает ноги с койки, приподнимается и ударяется спиной о стальную трубку верхней койки. Он вздыхает, дотягивается до своих ботинок, которые привязаны к пиллерсу, и медленно надевает их. Его койка в четвертом ярусе, а всею ярусов пять, поэтому и потому еще, что в трюме тесно, он спускается осторожно, чтобы не зацепить кого-нибудь на койках нижних ярусов. Выбирая, где можно ступить на палубу среди беспорядочно наваленных рюкзаков и другого имущества, солдат прокладывает себе путь к двери в переборке трюма. Затем проходит через соседний, тоже загроможденный трюм, спотыкается, задев чьюто винтовку, и наконец добирается до гальюна.

Помещение наполнено паром. Даже в такое позднее время кто-то плещется в единственном душе с пресной водой – с момента посадки войск на судно эта кабина ни минуты не оставалась свободной.

Несколько других душевых кабин заняты игроками в кости; мыться в них никто не хочет, потому что сюда подается соленая забортная вода. Пройдя мимо душевых кабин, солдат медленно расстегивает и спускает штаны и усаживается орлом на мокрое треснувшее деревянное сиденье одного из незанятых очков гальюна. Он забыл взять свои сигареты, поэтому ему пришлось стрельнуть одну у сидящего рядом соседа. Закурив, солдат молча смотрит на мокрую, усыпанную окурками и клочками бумаги грязную палубу и прислушивается к журчанию набирающейся в бачки воды. Откровенно говоря, он пришел сюда без особой надобности, но продолжал с удовольствием сидеть, потому что здесь намного прохладнее, а запах гальюна, морской воды, хлора и влажного металла куда лучше, чем тяжелый дух от потных солдатских тел в битком набитых трюмах. Солдат оставался неподвижным довольно долго. Затем он медленно встал, неторопливо натянул на себя зеленые рабочие штаны и подумал о том, с каким трудом ему придется добираться до своей койки. Он знал, что ему, как и другим, предстоит нудное ожидание рассвета, и пожалел, что этот момент еще не настал. На обратном пути солдат вспомнил, как однажды в детстве, проснувшись рано утром, он не мог уже больше заснуть, потому что наступал день его рождения и мать обещала ему устроить праздник.

Еще накануне, в самом начале вечера Уилсон, Галлахер и штаб-сержант Крофт начали игру в покер по семь карт с двумя ординарцами из штабного взвода. Они захватили единственное свободное место на палубе трюма, где можно было различать карты после того, как выключалось освещение. Но даже и тут им приходилось сильно напрягать зрение, потому что освещалось это место одной только синей лампочкой, висевшей около трапа, и отличить красную масть от черной можно было с большим трудом. Они играли в течение нескольких часов и уже явно начали обалдевать. Если ставки были низкие, то игрок действовал автоматически, почти не раздумывая.

Уилсону везло с самого начала, а после того, как он вдруг снял три кона подряд, везение стало просто феноменальным. Он чувствовал себя на седьмом небе. На палубе между коленями поджатых крест-накрест ног Уплсона лежало множество небрежно брошенных австралийских банкнот достоинством в один фунт. Уилсон знал, что подсчитывать деньги – плохая примета, но был уверен, что выигрыш его составляет что-нибудь около ста фунтов. От избытка чувств в горле Уилсона стоял какой-то счастливый комок, его охватило возбуждение, какое он испытывал при виде любого изобилия.

– Знаешь, – обратился он к Крофту (мягкий говор выдавал в нем южанина), – от этих проклятых фунтов можно обалдеть. Я в них ни черта не разбираюсь – у австралийцев все не как у людей.

Крофт ничего не ответил. Он проиграл совсем немного, но испытывал досаду оттого, что карта не шла к нему весь вечер напролет.

– Какого черта тебе еще надо! – насмешливо проворчал Галлахер. – При таком везении и не надо деньги считать. Единственное, что тебе нужно, – это иметь карман.

– Верно, парень, и карман этот, прямо скажем, должен быть достаточно широк, – подхватил Уилсон остроту.

Он рассмеялся каким-то детским заразительным смехом и начал сдавать карты. Уилсону было около тридцати лет – высокий ростом, с пышной шевелюрой золотисто-каштановых волос и крупными, резко обозначенными чертами на пышущем здоровьем розовощеком лице. Он носил не подходившие всему его облику очки в круглой серебряной оправе, которые придавали ему вид ученого или по крайней мере методиста. Когда он сдавал карты, казалось, что от каждого прикосновения к ним он испытывал невероятное удовольствие.

Он постоянно мечтал о том, чтобы выпить, и сейчас ему было слегка грустно оттого, что денег много, а купить хотя бы пинту спиртного негде.

– Знаете, – сказал он, слегка улыбаясь, – сколько я ни пил до сих пор, все время забываю вкус вина, если у меня при себе нет одной-двух бутылочек. – Задержав на какой-то момент очередную карту в руке, он подумал и со смехом продолжал: – Это так же, как с женщиной. Если имеешь женщину постоянно и можешь любить ее, когда вздумается, то напрочь забываешь, как бывает, когда ее нет. А когда ее нет, лишь с трудом припоминаешь, как хорошо с этими кошечками. Однажды на окраине города я провел время с такой кошечкой – женой моего друга... Фигурка у нее, доложу я вам, редкостная! Эту я не сравню ни с одной бабой. И никогда не забуду. – Покачав головой как бы в подтверждение сказанного, Уилсон провел тыльной стороной руки по своему высокому лбу, отбрасывая назад свисавшую на него шевелюру, и весело продолжал: – Ох, ребята, до чего же было сладко! Как будто окунулся в бочку с медом! – Он сдал каждому игроку по две карты и приготовил колоду для следующего круга.

На этот раз Уилсону не повезло: карты пришли плохие. Приняв участие в одном круге – отказываться после такого большого выигрыша было нельзя, – Уилсон спасовал. Он стал думать о том, что, когда закончится эта десантная операция, ему надо бы заняться производством какого-нибудь крепкого напитка. В третьей роте один сержант, работающий на кухне, должно быть, нагреб не менее двух тысяч фунтов, продавая свой самогон по пять фунтов за кварту.

Для этого нужно только иметь сахар, дрожжи и несколько банок персиков или абрикосов. Предвкушая удовольствие, Уилсон уже чувствовал, как крепкий и сладкий напиток разливается теплом по всему телу. А можно даже и с меньшим обойтись. Его двоюродный брат Эд, насколько помнит Уилсон, использовал для этой цели черную патоку и изюм, и у него получалось при этом весьма недурное питье.

Но тут же Уилсон опечалился. Если он намеревается что-то сделать, то как-нибудь ночью придется стащить из кухонной палатки все необходимое для производства вина, а затем найти подходящее место, чтобы спрятать все это на пару дней. Потом потребуется укромный уголок, в котором можно будет хранить напиток. Этот уголок не должен быть расположен слишком близко к биваку, иначе кто-нибудь может случайно наткнуться на него, но и слишком далеко такой уголок устраивать нельзя, потому что в этом случае окажется невозможным быстро выпить глоток-другой, когда тебе захочется.

В общем на пути осуществления своего плана Уилсону придется столкнуться с рядом проблем, если только он не дождется окончания операции и размещения войск в постоянном биваке. Однако в таком случае ждать придется слишком долго. Месяца три, а то и четыре.

Уилсон разволновался: в армии приходится все по десять раз обдумывать, если хочешь получить что-нибудь для себя.

Галлахер вышел из игры в этом коне тоже почти в самом начале и теперь с негодованием смотрел на Уилсона. Надо же было случиться, что все крупные выигрыши достались этому тупому болвану с юга. Галлахера грызла совесть. Он проиграл по меньшей мере тридцать фунтов, то есть почти сто долларов, и. хотя большую часть этих денег он выиграл в предыдущие дни, нельзя оправдать его проигрыша в настоящей игре. Он вспомнил о своей жене Мэри, беременной на седьмом месяце, и попытался представить себе, как она выглядит. И тут опять им овладело чувство вины. Кто дал ему право разбрасывать деньги, которые надо было отправить жене? Его все больше и больше охватывало чувство горькой досады; рано или поздно все оборачивалось для него плохо. Губы Галлахера плотно сжались. Как бы он ни старался, как бы много ни работал, никогда из этого ничего хорошего не получалось. Чувство досады на какой-то момент заполнило все его существо. Ему всегда чего-то хотелось, но это что-то только дразнило его и исчезало прежде, чем он мог дотянуться до него. Галлахер посмотрел на одного из ординарцев – Леви, который тасовал в этот момент колоду карт. Этому еврею чертовски везло. Чувство досады внезапно переросло в ярость, подступило к горлу, и Галлахер разразился бранью:

– Ну ты там! Какого черта тянешь резину? Хватит тебе мусолить карты! Сдавай! Мы сидим здесь, чтобы играть, а не ковырять в носу.

Леви бросил на Галлахера удивленный взгляд и, передразнивая, ответил в тон ему:

– О'кей! Прекращаем ковырять в носу, начинаем играть и выигрывать.

– Остряк-самоучка! – проворчал себе под нос Галлахер.

Коренастый, жилистый, Галлахер производил впечатление упрямого и раздражительного человека. И лицо у него было неприятное, усыпанное щербинками и красно-фиолетовыми прыщами и угрями.

То ли из-за цвета лица, то ли из-за скошенного набок длинного ирландского носа он всегда выглядел сердитым, хотя ему было всего двадцать четыре года.

На этот раз ему пришла семерка червей. Осторожно приоткрыв уголки сданных ранее двух карт, Галлахер обнаружил, что там тоже черви. Такая карта уже позволяла на что-то надеяться.

Флешь не шла к нему весь вечер, и он считал, что в этом коне она никак не должна обойти его. «Теперь им не удастся облапошить меня», – подумал он.

Уилсон поставил один фунт, но Галлахер поднял ставку.

– Давайте-ка сделаем приличный кон, – проворчал он сердило.

Крофт и Леви бросили деньги на кон, а когда второй ординарец спасовал, Галлахер почувствовал себя обманутым.

– В чем дело? – спросил он. – Уже струхнул? Зря сегодня стараешься. Вот завтра покатится твоя голова в одну сторону, а задница в другую...

Последние слова Галлахера затерялись в шелесте банкнот, выкладываемых игроками на сложенное вдвое одеяло, на котором они играли. Но, сказав эти слова, Галлахер и сам ужаснулся, как будто от богохульства. «Святая Мария...» – быстро произнес он несколько раз про себя начальные слова молитвы. Он увидел себя неподвижно лежащим на берегу с кровавым пятном на том месте, где должна быть голова.

Следующая карта оказалась пикой. «Отправят ли мое тело домой, – подумал он, – и придет ли на могилу Мэри?» Жалость к себе была приятной. На какой-то момент ему страстно захотелось увидеть в глазах жены сострадание. «Она поймет меня», – подумал он. Однако, как только он попробовал представить себе Мэри, вместо нее в его воображении появилась открытка с репродукцией картины «Святая Мария», которую он когда-то купил в приходской школе.

«Как же моя Мэри выглядит?» – спросил он себя в отчаянии. Он напряг всю свою память, чтобы представить себе ее лицо, но так и не смог вспомнить: оно ускользало, как ускользает мелодия едва припоминаемой песенки, когда ты сбиваешься на другую, более знакомую.

В следующем круге ему снова пришла черва. Теперь у него было четыре черви и оставалось еще два шанса получить пятую для флеши Беспокойство из-за неспособности представить лицо Мэри утихло и уступило место нараставшему интересу к игре. Он посмотрел на игроков. Леви сложил свои карты еще до начала торга, а перед Крофтом лежали две десятки. Крофт поставил два фунта, а Галлахер решил, что на руках у него есть третья десятка. Если Крофту не придут нужные карты – а Галлахер был уверен, что они не придут, – тогда он, Крофт, непременно попадется на флешь Галлахера.

Уилсон с усмешкой протянул руку к лежавшим между его ногами банковским билетам. Бросив деньги на одеяло, он произнес нараспев:

– А коник-то получается крупный!

Галлахер нащупал пальцами несколько оставшихся у него банкнот и подумал про себя, что теперь у него последний шанс отыграться.

– Поднимаю на два фунта, – пробормотал он, но его тотчас же охватила тревога. У Уилсона было три пики. Как же он не заметил этого раньше? Опять везет этому парню!

Торг, однако, только начинался, и Галлахер успокоился. Флеши у Уилсона еще не было. Шансы у них по меньшей мере равны, и вряд ли Уилсон припрятал еще пику. Возможно еще, что он будет играть и на чем-нибудь другом. Галлахер надеялся, что ни Крофт, ни Уилсон не перестанут повышать ставки и не заставят его показать карты на следующей сдаче. Сам же он будет ставить до последнего фунта.

После того как сдали еще по одной карте, штаб-сержант Крофт почувствовал новый прилив возбуждения. Раньше он почти не следил за игрой, но теперь, когда ему пришла семерка, у него стало две пары и появилась непоколебимая уверенность в том, что кон возьмет он. Крофт почему-то твердо верил, что в следующем круге ему придет или семерка или десятка и он получит фулхауз. Он нисколько не сомневался в этом. Такая уверенность что-нибудь да значила. Обычно он играл в покер, тщательно взвешивая все шансы получить ту или иную карту, и шел на риск, только если хорошо знал людей, с которыми играл. И именно остающийся под конец кона шанс, обычный в покере, делал эту игру привлекательной для Крофта. Крофт не позволял себе приступать к какому-нибудь делу без соответствующих знаний и подготовки, но он знал, что конечный результат часто зависит просто от везения. Он был непоколебимо убежден, что, как бы там ни было, счастье должно быть на его стороне и теперь, после целого вечера невезения, к нему придут нужные карты.

Галлахеру пришла еще одна черва, и Крофт решил, что тот рассчитывает на флешь. К трем пикам Уилсон получил бубну, но Крофт считал, что Уилсон уже набрал флешь, и поэтому не волновался. Крофта всегда поражала хитрость Уилсона во время игры, это никак не вязалось с его в общем-то добродушным и покладистым характером.

– Ставлю два фунта, – заявил Крофт.

Уилсон бросил на кон два фунта, но тут Галлахер увеличил ставку.

– Удваиваю, – проворчал он.

Крофт заключил из этого, что у Галлахера наверняка флешь. Он аккуратно положил на одеяло четыре фунта.

– А я удваиваю твою ставку, – заявил он, испытывая приятное напряжение азартной игры.

– Черт возьми! Кон становится очень даже приличным, – не без радости заметил Уилсон. – Мне бы надо спасовать, но я никак не могу преодолеть желание взять последнюю карту.

Теперь Крофт был уверен, что у Уилсона тоже флешь. Крофт заметил, как Галлахер колебался, – среди пик Уилсона был туз.

– Еще удваиваю! – произнес Галлахер с ноткой отчаяния.

«Если бы у меня уже был фулхауз, – подумал Крофт, – я бы ставил всю ночь, но, поскольку его нет, лучше сберечь деньги для последнего кона».

Крофт бросил на кон еще два фунта. Уилсон последовал его примеру. Леви сдал всем по последней карте. Сдерживая возбуждение, Крофт обвел взглядом полузатемненный трюм, пристально посмотрел на висящие вокруг койки, заметил, как в одной из них, не просыпаясь, повернулся набок какой-то солдат. Только после этого Крофт не спеша поднял последнюю карту. Это была пятерка. Медленно, не веря своим глазам, он еще раз перебрал все свои карты. Неужели он мог так ошибиться? Затем с отвращением и досадой, даже не заставляя Уилсона открыть карты, Крофт бросил свои на одеяло. Он начинал выходить из себя. Не говоря ни слова, он наблюдал за дальнейшим торгом между оставшимися игроками. Галлахер положил на кон свой последний банкнот.

– Я, кажется, делаю грубейшую ошибку, но все же посмотрим, – сказал Уилсон. – Ну, что там у тебя?

Галлахер бросил на него свирепый взгляд, как будто знал, что проиграет.

– А что ты, зараза, хотел бы у меня увидеть?.. Червовая флешь с валетом – вот что у меня!

– Мне жаль огорчать тебя, – сказал со вздохом Уилсон, – но у меня пиковая флешь вот с этим буйволом, – закончил он, показывая на туз.

Несколько секунд Галлахер сидел молча. Прыщи на его лице сделались багрово-фиолетовыми. Потом его словно прорвало, и дрожащим от злости голосом, довольно громким в ночной тишине, он произнес:

– Этому ублюдку почему-то очень уж везет сегодня! Он загреб себе все денежки!

В койке, висевшей рядом с выходным люком, проснулся какой-то солдат и с возмущением крикнул:

– Ради бога! Прекратите этот галдеж, дайте хоть немного поспать!

– Катись отсюда к чертовой матери, если не нравится! – зло ответил Галлахер.

– Вы что, не знаете правил?

Крофт медленно поднялся с палубы. Это был сухопарый парень среднего роста, но держался он всегда так прямо, что казался высоким. Его узкое треугольной формы лицо абсолютно ничего не выражало; по крайней мере так казалось при слабом свете синей лампочки. Ничего не выражали его маленький рот, впалые щеки и короткий прямой нос. Впечатление производили лишь сверкавшие в свете синей лампы иссиня-черные волосы да леденяще-холодный взгляд глубоко посаженных синих глаз.

– Слушай, – обратился он к солдату с холодным спокойствием, – может, ты заткнешься? Мы будем играть где хотим и когда хотим. Если тебе это не нравится, мы ничего не можем поделать. Разве только выяснить до конца отношения.

С койки послышалось неясное бормотание солдата. Не сводя с него взгляда, Крофт продолжал:

– Если ты действительно хочешь выяснить отношения, то давай. Я готов.

Крофт говорил спокойно, с едва заметным южным акцентом, четко произнося каждое слово. Уилсон настороженно наблюдал за ним.

Солдат на этот раз ничего не сказал, и Крофт, слегка улыбаясь, сел на свое место.

– Тебе что, хочется подраться? – спросил его Уилсон.

– Мне просто не нравится тон этого парня. – ответил Крофт.

– Ну что же, давайте продолжим, – предложил Уилсон, пожимая плечами.

– Я больше не играю, – сказал Галлахер.

Уилсон почувствовал некоторую жалость к Галлахеру. Хорошего в том, что человек лишился всех денег, которые у него были, ничего нет, решил Уилсон. Галлахер в общем-то неплохой парень, а когда к тому же прожил с ним в одной палатке три месяца, становится действительно жалко человека.

– Слушай-ка, – предложил Уилсон, – из-за того, что нет денег, игру прекращать вовсе не обязательно. Хочешь, дам тебе взаймы несколько этих проклятых фунтов?

– Нет, я больше не играю, – отрезал Галлахер.

Уилсон снова пожал плечами. Он не понимал таких людей, как Крофт и Галлахер, которые так болезненно воспринимают игру. Ему нравилось играть, к тому же ничем другим занять время до утра было невозможно. Из-за чего же так нервничать? То, что перед тобой лежит приличная стопка денег, конечно, неплохо, но Уилсон предпочел бы сейчас выпить. Или переспать с какой-нибудь бабенкой. На его лице появилась досада: бабенку он увидит теперь не скоро.

Реду надоело лежать. Он незаметно проскользнул мимо дежурившего у трапа солдата и поднялся на верхнюю палубу. После столь длительного пребывания в трюме воздух здесь казался прохладным и свежим. Ред с удовольствием сделал несколько глубоких вдохов.

Прошли секунды, прежде чем глаза привыкли к темноте, и он увидел слабые контуры освещенного бледно-серебристым лунным светом палубного оборудования и надстроек. Ред с интересом осмотрелся вокруг. Приглушенный гул равномерно вращающихся винтов и бортовая качка ощущались здесь, наверху, гораздо отчетливее, чем в слегка дрожащей и покачивающейся койке в трюме. Ред обрадовался тому, что на палубе никого не было. Правда, у ближайшей артиллерийской установки нос вахту какой-то моряк, но по сравнению с битком набитым трюмом здесь было как в пустыне.

Ред подошел к борту и посмотрел на море. Судно теперь едва двигалось вперед, а весь конвой, казалось, медленно нащупывал свой путь, словно потерявшая след охотничья собака. Далеко на горизонте слабо вырисовывался и исчезал в дымке остроконечный горный хребет острова. «Это, наверное, Анопопей, – подумал Ред и тут же пожал плечами. – Впрочем, их не отличишь, – решил он, – все острова выглядят одинаково».

Равнодушно, без всякого интереса, Ред подумал о предстоящей неделе. Завтра, когда они высадятся на берег, ноги сразу же промокнут, а в ботинки наберется песок. Придется разгружать один за другим десантные катера и баржи, переносить на берег одну за другой тяжелые корзины и тюки. Если им повезет, высадка произойдет в сравнительно спокойной обстановке, без обстрела высаживающихся войск японской артиллерией и снайперами. Реда охватило чувство гнетущего страха. За этой операцией последует другая, за ней еще одна и еще, и так без конца... Не отрывая взгляда от воды, Ред потер рукой шею. Он почувствовал какую-то необъяснимую слабость во всех суставах своего худого длинного тела. Было около часу ночи.

Через три часа начнется артиллерийская подготовка, а солдаты наспех проглотят вызывающий тошноту завтрак.

Ничего не сделаешь, жить приходилось по принципу: прошел день, ты уцелел, будь доволен и моли бога, чтобы и следующий день прошел так же. Взводу, в котором был Ред, повезло. По крайней мере на завтра. В течение ближайшей недели их взвод, вероятно, будет участвовать в работах на берегу в районе высадки. К тому времени закончатся боевые вылазки и патрулирование неизвестных дорог и районов, а вся операция по высадке и захвату плацдарма войдет в знакомое и вполне сносное русло. Ред сплюнул за борт и энергично потер грубыми шероховатыми пальцами вздувшиеся суставы на левой руке.

На фоне бортовых поручней профиль Реда вырисовывался только благодаря крупному носу и низко висящей челюсти, лунное освещение скрадывало красноту его кожи и волос. Лицо Реда всегда казалось будто ошпаренным кипятком. Оно выглядело бы очень сердитым, если бы не спокойные бледно-голубые глаза, окруженные паутинкой мельчайших морщинок и веснушек. Когда Ред смеялся, обнажались его кривые и пожелтевшие зубы, а из горла вырывались трубные звуки, означавшие у этого человека простодушное и снисходительное веселье. Весь он был каким-то костлявым и шишковатым, и, несмотря на более чем шестифутовый рост, вес его вряд ли превышал сто пятьдесят фунтов.

Ред почесал живот и вдруг вспомнил, что вышел из трюма, не надев на себя спасательного пояса. Он автоматически подумал о том, что из-за этого надо возвращаться в трюм, и очень рассердился сам на себя. «В этой чертовой армии боишься сделать лишний шаг, – сказал себе Ред и снова сплюнул за борт. – Только и думаешь о том, как бы не забыть делать, что тебе приказано». Несколько секунд он все еще раздумывал, следует ли идти за поясом, но потом облегченно вздохнул. «Двум смертям не бывать, а одной не миновать», – подумал он.

Ред как-то сказал то же самое Хенпесси, парнишке, назначенному в их взвод за пару недель до посадки оперативной группы дивизии на борт судна для настоящей десантной операции. «Спасательный пояс! Пусть о нем беспокоятся такие, как Хеннесси», – подумал Ред теперь.

Однажды ночью Ред и Хеннесси находились на палубе как раз в тот момент, когда прозвучал сигнал воздушной тревоги. Они залезли тогда под спасательную шлюпку и наблюдали оттуда, как маневрируют суда конвоя и как моряки из боевого расчета ближайшего к ним орудия напряженно следят за небом, готовые открыть огонь по первому приказу. Над конвоем кружился японский самолет «зеро», и не менее десятка прожекторов пытались поймать его в свои лучи.

Темное небо рассекали сотни красных следов трассирующих снарядов. Все это очень отличалось от боя, который Реду пришлось видеть ранее: ни жары, ни усталости, красиво, словно в цветном фильме или на картинке в календаре. Он наблюдал бой с каким-то удовольствием и нисколько не испугался даже тогда, когда на расстоянии нескольких сот ярдов от судна на поверхности воды внезапно взорвалась бомба, осветив судно желтовато-багровым сиянием.

Восхищение Реда прервал Хеннесси.

– Боже мой! Я только теперь вспомнил... – произнес он с тревогой.

– Что? – спросил Ред.

– У меня спасательный пояс не надут.

– Я тебе знаешь что посоветую, – расхохотался Ред, – когда судно пойдет ко дну, выбери крысу пожирнее, уцепись за нее, и она дотащит тебя до берега.

– Нет, я серьезно, – продолжал дрожащим от страха голосом Хеннесси. – Надо надуть пояс.

Он с трудом нашел в темноте резиновую трубку и надул пояс.

Реда это очень развеселило. Хеннесси был просто ребенком.

– Ну, теперь ты готов ко всему? – насмешливо спросил Ред.

– А что, – серьезно ответил Хеннесси, – береженого бег бережет. А если в судно попадет бомба? Я не собираюсь идти вместе с ним на дно...

Едва видимый на горизонте остров Анопопей медленно проплывал мимо, как будто это была не земля, а огромный корабль. «Так, так, – лениво раздумывал Ред, – значит, Хеннесси не хочет идти на дно вместе с судном. Он, наверное, относится к таким, которые откладывают деньги на женитьбу еще до того, как найдут себе невесту. Вот что имеешь, если живешь по правилам».

Ред оперся о поручни и взглянул на воду. Несмотря на малый ход, казалось, что вода бежит мимо борта очень быстро. Луна скрылась за облаками, и поверхность моря стала темной и мрачной, а глубина стала казаться бесконечной. Вокруг судна на расстоянии около пятидесяти ярдов светился какой-то едва заметный ореол, а дальше была жуткая темень, настолько плотная, что очертании острова рассмотреть теперь было уже невозможно. Бежавшая мимо борта вода густо пенилась, в ней образовывались воронки и водовороты, которые исчезали потом в расходящихся веером волнах. Реда охватило вдруг чувство горького сострадания к людям – в такие моменты кажется, что ты понимаешь все, чего не хватает людям. Впервые за многие годы он вспомнил о том, как, бывало, возвращался в зимние сумерки из шахты домой. На фоне выпавшего белого снега его фигура выглядела тогда каким-то грязно-серым комом. Придя домой, он молча садился за ужин, приготовленный всегда мрачной и нахмуренной матерью. В неуютном пустом доме вечно стоял какой-то неприятный резкий запах, и каждый человек чувствовал себя в нем чужим по отношению к другому. За все прошедшие годы Ред ни разу не вспоминал о своем доме без горечи, а теперь вот при взгляде на воду впервые почему-то почувствовал жалость к своей почти забытой матери, братьям и сестрам. Он вспомнил многое, о чем было неприятно и тяжело вспоминать, разные случаи из своей беспутной жизни, вспомнил, как обокрал пьяного на лестнице, ведущей в парк Бауэри около Бруклинского моста. Все это он понял и осознал только теперь, после нудного двухнедельного пребывания на судне, в ночь, когда стрелки часов неумолимо приближались к моменту высадки.

Однако это его щемящее чувство сострадания и жалости скоро прошло. Ред многое понял, но вместе с тем ему было ясно, что ничего изменить нельзя, да и желания что-нибудь делать у него не было никакого. И какая в том была бы польза? Он глубоко вздохнул, и от чувства обиды, досады и жалости не осталось никакого следа. Есть в жизни вещи, которые изменить нельзя. Просто нужно, чтобы человек отвечал за все, что делает, и умел выходить из любого трудного положения. В противном случае будешь вроде Хеннесси вечно переживать и страдать из-за каждой мелочи. А он, Ред, таким быть не хочет. Он не сделает никому никакого зла, если это будет в его силах. И никогда не наложит в штаны. «Этого со мной никогда не бывало», – с гордостью подумал он.

Ред долго оставался неподвижным, глядя не отрываясь на бегущую мимо борта воду. Вся его жизнь прошла как-то одиноко и бессмысленно. Он хорошо знал только то, что ему не нравится. Слабый ветерок так приятно ласкал лицо, что Ред фыркал от удовольствия.

Всем своим существом он чувствовал, как время секунда за секундой бежит навстречу наступающему утру. Он знал, что теперь в течение многих месяцев ему не удастся побыть одному, и упивался этим ощущением одиночества. Он всегда предпочитал одиночество любой компании.

«Я ничего не хочу, – подумал про себя Ред, – ни долларов, ни женщин, ни людей вообще. Пусть только, когда мне надоест одиночество, под рукой окажется какая-нибудь шлюха. Я никому не нужен». Ред крепко сжал пальцами поручень. Его лицо снова обласкал слабый порыв ветра, принесший с острова крепкий запах цветущей зелени.

Сразу же после посадки на судно Стэнли позаботился о том, чтобы его койка и койка сержанта Брауна были рядом, и теперь, расположившись в них, они приглушенными голосами увлеченно спорили о женской верности.

– Можешь говорить мне что угодно, – с жаром уверял Браун своего собеседника, – я-то знаю, что ни одной женщине верить нельзя.

– Черт его знает, но вряд ли ты во всем прав, – пробормотал Стэнли. – Что касается меня, то я верю своей жене.

Ему расхотелось говорить на эту тему, так как в душу вкрадывались сомнения. К тому же Стэнли хорошо знал, что сержант Браун не любит, если кто-нибудь не соглашается с его мнением.

– Ты толковый и симпатичный парень, – продолжал Браун, – но это еще не доказательство, что ты прав. Возьми мою жену. Она красивая, я ведь показывал тебе ее фотографию?

– Да, она действительно очень симпатичная, – быстро согласился Стэнли.

– Так. И что же, ты думаешь, она сидит дома и ждет меня? Ничего подобного. Она наверняка сейчас где-нибудь развлекается.

– Ну, это вовсе не обязательно, – заметил Стэнли.

– Не обязательно? Не бойся, что причинишь мне неприятность, если согласишься со мной. Я знаю, что это так. И когда вернусь, у меня будет с ней разговор. Я ее спрошу: «Ну как, встречалась с кем-нибудь?» И если она скажет «да», то обо всем остальном я узнаю от нее же. А если она скажет: «Нет, милый, честное слово, не встречалась, ты же знаешь меня», тогда я проверю это дело через своих друзей и, если узнаю, что она врет, сначала, может быть, и... приласкаю ее, а потом всыплю как следует – и к чертовой матери!

В подтверждение сказанного Браун махнул рукой, как будто действительно кого-то вышвыривал. Он был среднего роста, слегка полноватый, с мальчишеским веснушчатым лицом, вздернутым носом и каштановыми, с рыжеватым отливом волосами. Однако при более внимательном взгляде вокруг глаз у Брауна можно было заметить морщинки, а на подбородке несколько тропических язв. В общем ему можно было дать лет двадцать восемь.

– Да, обнаружить такую подлость, когда вернешься домой, это черт знает что, – согласился Стэнли.

Сержант Браун закивал головой. Лицо его ожесточилось.

– А ты на что надеешься? Думаешь, тебя будут встречать как героя? Вот увидишь, приедешь, а люди посмотрят на тебя и скажут: «Артур Стэнли, долго же тебя здесь не было». А ты скажешь: «Да». А они скажут: «Тут без тебя такие дела были, но, надо полагать, теперь все наладится. Хорошо, что ты ничего не знал».

Стэнли засмеялся.

– Я, конечно, ничего особенного еще не испытал, – сказал он, – – по я уверен, что эти несчастные штатские не имеют никакого представления о том, как нам здесь достается.

– Ну что ты, конечно, не имеют ни малейшего представления, – подтвердил Браун. – А сам ты напрасно скромничаешь, в бою у Моутэми тебе тоже пришлось понюхать пороху... Знаешь, как подумаю о своей жене, о том, что она крутит где-нибудь и, может быть, как раз вот в эту минуту, когда я лежу здесь и знаю, что нам предстоит завтра бой... как подумаю, то просто зла не хватает, хочется рвать и метать. – Браун нервно хрустнул пальцами и крепко сжал стальные трубки в бортах подвесной койки. – Я не хочу сказать, что завтра нам уж очень достанется, хотя поработать, конечно, придется как следует, но от работы еще никто не умирал, – подбодрил он своего собеседника и звучно шмыгнул носом. – Если завтра утром ко мне подойдет генерал Каммингс и скажет: «Браун, я назначаю вас на разгрузочные работы до конца операции», что ты думаешь, я буду возражать? Черта с два! Я понюхал пороху столько, что хватило бы на десять человек. Завтрашняя высадка и разгрузка катеров и барж не идет ни в какое сравнение с тем, что было на Моутэми. Там я был уверен, что не останусь живым, и до сих пор не пойму, как уцелел.

– Расскажи об этом, – попросил Стэнли и осторожно согнул ноги в коленях, стараясь не задеть висевшую над ним на расстоянии одного фута койку соседа на следующем ярусе. С тех пор как Стэнли назначили в разведывательный взвод, он слышал эту историю десяток раз, но знал, что Браун любит рассказывать об этом эпизоде.

– С самого начала, как только наш взвод назначили во вторую роту для переправы в этих резиновых лодках, я сразу понял, что нам несдобровать. Но что поделаешь, приказ есть приказ.

Браун стал с увлечением рассказывать о том, как за несколько часов до рассвета они пересели с эсминца в резиновые лодки и направились к берегу, но встретились с отливным течением, и их заметили японцы.

– Когда нас начала обстреливать японская зенитная батарея, – продолжал он, – я от страха чуть не наложил в штаны. Не осталось ни одной лодки, в которую не угодил бы японский снаряд, и все они начали тонуть. На лодке, которая шла рядом с нашей, был командир роты по фамилии, кажется, Биллингс. Этот сопляк так перетрухнул! Он попытался выстрелить сигнальную ракету, чтобы подозвать на помощь эсминец, но руки у него так дрожали, что он не смог удержать ракетницу. Тут на их лодке поднимается Крофт и говорит: «Эй ты, трусливая собака, дай сюда ракетницу!» Биллингс отдал, и Крофт на виду у всех этих япошек на берегу встал во весь рост, сделал два выстрела и снова зарядил ракетницу.

– Этот Крофт храбрый парень! – заметил с восхищением Стэнли.

– Еще бы! – согласился Браун. – Он как будто сделан из железа. Мне другого такого не приходилось встречать. Он, пожалуй, самый лучший взводный сержант во всей армии. Человек без нервов. Из всех старослужащих во взводе нет ни одного, у кого не сдали бы нервы. Скажу тебе откровенно, я боялся все это время. И Ред тоже боялся. И Галлахер, который, хотя служит с нами всего шесть месядев, тоже участвовал в этой операции и тоже, по-моему, боялся. И Мартинес, несмотря на то что это самый лучший разведчик, тоже, надо полагать, боялся и даже, наверное, больше, чем я. Даже Уилсон, который старался этого не показать, и тот чувствовал себя паршиво. А Крофт! Знаешь, он просто любит бой, его хлебом не корми, а дай подраться. Это или очень плохо – оказаться у него в подчинении, или очень хорошо, в зависимости от того, как ты на это посмотришь. Во взводе было семнадцать человек, и одиннадцать из них убиты вместе с нашим лейтенантом. Почти все они были отличными ребятами. Оставшиеся в живых ни на что не годились целую неделю, а Крофт уже на следующий день попросился в патруль, и его временно прикомандировали к первой роте, в которой он был до тех пор, пока на место убитых не назначили тебя, Риджеса и Толио и у нас стало достаточно людей, чтобы сформировать отделение.

Дальнейшие детали не представляли интереса, и Стэнли спросил:

– А как ты думаешь, нам пришлют новых ребят, чтобы сформировать взвод?

– Я лично считаю, что пополнения нам долго не пришлют, – авторитетно ответил Браун. – А пока его не пришлют, мы будем как бы нештатным отделением. Если даже личный состав будет доведен до положенного по штатному расписанию, все равно у нас будет только каких-нибудь два вшивеньких отделения по восемь человек. В этом-то и заключается беда отдельного уменьшенного взвода, в котором всего-навсего два неполных отделения. А задачи ставят такому взводу, как будто это полновесный пехотный взвод.

– Да, в таком взводе и со званиями прижимают, – поддакнул Стэнли. – В любом другом взводе полка ты и Мартинес были бы штаб-сержантами, а Крофт – техник-сержантом.

– Не знаю, Стэнли, – сказал Браун, – если нам дадут пополнение, то будет вакантная должность капрала. Ты случайно не метишь на нее?

Несмотря на все усилия сдержаться, Стэнли густо покраснел.

– Э, брось... – пробормотал он. – Что я собой представляю, чтобы метить на нее?

– Почему же, об этом стоит подумать, – усмехнулся Браун.

«С этим Брауном надо быть поосторожнее», – сердито подумал Стэнли.

В широко известном теперь эксперименте физиолог, давая собаке пищу, всякий раз звонил в звонок. При виде пищи у собаки выделялась слюна. По прошествии некоторого времени физиолог попробовал звонить, не давая при этом собаке пищи. Слюна выделялась у собаки оттого, что звонил звонок. Физиолог пошел дальше в своем эксперименте: он заменил звонок различного рода громкими звуками. У собаки продолжала выделяться слюна.

На судне был солдат, который провел много времени на заморских фронтах и участвовал во многих военных действиях. Сначала звук разрывающегося снаряда неизбежно вызывал у него страх.

После того как прошло много месяцев и он повидал разные ужасы, любой неожиданный звук вызывал в нем страх и панику.

Всю эту ночь он лежал в своей койке и вздрагивал от разных звуков: громких голосов, неожиданного изменения в ритме работы судовых двигателей, шума какого-нибудь катящегося по палубе предмета, после того как кто-то наподдал его ногой. Его нервы были напряжены больше, чем когда-либо, он ужасно потел и со страхом думал о наступающем утре.

Солдат этот был сержант Джулио Мартинес, разведчик отдельного разведвзвода штабной роты 460-го пехотного полка.


2.

В 4.00, через несколько минут после того как предрассветная мгла рассеялась и горизонт на востоке засветился по-настоящему, начался артиллерийский обстрел Анопопея с кораблей. Огонь открыли из всех орудий флота вторжения. Раскаты залпов потрясли ночную тишину, как будто начался гигантский горный обвал. Корабли судорожно вздрагивали от каждого залпа и медленно переваливались с борта на борт. Временами создавалось впечатление, что ночь рвется в клочья и все окружающее охвачено какими-то гигантскими конвульсиями.

После нескольких минут интенсивного огня раскаты залпов стали менее частыми и дружными. На море вокруг кораблей и судов снова опустилась почти полная ночная тишина. Лишь изредка то с одной стороны, то с другой тишину разрезал резкий лязг металла, как будто сталкивались друг с другом товарные поезда. А еще через несколько секунд уже можно было различить шелестяще-свистящий звук пролетавших над головой снарядов. Несколько светившихся в разных местах точек от бивачных костров на Анопопее быстро исчезли.

Первые снаряды шлепнулись в море рядом с береговой чертой, подняв в воздух огромные столбы пенящейся воды; затем ровный ряд их ударил по земле, и Анопопей ожил и засветился, как будто какой-то великан раздул на нем тлеющие угольки. То в одной, то в другой точке прибрежных джунглей возникли небольшие пожары; от снарядов, пролетавших подальше, вспыхивали более мощные костры, охватывавшие своим пламенем леса на площади несколько сот футов. Контуры острова стали более четкими, а его берег засветился огнями и стал похожим на видимый с большого расстояния морской порт.

Вот загорелся полевой склад боеприпасов, и часть берега озарилась ярким розовым светом. Когда в это место попало еще несколько снарядов, в воздух на огромную высоту взвился столб ослепительного огня, а вокруг него поползли гигантские темно-коричневые облака дыма. Снаряды вспахали все побережье, потом огонь перенесли на более отдаленные участки. Интенсивность огня снизилась, и обстрел стал методичным. Сделав залп из определенной точки, корабли отворачивали в море и уступали место следовавшим за ними. Склад боеприпасов все еще горел ярким пламенем, но остальные пожары утихли, только дым продолжал подниматься.

В первых лучах рассвета контуры острова вырисовывались все более четко. Что-то загорелось на вершине холма, расположенного приблизительно в миле от береговой черты. Далеко позади него, как казалось, из густого каштанового дыма поднималась гора Анака. Ее господствующему положению не угрожал никакой артиллерийский обстрел.

В трюмах, переполненных солдатами, звуки артиллерийской подготовки казались монотонными и менее прерывистыми; лязг металла и раскаты выстрелов воспринимались здесь, как громыханье поезда в метро. После завтрака в трюмах уменьшили электрическое освещение. Отбрасывая во все стороны замысловатые тени, тусклые желтые лампочки освещали мрачные лица солдат, собравшихся в проходах и у ведущих на палубу трапов.

Мартинес с беспокойством прислушивался к доносившимся сверху звукам. Он нисколько бы не удивился, если бы крышка люка, на которой он сидел, вдруг выскользнула из-под него. Уставившись прищуренными глазами на слабо мерцавшую электрическую лампочку, он старался быть ко всему равнодушным. Однако всякий раз, когда стальные переборки вздрагивали от артиллерийских залпов, у него помимо его воли подергивались ноги. Без всякой видимой причины в голове его все время вертелась строчка из шуточной песенки: «Ну а если и умру, все равно, все равно, все равно». В желтоватом свете лампочки Мартинес казался коричнево-смуглым. Это был небольшого роста, худощавый красивый мексиканец с аккуратно зачесанными вьющимися волосами и мелкими, резко выраженными чертами лица. Даже в такой трудный момент он напоминал своей осанкой и грацией лань. Самое неожиданное и быстрое его движение всегда было плавным и ненапряженным. И голова, так же как у лани, никогда не находилась в состоянии полного покоя; взгляд светло-карих глаз непрерывно метался с одного предмета на другой.

Сквозь гул артиллерийской канонады до слуха Мартинеса долетали и снова пропадали людские голоса. Из каждого взвода неслись свои звуки. Нудный и монотонный голос командира взвода воспринимался Мартинесом словно жужжание надоедливого насекомого; – Так вот, я вовсе не хочу, чтобы кто-нибудь из вас был убит сразу же, как только мы подойдем к берегу. Держитесь все вместе, это очень важно.

Мартинес еще плотнее сдвинул ноги в коленях, подтянул их к груди и сжался в комочек.

По сравнению с другими разведывательный взвод выглядел очень малочисленным, и почему-то даже люди в нем казались меньше ростом. Крофт говорил теперь о посадке в десантный катер, но Мартинес слушал его нехотя, рассеянно.

– В общем, – спокойно говорил Крофт, – все будет так, как на нашей последней тренировке. Все должно пройти хорошо, потому что никаких помех не предвидится.

Ред загоготал.

– Мы-то все соберемся наверху без задержки, – сказал он, – но наверняка появится какой-нибудь сукин сын и прикажет нам возвратиться в трюм.

– А что, нам будет хуже, если придется отсидеть здесь даже всю войну? – насмешливо спросил сержант Браун.

– Довольно болтать! – приказал Крофт. – Если ты лучше меня знаешь, что и как делать, вставай на мое место и командуй, – бросил он в сторону Брауна и продолжал: – Наш пост по посадке на высадочные средства – номер двадцать восемь. Каждый это знает, и мы должны прибыть туда все вместе. Если кто-нибудь неожиданно обнаружит, что забыл что-то в трюме, пусть пеняет на себя. Возвращаться никому не позволю.

– Эй, ребята, не забудьте взять презервативы, – напомнил Ред, и это вызвало общий смех.

Крофт посмотрел на него сердито, но тут же улыбнулся и медленно сказал:

– Уверен, что Уилсон свои не забудет.

Снова раздался смех.

– Еще бы! – фыркнул Галлахер.

– Ха, ха, ха! – заразительно засмеялся Уилсон. – Я скорее забуду свою винтовку, – проговорил он сквозь смех.

Мартинес лишь слабо улыбнулся. Смех товарищей раздражал его.

– Эй, Гроза Япошек, в чем дело? – мягко спросил Крофт, обращаясь к Мартинесу. Они как старые друзья понимающе посмотрели друг на друга.

– Да так, не дает покоя проклятый живот, – ответил Мартинес.

Он произносил слова громко, но запинающимся голосом, как будто переводил с испанского. Крофт еще раз посмотрел на него и продолжал инструктаж солдат.

Мартинес обвел взглядом трюм. Проходы между рядами коек казались сейчас непривычно широкими, потому что койки завалили наверх, и это обстоятельство как-то давило на сознание Мартинеса.

Он подумал, что койки похожи на стеллажи в большой библиотеке в Сан-Антошю, и вспомнил что-то связанное с этим неприятное, какую-то грубо разговаривавшую с ним девушку. «Ну, а если и умру, все равно, все равно, все равно», – снова пронеслось у него в голове.

Мартинес встряхнулся. Сегодня с ним должно произойти что-то ужасное. Бог всегда делает так, что ты знаешь о приближении страшного, и поэтому... «Поэтому тебе надо быть осторожным, надо позаботиться о себе», – сказал он себе по-английски.

Девушка эта была библиотекарем; она подумала, что Мартинес пытается украсть книгу. Тогда он был совсем еще мальчишкой и очень испугался. Девушка ругала и стыдила его, а он отвечал ей по-испански... Нога Мартинеса непроизвольно дернулась. Помнится, он даже заплакал тогда. Вот чертовка! Теперь он справился бы с ней запросто. Мысль о том, как он расправился бы с девчонкой, вызвала приятное ощущение... Да ну ее! Плевал он на эту библиотекаршу.

Сейчас он не в библиотеке, а в трюме и перед ним не стеллажи с книгами, а ярусы коек и готовящиеся к высадке солдаты. Мартинеса снова охватил страх.

Прозвучал испугавший его свисток. «Приготовиться к посадке на катер номер пятнадцать!» – крикнули с верхней палубы. Солдаты одного из взводов начали подниматься по трапу наверх. Мартинес чувствовал, что все вокруг него находятся в состоянии нервного напряжения, об этом свидетельствовали притихшие голоса. «Почему нас не вызвали первыми?» – подумал он, понимая, что ожидание только усилит напряжение и страх. Да, с ним должно что-то произойти, Мартинес был совершенно уверен в этом.

Через час прозвучал свисток и для них. Толкая друг друга, они медленно поднялись по трапу и почти целую минуту толпились у входного люка, прежде чем им приказали следовать к месту посадки. Удерживать равновесие на покрьхтой утренней росой скользкой палубе было трудно. У шлюпбалок, на которых висел их катер, солдаты вяло построились в неровную шеренгу и снова стали ждать.

Утренняя прохлада вызывала дрожь. Не было еще и шести часов утра, и такое раннее время, как всегда в армии, оказывало на людей какое-то гнетущее действие. С ним всегда было связано начало чегото нового, неприятного, нерадостного.

Посадка на высадочные средства шла по-разному на разных постах. Часть катеров с сидящими в них солдатами уже спустили на воду, и теперь эти катера ходили вокруг судна, как собаки на привязи. Солдаты махали руками и что-то кричали своим товарищам на палубе. На фоне серой краски шлюпок и темной синевы утреннего моря цвет их лиц казался каким-то неестественным. Море было спокойным, а его поверхность такой гладкой, что казалось, это не вода, а масло. Солдаты соседнего взвода уже начали посадку; одновременно стали медленно спускать на воду катер, посадка на который только что закончилась. Шкивы шлюпбалок неприятно лязгали и скрипели. Однако на большей части посадочных постов люди все еще чего-то ждали.

Под тяжестью битком набитого рюкзака плечи Реда начали ныть; ствол винтовки надоедливо звякал, то и дело ударяясь о металлическую каску на голове. Это его раздражало.

– Сколько ни носи этот проклятый рюкзак, никак к нему не привыкнешь, – сказал он, сплевывая на палубу.

– А ты правильно подогнал его? – спросил Хеннесси с явным напряжением и дрожью в голосе.

– Что толку от этой подгонки! – раздраженно ответил Ред. – У меня все равно начинает ломить от него все тело. Я просто не гожусь для рюкзака, у меня слишком много костей, – продолжал Ред, испытующе поглядывая на Хеннесси и желая убедиться, нервничает ли тот так же, как и он сам.

Воздух был прохладным; только что показавшееся из-за горизонта солнце ничуть не грело. Вдохнув запах мазута, масла и рыбы, Ред с досадой стукнул ногой по палубе.

– Когда же мы сядем наконец в катер? – спросил Хеннесси.

Обстрел берега все еще продолжался. Освещенный первыми лучами солнца, остров казался бледно-зеленым. Вдоль побережья тянулась тонкая полоса дыма.

– Ха! Ты думаешь, что будет как-нибудь по-другому? – насмешливо отозвался Ред. – Вот так и будем торчать здесь на палубе все утро. – Заметив на расстоянии мили от судна группу десантных катеров, он продолжал: – Первая волна все еще крутится на одном месте.

Ему вспомнилась высадка на Моутэми, и снова он почувствовал страх. Ред все еще ощущал на кончиках пальцев грубую ткань резиновой лодки, за которую он, находясь тогда в воде, с трудом держался. Он снова почувствовал вкус соленой воды. Ред вспомнил, как, онемев от страха и обессилев, он едва не пошел на дно и как непрестанно стреляли японские пушки. Заросшее щетиной лицо Реда выглядело мрачным и угрюмым.

Растительность в прибрежной полосе острова, конечно, пострадала от артиллерийского обстрела. Лишенные листвы обгоревшие пальмовые деревья стояли, как столбы. За дымкой на горизонте едва виднелась гора Анака, принявшая бледную серо-голубую окраску, среднюю между оттенками воды и неба. Когда Ред посмотрел на берег, там разорвался тяжелый снаряд и вверх поднялся высокий столб дыма, намного выше, чем от нескольких предшествовавших взрывов. «Эта высадка будет не такая уж трудная», – подумал Ред, однако мысль о том, что он едва не утонул во время высадки на Моутэми, не выходила у него из головы.

– После такого обстрела на этом острове ничего не останется для нас, – сказал Хеннесси. – А нам ведь предстоит жить здесь.

– Сколько же мы будем еще ждать? – спросил Галлахер и выругался.

– Не торопись, не торопись, парень, – ответил ему Крофт. – С нами должна пойти половина людей из взвода связи, а его еще не вызвали наверх.

– А почему не вызвали? – раздраженно продолжал Галлахер, сдвигая каску на затылок. – Они хотят, чтобы мы стояли наверху и ждали, пока нам оторвет голову?

– А ты слышал хоть один выстрел с острова? – спросил его Крофт.

– Но это вовсе не значит, что у них нет артиллерии, – возразил Галлахер. Он с угрюмым видом закурил, держа сигарету так, как будто ожидал, что ее в любой момент кто-нибудь или что-нибудь выбьет из рук.

Над судном со свистом пролетел снаряд, и Мартинес машинально прислонился спиной к защитному ограждению орудийной установки.

Он чувствовал себя нагим.

Механизм шлюпбалок был сложным, часть его находилась над водой. Когда солдат готовится к высадке с полной выкладкой, когда на нем рюкзак, каска, патронные ленты, винтовка со штыком, два нагрудных патронташа, несколько гранат, он чувствует себя так, как будто на его плечи и грудь постоянно давят тяжелейшие камни; дышать становится трудно, конечности не слушаются, клонит ко сну.

Пройти по шлюпочному выстрелу, чтобы спуститься в катер или другое высадочное средство, когда на тебя давит все это тяжелое снаряжение, не менее трудно и опасно, чем пройти по натянутому канату.

Когда разведвзводу Крофта дали приказ начать посадку в катер, сержант Браун нервно облизал губы.

– Не могли уж изобрести что нибудь попроще, – сказал он осторожно передвигавшемуся вместе с ним по выстрелу Стэнли. Весь фокус состоял в том, чтобы заставить себя не смотреть в это время вниз, на воду.

– Ты знаешь, – доверительно сказал Стэнли, – Галлахер неплохой парень, но он нытик.

– Ага, – рассеянно ответил Браун. Он думал в этот момент о том, что будет очень глупо, если он, сержант, вдруг сорвется от выстрела и упадет в воду. «Боже мой, я ведь наверняка утону», – подумал он про себя, а вслух сказал: – Для меня это самая трудная часть высадки.

Но вот Браун достиг наконец носа катера и спрыгнул в него.

Тяжелый рюкзак так придавил бедного парня, что он едва поднялся на ноги. Бее находившиеся в небольшом катере неожиданно повеселели.

– Смотрите, смотрите, как ползет Ред! – весело крикнул Уилсон, и все засмеялись, наблюдая, как Ред со сморщенным, словно сухой чернослив, лицом осторожно переступает по выстрелу. Подойдя к катеру, он посмотрел на сидевших в нем и презрительно крикнул:

– Черт возьми, кажется, я попал не туда! Слишком идиотские морды для моего взвода!

– Давай, давай, старый козел, прыгай! – весело крикнул ему Уилсон. – Вода приятная, прохладная!

– Сам лезь прохладись! А то у тебя, наверное, очень горячо в штанах! – ответил Ред улыбаясь.

Браун громко рассмеялся. «До чего же хорошие ребята во взводе!» – подумал он. Казалось, что самое трудное и опасное осталось позади.

– А как же спускаются в катера генералы? – громко спросил Хеннесси. – В их возрасте это трудно.

– А их переносят на руках два специальных солдата, – ответил Браун, и снова раздался взрыв общего смеха.

– А-а, чтоб ей ни дна, ни покрышки, этой чертовой армии! – разразился Галлахер, спрыгнув в катер. – Я уверен, что больше всего ранений солдаты получают, когда вот так прыгают в катера.

Браун расхохотался во все горло. «Галлахер, наверное, такой же сердитый и в постели, когда обнимает свою жену», – подумал он.

Сержант уже хотел было сказать об этом вслух, по неожиданно представил себе свою жену, которая, может быть, как раз в этот момент с кем нибудь другим. Смех его резко оборвался.

– Эй, Галлахер! – крикнул он раздраженно. – Спорим, что ты не улыбаешься, даже когда возишься со своей женой.

Галлахер мрачно посмотрел на него, а потом вдруг тоже рассмеялся.

– А пошел ты к... – смачно выругался он, и все расхохотались.

Тупоносые, пыхтящие моторами маленькие десантные катера походили на гиппопотамов. И еще они напоминали коробки из-под обуви без крышек; длина их составляла около сорока футов, ширина около десяти, мотор подвешивался к задней вертикальной стенке, а передняя стенка была слегка наклонной. Ударявшиеся об нее волны издавали громкий звук, а просачивавшаяся через многочисленные щели вода собиралась на дне. В катере разведвзвода Крофта слой воды на дне составлял уже около одного-двух дюймов. Ред, пытавшийся сохранить свои ноги сухими, вскоре плюнул на все и отказался от этой мысли. Их катер крутил возле судна уже целый час, и у Реда закружилась голова. Время от времени на них обрушивался веер холодных, больно хлеставших в лицо водяных брызг.

Первая волна солдат высадилась минут пятнадцать назад, и на берегу уже шел бой. Звук винтовочных выстрелов доносился сюда, как потрескивание сухих веток в костре. Бой казался отдаленным и не имеющим особого значения. Чтобы хоть как-то отвлечься, Ред, навалившись грудью на борт катера, стал осматривать побережье.

С расстояния трех миль оно по-прежнему казалось необитаемым, по зато на нем появился характерный признак боя: колыхавшаяся у самого среза воды тонкая струйка синеватого дыма. Иногда высоко в небе раздавался приглушенный расстоянием гул моторов: к острову направлялось звено из трех бомбардировщиков. Когда самолеты пикировали на какую-нибудь цель на берегу, уследить за ними становилось трудно: освещаемые яркими лучами солнца, они почти исчезали из видимости. Взрывы от сброшенных бомб казались беззвучными и безобидными, а когда звуки взрывов через некоторое время все-таки долетали до катера, самолеты уже успевали скрыться за горизонтом.

Ред попытался уменьшить вес давившего на плечи рюкзака, оперевшись им на перемычку. Непрерывное кружение катера действовало на нервы. Посмотрев на сидевших вместе с ним солдат, он заметил, какой неестественно зеленой казалась их форма на фоне серо-голубой окраски бортов катера. Глубоко вздохнув несколько раз, он уселся и присмирел, чувствуя, как по спине покатились струйки пота.

– Когда же кончится это топтание на месте? – поинтересовался Галлахер. – Проклятие! Только и знают требовать: бегом, стой, бегом, стой...

– А что же ты хочешь? – спросил Ред, прикуривая сигарету, уже пятую с тех пор, как их катер спустили на воду. Во рту было противно, сигарета казалась отвратительной.

– Вот увидите, мы будем болтаться здесь часов до десяти, – предположил Галлахер, – а сейчас и восьми еще нет.

– По-моему, если бы они действительно знали, как нужно проводить высадку, – продолжал Ред, – мы сейчас должны были бы только еще завтракать, а посадку в эти гробы начинать через два часа после этого. – Он сдунул пепел с сигареты. – Какой-то зараза лейтенант, который наверняка спит, просто захотел, чтобы мы ушли с этого проклятого судна как можно скорее, чтобы ему не беспокоиться больше о нас. – Ред нарочно говорил громко, чтобы лейтенант из взвода связи слышал его. Когда офицер повернулся к нему спиной, Ред состроил гримасу в его сторону.

– Зато здесь нам намного безопаснее, – подал голос капрал Толио. – По сравнению с судном катер очень маленькая цель; к тому же мы все время двигаемся, так что попасть в нас намного труднее, чем ты думаешь, – закончил он свои объяснения.

– Чепуха! – проворчал Ред.

– А по-моему, на судне куда безопаснее, – вмешался Браун. – Я предпочел бы оставаться на нем как можно дольше.

– Я интересовался этим вопросом, – возразил Толио. – Статистика показывает, что во время высадки самый безопасный период – нахождение на десантном катере.

– Не хочу я слушать никаких твоих выводов, – проворчал Ред, ненавидевший статистику. – Если прислушиваться к статистике, надо прекращать мыться в ванной, потому что всегда можно поскользнуться.

– Нет, я серьезно, – настаивал Толио. Это был среднего роста и крепкого телосложения итальянец с грушевидной головой, более широкой к подбородку, чем у затылка. И хотя он брился накануне, лицо его успело обрасти щетиной и поэтому казалось каким-то сумрачным, если бы не широко улыбающийся рот. – Я серьезно, – настаивал он, – я же знаю статистику.

– Можешь засунуть свою статистику... – сказал Ред.

Толио улыбнулся, хотя и почувствовал себя озадаченным. Ред, по его мнению, был совсем неплохим парнем, но слишком уж заносчивым. Что же будет, если все начнут вести себя так, как он? Не будет никакого порядка. Во всем нужна согласованность и взаимодействие. Ведь вот эта высадка на остров, она проводится по плану, все расписано по часам и минутам. Этак и поезда не пойдут, если машинисты будут водить их тогда, когда им захочется.

Толио уже собрался было высказать эту мысль Реду и даже ткнул его пальцем, но его неожиданно остановил взорвавшийся в нескольких сотнях ярдов от них первый японский снаряд. Вверх взметнулся огромный столб воды. Звук взрыва был оглушительным, все до одного испуганно вздрогнули. В наступившей затем мертвой тишине раздался громкий голос Реда:

– Вот видишь, Толио, как полагаться на твою статистику?

Раздался взрыв смеха, Толио смутился, но заставил себя улыбнуться.

– Да, Толио, подо все можно подвести теорию, а на практике все получается наоборот. И нечего спорить по пустякам, – сказал своим мягким голосом Уилсон.

Толио никак не мог согласиться с утверждениями товарищей. Он любил во всем порядок и старался все делать правильно, а эти ребята просто не понимают его. Такие вот, как Ред, всегда поднимают всех на смех и превращают серьезные вещи в шутку.

Двигатель неожиданно заработал громче: совершив еще один круг, катер устремился к берегу. В наклонную носовую стенку начали с шумом ударяться волны, на солдат обрушились каскады водяных брызг. После нескольких секунд удивленных восклицаний и общего шума в катере воцарилась напряженная тишина. Крофт снял с плеча винтовку и закрыл пальцем дульный срез, чтобы в него не попадала вода. На какой-то момент ему показалось, что он скачет галопом на лошади.

– Проклятие! Кажется, начинается, – тихо проговорил кто-то.

– Надеюсь, что артиллерия и самолеты поработали достаточно и путь для нас расчищен, – предположил Браун.

Крофт отчетливо понимал свое превосходство над окружающими и был зол. Еще несколько недель назад он узнал, что первые пять-семь дней после высадки его разведвзвод будет участвовать в разгрузочных работах на берегу. Нескрываемая радость солдат в связи с этим приказом вызвала в нем молчаливое чувство презрения к ним.

«Трусливые зайцы», – подумал он сейчас. Человек, который боится поднять голову в бою, по его мнению, не солдат. Крофту страстно хотелось вести людей в бой; в такие моменты он чувствовал себя уверенным и сильным. Он очень сожалел, что не участвует сейчас в завязавшемся на берегу бою, и искренне негодовал по поводу решения назначить разведвзвод на разгрузку. Он провел рукой по своему исхудавшему лицу и молча стал осматривать окружающих ребят.

В кормовой части катера стоял Хеннесси. Наблюдая за его бледным лицом, Крофт решил, что Хеннесси определенно трусит. Крофту казалось это смешным. Хеннесси не мог стоять спокойно, он вертелся на своем месте, словно заведенный. Несколько раз, когда раздавался какой-нибудь неожиданный звук, Хеннесси нервно вздрагивал. У него то и дело чесалась нога, и он энергично тер ее рукой.

Вот он вытащил из краги левую штанину, закатал ее выше колена, помочил слюной палец и озабоченно потер едва заметное красное пятнышко чуть повыше колена. Крофт обратил внимание на белую кожу и светлые волосы на ноге Хеннесси и старательность, с которой тот спустил обратно штанину и заправил ее в крагу; он проделал это так, как будто выполнял задание чрезвычайной важности. «Очень уж этот парень аккуратен и старателен», – подумал о нем Крофт.

Затем Крофту пришла в голову мысль, что Хеннесси наверняка убьют сегодня. Крофт попробовал засмеяться, чтобы хоть как-то избавиться от нее. Однако чувство абсолютной уверенности в этом не проходило.

Крофт вспомнил вчерашнюю игру в покер, когда он так и не набрал фулхауз, хотя вот так же был уверен в том, что ему обязательно повезет. Его охватило острое чувство недовольства собой.

«Не слишком ли много я беру на себя?» – подумал он. Крофт был сердит на себя за то, что слишком полагался на всякие предчувствия.

Энергично тряхнув головой, он уселся на свое место. Катер продолжал стремительно приближаться к берегу. В ожидании дальнейших событий думать больше ни о чем не хотелось.

Для Мартинеса минуты перед высадкой были самыми тяжелыми.

Все переживания предшествующей ночи, все страхи и опасения, испытанные им сегодня утром, все это достигло теперь кульминации.

Он с ужасом думал о том моменте, когда придется выходить из катера. Ему казалось, что их всех обязательно накроет взрывом снаряда или перед самым носом катера окажется пулемет противника, который откроет уничтожающий огонь, как только они начнут выходить на берег. На катере молчали, и, когда Мартинес закрыл глаза, ему показалось, что катер под ударами волн не выдержит и все они пойдут на дно. Он открыл глаза и в отчаянии так сильно сжал пальцы, что почувствовал резкую боль. «Господи помилуй», – пробормотал он едва слышно. Со лба на глаза стекали капельки пота. Мартинес незаметно смахнул их. «Почему не слышно ничего, кроме рокота воды?» – спросил он себя. И действительно – тишина стояла не только на катере, но и на берегу. Лишь где-то далеко в глубине джунглей глухо строчил одинокий пулемет, но из-за расстояния этот звук казался безобидным стрекотанием.

Неожиданно откуда-то вынырнул и пролетел над ними самолет.

Неистово ревя моторами и стреляя из пушек, он устремился к джунглям. Мартинес едва не закричал от страха. У него снова задергались ноги. Почему же они не высаживаются на берег? Теперь он был готов ко всему самому худшему на берегу, лишь бы скорее сойти на землю.

– А как вы думаете, скоро мы получим почту? – вдруг спросил Хеннесси фальцетом.

В ответ раздался взрыв смеха. Мартинес тоже засмеялся. Его смех переходил то в громкий хохот, то в слабое хихиканье.

– Ну и отмочил этот Хеннесси! – сказал сквозь смех Галлахер.

Неожиданно Мартинес почувствовал, что катер уперся в грунт и остановился. Звук работающего двигателя изменился, он стал более громким и менее ритмичным, лопасти винта больше не шлепали по воде. Через несколько секунд Мартинес понял, что катер подошел к берегу.

Некоторое время все оставались неподвижными. Потом аппарель с шумом отвалилась вниз, и Мартинес ринулся в пенящиеся волны прибоя. Он споткнулся и чуть не упал, когда сзади по ногам ударила волна высотой около двух футов. Мартинес шел, наклонив голову вперед и не отрывая взгляда от воды. Только выйдя на берег, он понял, что с ним не произошло ничего страшного. Он оглянулся вокруг. Вместе с ними к берегу подошли еще пять таких же катеров, и из них высаживались солдаты. Мартинес видел, как к ним подошел какой-то офицер и спросил Крофта, какой это взвод.

– Разведывательный, сэр. Нас назначили на разгрузочные работы.

Затем последовали указания ждать у расположенной недалеко от берега кокосовой рощи. Мартинес встал в строй позади Реда, и все они направились к указанному месту, тяжело передвигая ноги по мягкому прибрежному песку. Мартинес ничего не чувствовал, ни о чем не думал – разве только о том, что раз с ним еще ничего не случилось, то непременно скоро случится.

Пройдя около двухсот ярдов от берега, взвод остановился около кокосовых деревьев. Стало уже жарко, поэтому большинство солдат сбросили с себя рюкзаки и растянулись на песке. Было заметно, что кто-то здесь раньше останавливался. По-видимому, здесь собирались подразделения первой волны – ровная, слегка затвердевшая песчаная поверхность во многих местах была истоптана, а кое-где валялись пустые сигаретные пачки, окурки, несколько коробок от суточных продовольственных пайков. Эти люди ушли в глубь острова и теперь где-нибудь продирались сквозь джунгли; в пределах видимости во всяком случае никого не было. Совершенно безмолвный и почти пустынный берег было видно на двести ярдов в ту и другую сторону; дальше он, поворачивая, скрывался из виду. За каждым из этих поворотов, возможно, шли жаркие бои, но с уверенностью сказать об этом было нельзя.

Части первой волны десанта, обеспеченные минимальными запасами продуктов, быстро рассредоточились в различных направлениях. Время доставки им боеприпасов и продовольствия еще не настало.

На расстоянии сотни ярдов вправо от места высадки разведвзвода Крофта расположился импровизированный военно-морской командный пункт. Всего один офицер сидел за складным столиком.

Под деревьями, в том месте, где джунгли подступали почти к самому морю, стоял джип. На расстоянии около двухсот ярдов с левой стороны, там, где изгиб берега исчезал из виду, разворачивался штаб оперативной группы. Несколько ординарцев рыли окопчики для генеральской свиты, а два связиста, с трудом пробираясь в глубь острова, прокладывали телефонные провода, разматывая их с переносной восьмифунтовой катушки. По затвердевшему песчаному грунту у самого среза воды проехал джип и вскоре скрылся где-то за военно-морским командным пунктом. Десантные катера, подошедшие к берегу по другую сторону от штаба оперативной группы – туда, где торчали разноцветные флажки частей, отошли теперь назад, развернулись на сто восемьдесят градусов и направились в море. Вода, освещенная ярким утренним солнцем, приняла лазурный оттенок, а маячившие вдалеке корабли и суда, казалось, слегка дрожали. Изредка тот или иной эсминец давал из своих орудий один-два залпа, и полминуты спустя солдаты слышали мягкий шелест летевших над головой снарядов. Иногда из джунглей доносилось стрекотание пулемета, и в ответ на него тотчас же раздавался резкий хлопающий звук легких японских автоматов.

Браун обратил внимание на кокосовые деревья с верхушками, срезанными снарядами. Несколько далее в глубь острова виднелась еще одна кокосовая роща, но верхушки на деревьях были целыми.

Браун с сожалением покачал головой. «При таком обстреле противник, наверное, понес незначительные потери и большая часть его солдат уцелела», – подумал он.

– По сравнению с тем, что было у Моутэми, сегодняшний артиллерийский обстрел слабоват, – сказал он вслух.

– Да, – согласился Ред. – От берега уже несет вонью, – продолжал он, поворачиваясь на песке со спины на живот и прикуривая сигарету.

– Как же сейчас может вонять? – спросил Стэнли. – Слишком рано еще, чтобы воняло.

– А я говорю, воняет, – резко ответил Ред.

Он недолюбливал Стэнли и хотя явно преувеличивал чуть заметный неприятный запах из джунглей, тем не менее был готов спорить и стоять на своем. Ред чувствовал, что опять попадает во власть угнетенного состояния духа, и был очень раздражен: есть еще рано, а во рту после множества выкуренных сигарет было отвратительное ощущение.

– Все это вовсе не похоже на вторжение, – сказал он, сплюнув с досадой на песок. – Это просто учение, учение по высадке десанта.

Крофт пристегнул патронную ленту и взял винтовку.

– Пойду поищу офицера по снабжению, – сказал он Брауну. – Никого отсюда не отпускай, пока я не вернусь.

– Они, наверное, забыли о нас, – сказал Ред. – Мы запросто можем поспать.

– Вот поэтому-то я и хочу найти офицера, – возразил ему Крофт.

– А тебе больше всех надо, – недовольно сказал Ред. – Почему бы нам не посидеть спокойно и не подождать?

– Слушай-ка, Волсен, прекрати эти разговоры. Чтобы ничего подобного я больше не слышал, ясно?

– В чем дело? – гневно спросил Ред. – Ты что, один хочешь выиграть всю войну?

В течение нескольких секунд они не сводили друг с друга напряженного взгляда, пока Крофт не повернулся и не пошел крупными шагами прочь.

– Не на такого напал, чтобы затевать с ним ссору, – сказал Реду сержант Враун.

– Я никому никогда зад не лизал и не собираюсь, – ответил ему Ред, сплюнув на песок. Он почувствовал, как сильно начало биться его сердце.

Приблизительно в ста ярдах от них на отмели лежало несколько раскачиваемых волнами трупов. Когда Ред посмотрел туда, он увидел, как солдат из штаба оперативной группы начал вытаскивать их из воды. В небе барражировал самолет.

– Что-то уж слишком тихо кругом, – заметил Галлахер.

– Я, пожалуй, выкопаю себе на всякий случай окопчик, – сказал Толио и начал отстегивать шанцевый инструмент.

– Лучше побереги свои силенки, парень, – посоветовал ему Уилсон.

Не обращая внимания на слова Уилсона, Толио начал старательно копать.

– Пожалуй, и я выкопаю окопчик, – пропищал Хеннесси и начал копать приблизительно в двадцати ярдах от Толио.

В течение нескольких секунд все молчали, и тишину нарушало только шарканье лопат о песок.

– Ха! – неожиданно воскликнул Оскар Риджес. – А почему бы и мне не выкопать окопчик? – сказал он со смехом, нагибаясь к своему рюкзаку. Смех его был нарочито громким и походил на крик осла.

– Ха-ха-ха! – насмешливо передразнил его Стэнли.

Риджес посмотрел на него снизу вверх и тихо спросил:

– Что ты меня передразниваешь? Я не могу смеяться по-другому... И потом, чем тебе не нравится мой смех? – Он снова нарочито расхохотался, но на этот раз на смех никто не реагировал, и Риджес начал молча копать.

Низкорослый, крепкого сложения, он чем-то напоминал короткий толстый столб, потому что тело его было одинаково широким снизу доверху. У него было круглое и пухлое лицо с длинной отвисшей челюстью, которая делала его рот похожим на щель. Большие безмятежные глаза усиливали производимое всем его обликом впечатление глуповатого, туго соображающего, но неунывающего человека.

Все его движения были ужасно медленными. Зачерпнув песок лопатой, он бросал его каждый раз в одно и то же место, затем останавливался, оглядывался вокруг и только после этого снова нагибался, чтобы зачерпнуть песок. В нем чувствовалась постоянная настороженность, как будто он все время ждал, что кто нибудь обязательно поднимет его на смех или сыграет с ним злую шутку.

– Эй. Риджес! – крикнул нетерпеливо наблюдавший за ним Стэнли. – Если бы ты сидел на горящих углях, то, наверное, но очень спешил бы встать и помочиться на них, чтобы загасить, а? – Он посмотрел в сторону Брауна, очевидно, желая получить его поддержку.

На лице Риджеса появилась растерянная улыбка.

– Может быть, – тихо согласился он, наблюдая, как Стэнли подошел к нему и остановился у окопчика, чтобы посмотреть, много ли Риджес вырыл.

Стэнли был высокого роста, среднего телосложения, с длинным лицом, которое обычно выражало тщеславие и насмешку, но иногда и некоторую неуверенность. Оно было бы красивым, если бы не длинный нос и жиденькие черные усы. Ему исполнилось всего девятнадцать лет.

– Пресвятая богородица! Да ты так за целый день ничего не выроешь! – сказал Стэнли с презрением. Голос у него был нарочито грубым, как у артиста, который нашел, как ему казалось, нужный тон для роли солдата.

Риджес ничего не ответил. Он продолжал терпеливо копать. Стэнли понаблюдал за ним еще минуту-другую, пытаясь придумать, что бы еще сказать, но в голову ничего не приходило. Он понимал, что его положение становится смешным, и, чтобы хоть как-то выйти из него, толкнул ногой песок в отрытую Риджесом ямку. Не нарушая размеренного ритма, Риджес зачерпнул этот песок и отбросил его в сторону. Стэнли чувствовал, что за его действиями наблюдают все товарищи по взводу. Он несколько сожалел, что затеял все это, так как полной уверенности в общей поддержке у него не было. Но отступать было поздно, он зашел слишком далеко. Он опять толкнул песок в ямку Риджеса, на этот раз уже значительно больше, чем первый раз.

Риджес положил лопату и повернулся к Стэнли. На его спокойном лице появилась некоторая тревога.

– Чего ты добиваешься? – спросил он.

– А тебе это не нравится? – ответил вопросом на вопрос Стэнли.

– Нет, сэр, не нравится.

Лицо Стэнли расплылось в улыбке.

– Почему?..

Ред наблюдал за ними, нахмурив брови. Риджес ему нравился.

– Слушай, Стэнли! – крикнул он. – Вытри сопли. Пора тебе быть взрослым мужчиной!

Стэнли повернулся кругом и пристально посмотрел на Реда. Все пошло пе так, как он ожидал. Стэнли боялся Реда, но отступать было поздно.

– Можешь вытереть мне сопли, если они тебя беспокоят, – насмешливо предложил он.

– Прежде чем говорить о соплях, – медленно, выделяя каждое слово, отпарировал Ред, – не объяснишь ли ты мне, для каких надобностей ты выращиваешь под носом этот жиденький сорняк? Разве тебе мало того, который растет у тебя на заднице?

Ред говорил с особым провинциальным акцентом, придававшим его речи еще больший сарказм и вызывавшим смех окружающих еще до того, как он заканчивал фразу.

– Отлично, Ред! Один – ноль в твою пользу, – подал свой голос Уилсон.

Густо покраснев, Стэнли приблизился к Реду.

– Я не позволю тебе разговаривать со мной в таком тоне, – произнес он как можно более грозно.

Слова и тон, которым они были сказаны, привели Реда в негодование. Его охватило непреодолимое желание ударить Стэнли. Ред знал, что мог бы сбить Стэнли с ног одним взмахом руки, но благоразумие взяло вверх, и он решил сдержать свой гнев.

– Слушай, парень, мне ведь ничего пе стоит перешибить тебя на две части, – угрожающе предостерег он.

Настороженно наблюдавший за ссорой Браун решил, что настал момент сказать свое слово.

– Слушай, Ред, – вмешался он, поднимаясь на ноги, – с Крофтом ты не был таким храбрым.

Какое-то время Ред стоял в нерешительности, испытывая от этого недовольство самим собой.

– Ну и что же, – нехотя согласился он. – Однако это вовсе не значит, что я кого-нибудь боюсь, – добавил он, одновременно задавая себе вопрос, действительно ли он пе боится Крофта. – А пошли вы все к чертям собачьим! – решительно закончил он и отвернулся, оставив Стэнли в покое.

Но Стэнли, поняв, что Ред драться не будет, решительно шагнул к нему.

– Я не считаю вопрос исчерпанным, – сказал он, храбрясь.

– Проваливай, пока цел, понятно?

Неожиданно для самого себя Стэнли вызывающим тоном спросил:

– В чем дело? Может, ты трусишь?

Но, еще не закончив вопроса, Стэнли понял, что зашел слишком далеко.

– Слушай, Стэнли... я мог бы запросто выбить дурь из твоей башки, но драться сегодня не буду. – Ред чувствовал, как его снова охватывает гнев, но постарался сдержаться. – Давай поставим на этом точку.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Стэнли демонстративно сплюнул на песок. Ему хотелось сказать что-нибудь еще, но приятное сознание того, что победителем в конце концов вышел он, остановило его, и он сел на песок около Брауна.

– Я никогда не думал, что Ред может так легко сдаться, – пробормотал Уилсон, обращаясь к Галлахеру, и покачал головой.

Риджес, поняв, что его оставили в покое, продолжал рыть окопчик. Весь этот инцидент вызвал у него грустные размышления, но, как это часто бывало и раньше, он успокоился, занятый делом. «Конечно, это жалкий инструмеытишко. Отец наверняка рассмеялся бы, увидев такую лопату», – подумал он. Поглощенный работой, Риджес испытывал от этого привычное удовлетворение. «Ничто так не успокаивает человека, как работа», – решил он. Окопчик был почти готов, и Риджес начал не спеша утрамбовывать дно, с силой топая по песку своими тяжелыми ботинками.

Неожиданно раздался непривычный шлепающий звук, как будто кто-то стукнул по столу огромной хлопушкой для мух. Все с тревогой посмотрели туда, откуда донесся хлопок.

– Это японский миномет, – пробормотал Браун.

– А ведь он совсем близко, – заметил взволнованно Мартинес, заговорив впервые с тех пор, как они высадились на берег.

Все солдаты, находившиеся около штаба оперативной группы, как по команде, залегли. Браун насторожился и, услышав нарастающий вой, бросился на землю, буквально зарывшись лицом в песок.

Мина взорвалась в каких-нибудь полутораста ярдах. Оставаясь в прежнем положении, Браун прислушивался к ужасающему звуку рассекающей воздух шрапнели; он ясно слышал, как она целым потоком хлестнула по листве в джунглях. Браун с трудом подавил вырвавшийся было стон. Мина разорвалась на приличном расстоянии от них, но его охватила беспричинная паника. Каждый раз, когда начинался какой-нибудь бой, он переживал минуты абсолютной неспособности к каким бы то ни было разумным действиям. Он говорил и делал первое, что приходило на ум. Вот и теперь, как только заглохло эхо взрыва, он лихорадочно вскочил на ноги и закричал не своим голосом:

– Скорее, скорее, нам нужно убираться отсюда к чертовой матери!

– А как же Крофт? – спросил Толио.

Браун задумался всего на несколько секунд. Его охватило безрассудное желание как можно скорее убежать с этого участка берега, и он ухватился за первую пришедшую в голову мысль.

– Слушай-ка, у тебя есть окопчик, вот ты и оставайся здесь, а мы отойдем на полмили. Когда Крофт вернется, ты вместе с ним присоединишься к нам. – Он начал было собирать свое снаряжение, но тут же бросил его снова на песок и пробормотал: – А ну его к черту, возьмем потом. – И побежал вдоль берега.

Солдаты проводили его изумленными взглядами, пожимая плечами, а потом Галлахер, Уилсон, Ред, Стэнли и Мартинес нерешительно последовали за ним. растянувшись в длинную цепочку. Хеннесси посмотрел им вслед, а затем перевел взгляд на Толио и Риджеса. Он вырыл свой окопчик всего в нескольких ярдах от кокосовой рощи и пытался теперь увидеть, нет ли там кого-нибудь, но заросли были слишком густые, и рассмотреть что-нибудь дальше, чем на пятьдесят футов, было невозможно. Окопчик Толио находился всего в двадцати ярдах слева от Хеннесси, но казалось, что он значительно дальше. А Риджес, расположившийся с другой стороны от Толио, казался совсем далеко.

– Что же мне делать? – тихо спросил Хеннесси у Толио.

Хеннесси, конечно, предпочел бы отойти вместе с другими, но боялся, что его назовут трусом и будут смеяться над ним. Посмотрев вокруг и ничего опасного не заметив, Толио пригнулся к земле и быстро перебежал к окопчику Хеннесси. Его широкое темное лицо было покрыто капельками пота.

– Я считаю, что положение очень серьезное, – сказал он тревожным голосом, всматриваясь в джунгли.

– Что же происходит? – взволнованно спросил Хеннесси. В горле у него застрял какой-то непонятный комок.

– По-моему, японцы подтащили сюда миномет и, возможно, собираются нас атаковать, – сказал Толио, вытирая с лица пот. – Нам надо было бы всем вырыть здесь окопы. – добавил он с сожалением.

– Это, конечно, никуда не годится, что они убежали, – заметил Хеннесси, удивляясь тому, что его голос звучит почти спокойно.

– Не знаю, – медленно сказал Толио. – Браун намного опытнее меня в этом деле. Мы должны верить своим сержантам. – Он набрал горсть песка и пропустил его сквозь пальцы. – Ну ладно, я пойду назад, в свой окопчик, а ты сиди здесь и жди. Если появятся япошки, мы должны остановить их.

Голос у Толио был важный, тон наставнический, поэтому Хеннесси с готовностью закивал головой в знак согласия. «Как в кино», – подумал он. В его воображении появлялась одна картина за другой.

Он представил себя храбро стоящим во весь рост и отражающим атаку противника.

– О'кей, парень, – еще раз сказал Толио и похлопал Хеннесси по плечу. После этого он снова пригнулся, и, минуя свой окопчик, побежал к Риджесу.

Хеннесси припомнил слова Реда о том, что Толио назначили в их взвод уже после того, как они пережили самое страшное при высадке на Моутэми. «Интересно, можно ли положиться на Толио?» – подумал он. Расположившись в своем окопчике, он стал наблюдать за джунглями. Во рту у него пересохло, он то и дело облизывал губы языком. Всякий раз, когда казалось, что в кустах что-то шевелится, его охватывал страх и сердце начинало часто биться: На берегу, однако, стояла полная тишина. Прошла минута, и Хеннесси стало скучно. Вот он услышал, как позади него будто затарахтел двигатель грузовой машины, а когда он рискнул оглянуться назад, то увидел, что в море на расстоянии около мили к берегу спешат катера с еще одной волной десанта. «Это подкрепление для нас», – подумал он и тут же понял, насколько это глупо.

Из джунглей донесся резкий хлопающий звук, за ним раздался второй, третий, четвертый... «Это минометы», – подумал Хеннесси и решил, что быстро научился различать этот звук. Затем совершенно неожиданно почти над самой головой послышался пронзительный визг, очень похожий на холодящий душу звук резко тормозящей машины, когда водитель внезапно нажимает на тормоз, чтобы избежать столкновения. Хеннесси инстинктивно сжался в комок. Что и как произошло в следующие секунды, он помнил плохо. Хеннесси услышал только страшный взрыв, который, казалось, проник во все клетки его мозга; земля под ним содрогнулась и завибрировала.

Совершенно ошеломленный, он почувствовал, как над ним пролетели куски грунта и песок, а потом ударила взрывная волна. За первым взрывом последовал второй, затем еще и еще, и каждый раз у Хеннесси было такое ощущение, как будто его кто-то подбрасывал в воздух. Придя в себя, он заметил, что всхлипывает, как напуганный и обиженный ребенок. Когда разорвалась еще одна мина, он не сдержался и закричал:

– Не надо, не надо!

Обстрел уже прекратился, и мины больше не взрывались, а он еще целую минуту лежал в своем окопчике и дрожал как осиновый лист. Он почувствовал на бедрах что-то теплое и мокрое и сначала подумал: «Я ранен». В какой-то степени это даже обрадовало его, потому что ему сразу же представилась госпитальная койка и покой.

Однако ощупав себя, он со смешанным чувством радости и отвращения понял, что просто-напросто наложил в штаны.

Хеннесси застыл в одном положении. «Если я не буду шевелиться, то по крайней мере это не разойдется по всем штанам», – подумал он и вспомнил разговор между Редом и Уилсоном о том, как нужно сжимать ягодицы, чтобы не произошло такой беды. Только теперь он понял, о чем, собственно, они тогда говорили. Хеннесси невольно рассмеялся. Края его окопчика начали осыпаться и обваливаться, и он испуганно подумал, что от следующего взрыва от этого укрытия ничего не останется. Только теперь он почувствовал исходившее от него зловоние. Его затошнило. «Как же мне сменить штаны?» – подумал он. В рюкзаке была одна запасная пара, и ее придется носить, может быть, целый месяц. А если эти, испорченные, бросить, ведь с него за них, наверное, вычтут.

Впрочем, нет, этого не может быть, сказал себе Хеныесси, за потерянное на службе за границей не вычитают. Его снова разобрал смех. Уж и посмеялся бы отец, узнав эту историю! Ему представилось на какой-то момент лицо отца... Хеннесси попытался заставить себя выглянуть из окопчика. Он приподнимался очень осторожно не только из-за страха увидеть противника, но и потому еще, что опасался окончательно измазать все штаны.

Толио и Риджес все еще не вылезали из своих окопов. Хеннесси начал было уже подозревать, что его оставили одного.

– Толио! Капрал Толио! – позвал он, но в этот же момент почувствовал, что его зов прозвучал каким-то хриплым каркающим шепотом. Ответа не последовало. Он даже не задумался над тем, услышали они его или нет. «Я один, совершенно один», – с отчаянием подумал он. Сознание полного одиночества подействовало на него ошеломляюще. «Куда же все пропали?» – с ужасом спрашивал себя Хеннесси. Он еще не участвовал ни в одном бою, и бросать его вот так, одного, просто нечестно. Его охватило чувство горькой обиды на товарищей. Джунгли выглядели зловеще темными, как небо, покрытое грозовыми тучами. Неожиданно для самого себя Хеннесси решил, что оставаться в окопе дольше нельзя. Осторожно выкарабкавшись из окопчика, он схватил винтовку и, не вставая, пополз в сторону берега.

– Эй, Хеннесси, ты куда? – вдруг раздался громкий голос. Обернувшись назад, Хеннесси увидел над окопом темную голову Толио.

– Я пойду туда, где все, – залепетал растерявшийся Хеннесси. – Мне нужно туда, потому что... потому что я... замарал штаны, – закончил он неуверенно и рассмеялся.

– Ну-ка давай быстро назад! – крикнул Толио повелительно.

Хеннесси посмотрел на свой окоп и решил, что он в него не вернется. Берег казался ему таким спокойным и привлекательным.

– Нет, мне надо туда, – ответил он решительно и пустился к берегу бегом. Он услышал, как Толио крикнул вдогонку еще что-то, но потом, кроме своего тяжелого дыхания, не слышал ничего. Неожиданно Хеннесси почувствовал, как что-то липкое переместилось в то место штанин, где они заправлены в краги. Резко остановившись, он торопливо расстегнул пояс, вытряхнул все на песок и, застегнувшись на ходу, побежал еще быстрее.

Задыхавшийся Хеннесси бежал мимо торчащих из песка флажков, обозначавших места высадки для последующих волн десанта, мимо небольшой впадины на опушке джунглей, в которой, неестественно раскинувшись, лежал морской офицер. Почти в тот же момент со стороны джунглей донеслись новые выстрелы из минометов, за ними последовала длинная пулеметная очередь, потом где-то недалеко разорвались две гранаты, как будто кто-то надул и хлопнул огромные бумажные пакеты. В голове Хеннесси промелькнула мысль, что за японцами с минометами, видимо, наступают другие части противника. Затем он услышал ужасающий вой. Мина, как казалось, летела прямо на него. Какие-то доли секунды Хепнесси растерянно кружился на одном месте, потом бросился на землю лицом вниз.

Наверное, он услышал взрыв мины прежде, чем ее осколок, пробив каску, размозжил ему голову...

На тело Хеннесси Ред наткнулся случайно – на обратном пути к Толио. Он и сбежавшие с ним солдаты укрывались во время обстрела в длинной зигзагообразной траншее, вырытой на соседнем участке берега резервной ротой. После того как в траншее стало известно, что минометное подразделение противника уничтожено, Браун решил возвратиться на прежнее место, туда, где остались Толио, Риджес и Хенпесси. Ред не имел никакого желания говорить с кем бы то ни было. Во главе возвращавшейся цепочки солдат он оказался скорее подсознательно, чем намеренно. Идя по извилистому берегу, он первым увидел лежавшего вниз лицом Хеннесси. В его искореженной каске зияла дыра, а около головы виднелось небольшое круглое пятно впитавшейся в песок крови. Одна рука была неестественно повернута ладонью вверх, а пальцы согнуты, как будто он пытался схватить что-то. У Реда закружилась голова, к горлу подступила тошпота. Хепнесси нравился ему, хотя, пожалуй, не больше других ребят взвода, жизнь которых – он знал это – могла закончиться вот так же. Реду вспомнилась ночь во время воздушного налета, когда он и Хепнесси сидели на палубе и тот решил надуть свой спасательный пояс. И вдруг Ред почувствовал какой-то необъяснимый ужас – ему представилось, что кто-то или что-то в ту ночь тайно наблюдало за ними, подслушивало их разговор и смеялось.

Позади Реда остановился шедший следом за ним Брауп. Окинув тело убитого беспокойным взглядом, он спросил:

– Что же, оставить ею здесь, что ли?

О том, что, возможно, именно он несет ответственность за происшедшее, Браун старался не думать.

– А кто занимается убитыми? – спросил Ред.

– Похоронная служба.

– Тогда я пойду найду их и скажу, чтобы его забрали отсюда, – предложил Ред.

– Нам следует держаться всем вместе, – возразил Браун, нахмурившись. – Черт возьми, Ред, ты ведешь себя сегодня, как трусливый мальчишка, – сердито добавил он после короткой паузы. – Нарываешься на драку, потом отказываешься драться, устраиваешь истерику... – Переведя взгляд на Хеннесси, Браун не докончил фразу.

Ред уже шел дальше. Он решил держаться подальше от этого места в течение всего дня. Он сплюнул на песок, стараясь изгнать из памяти вид изуродованной каски Хеннесси и крови, все еще вытекавшей через пробоину в ней.

Остальные солдаты следовали за Родом. Когда возвратились на то место, где находились Толио и Риджес, все начали рыть в песке окопы. Толио, нервничая, переходил от одного к другому и, словно оправдываясь в чем-то, неустанно рассказывал, как он кричал Хеннесси, чтобы тот вернулся. Мартинес попытался успокоить его.

– Ну что же, ведь больше сделать ты ничего не мог, – повторил он несколько раз. Он рыл свой окоп быстро и легко, впервые за весь день чувствуя себя спокойно. Страх покинул его вместе со смертью Хеннесси. Теперь с ним ничего не случится.

Вскоре вернулся Крофт. Выслушав рассказ Брауна о происшедшем, он не сделал ни одного замечания. Браун облегченно вздохнул и решил, что винить ему себя не за что, а через некоторое время вообще перестал думать об этом.

Однако Крофт размышлял об этом событии весь день. Позднее, когда взвод выгружал на берег вооружение и снаряжение, Крофт ловил себя на том, что снова и снова думает о Хеннесси. Он чувствовал себя так же, как в тот момент, когда узнал, что жена изменяет ему.

Тогда, прежде чем дать волю своему страданию и гневу, он чувствовал только немое оцепенение и думал о том, что вся его жизнь теперь изменилась и что все будет по-другому, не так, как раньше...

Сейчас Крофт думал о том же.


## Часть 2. Глина и формовщик.

1.

На предварительных инструктажах сотрудников своего штаба командующий войсками на острове генерал-майор Эдуард Каммингс говорил об Анопопее, что по своей форме он похож на окарину [небольшой глиняный или фарфоровый музыкальный инструмент, по звуку близкий к флейте. – Прим. ред.].

Сравнение было очень метким. Остров, около полутораста миль длиной и приблизительно пятьдесят шириной, если смотреть на него сверху, представлял собой вытянутый с запада на восток клочок земли с горными хребтами, протянувшимися вдоль его осей.

К северу, по линии, почти перпендикулярной к главной оси острова, отходил мундштук окарины – полуостров протяженностью около двадцати миль.

Оперативная группа генерала Каммингса высадилась на северную оконечность этого полуострова и в течение нескольких дней с боями продвинулась в южном направлении почти на пять миль. Высадившись на берег, первая волна десанта сразу же достигла границы джунглей и окопалась там. Последующие волны миновали эти позиции, вошли в джунгли и рассредоточились вдоль ранее проложенных японцами троп. В течение первых одного-двух дней сопротивление противника было незначительным, так как основные части японских войск отступили в глубь полуострова еще тогда, когда начался обстрел берега с кораблей. Продвижение войск на этом этапе было почти безостановочным: задерживаться приходилось лишь там, где противник оставил небольшие засады или наспех создал временные оборонительные позиции в ущельях и некоторых местах на прорезавших джунгли тропах.

Осторожно продвинувшись на несколько сот ярдов, каждая рота останавливалась и высылала на разведку местности несколько патрулей. Если противник отсутствовал, рота продвигалась еще на несколько сот ярдов, останавливалась и снова высылала патрули. Линии фронта, по крайней мере в течение первых нескольких дней, не было. Небольшие группы солдат пробирались сквозь джунгли, завязывали перестрелку с еще меньшими группами противника, уничтожали их и снова продвигались вперед. В целом войска продвигались в глубь полуострова, хотя в какой-то отдельный момент каждое подразделение шло в неопределенном направлении, как кучка муравьев, с трудом растаскивающих на покрытом травой поле брошенную кем-то горсть хлебных крошек.

Па третий день десантные войска захватили японский аэродром.

В действительности это была всего-навсего очищенная от кустов и деревьев взлетно-посадочная полоса длиной четверть мили с небольшим сооруженным в кустах ангаром и несколькими домами, уже разрушенными японцами. Тем не менее в официальном коммюнике о военных действиях на Тихоокеанском театре захват аэродрома рассматривался как значительная победа. Аэродром был захвачен двумя взводами солдат, которые, подойдя к нему с различных: направлений, обратили в бегство оборонявшее взлетную полосу единственное пулеметное отделение противника и сообщили об этом в штаб батальона.

Ночные оборонительные позиции десантных войск впервые после высадки образовали какую-то определенную линию фронта. Генерал установил линию обороны в нескольких сотнях ярдов южнее взлетной полосы и слышал этой ночью, как японская артиллерия обстреливала оставленный аэродром. К полудню следующего дня десантные войска продвинулись еще на полмили в глубь полуострова, линия фронта снова нарушилась, и то одно, то другое подразделение опять вырывалось вперед, как шарики инертной ртути.

Установить какой-то порядок, казалось, было невозможно. Две роты начинали утром продвигаться, соприкасаясь флангами и имея отличную связь, а к вечеру они останавливались на ночлег уже на расстоянии мили друг от друга. Непроходимые заросли мешали продвижению значительно больше, чем противодействие японских солдат. Поэтому, где можно, американские подразделения избегали джунглей, пробирались по берегам ручейков, через более или менее проходимые кокосовые рощицы и, что было совсем легко, по изредка встречавшимся полянам, покрытым высокой травой. Понимая это, японцы подвергали открытые места неожиданным обстрелам, в связи с чем американцам очень скоро пришлось избегать и их и пробираться почти ощупью по запутанным тропам, проложенным через наименее заросшие участки джунглей.

В течение первой недели джунгли являлись для генерала самым страшным противником. Оперативную группу предупредили, что леса на Анопопее непроходимы, однако легче от такого предупреждения не стало. В наиболее густых зарослях продвижение вперед на несколько сот ярдов отнимало у солдат целые часы. В глубине джунглей, как правило, росли гигантские деревья высотой почти в сотню ярдов; их самые нижние ветви находились на высоте двухсот футов от земли. Занимая почти все пространство под ними, росли другие деревья, полностью загораживавшие своей листвой стволы гигантов.

Небольшое пространство под средним ярусом деревьев занимали цеплявшиеся друг за друга, тянувшие свои отяжелевшие листья к едва пробивающемуся свету, всасывавшие воздух и впитывавшие влагу, словно змеи на дне ямы, растения, ползучие и стелющиеся кустарники и цветы, папоротник, дикие банановые деревца, низкорослые пальмы. Воздух в глубине джунглей недвижный, стоячий, здесь вечно темно, как будто небо навсегда заволокли свинцовые грозовые тучи. Кругом все пропитано влагой, все густое, вязкое, теплое, похожее на слои слежавшейся промасленной и гниющей ветоши, сложенной в темных затхлых подвалах гигантского хранилища. Жара и влага проникают во все поры растений, и листья вырастают до чудовищных размеров. Это тропическое царство никогда не молчит.

Каркают и щебечут птицы, пронзительно визжат и шуршат маленькие зверьки и змеи. А вот в самом низу почти осязаемая безмолвная тишина, в которой, кажется, можно услышать даже скрытый звук, с каким тянется к солнцу тропическая растительность.

Ни одна армия в мире не приспособлена к действиям в джунглях или даже просто продвижению через них. Солдаты обычно обходят густые заросли стороной, продвигаются вперед через менее заросшие участки, через сравнительно проходимые кокосовые рощи. Но даже в них видимость никогда пе превышает пятидесяти – ста футов. Продвижение на первых этапах операции осуществлялось очень медленно и только небольшими группами солдат. Ширина полуострова в этом месте не превышала нескольких миль, и по нему было разбросано две тысячи солдат, по связь между ними поддерживалась лишь от случая к случаю. Через разрыв между двумя ротами по сто восемьдесят человек в каждой могло проскользнуть сколько угодно японских солдат. Даже на сравнительно ровной и открытой местности роты, как правило, и не пытались четко определить стыки. После целой недели трудного продвижения через джунгли военпая Концепция о преимуществах непрерывной линии фронта представлялась всем не более чем концепцией. Передовые американские части оставляли у себя в тылу многочисленные группы японских солдат. На территории, которую генерал Каммингс считал занятой своими войсками, то и дело обнаруживались засады и солдаты противника. Весь полуостров, казалось, ощетинился. Путаница и неразбериха не прекращались.

Генерал Каммингс предвидел это и даже учел такую ситуацию в своих планах. Две трети его сил общей численностью шесть тысяч человек находились в тылу, выполняя работы по материально-техническому обеспечению операции и прочесывая джунгли с целью уничтожения уцелевших очагов сопротивления противника. Согласно данным разведки, еще до начала операции было известно, что японцы располагают на острове по крайней мере пятью тысячами человек. А подразделения генерала Каммингса пока встретили на своем пути не более нескольких сот человек. Японский командующий, генерал Тойяку, очевидно, придерживал основные силы для долговременной обороны. При помощи предоставленных Каммингсу штабом армии средств аэрофоторазведки было установлено, что Тойяку создал мощную линию обороны, простирающуюся от главного горного хребта на Анопопее до моря. Силы Каммингса, дойдя до основания полуострова, должны были развернуться на девяносто градусов влево и преодолеть построенную генералом Тойяку оборонительную линию.

Поэтому генерал Каммингс не торопился с продвижением своих сил. Когда американские войска дойдут до линии Тойяку, вопросы материально-технического обеспечения приобретут особое значение; бесперебойная доставка боеприпасов, продовольствия и снаряжения будут возможны только при наличии хорошей дороги, и строительство таковой нельзя было откладывать. Уже на второй день после высадки генерал Каммингс совершенно правильно предположил, что главные бои с японскими силами произойдут в глубине острова. Поэтому он немедленно бросил тысячу солдат на строительство дороги.

Ее начали строить вдоль проложенной японцами расширенной тропы, которую они использовали для автотранспорта, курсировавшего между аэродромом и побережьем. Дивизионные инженеры еще больше расширили тропу и покрыли ее гравием, подвозимым с побережья. Но и южнее аэродрома тоже надо было расширять тропы, и поэтому через неделю на строительство дороги пришлось бросить еще тысячу человек.

На строительство одной мили дороги уходило три дня, а передовые части непрерывно двигались вперед. К концу третьей недели оперативная группа дивизии продвинулась вдоль полуострова на пятнадцать миль, а дорога была проложена лишь на половину этого расстояния. Остальную часть пути снабжение приходилось переправлять при помощи вьючного обоза, и этим была занята еще тысяча человек.

Шли дни. Операция развивалась без особых событий, и о ней даже перестали упоминать в передаваемых по радио сводках последних известий. Дивизия несла лишь незначительные потери. Линия фронта приняла наконец определенную форму. Генерал Каммингс наблюдал за не прекращавшейся ни на минуту работой в прилегающих к берегу джунглях, за движением подразделений и машин. Пока он довольствовался тем, что джунгли очищаются от оставшихся в них японцев, дорога строится, а передовые части медленно и осторожно продвигаются в глубь острова. Он знал, что настоящие бои начнутся через пару недель, самое большее через месяц.


2.

Для новичков из пополнения все здесь было странным, дотоле невиданным, а сами они выглядели какими-то жалкими, несчастными. Большинство из них все время ходило промокшими. Как бы они ни старались укрепить свою двухместную палатку, ночью она обязательно заваливалась, потому что колышки оказывались вбитыми в песок неправильно, а растяжки заведены не в ту сторону. Когда начинался дождь, они не могли придумать ничего другого, как поджать ноги и сидеть так, надеясь, что их одеяла не намокнут, как это уже случалось. Среди ночи их будили заступать в караул, и они шли к мокрым окопчикам в песке, спотыкаясь и испуганно вздрагивая от каждого неожиданного шороха.

Их было триста человек, и все до одного вызывали своим видом чувство сострадания. Все им казалось странным, непривычным, незнакомым. Они совершенно не ожидали, что в боевой зоне им придется быть простыми чернорабочими. Их поражал резкий контраст между шумом и бурной деятельностью днем, когда с моря одно за другим подходили все новые и новые высадочные средства, а по берегу сновало множество грузовых машин, и наступавшей вечером тишиной, когда все казалось таким мирным и спокойным. Вечером обычно становилось намного прохладнее. Можно было любоваться необыкновенно красивым закатом багряного солнца. В такое время солдаты выкуривали по последней сигарете, или писали письма родным и знакомым, или, пользуясь выброшенными на берег деревянными обломками, пытались укрепить попрочнее свои палатки. Долетавшие сюда днем звуки отдаленных боев вечером стихали. Едва слышимый треск ручного оружия и глухие раскаты артиллерийских залпов, казалось, откатывались куда-то в глубь острова. Для новичков вся эта обстановка была совершенно непонятной, они чувствовали себя неуверенно, и поэтому, когда их приписывали к определенной роте или другим подразделениям, они, как правило, оставались этим довольны.

Довольными оставались новички, Крофт же доволен не был. Он все еще надеялся, что в его разведвзвод пришлют по крайней мере восемь человек, которые, по его мнению, были совершенно необходимы. К огорчению Крофта, в разведвзвод назначили только четверых.

Для него это было окончательным крушением надежд, связанных с этой высадкой.

Больше всего Крофта раздражало то обстоятельство, что его подразделение все еще не участвовало в боях. Половину своей дивизии генерал Каммингс вынужден был оставить на острове Моутэми, поэтому на Анопопей высадилась лишь небольшая часть офицеров и солдат штаба дивизии, которую объединили со штабной ротой 460-го полка. Этот объединенный штаб разместили в кокосовой роще на песчаном обрыве, обращенном в сторону моря.

Сначала разведвзвод Крофта участвовал в установке палаток и других сооружений для штаба. После двухдневной работы в кокосовой роще на обрыве его подразделение отправили в штабной бивак, и остальную часть недели солдаты Крофта занимались расчисткой территории бивака от кустов, установкой вокруг него проволочного заграждения и выравниванием грунта под палатки-столовые. Затем разведвзвод назначали на другие работы. Каждое утро Крофт строил своих людей, и их направляли на разгрузку доставленных материалов или посылали на строительство дороги. В боевое патрулирование разведвзвод ни разу не назначали.

Крофт раздражался все больше и больше – грязная и тяжелая работа надоела ему. И хотя, как и всегда, он строго требовал от подчиненных безукоризненного выполнения любых заданий, нудное однообразие работ угнетало его все заметнее, и с каждым днем он становился все мрачнее и раздражительнее. Он искал, на ком бы сорвать зло, на кого бы вылить переполнившие его чувства разочарования и обиды. Подходящими жертвами оказались присланные ему новички. Крофт видел их на берегу еще до назначения в свой взвод, наблюдал, как они свертывали свои палатки и отправлялись на какую-нибудь работу. Подобно взвешивающему свои возможности антрепренеру, Крофт подолгу размышлял над тем, как он пойдет в разведку со своими семнадцатью подчиненными.

Узнав, что ему дают только четырех новых солдат, Крофт окончательно вышел из равновесия. Теперь в его разведвзводе стало тринадцать человек, но, коль скоро штатным расписанием предусматривалось двадцать, назначение новых четырех не принесло ему никакого удовлетворения. Во время высадки на Моутэми штабное отделение из семи человек надолго приписали к разведывательному отделению штаба полка, и рассчитывать на возвращение этих людей во взвод было бессмысленно. Солдаты этого отделения никогда не ходили в разведку, не участвовали ни в каких работах и не несли караульной службы. Ими командовали другие сержанты, и теперь Крофт даже забыл их имена. В боях на Моутэми солдатам взвода Крофта иногда приходилось ходить в разведку в группах по три-четыре человека, хотя такие задания должны выполняться вдвое большим числом людей. И все это время во взводе числились те семь человек, которыми он, Крофт, не имел права распоряжаться.

В довершение ко всему Крофт узнал, что во взвод было назначено всего пять новичков, но пятого уже успели перевести в штабное отделение. После ужина Крофт влетел в штабную палатку и набросился на командира штабной роты капитана Мантелли:

– Слушайте, капитан, возвратите-ка мне этого пятого солдата, которого забрали в штабное отделение.

Мантелли, светловолосый мужчина в очках, разразился звучным смехом. Вытянув руки вперед, словно для защиты от нападения Крофта, он ответил сквозь смех:

– Тише, тише, Крофт, не нападай, я ведь тебе не японец. Что это ты взорвался? Кричишь так, что палатка вот-вот взлетит на воздух!

– Капитан, мой взвод остается неукомплектованным слишком долго, и я больше этого не потерплю. Мне уже надоело выполнять задания с половиной положенных солдат и рисковать каждым из них, в то время как семь человек, целых семь человек, сидят в штабе и ничего не делают. Офицеры используют их на побегушках и черт знает еще для каких своих надобностей.

Мантелли снова захихикал. Он курил сигару, которая совсем не шла к его узкому лицу.

– Предположим, Крофт, я отдам тебе этих семерых солдат, – насмешливо ответил он. – Кто же тогда, черт возьми, подаст мне утром туалетную бумагу?

Крофт, оперевшись руками на стол капитана и угрожающе посмотрев на него сверху вниз, сказал:

– Шутки шутками, капитан, а я знаю свои права и добьюсь того, что взвод получит этого пятого человека. Единственное, для чего он нужен штабным офицерам, – это точить карандаши.

Мантелли опять захихикал.

– Точить карандаши! Черт возьми, Крофт, я не думал, что ты такого хорошего мнения обо мне.

С моря, шурша клапаном у входа в палатку, дул вечерний ветерок. Сейчас в ней, кроме Мантелли и Крофта, никого не было.

– Послушай, Крофт, – продолжал Мантелли, – я знаю, что при некомплекте во взводе воевать чертовски трудно, но что я могу сделать?

– Вы можете направить ко мне этого пятого солдата. Он назначен в мой взвод, а я сержант этого взвода, и этот солдат мне нужен.

Мантелли шаркнул ногами по грязному полу палатки.

– А ты знаешь, как у нас здесь бывает? – спросил он. – Входит полковник Ньютон, и не дай бог, если он заметит какой-нибудь непорядок. Он укоризненно смотрит на тебя, глубоко вздыхает и говорит: «А работать здесь, кажется, не очень любят». Честное слово, обязательно так скажет и отругает. Ты и твой взвод, Крофт, не имеют никакого значения. Важно, чтобы в штабе было достаточно разных клерков и чтобы они поддерживали необходимый порядок, ясно? – Мантелли пожевал сигару, как бы пробуя ее на вкус. – А теперь, когда к нам прибывает сам генерал со своим штабом, – продолжал он, – запросто загремишь под трибунал, если что не так. Не пришлось бы взять из твоего взвода еще несколько человек, а ты говоришь – отдать тебе пятого. Если ты не прекратишь эти разговорчики, я назначу тебя самого на чистку пишущих машинок, – угрожающе закончил Мантедли.

– Меня не запугаешь, капитан. Я должен получить этого пятого солдата во что бы то ни стало. Если мне придется для этого пойти к майору Пфейферу, я пойду; к полковнику Ньютону – тоже пойду. Не побоюсь пойти и к самому генералу Каммингсу, ясно? Таскать всякое барахло и рыть землю здесь, на берегу, взвод будет не вечно, а чтобы пойти в разведку, мне нужно столько солдат, сколько положено.

– Ой, ой, Крофт! – расхохотался Мантелли. – Ты скоро, наверное, сам начнешь выбирать новичков, осматривать и проверять их, словно при покупке лошадей.

– А что ж, капитан, если надо, начну и осматривать.

– Ох, ребята, ребята, не даете вы мне ни минуты покоя, – проворчал Мантелли и, откинувшись на спинку стула, ударил несколько раз ногой по ножке стола.

Через вход в палатку виднелся заросший кокосовыми деревьями берег. Откуда-то издалека донесся гул артиллерийского залпа.

– Так вы дадите или не дадите мне этого пятого солдата? – настойчиво спросил Крофт.

– Да, да, черт возьми, дам! – раздраженно ответил Мантелли, стукнув руками по столу.

На песке, менее чем в ста ярдах от штабной палатки, новички устраивались на ночлег. Сквозь вечернюю дымку вдалеке у самой кромки берега виднелось несколько судов типа «Либерти».

– Да, я отдам его тебе, бедняга, – продолжал Мантелли, перебирая лежавшие перед ним документы. Выбрав из них какой-то список, он провел пальцем по колонке фамилий и подчеркнул одну из них своим длинным ногтем. – Его фамилия Рот, – сообщил он Крофту, – военно-учетная специальность – писарь. Надеюсь, тебе удастся сделать из него хорошего солдата, Крофт.

Новички оставались на берегу не распределенными еще день или два. В тот вечер, когда Крофт разговаривал с Мантелли, Рот одиноко бродил по лагерю. Солдат, его сосед по палатке, здоровенный деревенский парень, все еще сидел со своими друзьями в чьей-то палатке, а Рот идти туда не хотел. В прошлый вечер он был с ними в одной компании и, как всегда, чувствовал себя там лишним. И его сосед по палатке, и все друзья этого соседа были молодыми парнями, – наверное, только что закончившими школу. Они смеялись изза каждого пустяка, возились друг с другом и неприлично ругались.

Рот никогда не знал, о чем говорить с ними. Ему так хотелось поговорить с кем-нибудь не о пустяках, не о глупостях, а о серьезных вещах. Его разбирала досада оттого, что среди новичков не было ни одного его знакомого. Все солдаты, вместе с которыми он выезжал из США, попали во время последнего распределения в другие места.

Но даже и те ребята, по его мнению, не представляли собой ничего особенного. Рот считал, что все они были очень несерьезными и даже глуповатыми. Единственной темой их разговоров были женщины; больше, казалось, они ни о чем не думали.

Рот уныло рассматривал разбросанные по пляжу палатки. Через день или два его назначат во взвод. Мысль оо этом нисколько не радовала Рота. Теперь он станет стрелком. Ничего хорошего в этом Рот для себя не видел. Ему ведь сказали, что он будет писарем в штабе. «Все мы нужны армии только как пушечное мясо»,-с горечью подумал он. В стрелки назначают даже таких, как он, отцов семейства, людей со слабым здоровьем. Уж кому-кому, а ему-то быть стрелком вовсе не обязательно, он окончил колледж и знаком с канцелярской работой. Но попробуй-ка объясни все это начальству, никто даже не захочет слушать.

Проходя мимо одной из палаток, Рот увидел солдата, старательно забивавшего в песок колышки. Он узнал его, это был Гольдстейн, один из тех, кого назначили вместе с ним в разведывательный взвод.

–Привет! – поздоровался Рот. – Ты, я вижу, без дела не силишь.

Не разгибая спины, Гольдстейн вопросительно поднял голову.

Это был молодой человек лет двадцати семи с необычайно белокурыми волосами. Он прищурившись, как это делают близорукие, посмотрел на Рота своими серьезными, слегка навыкате голубыми глазами Его лицо расплылось в радостной улыбке. И эта улыбка, и внимательный взгляд производили впечатление неподдельного дружелюбия и глубокой искренности.

– Закрепляю свою палатку, – сказал он. – Я долго размышлял сегодня, почему она плохо держится, и наконец догадался: в армии совсем не подумали об изготовлении специальных колышков для песка, – продолжал он с явным воодушевлением. – Я взял обыкновенные ветки, очистил их от сучьев и вот делаю из них колышки. Могу поспорить, что такие выдержат любой ветер.

Гольдстейн всегда говорил очень убежденно, но немного торопился, как будто опасался, что его вот-вот перебьют Не будь на его лице морщин у носа и в уголках губ, он выглядел бы совсем мальчишкой.

– Неплохая идея, – сказал Рот.

Не зная, что бы сказать еще, он стоял несколько секунд в нерешительности, потом сел на песок. Гольдстейн продолжал работать, тихо напевая что-то себе под нос.

– Ну, что ты скажешь о нашем назначении? – спросил он.

– Ничего хорошего. Я ожидал этого, – ответил Рот, пожав плечами. Он был невысокого роста, с несколько сутулой спиной и длинными руками. Все в нем казалось каким-то унылым, скучным: и длинный нос, и мешки под глазами, и выдвинутые вперед плечи. Из-за коротко остриженных волос сразу же бросались в глаза большие уши -Нет, мне не нравится наше назначение, – повторил он несколько с вызовом. Всем своим видом Рот напоминал больную угрюмую обезьяну.

– А я считаю, что нам повезло, _ мягко возразпл Гольдстейй. _ В конце концов, нам ведь не придется участвовать в самых жарких боях. Я слышал о штабной роте много хорошего, да и ребята в ней в большинстве с образованием.

Рот захватил горсть песка и начал медленно просеивать его сквозь пальцы.

– Что толку обманывать самого себя? – спросил он. – По-моему, каждый шаг на военной службе – это шаг к худшему... А уж этот шаг будет, наверное, к самому худшему. – Рот говорил таким замогильным голосом и так медленно, что Гольдстейн с нетерпением ждал, когда он кончит.

– Нет, нет, по-моему, ты смотришь на это слишком пессимистично, – сказал Гольдстейн. Он взял каску и начал забивать ею колышек. – Прости меня, но, по-моему, так на вещи смотреть нельзя. – Ударив несколько раз по колышку, Гольдстейн остановился и свистнул от удивления. – А сталь-то на касках не того... слабенькая, – заметил он разочарованно. – Смотри, какие появились вмятины от колышка. – Он показал каску Роту.

Рот презрительно улыбнулся. Гольдстейн со своей воодушевленностыо раздражал его.

– Одни только красивые слова... – разочарованно сказал он. – В армии как сядут тебе на шею, так и не слезут никогда. Возьми, к примеру, корабль, на котором мы пришли. Ведь нас напихали в него как сельдей в бочку.

– По-моему, начальство сделало все, что можно было, – заметил Гольдстейн.

– Это по-твоему, а по моему – нет, – возразил Рот и замолчал, как бы подбирая наиболее убедительные слова. – Ты заметил, в каких условиях находились офицеры? – спросил он. – Они спали в каютах, а мы, как свиньи, в трюмах. А все это для того, чтобы они могли чувствовать свое превосходство, считать себя людьми особого сорта. Это тот же прием, которым пользовался Гитлер, чтобы внушить немцам мысль об их превосходстве. – Произнося эти слова, Рот, вероятно, думал, что изрекает нечто необыкновенно мудрое.

– Но ведь как раз этого-то мы и не можем допустить, – возразил Гольдстейн. – Мы ведь воюем против этого. – Затем, как будто вспомнив о чем-то, он сердито нахмурил брови и добавил: – А-а... не знаю, по-моему, это просто банда антисемитов.

– Кто, немцы?

– Да, – ответил Гольдстейн не сразу.

– Ну что ж, это одно из объяснений, – произнес Рот с видом наставника. – Хотя все это не так просто, как кажется.

Гольдстейн не слушал его. Лицо его заметно помрачнело. Минуту назад он был бодрым и веселым, а теперь хорошее настроение неожиданно пропало. Рот продолжал говорить, и Гольдстейн время от времени согласно кивал ему головой или поддакивал, но это не имело никакой связи с тем, что говорил Рот. Гольдстейн размышлял над происшедшим сегодня днем эпизодом. Несколько солдат разговаривали с водителем грузовика, а он, Гольдстейн, случайно услышал их разговор. Водитель, здоровенный парень с круглым красным лицом, говорил новичкам о том. какие роты лучше, какие хуже. Уже выжав сцепление и начав потихоньку двигаться, он крикнул ребятам:

«Надеюсь, что вы не попадете в шестую роту: туда всех этих проклятых евреев суют!» Раздался дружный смех солдат, а один из них крикнул: «Если меня назначат туда, я лучше уволюсь из армии!»

Все снова громко загоготали. Воспоминание об этом случае вызвало у Гольдстейна возмущение, он покраснел, негодование смешалось в нем с чувством безнадежного отчаяния, ибо Гольдстейн хорошо понимал свое бессилие и невозможность что-либо изменить. Жаль, конечно, что он ничего не сказал тому парню, который закричал, что не пойдет в шестую роту, но дело было не в парне. Этот парень просто-напросто хотел показать, какой он умный и хороший. Дело было в том водителе грузовика. Гольдстейн снова представил себе гнусную морду водителя, и ему стало как-то не по себе. «Грубое животное», – подумал он. – На него нашло глубокое уныние: все еврейские погромы устраивали люди с такими вот мордами.

Он сел рядом с Ротом и с грустью посмотрел на море. Когда Рот кончил говорить, Гольдстейн печально закивал головой.

– Почему они такие? – неожиданно спросил он.

– Кто?

– Антисемиты. Почему они никогда не понимают простых вещей? Как это допускает бог?

– Бог – это недопустимая роскошь, меня он не интересует, – усмехнулся Рот.

Гольдстейн с отчаянием ударил кулаком по ладони.

– Нет, я никак не могу этого понять. Почему же бог видит такую несправедливость и соглашается с ней? Мы ведь считаемся избранным народом, – фыркнул он презрительно. – Ну да, избранным... для сплошных неприятностей.

– Что касается меня, то я агностик, – сказал Рот.

Несколько секунд Гольдстейн молча смотрел на свои руки. На его лице появилась сначала печальная улыбка, потом морщинки вокруг рта углубились, и улыбка стала скорее саркастической, чем печальной.

– Придет такое время, когда тебя никто не станет спрашивать, какой ты еврей – агностик или не агностик, – мрачно заметил он.

– По-моему ты воспринимаешь все это слишком болезненно, – сказал Рот. «Почему, – подумал он про себя, – так много евреев верят в какие-то бабьи сказки? Его родители довольно современные люди, а сам Гольдстейн, как старик, все чего-то ворчит, причитает и уверен, что умрет насильственной смертью». – Евреи слишком беспокоятся о себе, – сказал он вслух, почесав свои длинный нос.

Гольдстейн, по мнению Рота, был странным человеком: он почти ко всему на свете относился с горячим энтузиазмом и иногда казался просто помешанным на чем-нибудь. В то же время, начав говорить о политике, экономике, или еще о каких-нибудь современных событиях, он, как и все евреи, неизменно переводил разговор на одну и ту же тему.

– Если мы не будем о себе беспокоиться, о нас никто не побеспокоится, – сказал с горечью Гольдстейн.

Рота это раздражало. Все почему-то считали, что раз он еврей, то должен думать обо всем так же, как другие евреи. Ему не нравилось это. Конечно, в некоторых случаях ему не везло только потому, что он еврей, но это было несправедливо: он был евреем не по убеждению, он просто родился евреем.

– Ладно, давай прекратим разговор об этом, – предложил Рот.

Некоторое время они сидели молча, наблюдая за последними лучами опускающегося в море солнца. Гольдстейн смотрел на свои часы и одновременно то и дело переводил взгляд на солнце, которое теперь почти полностью скрылось за горизонтом.

– На две минуты позднее, чем вчера, – сказал он, когда солнце скрылось полностью. – Я люблю наблюдать за такими вещами.

– У меня был друг, – отозвался Рот, – который работал в бюро погоды в Нью-Йорке.

– Да? – заинтересованно спросил Гольдстейн. – Знаешь, я всегда мечтал работать где-нибудь в таком месте, но для этого ведь необходимо образование. По-моему, там требуется знание высшей математики.

– Да, он окончил колледж, – согласился Рот. Он предпочитал такой разговор всяким другим, потому что спорить здесь было не о чем. – Он действительно окончил колледж, – повторил Рот, – и всетаки ему просто повезло больше, чем любому из нас. Я вот окончил городской колледж в Нью-Йорке, а что толку?

– Как ты можешь так рассуждать! – возмутился Гольдстейн. – Я, например, мечтал стать инженером. Как это здорово, если ты можешь сконструировать или построить что-нибудь! – Он с сожалением вздохнул, но тут же улыбнулся и продолжал: – Впрочем, я не жалуюсь. Моя жизнь сложилась не так уж плохо.

– Тебе просто повезло, – возразил Рот. – А вот мне диплом ничуть не помог устроиться на работу. – Он фыркнул. – Я два года не мог найти никакой работы. А ты знаешь, что значит быть без работы?

– Э, друг, можешь не говорить мне об этом. Я, правда, без работы не сидел, но иногда это была такая работа, о которой не хочется даже вспоминать, – сказал Гольдстейн, криво улыбаясь. – Ну а что толку жаловаться? В общем-то нам не так уж плохо живется, – продолжал он, оживленно жестикулируя. – Мы женаты и имеем детей. Ведь у тебя есть ребенок, да?

– Да, – ответил Рот, вынимая из кармана бумажник и извлекая из него фотографию.

Гольдстейн с трудом различил в сумерках черты довольно симпатичного мальчика в возрасте около двух лет.

– У тебя прекрасный мальчишка, – сказал Гольдстейн ласково? – и жена... жена тоже очень симпатичная, – добавил он, слегка запнувшись. На фотографии рядом с ребенком сидела ничем не примечательная круглолицая женщина.

– Ага, – согласился Рот.

Подержав в руках фотографию жены и ребенка Гольдстейна, Рот равнодушно похвалил их. Взглянув на фотографию своего сына, он почувствовал приятную теплоту и сразу вспомнил, как ребенок будил его по утрам в воскресные дни, Жена, бывало, сажала сына к нему на кровать, и тот, воркуя что-то, начинал шарить своими ручонками по животу и волосатой груди Рота. При воспоминании об этом он неожиданно ощутил острую радость и тут же подумал о том, что никогда не испытывал такой радости в то время, когда был дома, с сыном, и когда все это происходило. Наоборот, в то время эти проделки жены сердили и раздражали его, потому что не давали вдоволь выспаться. Рот с сожалением подумал теперь, сколько счастья упустил безвозвратно, а ведь был так близок к нему. Ему казалось, что он находится на пороге глубокого понимания самого себя, на пороге каких-то таинственных открытий, как будто обнаружил в однообразном и ровном течении своей жизни неведомые доселе бухточки и мосты.

– А жизнь все-таки забавная штука, – сказал он.

– Да, забавная, – тихо согласился Гольдстейн, глубоко вздыхая.

Рот почувствовал внезапный прилив теплоты к Гольдстейну.

«В нем есть что-то очень располагающее», – решил он. То, о чем думал сейчас Рот, можно было рассказать только мужчине. Женщины пусть себе занимаются детьми и разными мелочами.

– Есть вещи, о которых не поговоришь с женщиной, – сказал он.

– Почему? – горячо возразил Гольдстейн. – Я люблю обсуждать всякие вопросы со своей женой, она во многом неплохо разбирается.

Мы живем с ней очень дружно. – Он замолчал, как бы подбирая слова для следующей фразы. – Когда-то, мальчишкой лет восемнадцати, я думал о женщинах совсем по-другому. Они меня интересовали только в половом отношении. Помню, как ходил к проституткам, потом было противно, а через неделю или около того снова хотелось к ним. – Он посмотрел на море, улыбнулся и продолжал: – А когда женился, стал смотреть на женщин совсем иначе, потому что узнал их лучше. Мальчишкой смотришь на все по-другому. Не знаю, как это сказать, да и не важно это... Женщины, – продолжал он очень серьезно, – иначе, чем мы, относятся к половой жизни. Переспать с мужчиной для них не так важно, как для нас переспать с женщиной...

Перед этим Рот хотел расспросить Гольдстейна о его жене, но не решался. Слова Гольдстейна успокоили его. Все муки и сомнения, которые он испытывал, слушая солдат, обсуждавших свои похождения и отношения с женщинами, теперь несколько притупились.

– Правильно, – охотно согласился Рот, – женщин это почти не интересует.

Гольдстейн, как казалось Роту, высказывал его, Рота, мысли и поэтому нравился ему все больше и больше. Он, по его мнению, был очень добрым, порядочным человеком, который никогда и никому не пожелает и не сделает плохого. Более того, Рот был уверен, что и сам он нравится Гольдстейну.

– Как хорошо сидеть здесь, – сказал он своим глубоким глухим голосом.

Освещаемые лунным светом, палатки казались серебряными, а берег у самой кромки воды – сверкающим. Рота переполняли мысли, которые трудно было передать словами. Гольдстейн казался ему очень близким другом, почти родным человеком. Рот вздохнул. Неужели еврею, чтобы его действительно понимали, нужно всегда искать друзей среди евреев?

Мысль об этом неожиданно огорчила его. Почему все это должно быть так, а не иначе? Он окончил колледж, более образован, чем большинство окружающих, но что это дает ему? Единственный человек, с которым, по его мнению, можно поговорить, был вот этот Гольдстейн, но он рассуждал совсем как старый бородатый еврей.

Несколько минут они сидели молча. Луна скрылась за облаком, и берег сразу стал очень темным, мрачным, молчаливым. Ночную тишину нарушали лишь приглушенные голоса и смех в других палатках. Рот подумал, что через несколько минут ему придется идти в свою палатку. Он со страхом вспомнил о том, что ночью его разбудят для заступления в караул. Из темноты вынырнула фигура приближавшегося к ним солдата.

– Это, кажется, дружище Вайман, – сказал Гольдстейн. – Хороший парень.

– Он что, как и мы, назначен в разведывательный взвод? – спросил Рот.

– Ага, – кивнул Гольдстейн. – Когда мы узнали, что оба назначены в один и тот же взвод, решили спать в одной палатке, если нам разрешат.

Рот кисло улыбнулся. Подошедший Вайман нагнулся, намереваясь войти в палатку, и Рот отодвинулся, чтобы пропустить его.

– Кажется, я видел тебя, когда нас собирали всех вместе, – сказал Рот, не ожидая, когда Гольдстейн познакомит их друг с другом.

– О, конечно, и я помню тебя! – весело отозвался Вайман.

Это был высокий стройный юноша со светлыми волосами и скуластым лицом. Он уселся на одно из одеял и зевнул.

– Я не думал, что разговор будет таким долгим, – сказал он, как бы извиняясь перед Гольдстейном.

– Ничего, ничего, – отозвался Гольдстейн. – Мне пришла в голову идея закрепить палатку, и теперь, по-моему, ее уж никак не свалить.

Вайман осмотрел палатку и заметил новые колышки.

– О, это здорово! – сказал он радостно. – Ты уж извини меня, что я не мог тебе здесь помочь, Джо.

– Пустяки, – ответил Гольдстейн.

Рот почувствовал себя лишним. Он встал.

– Ну я, пожалуй, пойду, – сказал он, почесывая свое худое предплечье.

– Посиди еще, – предложил ему Гольдстейн.

– Нет, надо поспать перед караулом, – сказал Рот и направился к своей палатке.

В темноте идти по песку было трудно. Рот подумал о том, что Гольдстейн не так уж дружелюбен, как кажется. «Это просто поверхностная черта его характера», – решил он и глубоко вздохнул.

Под его ногами едва слышно шуршал песок.

– А я тебе говорю, что обмануть можно кого хочешь и как хочешь, если только как следует подумать, – сказал Полак, улыбаясь, выдвинув свою длинную челюсть вперед в сторону лежавшего рядом Стива Минетты. – Нет таких положений, из которых нельзя было бы найти выход.

Минетте было всего двадцать лет, но он уже успел облысеть, и лоб из-за этого казался необыкновенно высоким. Он отрастил жиденькие усики и аккуратно подстригал их. Однажды кто-то сказал, что он похож на Уильяма Пауэла, и с тех пор Минетта стал причесывать свои волосы так, чтобы усилить сходство с ним.

– Нет, я не согласен с тобой, – ответил он. – Есть такие хитрецы, которых никак не проведешь.

– Чепуха это! – возмутился Полак. Он повернулся под одеялом так, чтобы видеть Минетту. – Вот послушай-ка. Как-то раз я потрошил цыпленка для какой-то старухи. В мясной лавке... И вот я задумал оставить себе кусочек жира... Знаешь, у цыплят около живота всегда есть два таких кусочка жира... – Он прервал свой рассказ, как артист, желающий привлечь внимание аудитории.

Взглянув на неприятно улыбавшийся подвижный рот Полака, Минетта тоже улыбнулся.

– Ну и что? – спросил он.

– Ха, она, стерва, не сводила глаз с моих рук, как голодная собака. А когда я начал заворачивать цыпленка, она вдруг спрашивает: «А где второй кусочек жира?» Я посмотрел на нее очень удивленно и говорю: «Мадам, его брать не следует, он подпорченный. Он испортит вкус всего цыпленка». А она качает головой и говорит: «Ничего, ничего, мальчик, положите его мне». Ну что ж, делать было нечего – пришлось положить.

– Ну и что же, кого ж ты обманул? – удивился Мипетта.

– Ха! Прежде чем положить кусочек в сверток, я незаметно надрезал желчный пузырь. Ты представляешь, какой вкус был у этого цыпленка?

Минетта пожал плечами. Лунный свет был достаточно ярким, чтобы видеть Полака. Из-за трех отсутствующих зубов с левой стороны саркастическая улыбка на его лице казалась очень забавной.

Полаку было, вероятно, не более двадцати одного года, но взгляд его жуликоватых глаз производил отталкивающее впечатление и настораживал, а когда он смеялся, кожа на лице морщилась, как у пожилого человека. Минетте было как-то не по себе от этого. Откровенно говоря, он опасался, что Полак умнее и хитрее его.

– Не трави! – остановил его Мипетта. За кого Полак его принимает, чтоб рассказывать эти небылицы!

– Что, не веришь? Это чистейшая правда, честное слово! – обиделся Полак. Он не выговаривал букву "р", и такие слова, как «правда», «праздник», произносил: «павда», «паздник».

– Да, да, павда, – передразнил его Минетта.

– Веселишься, да? – спросил Полак.

– Не жалуюсь. Ты рассказываешь прямо как в комиксах. – Минетта зевнул. – Что ни говори, а в армии втирать очки еще никому не удавалось.

– А мне здесь неплохо и без втирания очков, – возразил Полак.

– Ничего хорошего ты здесь не видишь и не увидишь до самого увольнения, – убежденно сказал Минетта и звонко хлопнул ладонью по лбу. – Проклятые москиты! – воскликнул он. Пошарив рукой под подушкой, он нашел завернутую в полотенце грязную рубаху и достал из нее небольшой пузырек с противомоскитной жидкостью. – Ну что это за жизнь? – спросил он ворчливым тоном и начал раздраженно натирать жидкостью лицо и руки. Закончив, он оперся локтем на подушку и закурил сигарету, но тотчас же вспомнил, что курить ночью не разрешается. Некоторое время он раздумывал, погасить сигарету или нет, но потом решительно и громко сказал: – А, хрен с ними, с этими порядками! – Однако сигарету все же скрыл в ладони. Повернувшись к Полаку, Минетта продолжал: – Ты знаешь, мне надоело жить по-свински. – Он взбил свою подушку. – Спать на куче собственного грязного белья, не снимая провонявшую потом и черт знает чем еще одежду. Никто и нигде так не живет.

Полак пожал плечами. Из семи братьев и сестер он был в семье предпоследним и, пока его не отдали в приют, всегда спал на раскинутом посреди комнаты около печки одеяле. К середине ночи огонь в печке угасал, и тот из детей, кто первым просыпался от холода, вставал и подбрасывал в нее уголь.

– А грязное белье носить не так уж плохо, – философски заметил Полак, – из него все насекомые убегают. – Он вспомнил о том, что сам стирал себе белье с пятилетнего возраста.

– Неизвестно, что хуже, – возразил Минетта, – зловоние или насекомые. – Он подумал о том, как одевался там, дома... В квартале он слыл пижоном, одевался лучше всех, учил всех модным танцам. А теперь на нем была рубашка на два номера больше его размера.

– А ты слышал анекдот насчет размеров обмундирования? – спросил он Полака. – Оно бывает только двух размеров: слишком большого или слишком маленького.

– Я это уже слышал, – ответил Полак.

– А-а.

Минетта вспомнил, как после обеда он, бывало, целый час неторопливо примерял рубашки и галстуки и несколько раз – то так, то сяк – тщательно причесывал свои волосы. Он делал это с удовольствием даже тогда, когда идти, собственно, было некуда.

– Вот если ты скажешь мне, как освободиться от военной службы, – снова обратился он к Полаку, – тогда я поверю, что ты можешь обвести вокруг пальца кого хочешь.

– Есть много способов, – сказал Полак неопределенно.

– Один из них – это отдать концы? Да? Кому это надо?

– Есть и другие, – загадочно повторил Полак, качая в темноте головой.

Минетта видел только его профиль. Ему пришла в голову мысль, что Полак, с его крючковатым сломанным носом и длинной, выдающейся вперед нижней челюстью, очень напоминает сейчас карикатуру на дядюшку Сэма.

– Ну какой, например? – спросил Минетта.

– Все равно у тебя пороху не хватит, – ответил Полак.

– А у тебя хватит? Почему же ты тогда сидишь? – настаивал Минетта.

– А мне нравится в армии, – ответил Полак смешным дребезжащим голосом.

Минетту такой разговор начал выводить из себя. Полака никогда не переспоришь.

– Пошел ты к ...! – буркнул Минетта сердито.

– Сам иди, – не сдавался Полак.

Они отвернулись друг от друга и укрылись одеялами. С океана тянуло прохладой. Съежившись, Минетта начал размышлять о разведывательном взводе, в который их обоих назначили. Он с ужасом подумал о том, что, наверное, придется участвовать в бою. Засыпая, он мечтательно представил себе, как возвратится домой с заслуженными в далеких краях орденскими ленточками. «Но до этого еще далеко», – подумал он, и опять ему стало страшно. Услышав донесшийся издалека орудийный выстрел, он натянул одеяло до самых ушей, и это несколько успокоило его.

– Эй, Полак, – позвал он.

– Ну-у... что тебе? – ответил тот сонным голосом.

Минетта забыл, что хотел сказать, и поэтому задал первый пришедший в голову вопрос:

– Как ты думаешь, дождь будет ночью?

– Проливной.

– Да-а...

В тот же вечер, сидя на одеялах в своей палатке, Крофт и Мартинес обсуждали новую расстановку людей во взводе.

– А этот итальяшка Мантелли – чудной человек, – заметил Крофт.

Мартинес пожал плечами. Итальянцы, испанцы, мексиканцы – все они, по его мнению, были одинаковыми. Ему не хотелось говорить на эту тему.

– Пять новых солдат, – пробормотал он глубокомысленно. – Когда же наконец наш взвод укомплектуют полностью? – спросил он, легонько хлопнув Крофта по спине. Такое выражение чувств было для него редкостью. Помолчав несколько секунд, он продолжал: – Как ты думаешь, нам придется повоевать теперь, а?

– Черт его знает, – тряхнув головой, ответил Крофт. Кашлянув как бы для того, чтобы прочистить горло, он продолжал: – Слупый-ка, Гроза Япошек, я хочу поговорить с тобой кой о чем. Я собираюсь разделить людей опять на два отделения и думаю в одно из них включить бывалых ребят, а в другое новичков вместе с тобой и Толио.

Мартинес потер свой нос.

– А Брауна в первое отделение? – поинтересовался он.

– Да.

– А капралом к Брауну Реда?

Крофт презрительно фыркнул.

– Я не надеюсь на Реда. Где уж ему командовать или приказывать, если он сам не умеет выполнять приказы. – Крофт поднял прутик и ударил им по краге. – Я думал назначить Уилсона, – продолжал он, – но тот ведь даже карту читать не умеет.

– А как насчет Галлахера?

– Я думал о нем. Его можно было бы назначить, но он в трудном положении часто выходит из себя и слишком горячится. Знаешь, – продолжал Крофт после короткой паузы, – я выбрал Стэнли. Браун прожужжал мне все уши, нахваливая Стэнли. Я считаю, что он подойдет для Брауна лучше всех.

Мартинес пожал плечами.

– Ну что ж, ты командир взвода, тебе и карты в руки.

Крофт сломал прутик пополам.

– Я знаю, что Стэнли подхалим, но у него хотя бы есть желание что-то сделать. О Реде и Уилсоне этого не скажешь. А если он не оправдает надежд, возьму да и разжалую его.

Мартинес кивнул головой.

– Ну что же, больше некого. – Он посмотрел на Крофта. – Та-а-к, значит, ты даешь мне в отделение этих сопливых новичков?

– Ага, – ответил Крофт, хлопнув Мартинеса по плечу. Это был единственный человек во взводе, которого он, Крофт, уважал, о котором даже по-отечески беспокоился, что было вовсе не в его характере. – Знаешь, Гроза Япошек, – продолжал он небрежно, – ты как-никак участвовал в боях больше, чем кто-либо, включая и меня. Отделение из обстрелянных ребят я собираюсь использовать в самых трудных вылазках и рейдах, потому что эти ребята знают, как и что делать. А твое отделение из новичков будем посылать пока на менее трудные и опасные задания. Поэтому я и назначаю их к тебе.

Мартинес помрачнел. Его лицо ничего не выражало, лишь нервно задрожало веко левою глаза.

– У Брауна последнее время сдают нервы, – сказал он.

– Да ну его к черту, этого Брауна! – раздраженно заметил Крофт. – После той переправы на резиновых лодках он все время увиливает и трусит. Теперь его очередь, а тебе надо отдохнуть, парень.

Мартинес поправил поясной ремень.

– Мартинес чертовски хороший разведчик, так? – произнес он гордо. – Браун хороший парень, но... нервы у него ни к черту. Так давай лучше мне отделение обстрелянных, а?

– С новичками тебе будет легче, – настаивал Крофт.

Мартинес отрицательно покачал головой.

– Новички меня не знают, и хорошего из этого ничего не получится. Мне это дело не нравится. – Он с трудом подбирал английские слова, чтобы высказать то, что думал. – Приказываю... а они меня не слушают. Или не хотят слушать.

Крофт кивнул в знак согласия. Доводы Мартинеса были обоснованными. И все же кто-кто, а он-то, Крофт, знал, что Мартинес боится. Иногда ночью в палатке вдруг раздавался душераздирающий стон. Мартинесу снились кошмары. Когда Крофт будил Мартинеса, положив руку ему на спину, тот вскакивал, как испуганная чем-то птица.

– Ты действительно хочешь в первое отделение? – мягко спросил Крофт.

– Да.

Мартинес нравился Крофту. Есть мексиканцы хорошие, есть плохие. Хорошего с пути не собьешь. «Хороший человек никогда не отказывается от работы», – подумал он. Крофт почувствовал новый прилив теплого чувства к Мартинесу.

– Ты хороший парень, старина, – ласково сказал он, похлопав товарища по плечу.

Мартинес закурил сигарету.

– И Браун боится, и Мартинес боится, – сказал он мягко, – но Мартинес лучше знает, как ходить в разведку.

Веко его левого глаза все еще нервно подергивалось. И сердце билось тревожно, как будто оно неожиданно попало в тиски.


МАШИНА ВРЕМЕНИ. ДЖУЛИО МАРТИНЕС, ИЛИ КАК ПОДКОВАТЬ КОБЫЛУ

Небольшого роста худощавый красивый мексиканец с аккуратно зачесанными вьющимися волосами и мелкими, резко выраженными чертами Лица. Он напоминал своей осанкой и грацией лань. И голова его, так же как у лани, никогда не находилась в состоянии полного покоя. Взгляд светло-карих глаз всегда был беспокойным, тревожным, как будто этот человек готов был вспорхнуть и улететь.

Маленькие мальчишки-мексиканцы тоже питаются разными американскими небылицами, они тоже хотят быть героями, летчиками, любовниками, финансистами.

1926 год. Восьмилетний Джулио Мартинес шагает по вонючим улицам Сан-Антонио, спотыкается о булыжники, смотрит на техасское небо. Вчера он видел, как над городом пролетел аэроплан.

Джулио маленький и думает, что сегодня обязательно увидит другой аэроплан.

(«Когда я вырасту, я буду строить аэропланы».)

Коротенькие белые штанишки, прикрывающие бедра до половины. Сквозь рукава белой рубашки с открытым воротом видны худые коричневые детские ручки. Волосы темные, со спутанными вьющимися локонами. Хитрый маленький мексиканец.

(«Учитель любит меня. Мама любит меня, большая толстая мама, от которой всегда чем-то пахнет; руки у нее большие, а грудь мягкая».)

Мексиканский квартал не замощен. Маленькие, тощие, поникшие от жары деревца. Здесь вечная пыль и грязь, пахнет керосином, горелым маслом, навозом и потом лениво тащущих телеги страдающих шпатом лошадей. Босые старики посасывают свои трубки.

Мама трясет спящего Джулио и говорит по-испански:

– А ну, лентяй, вставай, сходи-ка купи перца и фунт пятнистых бобов.

Джулио зажимает в кулаке монетку, она приятно охлаждает ладонь.

– Мам, когда я вырасту, я буду летать на аэроплане.

– Да, да, мой милый, – ласково отвечает мама, чмокая его своими пахучими толстыми и влажными губами, – обязательно будешь. А теперь иди и принеси, что я сказала.

– Знаешь, мама, я много, много всего буду делать.

– Ты будешь зарабатывать деньги, у тебя будет земля, – соглашается с улыбкой мама, – а теперь быстренько беги, малыш.

Маленькие мексиканские мальчишки подрастают, на подбородке у них появляется темный пушок волос. Если ты тихий и стеснительный, девочек тебе найти трудно. Но у тебя есть старший брат Исидро. Ему уже двадцать лет, он красиво одевается, у него коричневые с белым ботинки, а бачки на щеках уже не меньше двух дюймов. Джулио слушает его рассказы.

– У меня девочки настоящие, взрослые. Блондинки. Алиса Стюарт, Пегги Рейли, Мэри Хеннесси. Белые протестантские девочки.

– И у меня они будут.

Исидро смеется.

Джулио узнал девочек, когда ему исполнилось пятнадцать. На одной из соседних улиц была такая девочка, которая не носила трусиков. Маленькая чумазая девочка, Изабель Флорес. Она охотно отдавалась любому мальчишке.

Джулио Мартинес уже взрослый парень. У него теперь есть свои деньги. Он работает в харчевне. Буфетчиком.

Вонь от залитой салом решетки, на которой жарятся целые туши, от шипящих на раскаленной сковородке сосисок с чесноком, Джо и Немо, Хэрри и Дик, Уайт Тауэр. Сало на шипящей плите, пригоревшие крощки и кусочки. Прогорклый жир. Все это надо соскабливать железной лопаткой. На Мартинесе белая куртка.

Техасцы народ нетерпеливый.

– Эй вы, ребята, поторапливайтесь!

– Есть, сэр!

Проститутки не сводят с Джулио глаз. Привлекательный парень.

– Слушаю, мисс.

На освещенной электрическими фонарями улице мелькают машины. Болят ноги от цементного пола. («У меня будет много денег».)

Но работы, на которой можно было бы заработать много денег, нет. Что может делать мексиканский парень в Сан-Антонио? Он может быть буфетчиком в харчевне, коридорным или посыльным в гостинице, может собирать хлопок, когда он созреет, может даже завести свою лавчонку. Но он не может быть ни доктором, ни адвокатом, ни крупным торговцем.

Впрочем, мексиканский парень может еще любить женщин.

У Роза литы большой живот; он почти такой же, как у ее отца Педро Санчеса.

– Ты женишься на моей дочери, – говорит Педро.

– Си. («Есть девочки получше Розалиты».)

– Тебе так или иначе пора жениться.

– Си. («Розалита будет толстая, по дому будут бегать ребятишки, шлеп-шлеп, шлеп-шлеп. А он будет рыть кюветы на дорогах».)

– Но ты ведь был первым у нее.

– Си.

– Я поговорю об этом с синьорой Мартинес.

– Си. Пожалуйста.

Джулио шагает по утрамбованной грязной улице. Кое-где их теперь покрывают булыжником.

(«Устал? Не находишь себе места? От тебя забеременела девушка? Подавайся в армию!»)

1937 год. Мартинес – рядовой солдат. В 1939 году он все еще рядовой. Симпатичный стеснительный мексиканский парень хорошего поведения. Снаряжение и обмундирование всегда в безупречном порядке, и этого вполне достаточно для службы в бронекавалерийских частях.

Иногда приходится выполнять работу денщика. Ухаживать за офицерскими садами. Тебе могут приказать прислуживать на устраиваемых офицерами вечеринках. Чистить лошадь после езды; если это кобыла, регулярно протирать ей хвост. В конюшнях жарко и душно.

Солдат бьет лошадь по голове. Это единственный способ добиться от плохо соображающего и безмолвного четвероногого хоть какого-то повиновения. Лошадь ржет от боли, лягается. Солдат бьет ее еще раз. («Проклятое четвероногое все время пыталось сегодня сбросить меня. Обращайся с лошадью, как с негром, и она будет действовать правильно».)

Когда Мартинес выходит из стойла, солдат замечает его и кричит:

– Эй, Джулио, держи язык за зубами!

Рефлекторная дрожь. («Эй ты, парень, поторапливайся с соусом!»)

Наклон головы, улыбка.

– Будет сделано, – отвечает Джулио.

Форт Райли большой, весь в зелени, казармы из красного кирпича. Офицеры живут в очаровательных маленьких коттеджах с садиками. Мартинес – ординарец у лейтенанта Брэдфорда.

– Джулио, хорошенько почисти сегодня мои ботинки.

– Да, сэр.

Лейтенант отпивает глоток вина из стаканчика.

– Хочешь, Мартинес?

– Благодарю вас, сэр.

– Приведи сегодня в порядок весь дом, Джулио.

– Да, сэр, будет сделано.

– И не делай ничего, что могло бы меня рассердить, – подмигивает лейтенант.

– Нет, сэр, не сделаю.

Лейтенант и его жена, миссис Брэдфорд, уходят.

– По-моему, ты лучший ординарец из всех, которые у нас были, – хвалит она.

– Благодарю вас, мэм.

После введения военной службы по призыву Мартинес стал капралом. Когда ему пришлось впервые обучать солдат своего отделения, он настолько боялся, что его команды были едва слышны.

(«Чтобы я подчинялся когда-нибудь паршивому мексиканцу!»)

Отделение, становись! Налево равняйсь! Отделение, смир-но! Шагом-марш! Кругом-марш! Кругом-марш! («Вы, ребята, должны понять: нет на свете ничего трудней, чем быть хорошим сержантом. Твердость и решительность – вот что самое главное».) Отделение, кругом-марш! Солдатские ботинки звонко шлепают по красной глине; с потных лиц на гимнастерки то и дело срываются капельки пота. Ать, два, три... Ать, два, три. («С белыми протестантскими девочками я был тверд и решителен. И сержантом я буду хорошим».)

Отделение, стой! Вольно!

Мартинес отправляется на заморский театр военных действий, он капрал разведывательного взвода пехотной дивизии генерала Каммингса.

Здесь кое-что новое. Здесь можно любить австралийских девушек. Улица Сиднея. Его берет под руку блондинка с веснушками.

– О, ты очень симпатичный, Джулио.

– Ты тоже.

Вкус австралийского пива. Австралийские солдаты, выпрашивающие у тебя доллар.

– Янки, есть у тебя шиллинги?

– Янки? О'кей, – бормочет Джулио.

Мартинес смотрит на тонкие стебельки травы. Дзи-и-нь, дзии-нь – одна за другой пролетают над головой пули. Их свист пропадает где-то в густых зарослях. Зажатая в руке граната кажется холодной и тяжелой. Джулио бросает гранату вперед, быстро прячет голову и прикрывает ее руками. («Руки у мамы большие, а грудь мягкая».) Ба-а-бах!

– – Попал ты в этого ублюдка?

– А где он, черт его возьми?

Мартинес медленно ползет вперед. Японец лежит на спине с задранным вверх подбородком и разорванным животом.

– Я попал в него.

– Молодец, Мартинес, ты хороший солдат.

Мартинес стал сержантом.

Маленькие мексиканские мальчики тоже питаются всякими американскими небылицами. Они не могут быть летчиками, финансистами или офицерами, но героями они стать могут. Вовсе не обязательно спотыкаться о булыжники и смотреть, задрав голову, На техасское небо. Любой человек может стать героем.

Героем... Но не белым протестантским парнем, твердым и решительным.


3.

В офицерской столовой вот-вот должен был разгореться спор. В течение целых десяти минут подполковник Конн произносил речь, понося профессиональные союзы, а лейтенант Хирн, слушая его, возмущался все больше и больше. К спору располагала и сама обстановка. Столовую соорудили слишком поспешно, и она получилась недостаточно большой, чтобы вместить для трапезы сорок офицеров. Для нее соединили вместе две палатки, каждая из которых была рассчитана на отделение, но и этого пространства оказалось недостаточно, чтобы расставить шесть столов, двенадцать скамеек и оборудование полевой кухни. Боевая операция только началась, и питание в офицерской столовой еще ничем не отличалось от питания в столовой для рядовых. Несколько раз офицерам пекли пирожки и кексы, и один раз, после того как интендантам удалось купить на стоявшем поблизости торговом судне корзину помидоров, приготовили салат. В остальные дни меню было самое посредственное. А поскольку офицеры платили за питание из положенной им продовольственной надбавки, такое положение вызывало справедливые нарекания. Всякий раз во время приема пищи то за одним столом, то за другим люди роптали и возмущались, правда приглушенными голосами, потому что генерал Каммингс питался в этой же столовой за отведенным для него в уголке маленьким столиком.

В полдень офицеры были раздражены, как правило, больше, чем по утрам и вечерам. Палатку для столовой установили в наименее подходящей части бивака – в нескольких сотнях ярдов от берега на совершенно не прикрытом кокосовыми деревьями пятачке. Прямые солнечные лучи так нагревали воздух внутри палатки, что даже мухи и те летали, будто сонные. Офицеры ели, изнемогая от зноя; в поставленные перед ними тарелки и на стол около них то и деле падали капельки пота с рук и лица. На Моутэми, там, где дивизия располагалась постоянным биваком, офицерскую столовую соорудили в небольшой лощине рядом с извивавшимся между скалами быстрым ручейком, и контраст между той и этой столовой был теперь очень заметным. Обычно разговаривали здесь мало, и тем не менее перебранка могла возникнуть запросто. В перебранках участвовали – во всяком случае, так было до этого – лишь равные или близкие друг к другу по чину. Капитан спорил, например, с майором или майор обрушивался на подполковника, но чтобы лейтенанты вступали в словесный бой с полковником – такого еще не бывало.

Лейтенант Хирн отдавал себе в этом полный отчет. Он отдавал себе отчет и во многих других вещах. Казалось, даже самый глупый человек должен был представлять себе, что такой чин, как второй лейтенант, к тому же еще единственный второй лейтенант во всем объединенном штабе, не отважится лезть на рожон. Кроме того, лейтенант Хирн считал себя обиженным. Другие же офицеры полагали, что Хирну крупно и незаслуженно повезло, когда его, прибывшего в дивизию к концу кампании на Моутэми, назначили адъютантом к генералу Каммингсу.

К тому же у Хирна почти не было друзей. Это был верзила с копной черных волос и крупным неподвижным лицом. Его невозмутимые карие глаза холодно поблескивали над слегка крючковатым, коротким и тупым носом. Большой рот с тонкими губами был маловыразительным и образовывал своеобразный уступ над плотной массой подбородка. Говорил он довольно неожиданным для такого рослого человека тонким пронзительным голосом с заметной высокомерной окраской.

Ему нравились очень немногие люди – большинство с беспокойством ощущало это после первых минут разговора. В общем, он относился к той категории людей, которых почему-то хочется видеть униженными.

Из всех находившихся в столовой офицеров лейтенанту Хирну нужно было бы помалкивать больше, чем кому-либо другому. В течение последних десяти минут капельки пота непрерывно скатывались в его тарелку, а на рубашке появлялись все новые и новые темные влажные пятна. Все больше и больше ему приходилось сдерживать себя от жгучего желания выплеснуть содержимое своей тарелки в ненавистное лицо подполковника Конна. Вот уже две недели, как они питаются в этой столовой, и вместе с семью другими лейтенантами и капитанами Хирн сидит за столом, находящимся рядом с тем, за которым сейчас разглагольствует Конн. И в течение этих двух недель Хирн неизменно слышит, как Конн рассуждает о тупости конгрессменов (с чем Хирн согласен, но по совершенно другим причинам), о низких качествах английской армии, о вероломстве и развращенности негров и о том ужасном факте, что весь Нью-Йорк заполонили одни иностранцы. Как только раздавались первые ноты, Хирн, охваченный едва сдерживаемым негодованием, совершенно точно предугадывал, какова будет симфония. Он старался отвлекать себя – внимательно рассматривал стоящую перед ним тарелку, твердил себе под нос слова «круглый идиот», переводил пристальный, полный отвращения взгляд на распорку палатки. Но вот настал предел его терпению. Поскольку массивное тело Хирна было прижато к столу, а над головой всего в нескольких дюймах торчало обжигающее полотно палатки, он никак не мог не взглянуть на выражение лиц шести старших офицеров – майоров, подполковников и полковников, сидевших за соседним столом. А выражение их лиц было все тем же – приводившим Хирна в бешенство.

За соседним столом сидел подполковник Веббер, маленький полный голландец с неизменной глуповато-добродушной улыбкой на лице, которая пропадала только на тот момент, пока он совал в рот ложку с супом. Он был начальником инженерного отделения штаба дивизии и слыл способным офицером, но Хирн никогда не слышал, чтобы он говорил что-нибудь, и никогда не видел, чтобы он делал что-нибудь, кроме разве приема пищи, которую он поглощал со свирепым и приводящим в бешенство аппетитом, какие бы помои им ни приготовили из никогда не истощавшихся запасов консервов.

Напротив Веббера сидели «двойняшки»: начальник отделения генерал-адъютантской службы майор Биннер и командир 460-го полка полковник Ньютон. Это были высокие, мрачноватого вида люди, преждевременно поседевшие, длиннолицые, в очках с оправой из белого металла. Оба они походили на проповедников и высказывались тоже очень редко. Однажды вечером за ужином майор Биннер проявил недюжинные познания в религиозной области и склонность к проповеди; он произнес десятиминутный монолог с соответствующими ссылками на главы и стихи из Библии. Но это было, пожалуй, единственное, что отличало его от других. Окончивший военное училище в Вест-Пойнте полковник Ньютон был человеком очень застенчивым и с безукоризненными манерами. Ходили слухи, что он не знал в своей жизни ни одной женщины, но, поскольку теперь все находились в джунглях на острове в южной части Тихого океана, Хирн не имел никакой возможности убедиться в этой версии. Однако за хорошими манерами Ньютона скрывалась чрезвычайная нервозность; вечно он докучал офицерам своим мягким вкрадчивым голосом. О нем говорили, что он не высказывал ни одной своей мысли до тех пор, пока она не получала одобрения генерала Каммингса.

Эти три человека были, собственно, безвредными. Хирн никогда не разговаривал с ними, и они ничего плохого ему не сделали, но они вызывали теперь у него особое чувство неприязни, так же, как иногда вызывает какой-нибудь намозоливший глаза безвкусный предмет в мебельном гарнитуре. Они беспокоили Хирна просто потому, что сидели за тем же столом, за которым сидели подполковник Конн, майор Даллесон и майор Хобарт.

– Черт знает что такое, – говорил в этот момент Конн, – просто безобразие, что конгресс терпел их до сих пор; их давным-давно надо было бы разогнать. Когда дело касается их самих, они добьются чего хотите, но попробуйте получить лишний танк... Черта с два получите.

Конн был невысоким, уже довольно пожилым человеком с морщинистым лицом и маленькими глазками, казавшимися как будто случайными, посторонними под его лбом и жившими как бы независимо друг от друга и от всего, что он думал или говорил. Голова, если не считать жиденьких седых волос над шеей и ушами, была почти полностью лысой, нос большой, испещренный множеством красно-синих венозных нитей. Пил он много, но, по-видимому, без особых последствий; единственной, может быть, уликой был его низкий хриплый голос.

Хирн вздохнул, налил из эмалированного кувшина тепловатой воды в свою кружку. На его подбородке в нерешительности висело множество капелек пота, как бы раздумывавших, скатиться по шее вниз или, оторвавшись, упасть в тарелку на столе. Хирн попытался вытереть капельки рукавом рубашки – от едкого соленого пота подбородок сразу же больно защипало.

В палатке то за одним, то за другим столом слышались негромкие обрывки фраз разговаривавших друг с другом или рассказывавших что-то собеседников.

– У этой девчонки все было на высшем уровне. О, братец, Эд может тебе подтвердить...

– А почему бы нам не организовать эту связь через «Парагон Ред» «изи»?

«Когда же наконец кончится обед?» – нетерпеливо подумал Хирн. Подняв глаза от тарелки, он заметил на какой-то миг, что генерал Каммингс смотрит на него.

– Конечно безобразие, – негромко поддакнул Конну Даллесон.

– А я скажу вам вот что: всех этих сволочей следует вздернуть на поганой веревке, всех до одного, – вставил Хобарт.

Хобарт, Даллесон и Конн. Три вариации на одну и ту же тему. «Бывшие первые сержанты регулярной армии, а теперь старшие офицеры», – подумал Хирн. Он испытал некоторое удовольствие, представив себе, что произойдет, если он скажет им, чтобы они заткнулись. Хобарт вряд ли способен на что-нибудь. Он разинет рот, а потом, наверное, напомнит о своем звании. Даллесон скорее всего предложит ему выйти вон из палатки. А как поступит Конн? Конн – это загадка. Он артист в душе. Если ты что-нибудь сделаешь, он ответит тем же. Если разговор идет не о политике, он всегда твой друг, самый лучший друг.

Хирн оставил Конна пока в стороне и снова обратился в своих мыслях к Даллесону. От этого можно было ожидать, пожалуй, и того, что он войдет в раж и захочет драться. Да и как же иначе – ведь он такой крупный, крупнее Хирна. Его красное лицо, бычья шея и сломанный нос могли выражать или радость, или замешательство, последнее, правда, ненадолго, только до того момента, когда он поймет, чего, собственно, от него хотят. Он и выглядел как профессиональный регбист. В общем, он не представлял собой никакой загадки, и, возможно, у него даже были неплохие задатки.

Хобарт тоже не вызовет никаких осложнений. Типичный американский хвастун. Он был единственным из них, ставшим офицером не из сержантов регулярной армии, но и его прошлое не блестяще. Он работал клерком в банке, а потом заведовал несколькими магазинами в какой-то торговой фирме; был лейтенантом в Национальной гвардии. Ничего неожиданного он ни сделать, ни сказать был не в состоянии. Хобарт всегда соглашался с мнением вышестоящих и никогда не слушал подчиненных, но нравиться хотел и тем и другим. Он хвастал и льстил и в течение первых десяти минут знакомства производил впечатление рубахи-парня, но позднее оказывалось, что он высокомерен, относится ко всем подозрительно и способен подложить свинью. Это был полный человечек с надутыми розовыми щеками и маленьким ртом.

Хирн никогда не сомневался в том, чего стоят эти люди. Даллесон, Конн и Хобарт – из одного теста. Хирн, конечно, видел некоторую разницу между ними. К Даллесону он относился, например, несколько лучше, чем к другим. Он замечал различия в их поведении и способностях и тем не менее презирал их всех с одинаковой силой. Их объединяло три показателя, и расхождения уже не имели для Хирна значения. Во-первых, у всех троих лица были красными, а отец Хирна, весьма преуспевающий капиталист со Среднего Запада, был краснолицым. Во-вторых, у всех троих были маленькие рты с тонкими губами, а такие рты всегда вызывали у Хирна необъяснимое предубеждение. И наконец, в-третьих, и это самое главное, ни один из них ни одной секунды не сомневался в правильности того, что говорил или делал.

В разное время некоторые офицеры пытались при удобном случае дать понять Хирну, что он воспринимает людей несколько абстрактно, не учитывает их индивидуальных особенностей. Звучало это, конечно, упрощенно, но в общем-то отражало правду. Он презирал шестерых старших офицеров за соседним столом потому, что, независимо от того, как каждый из них относился к евреям, неграм, русским, англичанам, все они любили друг друга, весело проводили время с чужими женами, вместе напивались до чертиков, не заботясь о потере бдительности, вместе наносили визит в какой-нибудь бордель по субботним вечерам. Самим своим существованием они развращали и растлевали души и умы лучших, талантливейших представителей поколения Хирна, калечили их, делали под стать самим себе и даже еще хуже, чем конны-даллесоны-хобарты. Кончалось тем, что все угождали им или со страхом прятались в свою маленькую норку.

Жара в палатке стала совершенно невыносимой, она почти обжигала тело. Бормотание за столом, звяканье и скрежет оловянной посуды воспринимались Хирном так, как будто кто-то водил напильником по его мозгам. Дежурный солдат быстро разносил по столам кастрюли с компотом из консервированных персиков.

– Возьмите, например, этого... – Конн назвал фамилию известного профсоюзного лидера. – Я знаю совершенно точно, ей-богу, – он покачал указательным пальцем перед своим красным носом, – что у него любовница негритянка.

– Надо же! Вы только подумайте! – прокудахтал Даллесон.

– Я слышал из достоверных источников, что она даже родила от него двух коричневых ублюдков. Впрочем, поручиться за это я, конечно, не могу. Но мне хорошо известно, что всякий раз, когда он проталкивает законы в пользу этих чернокожих, он делает это не без причин – его любовница руководит всем рабочим движением в стране. Она оказывает влияние не только на всю страну, но и на самого президента, и все только потому, что умеет... угодить...

Хорошенькая интерпретация истории!

– Полковник, откуда вам все это известно? – спросил Хирн, удивляясь ударению, с каким произносил каждое слово. От раздражения и гнева он даже почувствовал слабость в ногах.

Конн повернул голову к Хирну и уставился на него полным удивления взглядом; на его красном щербатом носу выступили капельки обильного пота. Несколько секунд он оставался в нерешительности, так как не мог сообразить, дружеский это вопрос или насмешливый; к тому же он был явно шокирован таким хоть и незначительным, но все же нарушением дисциплины.

– Как понимать ваш вопрос, Хирн? – медленно спросил он.

Размышляя над тем, как бы не выйти за рамки дозволенного, Хирн ответил не сразу. Неожиданно он почувствовал, что в его сторону смотрит большая часть офицеров.

– Я не думаю, чтобы вам могли быть известны такие подробности об этом, полковник.

– Вы не думаете... гм... вы не думаете... гм... вы не думаете...

А я думаю, что знаю об этих профсоюзных вождях побольше, чем вы...

– По-вашему, что же, насиловать негритянок и жить с ними – в этом нет ничего плохого? – неожиданно вмешался Хобарт. – Все это в порядке вещей?

– Я не вижу, откуда вы могли бы знать все эти подробности, полковник Конн, – повторил свою мысль Хирн.

Дело начинало принимать тот оборот, которого Хирн боялся.

Еще два-три слова – и ему придется идти на попятный или смириться с неизбежным взысканием.

Последовал ответ на первый вопрос Хирна – полковник Конн просто не торопился с ним.

– Лучше бы вам заткнуться, Хирн. Если я о чем-нибудь говорю, можете быть уверены, предмет разговора мне знаком.

– Ваше остроумие, Хирн, нам хорошо известно, – как эхо отозвался Даллесон.

В палатке послышался сдержанный, но одобрительный смех.

«Все они недолюбливают меня», – подумал Хирн. Он, собственно, знал это и раньше, и тем не менее ему стало больно. Сидевший рядом с ним лейтенант был явно обеспокоен и на всякий случай отодвинул свой локоть подальше от руки Хирна.

Он сам заварил эту кашу, и единственный выход был теперь продолжать в том же духе. Сердце сильно билось от возбуждения, к которому примешивался страх: чем все это может кончиться? Военным судом, наверное...

– Я подумал, полковник, что, поскольку вам известны такие детали, вы не иначе как подсматривали в замочную скважину, – сказал Хирн, испытывая чувство гордости от собственной смелости.

Несколько человек испуганно засмеялись, а лицо Конна исказилось в гневе. Краснота медленно распространилась от носа на щеки и лоб, синие вены вздулись, превратились в пурпурный пучок, в котором, казалось, сосредоточилась вся его ярость. Он явно подыскивал слова для ответа. Если бы он заговорил, это было бы ужасно.

Даже Веббер прекратил двигать своими челюстями в ожидании развязки.

– Господа, пожалуйста, прекратите! – раздался голос генерала с другого конца палатки. – Чтобы больше ничего подобного я не слышал!

Его слова заставили замолчать всех. В палатке воцарилась полная тишина, в которой даже стук вилок и ножей стал каким-то приглушенным и осторожным. Через несколько минут наступила реакция; сначала послышался сдерживаемый шепот, затем кое-где приглушенные восклицания. Офицеры, скорее механически, чем сознательно, начали переключать свое внимание на то, что лежало перед ними в тарелках. Хирн негодовал; ему было противно сознавать, что, вмешавшись, генерал как бы спас его.

А причиной этому, несомненно, был отец Хирна.

Лейтенант Хирн понял, что генерал Каммингс должен был вступиться за него, и поэтому его снова охватило знакомое смешанное чувство гнева, возмущения и еще чего-то непонятного.

Конн Даллесон и Хобарт. Эти ненавистные марионетки все еще не сводили с него своего свирепого взгляда. Хирн поднес ко рту ложку и начал медленно жевать сладкую мякоть консервированных персиков, но они никак не хотели смешиваться с прокисшим желчным комком, стоявшим у него в горле из-за несварения желудка на нервной почве. Он со звоном положил ложку на стол и, не сводя с нее взгляда, долго сидел неподвижно. Конн и Даллесон обменивались между собой негромкими фразами, как пассажиры в автобусе или поезде, которые знают, что их слушают посторонние люди.

До слуха Хирна донеслись лишь отдельные слова их разговора: они обсуждали какую-то работу, назначенную на послеобеденное время.

По крайней мере, теперь у Конна тоже будет несварение желудка.

Генерал молча встал и вышел из палатки. Это означало разрешение встать из-за стола и всем другим офицерам. Взгляды Конна и Хирна на какой-то момент встретились, но оба тотчас же отвели их в сторону. Хирн поднялся со скамейки и неторопливо вышел из палатки. Его рубашка насквозь промокла от пота, и малейшее дуновение ветра воспринималось как обливание прохладной водой.

Хирн закурил сигарету и пошел по территории бивака неторопливой нервной походкой. Дойдя до колючей проволоки, он остановился, повернулся и, ускорив шаги, направился назад, к кокосовым деревьям, переводя мрачный взгляд с одной группы темнозеленых палаток на другую. Обогнув по– периметру весь бивак и спустившись по крутому обрыву на пляж, он пошел вдоль песчаного берега, рассеянно поддавая ногой различные отбросы, оставленные здесь еще в день высадки. Мимо него проехало несколько грузовых машин, лениво протащилась по песку небольшая группа солдат с лопатами на плечах. В море недалеко от берега слегка покачивалось несколько стоявших на якоре грузовых судов. Слева от него к сооруженному на берегу полевому складу медленно приближалась самоходная баржа с имуществом.

Хирн докурил сигарету, кивнул едва заметным движением головы прошедшему мимо него офицеру. Тот ответил на кивок не сразу, лишь после небольшой паузы. Отступать теперь уже нельзя, другого выхода нет. Конн круглый идиот, но он старше по званию. Все произошло по привычной схеме – когда Хирн больше не мог чегонибудь выносить, он вспыхивал. Само по себе это говорило о его слабости. Тем не менее он не мог больше терпеть того состояния, в котором жили и он и другие офицеры. В Штатах все это было иначе. Столовались они отдельно, жили отдельно, и, если случалось допустить ошибку, это не приводило к особым последствиям.

А здесь они спали на раскладушках всего в нескольких футах от солдат, которые спали на земле. В столовой им подавали пищу, пусть даже невкусную, но все же подавали, и в тарелках, в то время как другие ели из котелка, устроив его на коленях, да еще после того, как постояли на солнцепеке в длинной очереди. И самое главное, когда в каких-нибудь десяти милях отсюда убивали солдат, то это действовало на моральное состояние совсем иначе, чем если бы солдат убивали где-нибудь за три тысячи миль.

Сколько Хирн ни ходил по территории бивака, состояние его оставалось прежним. Зловещая зелень джунглей, начинавшихся сразу же за проволочным заграждением, резко очерченная на фоне голубого неба кромка кокосовой рощи, бледно желтые очертания окружающих предметов – все это усиливало отвращение и негодование Хирна. Он с трудом взобрался обратно на обрыв и окинул взглядом весь бивак, разбросанные там и тут большие и маленькие палатки, нестройные ряды стоявших на площадке временного гаража грузовых машин и джипов, солдат в мокрых и грязных комбинезонах, все еще стоявших в длинной очереди за обедом. Здесь у солдат была возможность расчистить землю от густых зарослей и корней, чтобы отнять у мрачных джунглей несколько ярдов ровной и сравнительно чистой площади. Там же, в глубине джунглей, на передовой линии, войска не могут сделать ничего такого, потому что они не задерживаются на одном месте более одного-двух дней, к тому же лишать себя возможности укрыться в зарослях очень опасно. Там солдаты спят в грязи, их одолевают насекомые и черви, в то время как офицеры проявляют недовольство из-за отсутствия салфеток и плохого питания в столовой.

На первых порах все офицеры чувствуют какие-то угрызения совести. Выпускникам училищ привилегии кажутся сначала незаслуженными, и они чувствуют себя из-за этого как-то неудобно.

Однако это быстро проходит, тем более что в наставлениях и уставах привилегии соответствующим образом оговариваются и обосновываются, причем достаточно убедительно, чтобы избавить вас от угрызений совести, конечно, если вы хотите от них избавиться. Лишь немногих офицеров одолевают угрызения совести и чувство вины.

Чувство вины, например, за свое происхождение.

В армии такая вещь возможна, хотя это едва уловимо. Здесь существует так много особенностей, что такое чувство можно назвать не более как тенденцией, и тем не менее оно существует.

Взять самого Хирна, например. Сын богатого отца, выпускник колледжа для привилегированных, легкая и хорошо оплачиваемая работа, никаких трудностей и лишений, которых он ожидал; все это оказалось для него возможным, и он сделал карьеру, как многие его друзья. Правда, о большинстве тех, кого он знал по колледжу, этого нельзя было сказать. Они попадали в категорию негодных к военной службе по состоянию здоровья, или в рядовые, или в старшины в воздушных силах, или на совершенно секретную работу в Вашингтоне, или даже на курсы подготовки командного состава, но все, кого он знал по начальной школе, были теперь мичманами или лейтенантами. Люди из богатых семей привыкли повелевать...

Но нет, это не то слово, оно не совсем правильно отражает суть дела. Это уже не привычка повелевать, а глубокая уверенность в себе, такая уверенность, какую испытывает он, или Конн, или Хобарт, или его отец, или даже генерал Каммингс.

Генерал... К Хирну возвратилось чувство неприязни. Если бы не генерал, он, Хирн, делал бы сейчас то, что должен был делать.

Привилегированное положение офицера может быть как-то оправдано лишь тогда, когда офицер участвует в боях. А пока он, Хирн, остается здесь, в штабе, он не испытывает никакого удовлетворения и будет с пренебрежением относиться к другим офицерам-штабистам, даже с еще большим, чем в обычное время. В этом штабе не было ничего и вместе с тем все, что дает какое-то странное удовлетворение, позволяющее отвлечься от рутинных неприятностей. Работа с генералом предоставляла свои уникальные возможности компенсировать эти неприятности.

Помимо неприязни Хирн испытывал и другое чувство к генералу – чувство благоговения. Хирн не встречал до этого такого человека, как генерал Каммингс, и склонен был считать его сильным и проницательным. И не только из-за не вызывавшего сомнений блестящего ума – Хирн знал людей, одаренных не менее блестящим интеллектом. Дело было, конечно, и не в широте его познаний – целые области были неведомы генералу. Генерал обладал удивительной способностью воплощать свои идеи в быстрые и эффективные действия, причем это его качество могло оставаться тайной в течение целых месяцев даже для того, кто работал рядом с ним.

Генерал Каммингс был противоречивой натурой. Насколько понял Хирн, к личным удобствам он относился с полным безразличием и тем не менее пользовался в жизни всеми привилегиями, положенными офицеру в генеральском звании. В день вторжения сразу же после высадки на берег генерал ухватился за телефонную трубку и не выпускал ее из рук почти весь день. Он командовал участвовавшими в бою тактическими подразделениями, держа в руках небольшой листок бумаги, и в течение пяти, шести, восьми часов руководил начальной фазой операции, фактически даже ни разу не посмотрев на карту, без промедления принимая решения на основе той информации, которую ему сообщали строевые офицеры. Это было замечательное зрелище, фантастическая способность сосредоточиваться.

В конце второй половины дня высадки к генералу подошел Хобарт и спросил: «Сэр, где бы вы хотели разбить штабной бивак?»

В ответ Каммингс сердито проворчал: «Где хотите, майор, где хотите». Такой тон генерала поразительно противоречил его обычно безукоризненным манерам в разговоре с офицерами. Надет учтивости и внешние формальности в данном случае были начисто отброшены, и человек предстал таким, каким он был на самом деле.

Это вызвало своеобразное восхищение Хирна; он не удивился бы, если бы узнал, что генерал спит на ложе из острых шипов.

Однако через два дня, когда первые неотложные задачи операции были решены, генерал дважды приказывал переместить свою палатку и вежливо отчитал Хобарта за то, что тот не выбрал для нее более удобного и ровного места. Противоречиям в нем не было конца. Он пользовался неоспоримым авторитетом во всей южной части Тихого океана. Еще до того как прибыть в дивизию, Хирн слышал многочисленные хвалебные отзывы о генерале и его стиле руководства – редкое явление для тыловых районов, где чаще всего довольствуются неправдоподобными историями и всякого рода сплетнями. Но сам генерал никогда не верил этому. Раз или два, когда разговор попадал в весьма дружеское русло, Каммингс делился с Хирном по секрету: «У меня есть враги, Роберт, сильные враги».

В его голосе слышались хорошо различимые нотки жалости к себе, что явно противоречило его способности трезво, объективно оценивать людей и события. О нем говорили как о самом симпатичном и умном среди командующих дивизиями, его обаяние было широко известно, но Хирн очень скоро заметил, что он был деспотом, правда, деспотом с бархатным голосом, но тем не менее, несомненно, деспотом.

Каммингс был также ужасным снобом. Хирн, сознавая, что и сам такой же, относился к этому с пониманием, хотя свой снобизм считал совсем иным. Хирн всегда группировал людей, даже если приходилось делить их на категории с пятьюстами различными оттенками. У генерала Каммингса снобизм проявлялся довольно просто. Он знал все слабости и пороки каждого офицера своего штаба, и тем не менее полковник всегда стоял для него выше майора, независимо от способностей того и другого. Его дружеское отношение к Хирну становилось поэтому еще более необъяснимым. Генерал выбрал Хирна себе в адъютанты после получасовой беседы с ним, когда тот прибыл в дивизию, а затем постепенно стал доверять ему все больше и больше. Собственно, это было вполне понятно.

Как и все чрезмерно тщеславные люди, Каммингс нуждался в том, чтобы иметь рядом равного себе интеллектуала-собеседника, чтобы излагать ему свои невоенные теории. Хирн же был единственным человеком в штабе, достаточно интеллектуальным для того, чтобы понимать генерала. Но сегодня, всего каких-нибудь полчаса назад, генерал вызволил Хирна из ситуации, чреватой опасным взрывом.

В течение двух недель, прошедших с момента высадки, Хирн бывал в палатке генерала почти каждый вечер, и между ними происходили длительные беседы; молва об этом, конечно, быстро разошлась по всем уголкам сравнительно небольшого бивака. Генерал должен был бы помнить об этом, должен был бы знать, какое чувство обиды это вызовет, как отрицательно отразится на моральном состоянии других офицеров. Вопреки своим же интересам Каммингс продолжал держаться за Хирна и, больше того, делал все, чтобы предстать перед ним во всем своем обаянии.

Хирн знал: если бы не генерал Каммингс, он попросил бы перевода на другую должность задолго до того, как дивизия высадилась на Анопопей. О его должности существовало представление как о должности слуги; между ним и генералом в какой-то мере существовало такое же неприятное различие, какое было столь очевидным при сравнении положения рядовых солдат и офицеров. И что самое главное, все штабные офицеры внушали ему отвращение, а скрыть это чувство никак не удавалось. Хирна удерживало только то, что генерал был для него своеобразной загадкой. После двадцати восьми лет жизни единственным интересовавшим Хирна занятием было раскрывать те или иные причуды мужчин или женщин, на которых он останавливал свое внимание. Однажды Хирн заявил:

"Как только я нахожу низменные побудительные мотивы в них, они перестают меня интересовать. После этого единственная забота – это как сказать им «до свидания». В ответ на это Хирну сказали: «Вы настолько нравственны, Хирн, что напоминаете скорее моллюска, чем человека».

Возможно, это и в самом деле так.

Найти низменный побудительный мотив в поведении генерала Каммингса, во всяком случае, было нелегко. Ему, несомненно, были свойственны страсти и страстишки, неприемлемые для морального кодекса, проповедуемого в роскошных американских еженедельниках, но это не снижало положительных качеств генерала. Налицо был талант и в дополнение к таланту глубокая страстность, которую Хирн не встречал когда-либо раньше; к тому же Хирн явно утрачивал непредвзятость своих суждений. Генерал Каммингс оказывал на него гораздо большее воздействие, чем он на генерала, и это возмущало Хирна до глубины души. Утратить свою неприкосновенную свободу означало погрязнуть во всяких мелких делишках и заботах, как и все кругом.

Тем не менее Хирн наблюдал за развитием своих отношений с генералом с каким-то отвлеченным и противоречивым интересом.

Хирн увидел генерала в его палатке приблизительно через час после обеда. Он находился там один и изучал отчеты о действиях авиации. Хирн сразу же все понял. Поскольку в течение первых двух-трех дней японцы не проводили над островом Анопопей никаких воздушных атак, вышестоящее командование решило отозвать приданную генералу эскадрилью истребителей, которая базировалась на другом острове на расстоянии нескольких сот миль отсюда.

До сих пор Каммингс не придавал особого значения истребительной эскадрилье, но надеялся, что, как только захваченный его войсками аэродром будет расширен, он использует ее для поддержки действий сухопутных частей против линии Тойяку. Перевод эскадрильи на другую операцию весьма рассердил генерала, и как раз тогда он повторил свое замечание, что у него есть враги.

В настоящий момент он изучал отчеты о действиях авиаций на всем театре военных действий, чтобы определить, где самолеты используются без особой надобности. Будь на его месте кто-нибудь другой, такой подход к делу был бы абсурдным, но для Каммингса он был нормальным. Он тщательно изучит все факты отчета, проанализирует все слабые стороны и недостатки действий, а потом, когда настанет время и когда захваченный им аэродром будет расширен, у него окажется наготове целая серия сильных аргументов, подкрепленных выдержками из просматриваемых сейчас отчетов.

Не поворачиваясь к Хирну, генерал бросил через плечо:

– Вы сегодня совершили непростительную глупость.

– Да, пожалуй, – согласился Хирн, садясь на стул.

Генерал отодвинулся вместе со стулом от стола и глубокомысленно посмотрел на Хирна.

– Вы рассчитывали на то, что я помогу вам выпутаться из этого скандала, – сказал он, улыбаясь.

Голос генерала был неестественным, слегка натянутым. С разными людьми он говорил по-разному: с рядовыми – несколько грубовато, наставническим тоном, не особенно выбирая слова; с офицерами – довольно величественно, с чувством собственного достоинства, четко формулируя фразы. Хирн был единственным, с кем он позволял себе неофициальный тон, а когда это было не так, когда он держался с ним как старший с младшим, это означало, что он очень недоволен. Хирн знал когда-то человека, который, если лгал, всегда заикался; проницательный человек легко мог заметить это.

Генерал был очень недоволен тем, что ему пришлось вмешаться и что теперь в штабе несколько дней будут говорить об этом.

– Да, я согласен, что совершил глупость; я понял это потом, – повторил Хирн.

– Не объясните ли мне, Роберт, почему вы вели себя как глупый мальчишка?

Вот и теперь это характерное для него кокетство, чуть ли не женское. Когда Хирн увидел генерала впервые, он произвел на него впечатление человека, который редко говорит то, что думает, и случая, который заставил бы Хирна изменить это впечатление, пока не было. Хирн знал людей, которые были похожи в этом отношении на генерала: то же кокетство, та же способность быть крайне безжалостным, но в генерале этого было значительно больше, чем в других, и в более запутанном виде; его собственные личные качества не были выражены открыто, и воспринять их сразу было невозможно. На первый взгляд Каммингс ничем не отличался от других генералов. Он был немного выше среднего роста, упитанный, с довольно приятным загорелым лицом и седеющими волосами, и все же не такой, как другие генералы. Когда он улыбался, то становился похожим на румяного, самодовольного, преуспевающего сенатора или бизнесмена с этаким покладистым характером. Но такое представление о нем удерживалось недолго. В выражении его лица явно чего-то недоставало, так же, как чего-то недостает у артистов, играющих американских конгрессменов. Каммингс походил на конгрессмена, и в то же время для такого сходства чего-то не хватало.

У Хирна всегда появлялось ощущение, что улыбающееся лицо генерала – это застывшая маска.

Генерала подводили его глаза – большие, серые, недобрые, как расплавленное стекло. На Моутэми перед посадкой войск на суда происходил осмотр. При обходе выстроившихся частей Хирн шел позади генерала. Солдаты буквально дрожали перед Каммингсом, запинались при ответах на его вопросы, говорили охрипшими, испуганными голосами. В основном это объяснялось, конечно, тем, что они говорили с большим начальником, человеком в высоком звании, но все попытки Каммингса быть добродушным, добиться от солдат непринужденности так ни к чему и не привели. Его глаза с бледно-серой радужной оболочкой казались какими-то безжизненными белыми пятнами на загорелом лице. Хирн вспомнил газетную статью, описывавшую Каммингса как человека с чертами умного породистого бульдога. Автор статьи добавлял несколько напыщенно: «В нем действенно сочетаются сила, цепкость, выносливость этого смелого животного с интеллектом, очарованием и уравновешенностью профессора колледжа или государственного деятеля». Для газетной статьи такая характеристика Каммингса была обычной, ничем не отличающейся от характеристик многих других людей, но в ней удачно подчеркивались как раз те черты, которые видел в генерале Хирн. Для автора статьи Каммингс был и генералом, и профессором, и государственным деятелем, и бог его знает кем еще. Каждое из этих определений представляло собой не что иное, как сложную, вводящую в заблуждение смесь подлинного и притворного, напускаемого на себя в зависимости от тех или иных обстоятельств.

Хирн откинулся на спинку стула.

– Хорошо, пусть я поступил как глупый мальчишка. Ну и что из этого? В том, чтобы сказать кому-нибудь вроде Конна, что ему пора замолчать, есть свое удовольствие.

– Вы абсолютно ничего этим не добились. Наверное, вы считали для себя унижением вашего достоинства слушать, что он говорил.

– Да, считал.

~ – Вы еще слишком молоды так рассуждать. Ваши личные права целиком зависят от того, как смотрю на них я. Прекратите такие выходки и подумайте об этом. Без меня вы всего-навсего второй лейтенант, то есть человек, насколько я понимаю, обязанный всем и во всём подчиняться. Это вовсе не вы сказали Конну замолчать, – продолжал он, подчеркивая каждое слово в этой фразе, – замолчать предложил ему фактически я, но без всякого на то желания. А теперь – не будете ли вы любезны встать, поскольку разговариваете со мной. Вам тоже не мешает соблюдать элементарные дисциплинарные нормы. Я вовсе не хочу, чтобы проходящие мимо видели вас сидящим, как будто вы второй командир дивизии.

Испытывая чувство мальчишеской обиды, Хирн встал.

– Есть, встать! – сказал он саркастическим тоном.

На лице генерала появилась насмешливая улыбка.

– Я выслушал грязной болтовни Конна гораздо больше, чем вы. Такая болтовня надоедает, Роберт, потому что она совершенно бессмысленна. Я несколько разочарован тем, что вы реагировали на нее так примитивно. – Слегка дребезжащий голос генерала все больше и больше выводил Хирна из терпения. – Я знаю людей, которые пользуются грязными сплетнями с поразительным искусством. Государственные деятели и политики манипулируют ими с определенной целью. Вы можете дать волю своему справедливому негодованию и возмущению, но толку от этого не будет никакого.

Надо уметь владеть собой, чтобы добиваться определенных целей.

Нравится вам это или не нравится, но к совершенству можно прийти только таким путем.

Возможно... Хирн начинал понимать и верить в это, но тем не менее тихо сказал:

~– Моя цель не столь отдаленна, как ваша, генерал. Я просто не хочу, чтобы мной пренебрегали.

Каммингс бросил на него удивленный взгляд.

– Но вы же знаете, что тут возможен и другой подход. Я не могу сказать, что во всем не согласен с Конном. В том, что он говорит, есть зерно истины. Например, он говорит: «Евреи слишком шумливы». – Каммингс пожал плечами. – Конечно, они не все шумливы, но среди них, несомненно, слишком много невоспитанных грубиянов, согласитесь с этим.

– Если и есть, то вы должны понять, почему это так, – тихо возразил Хирн. – Им приходится постоянно сталкиваться с целым рядом проблем.

– Типичная либеральная трескотня. И ведь это же факт, что вы тоже не любите евреев.

Хирн почувствовал неловкость. Действительно... какие-то следы неприязни к евреям он в себе находил.

– Я не сказал бы этого.

Каммингс снова насмешливо улыбнулся.

– Или возьмите взгляды Конна на негров. Он, возможно, слегка гиперболизирует, но находится ближе к истине, чем вы полагаете. Если кто-то может переспать с негритянкой...

– Южанин не откажется, – перебил его Хирн.

– Или радикал... Для них это своеобразный защитный механизм, подпорка их морали. – Каммингс широко улыбнулся. – Вы, например, наверняка пробовали?

– Пробовал.

Каммингс вдруг уставился на свои ногти. Может быть, он почувствовал отвращение? Неожиданно он разразился саркастическим смехом.

– Знаете, Роберт, – заявил он, – вы просто либерал.

– Чепуха! – возразил Хирн.

Он сказал это движимый обидой, негодованием и излишне увлекшись спором, как будто хотел увидеть, далеко ли он может сдвинуть тяжелый камень, который придавил ему ногу. Это, несомненно, был наиболее фамильярный тон в разговоре с генералом за все время их общения друг с другом. Более того, это была самая вызывающая фамильярность. Богохульство и грубость всегда возмущали Каммингса больше, чем что-либо другое.

Генерал закрыл глаза, как бы взвешивая причиненную ему обиду.

Открыв их через несколько секунд, он скомандовал низким мягким голосом:

– Смирно!

Окинув Хирна строгим осуждающим взглядом, он продолжал:

– Отдайте-ка мне честь. – А когда Хирн взял под козырек, добавил, чуть заметно улыбаясь: – Довольно грубое обращение, не правда ли, Роберт? Вольно!

Вот сволочь! Несмотря на злость, Хирн помимо воли все же восхищался генералом. Каммингс обращался с ним как с равным... почти всегда. Но потом находил подходящий момент и, словно шлепнув Хирна мокрым полотенцем, одергивал его и восстанавливал такие отношения, какие должны быть между генералом и лейтенантом. А его голос был словно предательская мазь, которая жжет, вместо того чтобы успокоить боль.

– Что, может быть, я слишком несправедлив к вам, Роберт? – спросил он.

– Нет, сэр.

– Вы насмотрелись кинокартин, Роберт. Если у вас в руках пистолет и вы стреляете в беззащитного человека, то вы ничтожество, просто-напросто трус. Но это же нелепейшее положение, понимаете? Тот факт, что у вас есть пистолет, а у другого его нет, это ведь не случайность. Это результат всего того, чего вы достигли. И это значит, что если вы... если вы достаточно сознаете опасность, то на этот случай у вас есть пистолет.

– Я уже слышал об этом раньше, – заявил Хирн, отставив ногу в сторону.

– Что, мне снова нужно скомандовать вам «смирно»? – спросил генерал, усмехнувшись. – Вы упрямы, Роберт, и это разочаровывает меня. Я возлагал на вас кое-какие надежды.

– Я просто плохо воспитан.

– Да, пожалуй. А вообще, гм... вообще вы в достаточной мере реакционер, так же, впрочем, как и я. Это ваш самый большой недостаток. Вы боитесь этого слова. Вы отказались от всего, что унаследовали, потом вы отбросили все, что узнали и выучили позднее, и тем не менее все это не надломило вас. Этим, собственно, вы и произвели на меня большое впечатление – светский молодой человек, который не надломился, который сохраняет здоровую психику. Вы понимаете, что это своего рода достижение?

– А что вы знаете о светских молодых людях... сэр? – спросил Хирн.

Генерал закурил сигарету.

– Я знаю о них всё. Правда, такое утверждение звучит настолько неправдоподобно, что люди отказываются верить вам, но на этот раз оно соответствует действительности. – На лице Каммингса появилась добродушная улыбка. – Плохо только, что у вас сохранилось одно убеждение: когда-то вам вбили в голову, что «либерал» означает только хорошее, а «реакционер» – только плохое, и вы никак не можете отказаться от этой мысли. Вся ваша шкала ценностей заключена между этими словами, всего двумя словами. И больше вы ничего не признаете.

– Может быть, вы разрешите мне сесть? – спросил Хирн, переминаясь с ноги на ногу.

– Да, пожалуйста. – Каммингс посмотрел на него и спросил абсолютно безразличным тоном: – Вы не обижаетесь, Роберт?

– Нет, больше не обижаюсь.

С запоздалой проницательностью Хирн неожиданно понял, что генералу это тоже кое-чего стоило – приказать ему встать. А вот чего именно – трудно было сказать. Во время всего этого разговора Хирн, по существу, оборонялся, взвешивал каждое слово, а вовсе не свободно выражал свои мысли. Но неожиданно он понял, что и генерал был точно в таком же положении.

– У вас, как реакционера, большое будущее, – сказал Каммингс. – А вот моя беда в том, что на моей стороне нет ни одного порядочного мыслителя. Я – феномен и поэтому чувствую себя одиноким.

«Между нами всегда существует какая-то неопределенная напряженность, – подумал Хирн. – Его и мои слова и мысли всплывают на поверхность, как бы преодолевая плотный противодействующий масляный покров».

– Вы глупец, если не понимаете, что предстоящее столетие – это столетие реакционеров, которые будут царствовать, может быть, целое тысячелетие. Это, пожалуй, единственное из сказанного Гитлером, что нельзя назвать результатом стопроцентной истерии.

Через слегка приоткрытый вход в палатку виднелся почти весь штабной бивак: палатки, частично расположенные правильными рядами, а частично в хаотическом беспорядке, поблескивающая в лучах послеобеденного солнца расчищенная от растительности земля; сейчас лагерь казался почти безлюдным, потому что большую часть солдат отправили на работы.

Напряженность между ними создал генерал, и сам он ощущал ее так же, как Хирн. Он держался за Хирна. Но почему?.. На этот вопрос Хирн ответить не мог. Он не знал – почему. В то же время и сам Хирн не мог противиться необъяснимому магнетизму в генерале, магнетизму, который исходил от всего, что сопутствовало воле и власти этого человека. Хирну приходилось встречать людей, которые были не менее умны, чем генерал; он даже знал одного-двух, которые были более мудрыми и проницательными. Но вся разница в том, что эти люди не были активными деятелями, или результаты их действий не были очевидными, или действовали они в слишком сложных условиях – условиях поглощающего вакуума американской жизни. Генерала можно было бы вообще не считать умным, если бы не тот факт, что здесь, на острове, он управлял буквально всем и всеми. Поэтому все, что он говорил, звучало весьма убедительно и обоснованно. Пока Хирн оставался с ним, он мог наблюдать весь процесс от зарождения мысли до осязаемых и непосредственных результатов на следующий день или в следующем месяце. Возможность наблюдать такой процесс – редкость, в прошлом у Хирна ничего такого не было. Это его интриговало и увлекало.

– Заметьте, Роберт, мы живем в средние века новой эры, находимся на пороге возрождения безраздельной власти. Сейчас я выполняю сравнительно изолированную функцию: я, по существу, не более чем главный монах, так сказать, настоятель в своем маленьком монастыре.

Каммингс долго говорил в том же духе.

«Ну и чудовище этот Каммингс», – подумал о нем Хирн.


ХОР. Очередь к солдатской кухне.

Палатка-кухня расположена на низком обрыве, с которого хорошо видны песчаный берег и море. Перед входом в палатку широкая и низкая скамейка, на которой расставлены четыре или пять кастрюль и противней с едой. К скамейке тянется весьма нестройная очередь солдат. Подходя, каждый из них протягивает раскрытый котелок и алюминиевую тарелку. Подходит очередь Реда, Галлахера, Брауна и Уилсона. Приблизившись к скамейке, они демонстративно нюхают главное блюдо, вываленное в большой квадратный противень. На сегодня – консервированное мясо со слегка подогретыми тушеными овощами. Второй повар, вечно хмурый краснолицый парень с большой лысиной, кладет в каждую тарелку приличную порцию мяса и овощей.

Ред. Что это за дерьмо?

Повар. Собрали из-под хвоста козы. А ты думал – что тебе дадут?

Ред. О'кей, я просто подумал, здесь что-нибудь такое, что нельзя есть.

(Общий хохот.)

Повар. Давайте, давайте, двигайтесь повеселее, пока я вам кишки не выпустил.

Ред (показывая на место ниже пояса). На-ка вот, выкуси.

Галлахер. Опять это проклятое варево.

Повар (кричит в сторону других поваров и дежурных по кухне).

Эй, ребята, рядовой Галлахер недоволен!

Дежурный по кухне. Пошли его в офицерскую столовую!

Галлахер. Тогда хоть добавь по крайней мере!

Повар. Порции определены на научной основе. Давай-давай, проходи!

Галлахер. Скупердяй ты, вот что я тебе скажу.

Повар. Ладно, ладно, проваливай!

(Галлахер проходит.)

Браун. Слушай, ты самый лучший парень во всей дивизий.

Повар. Выпрашиваешь побольше мяса? Проваливай, не получишь. Мяса нет.

Браун. Ты самый никудышный парень во всей дивизии.

Повар (поворачиваясь к другим поварам). Смирно! Сержант Браун производит смотр.

Браун. Вольно, вольно, продолжайте работать.

(Браун отходит от скамейки.)

Уилсон. Надоело одно и то же! Неужели вы не способны приготовить эту тушенку по-другому?

Повар. Когда от нее идет пар – она варится, а как только пойдет дым – значит, готова. У нас такой рецепт.

Уилсон (хихикая). Специалисты!

Повар. Давай, давай, проходи, не задерживай других.

(Очередь продолжает медленно продвигаться.)


4.

К концу первого месяца кампании войска первого эшелона продвинулись на юг до основания полуострова. Дальше в обе стороны простирался собственно остров, а приблизительно в пяти милях южнее параллельно побережью тянулся горный хребет Ватамаи.

Оборонительный рубеж генерала Тойяку находился слева от полуострова и представлял собой сравнительно прямую линию, проходившую от подножия гор до уреза воды на берегу. Как выразился генерал Каммингс перед сотрудниками своего штаба, он должен был теперь «свернуть с широкого проспекта полуострова влево – в узкую улицу с огромной заводской стеной справа, кюветом слева (море) и войсками Тойяку в центре».

Каммингс блестяще развернул наступающие войска влево. А сделать это было нелегко. Ему пришлось развернуть свою стабилизировавшуюся наконец линию фронта на девяносто градусов влево. Для этого надо было, чтобы роты на левом фланге, упиравшиеся в море, продвинулись вперед приблизительно на полмили, в то время как роты на правом фланге прошли бы за то же время шестимильный путь по джунглям, постоянно рискуя быть атакованными частями противника.

У генерала было два альтернативных плана. Более безопасный план состоял в том, чтобы направить правофланговый батальон в глубь острова, поставив ему задачу дойти до подножия горного хребта. Временная линия фронта в этом случае могла бы пройти по диагонали, и тогда правый фланг должен был бы, не отрываясь от подножия хребта, медленно продвигаться влево, до тех пор, пока не оказался бы перед оборонительным рубежом генерала Тойяку, но на это ушло бы несколько дней, возможно даже целая неделя, особенно если противник стал бы оказывать существенное противодействие. Второй вариант, куда более опасный, чем первый, состоял в том, чтобы направить правофланговые части к тому месту у подножия горного хребта, на которое опирался левый фланг оборонительного рубежа генерала Тойяку. Следуя этому плану, всю линию фронта представлялось возможным развернуть в течение одного дня. Однако этот второй вариант был связан с огромным риском. Тойяку, несомненно, держал бы в готовности части для прорыва фронта наступающих войск и захвата их в клещи. В течение всего дня разворачивания линии фронта влево правый фланг войск генерала Каммингса оставался бы незащищенным и, следовательно, весьма уязвимым. Тем не менее Каммингс пошел на риск и воспользовался второй возможностью. В день операции он снял один батальон солдат со строительства дороги и держал его в резерве. Командирам правофланговых рот он поставил задачу: продвигаться через джунгли, не заботясь о своих флангах и тылах; главным для них было совершить днем шестимильный марш через «ничейную» территорию и создать к исходу дня оборонительные позиции у подножия горного хребта на расстоянии мили от передовых постов генерала Тойяку.

Предположения генерала Каммингса оправдались. Тойяку выслал роту своих войск для охвата разворачивающегося фланга, но эта рота была встречена резервным батальоном и почти полностью окружена, В течение нескольких дней позади продвинувшихся частей дивизии Каммингса в джунглях происходили чрезвычайно ожесточенные и запутанные боевые столкновения с отдельными группами просочившейся в тыл роты Тойяку, однако вскоре, за исключением нескольких уцелевших и скрывавшихся солдат, все эти группы были уничтожены. В тылу, правда, все еще оставалось несколько японских снайперов, а на путях доставки снаряжения и имущества американцы попали в одну или две засады противника, но все это были мелкие стычки, и Каммингс не придавал им особого значения. После маневра с поворотом линии фронта на девяносто градусов Каммингс был слишком занят созданием новой линии. В течение первых двух дней солдаты передовых частей прокладывали через джунгли новые тропы, возводили ряды проволочного заграждения, расчищали в джунглях секторы обстрела и налаживали телефонную связь с флангами и тылом. Несколько предпринятых японцами тактических контратак успеха не имели, и Каммингс также не придавал им особого значения. Прошло четыре дня, а затем и пятый.

Позиции частей генерала Каммингса с каждым днем укреплялись, дорога к линии фронта прокладывалась все быстрее и быстрее. Каммингс понимал, что на доведение дороги к самой линии фронта потребуется еще по меньшей мере две недели и войскам поэтому нужно пока лишь укреплять свои оборонительные позиции. Тойяку мог в любое время предпринять крупную контратаку, и к этому нельзя было не готовиться.

Тем временем Каммингс решил переместить вперед свой штабной бивак. С момента высадки оперативная группа дивизии продвинулась вперед почти на двадцать пять миль, и радиосвязь с передовыми частями становилась теперь ненадежной, а запасы телефонных проводов подходили к концу. Каммингс перенес штабной бивак на пятнадцать миль в глубь полуострова, разместив его в кокосовой роще недалеко от проложенной дороги. По сравнению с прежним биваком, раскинутым в роще на берегу, здесь было намного хуже. Подразделениям штабной роты полка пришлось потратить несколько дней на расчистку кустов между кокосовыми деревьями, на возведение проволочного заграждения, рытье новых отхожих мест, окопчиков и установку палаток. Но и после всего этого новый бивак не стал лучше первого. Здесь было намного жарче, через окружающие джунгли сюда просачивалось лишь слабое дуновение морского бриза. Зато за пределами овального периметра бивака, образуемого колючей проволокой, через джунгли бежал небольшой ручей, поэтому солдаты имели возможность помыться, не совершая для этого длинных переходов.

Несколько позже генерал Каммингс приказал роте обслуживания 460-го полка расположиться биваком с другой стороны дороги. Он знал, что, если только не произойдет катастрофического отступления, штабной бивак не придется перемещать до самого конца кампании на Анопопее. И поэтому медленно, насколько позволяла обстановка и время, Каммингс начал обосновываться здесь на более длительное время. Для офицеров построили полевой душ, установили палатки для столовой и для канцелярий штаба дивизии. Каждое утро производилась дальнейшая расчистка и выравнивание территории бивака, прокладывались дорожки из гравия, а в том месте, где дорога из бивака соединялась с основной дорожной магистралью полуострова, подразделение объединенного автопарка дивизии проложило даже дренажную трубу, использовав для нее пустые бочки из-под бензина.

Все эти сооружения и усовершенствования были для Каммингса сплошной цепью удовольствий. Сколько бы ему ни приходилось наблюдать за работами, он всегда испытывал при этом приятное чувство удовлетворения. По прошествии недели после осуществления маневра по разворачиванию линии фронта на девяносто градусов влево Каммингс чувствовал себя так, как будто он построил здесь небольшой поселок. С утра до вечера на территории бивака не прекращалась активная деятельность по созданию лучших условий для жизни и работы солдат и офицеров; по дорогам в разных направлениях сновали грузовики и различные специальные машины дивизионного автопарка. В роте обслуживания, расположившейся с другой стороны дороги, начали действовать ремонтные мастерские, и Каммингс с удовольствием прислушивался к рокоту моторов и режущему слух скрежету различных механизмов. Территорию штабного бивака расширили в несколько раз, и теперь огороженный колючей проволокой эллипс имел в длину почти двести ярдов, а ширина его составляла не менее ста ярдов. Здесь было установлено более ста двухместных и десяток пирамидальных палаток, несколько палаток, рассчитанных на целое отделение, двенадцать офицерских палаток, сооружены три уборные, две полевые кухни, в бивачном автопарке имелось более сорока грузовых машин и джипов, и все это обслуживалось почти тремя сотнями солдат и офицеров.

Разведывательный взвод представлял собой едва заметную часть всей этой организации. С пятью вновь назначенными солдатами в нем теперь было четырнадцать человек, разместившихся в семи двухместных палатках, установленных по периметру бивака на расстоянии десяти ярдов друг от друга. Ночью во взводе постоянно бодрствовали два человека, дежурившие у пулеметов, нацеленных через проволочное заграждение в джунгли. Днем границы бивака фактически не охранялись, и у палаток разведывательного взвода оставался только один человек, а остальные отправлялись на работы по прокладке дорожной магистрали. После высадки прошло уже пять недель, и, если не считать нескольких выходов на патрулирование в районе нового бивака, разведывательный взвод ни в каких боевых действиях не участвовал. Приближался сезон дождей, с каждым днем становилось все жарче и жарче, а работать на дороге все труднее и труднее. После недельного пребывания на новом биваке многие солдаты взвода, включая некоторых ветеранов операции на Моутэми, предпочитали бы дойти в бой, чем мучиться на дорожных работах.

После ужина Ред вымыл посуду и направился в палатку Уилсона и Галлахера. Сегодня с самого утра было очень жарко и душно, еще невыносимее, чем в предшествовавшие дни и вечера. Ред чувствовал себя отвратительно. Как и все предыдущие дни, разведывательный взвод работал на дороге.

Растянувшись на койках, Галлахер и Уилсон молча курили.

– Ну что скажешь, Ред? – спросил Уилсон, лениво растягивая каждое слово.

Ред вытер вспотевший лоб.

– Ох этот Вайман! И с таким бойскаутом, как Толио, жить в одной палатке хорошего было мало, но этот мальчишка Вайман... – Ред звонко шмыгнул носом. – На заморские театры скоро, наверное, будут посылать грудничков.

– Да... С тех пор как нам дали новичков, взвод уже не тот, – пожаловался Уилсон. Он вздохнул и вытер вспотевший подбородок рукавом своего комбинезона. – Кажется, собирается дождь, – добавил он лениво.

– Опять, черт возьми, будет все мокрое, – недовольно проворчал Галлахер.

Небо на востоке потемнело от полосы дождя, а северную и южную части заволакивали свинцовые грозовые тучи. Воздух был каким-то тяжелым, наполнившимся влагой. Даже кокосовые деревья и те, казалось, набухли, листья с них медленно опадали на свежевскопанную землю на территории бивака.

– Эту построенную нами бревенчатую дорогу наверняка смоет, – сказал Галлахер.

Ред окинул взглядом территорию бивака и нахмурился. Полотна на палатках обвисли и казались темными и мрачными, хотя все еще освещались тусклыми красноватыми лучами заходящего солнца.

– Ну и хер с ней, лишь бы нам задницы не намочило, – заметил Ред.

Он поразмыслил немного, стоит ли ему возвращаться в свою палатку, чтобы углубить дождевые стоки вокруг нее, так как их почти полностью затопило во время ливневого дождя вчера вечером, но, пожав плечами, отказался от этой идеи. Пора и Вайману научиться делать это. Он согнулся и нырнул в узкий проход в палатке к Галлахеру и Уилсону. Их палатка была установлена на хорошо расчищенной и ровной площадке глубиной около двух футов и приблизительно равной двуспальной кровати. Уилсон и Галлахер спали в ней, постелив на землю два своих одеяла. Верх палатки поддерживался бамбуковой распоркой, упиравшейся своими концами в две вертикальные стойки. На эту конструкцию были натянуты две соединенные вместе плащ-накидки, края которых прикреплялись к вбитым в землю колышкам. Не ударяясь головой о распорку, в палатке можно было стоять только на коленях, во весь же рост в ней не смог бы стоять даже восьмилетний ребенок. Снаружи палатка возвышалась над землей не более чем на два фута. Такими же были почти все двухместные солдатские палатки в биваке.

Ред улегся между Галлахером и Уилсоном и уставился на видневшийся через верх палатки темный треугольник неба и джунглей. Уилсон и Галлахер очистили площадку для палатки по своему небольшому росту, длинные ноги Реда не помещались в ней, и поэтому ступни его повисли над дождевой канавкой у входа в палатку. Когда шел сильный дождь, в этой канавке, которая была глубже всех других, скапливалась вода, а сейчас в ней все еще была жидкая грязь от вчерашнего дождя.

– В следующий раз, когда будете ставить палатку, расчищайте для нее такую площадку, чтобы на ней мог поместиться настоящий мужчина, – сказал Ред, громко смеясь.

– Если тебе не нравится наша палатка, проваливай отсюда к чертовой матери, – проворчал Галлахер.

– Это такое твое бостонское гостеприимство? – спросил Ред.

– Да, у нас места для всяких бродяг нет. – При тусклом освещении красно-фиолетовые прыщи и угри на лице Галлахера казались разбухшими, нарывающими.

– Единственное, что может быть хуже проклятых янки, так это бостонцы, – сказал, смеясь, Уилсон.

– А тебя в Бостон-то и не пустят, ты ведь всю жизнь ходил босиком! – ответил Галлахер, шмыгнув носом. Закурив сигарету, он повернулся на живот. – Если хочешь попасть на север, надо уметь читать и писать, – добавил он гордо.

Уилсона это немного задело.

– Слушай! – сказал он с обидой. – Я, может быть, не сумею хорошо прочитать что-нибудь, но зато я в любой вещи могу разобраться, если захочу, в любом механизме, – Ему вспомнился случай, когда Вилли Перкинс первым в городе приобрел стиральную машину и она отказала в работе. Уилсон тогда разобрал ее до последнего винтика, наладил и собрал. – Разберу и налажу. – Он снял свои запотевшие очки и вытер их кончиком носового платка. – Вот, я помню, у одного парня в нашем городе был английский велосипед. Американские, видите ли, для него были недостаточно хороши. И вот он потерял какой-то шариковый подшипник, а достать его было негде. И что ты думаешь? Я взял американский шариковый подшипник и подогнал его к этому велосипеду. – Он ткнул толстым пальцем в сторону Галлахера и добавил: – И ты знаешь, после того как я наладил его, колесо велосипеда стало крутиться лучше, чем раньше, ясно?

– Подумаешь, какое дело, – презрительно отозвался Галлахер, снова шмыгнув носом. – В Бостоне можно приобрести какой угодно подшипник.

– Человек только тогда чего-нибудь стоит, – не унимался Уилсон, – когда он может найти выход из любого затруднительного положения, когда может обойтись, если чего-то у него нет.

– Ха-ха-ха! – расхохотался Ред. – Хотел бы я посмотреть, как бы ты обошелся, например, без девочек.

Уилсон и Галлахер тоже рассмеялись.

– Это уж относится к тому, без чего человек никогда не обходится, – согласился Уилсон сквозь смех.

– В Бостоне, – сказал Галлахер, – если кто-нибудь из друзей найдет подходящую девочку, он всегда поделится.

Произнеся это, Галлахер сразу же покраснел. Он вспомнил свои исповеди священнику Хогану. Он всегда почему-то на исповеди забывал все плохое, что делал или говорил. Всякий раз, направляясь к отцу Хогану, Галлахер пытался припомнить свои грехи, но из этого ничего не получалось, он никогда не мог вспомнить за собой ничего плохого. Придя к священнику, он говорил только: «Грешен, отец мой, в богохульстве».

«И Мэри меня так мало знает», – подумал Галлахер. Она не знала даже, как он ругается нецензурными словами. Но это ведь просто дурная привычка, которую он усвоил в армии. Правда, он ругался и раньше, когда входил в шайку, но это не в счет. Тогда он был совсем еще мальчишкой. А в присутствии женщин он никогда не ругался.

Галлахер начал вспоминать о шайке. Какие это были хорошие ребята! Было время, когда они распространяли памфлеты и агитировали таким образом за то, чтобы в Роксбери был выбран Маккарти. Позднее Маккарти даже упомянул в своей речи, что победил на выборах благодаря преданности своих помощников.

А еще было время, когда они совершили рейд в Дорчестер и кое-чему научили этих евреев. Они подошли к одному мальчишке лет одиннадцати, когда тот возвращался из школы, окружили его, а Уайти Лайдон спросил: «Ты кто такой, черт возьми?» Мальчишка задрожал от испуга и ответил: «Я не знаю». «Пархатый, вот ты кто», – сказал ему Уайти. Он схватил мальчишку за ворот рубашки и еще раз спросил: «Ну, теперь кто ты?» «Пархатый», – ответил мальчишка, едва сдерживая слезы. «Хорошо, – сказал Лайдон, – теперь повтори по слогам, кто ты?» «Я... я пар-ха-тый», – заикаясь, молвил тот.

Ну и смеху тогда было. Онемевший от страха парень так испугался, что, должно быть, наложил в штаны. Ох уж эти евреи...

Галлахер вспомнил, как Лайдон выбился в полицейские. Вот парню подвалила удача! Если бы Галлахеру немного повезло, он бы тоже мог получить такое место. За всю работу, которую он выполнял в свободное время для организации демократов, он не получил для себя абсолютно никакой выгоды. Почему? Он мечтал делать большие дела. Он мог бы даже поступить на работу в почтовое отделение, если бы не этот олдермен Шапиро и его сопливый племянник Эйби... или, кажется, Джеки. Галлахера охватило чувство обиды. Всегда ему в жизни что-нибудь да мешало. Почувствовав нараставшее негодование, он вспомнил о новичках-евреях во взводе.

– А ведь к нам во взвод прислали двух задрипанных еврейчиков.

_ Да, – отозвался Ред. Он знал, что Галлахер сейчас начнет одну из своих скучных и длинных тирад. Чтобы хоть как-то предупредить это, он добавил: – Но они, по-моему, ничем не хуже нас.

– Они побыли у нас всего одну неделю, а уже загадили весь взвод, – сказал Галлахер, повернувшись к Реду.

– Не знаю, – проворчал Уилсон, – этот Рот, конечно, так себе, а другой, Гольдстейн... или Гольдберг, или как там его фамилия... он вроде парень ничего. Я сегодня работал с ним вместе, и мы разговорились, как лучше всего укладывать бревенчатую дорогу.

– Оба они у меня не вызывают доверия, – сказал Галлахер сердито.

Ред зевнул и подобрал ноги.

– Начинается дождь, – сказал он. На палатку начали с шумом падать крупные дождевые капли. Небо сразу стало необычайно мрачным, как будто его кто-то закрыл освещаемым с другой стороны свинцово-зеленым стеклом. – Ох и сильный ливень будет, – продолжал Ред, устраиваясь поудобнее. – А у вас хорошо закреплена палатка? – поинтересовался он.

– Я думаю – да, – отозвался Уилсон.

Мимо палатки пробежал какой-то солдат. Шлепающий звук его ботинок привел Реда в дурное настроение: по этому звуку сразу можно было догадаться, что человек спешит укрыться от надвигающейся грозы. Ред глубоко вздохнул.

– Вся моя жизнь складывается так, что приходится вечно ходить с мокрой задницей, – недовольно пробормотал он.

– А вы знаете, – оживленно заметил Уилсон, – Стэнли уже задирает нос, хотя его только подали на капрала. Я слышал, как он рассказывал одному новичку о высадке на Моутэми: «Ну и жаркий был бой!» – Уилсон весело захихикал. – Я был счастлив услышать, что Стэнли так думает, потому что сам я как-то не решил, жаркий это был бой или нет.

Галлахер звучно сплюнул.

– Плевал я на этого Стэнли, – сказал он.

– Я тоже, – заметил Ред.

Галлахер и Уилсон все еще считали, что Ред побоялся драться со Стэнли. «Ну и черт с ними», – подумал Ред. Когда он услышал, что Стэнли собираются произвести в капралы, он пренебрежительно рассмеялся, но потом подумал, что все правильно, Стэнли только для этого и годится. «Подлипалы могут пробраться куда угодно», – подумал он.

Однако в действительности все это было не так уж просто.

Ред почувствовал неожиданно, что ему очень хочется, чтобы выбор при назначении капрала пал на него. Он чуть было не рассмеялся вслух при этой мысли и тут же почувствовал горечь обиды из-за того, что все время открывал в себе что-то новое. «Это армия сделала меня таким, – подумал он. – Старая история: сначала они запугивают тебя, а потом дают нашивки». Он отказался бы, даже если его попросили бы. Зато какое это было бы удовольствие – отказаться.

Где-то рядом сверкнула молния, а через несколько секунд раскатисто загрохотал гром, казалось, прямо над головой.

– Ой, ребята, это где-то близко, – заметил Уилсон.

Небо теперь стало угрожающе темным и мрачным. Ред снова лег на спину. Он все время отказывался от лычек, а теперь... Он несколько раз постучал себя рукой по груди, медленно, – с печальным выражением лица. Всю свою жизнь он прожил налегке, все его пожитки укладывались в одном рюкзаке. «Чем больше у человека вещей, тем больше ему их надо, чтобы жить сносно». Ред всегда придерживался этой аксиомы, но сейчас эта мысль не приносила большого утешения. Силы его были на исходе. Слишком долго ему пришлось жить в одиночестве.

– Начинается дождь, – сказал Галлахер.

Все палатки бивака начало трясти от резких порывов ветра.

Сначала полоса дождя охватывала бивак медленно, можно было различить удары отдельных крупных капель по прорезиненному полотну, потом дождь усилился, и удары капель слились в непрерывный звуковой поток, как будто шел уже не дождь, а сильнейший град. Полотна палаток прогибались, словно наполняемые ветром паруса. Где-то недалеко несколько раз подряд прогремели раскаты грома, а потом свинцовая грозовая туча над биваком неожиданно прорвалась, и хлынул ливень.

Гроза обещала быть особенно сильной.

Приподнявшись, Уилсон ухватился руками за распорку палатки, чтобы испытать ее прочность.

– Вот черт! – выругался он. – Такой ветер может снести не только палатку, но и голову.

Высокую траву и мелкий кустарник за пределами огражденной территории прибило дождем и ветром так, как будто по ним только что прошло большое стадо диких зверей. Раздвинув входную щель, Уилсон высунул голову из палатки. Рассмотреть что-нибудь через пелену проливного дождя было невозможно, ветер дул с необыкновенной силой. За какую-нибудь секунду голова намокла так, как будто Удлсон только что вынырнул из воды. Через все швы и щели палатки стекала вода, она хлестала, подобно волне прибоя, через вход, и избавиться от нее не было никакой возможности.

Дождевые стоки вокруг палатки быстро наполнились водой, и ручейки из них побежали к расстеленным одеялам. Галлахеру пришлось поспешно свернуть их в узел, и все трое присели на корточки под колыхавшиеся края плащ-палатки, пытаясь удержать их на месте и не намочить при этом ноги в скапливавшейся в углублении воде. Однако сохранить ноги сухими никому не удалось. За пределами палатки вода образовывала быстро расширявшиеся лужи, от которых во все стороны, словно щупальца огромного спрута, растекались охватывавшие землю ручьи.

– Проклятая жизнь! – проворчал Уилсон.

Гольдстейн и Риджес промокли насквозь. Когда начал дуть порывистый ветер и пошел дождь, они выскочили из палатки, чтобы укрепить колышки. Гольдстейн запихал одеяла в резиновый мешок своего рюкзака и, опустившись на колени, залез обратно в палатку, пытаясь не дать ветру свалить ее.

– Просто вырывает из рук! – крикнул он.

Риджес лишь кивнул головой. На его унылом лице задержалось множество капелек дождя, а прямые песочного цвета волосы прилипли к голове.

– Тут ничего уже не сделаешь, придется только ждать! – крикнул он Гольдстейну.

Его слова отнесло ветром, и Гольдстейн услышал только одно из них – «ждать». Он старался удержать палатку весом своего тела, схватившись руками за верхнюю распорку, но порывы ветра были настолько сильны, что распорка просто вырывалась из рук. Гольдстейн так промок, что его зеленый комбинезон казался черным. «На дне океана, наверное, вот так же», – подумал он. То, что сейчас происходило здесь, на земле, очень походило на подземные бури, о которых Гольдстейн читал когда-то. Несмотря на благоговейный страх перед стихией и необходимость удерживать палатку, Гольдстейн наблюдал за ураганом с захватывающим интересом. «Возможно, на земле происходило нечто подобное, когда она начала остывать», – подумал он и почувствовал сильное возбуждение, как будто являлся очевидцем сотворения мира. Конечно, думать о палатке в такой момент было глупо, но что поделаешь. Он был уверен, что палатка выдержит и устоит на месте; колышки были забиты на целых три фута, а почва глинистая и должна держать их крепко.

Если бы он только знал, что предстоит такая буря, то построил бы такое укрытие, которое выдержало бы любое испытание, а он лежал бы себе под ним совершенно сухим и ни о чем не беспокоился бы. Гольдстейн сердился на Риджеса. Тот должен был бы сказать ему, какие здесь бывают бури, ведь он уже повидал много и мог бы приготовиться. Гольдстейн уже прикидывал, как он установит палатку в следующий раз. Его ботинки насквозь промокли, и он начал усиленно шевелить пальцами, чтобы согреть замерзшие ноги. «Простое действие, – подумал он. – Наверное, человек, который изобрел соковыжималку, испытал нечто подобное».

Риджес наблюдал за бурей со страхом и покорностью. «Разверзлись хляби небесные», – думал он. Под порывами ветра джунгли пришли в беспокойное движение, а свинцово-зеленое небо расцветило их ярчайшими, сверкающими оттенками зеленого, так что Риджесу виделись райские кущи. Ему казалось, что все вокруг ожило и пришло в движение: и джунгли и окрасившаяся в грязно-золотистый цвет земля. Он со страхом продолжал смотреть на фантастически зеленые джунгли и оранжево-коричневую землю, лихорадочно пульсировавшую, как будто дождь наносил ей огромные рваные раны. Стихия пугала Риджеса.

«Господь бог дает, он же и берет назад», – мрачно подумал он.

Бури и штормы занимали особое место в его жизни; сначала он боялся их, потом научился мириться с их неизбежностью и принимать как должное. Ему вспомнилось красное морщинистое лицо отца с печальными и спокойными голубыми глазами. «Знаешь, сынок, – говорил он бывало, – человек работает, трудится всю жизнь, поливает землю своим потом, чтобы она кормила его. И вот работа вся сделана, но, если господу богу угодно, он может ниспослать бурю, и все труды пропадут даром». Риджес усвоил это лучше, чем что-либо.

Всю свою жизнь он и его отец трудились на бесплодной земле, боролись с разными вредными насекомыми и паразитами, обрабатывали свое поле при помощи единственного состарившегося мула, и очень часто все их труды пропадали в результате какой-нибудь одной черной ночи.

Риджес помог Гольдстейну закрепить колышки попрочнее просто потому, что соседу надо помогать, когда тот нуждается в этом. Риджес считал, что человек, с которым ты спишь в одной палатке, даже если он посторонний для тебя человек, все же является твоим соседом и ему надо помочь. В душе же Риджес считал, что попытки закрепить палатку бесполезны. «Пути господни неисповедимы, – думал он, – и человек не должен испытывать бога». Если буря должна снести их палатку, значит, так тому и быть, и любые усилия удержать ее будут напрасными. Поскольку Риджес не знал, что в эту минуту дождь в Миссисипи не идет, он молился богу, чтобы дождь не испортил только что засеянные отцом поля и не лишил его урожая. «Ради всего святого, не заливай полей моего отца», – бормотал он себе под нос. Но даже произнося эти слова, Риджес ни на что не надеялся; он молился, чтобы доказать свое уважение к богу.

Порывистый вeтep, словно многоножевая коса, налетал на бивак и срезал с кокосовых деревьев большие ветви и листья, обрушивая на них град ударов дождевых капель. Гольдстейн и Риджес видели, как ветер подбросил вверх чью-то палатку, и она, хлопая своими полотнищами, как испуганная птица, пролетела мимо них.

– А интересно, что происходит сейчас там, на фронте? – громко крикнул Гольдстейн. Он неожиданно вспомнил, что на острове на расстоянии многих миль друг от друга в джунглях разбито множество других таких же биваков.

Риджес пожал плечами.

– Наверное, держатся, – громко ответил он на вопрос Гольдстейна.

Гольдстейна очень интересовало, как все выглядит там, дальше, в глубине острова. За неделю, с тех нор как его назначили в разведывательный взвод, он видел лишь небольшой участок дороги, которую они прокладывали на расстоянии одной-двух миль от бивака.

Сейчас он попробовал представить себе атаку, предпринимаемую во время этого урагана, и содрогнулся от ужаса. Гольдстейн с еще большей силой сжал руками распорку палатки, стараясь во что бы то ни стало удержать ее.

«Вполне возможно, – подумал он, – что японцы атакуют сейчас и наш бивак. Интересно, несет ли кто-нибудь караул у пулеметов?»

– Умный генерал обязательно использует такой момент для атаки, – сказал он вслух.

– Да, пожалуй, – тихо отозвался Риджес.

Ветер на какой-то момент стих, и их голоса казались какими-то приглушенными, как будто они разговаривали в церкви. Гольдстейн смог наконец разжать пальцы, удерживавшие распорку, и с радостью почувствовал, как отходят уставшие руки. «Кровообращение разгоняет вредные последствия перенапряжения мышц, – подумал он. – Может быть, буря уже совсем перестала?» Вырытое в земле углубление для палатки заполнилось жидкой грязью, и это заставило Гольдстейна задуматься над вопросом: как же они будут спать эту ночь? Его начала пробирать дрожь. Только теперь он почувствовал, что одежда на нем совершенно мокрая. Ветер подул с прежней силой, и их молчаливая напряженная борьба за сохранение палатки возобновилась. Гольдстейн чувствовал себя так, как будто он старался удержать дверь, которую с другой стороны пытался открыть более сильный человек. Он увидел, как ветер сорвал и унес еще две палатки, а их обитатели с криком побежали в поисках другого укрытия. Смеясь и проклиная все на свете, в палатку Гольдстейна и Риджеса ввалились Вайман и Толио.

Юношеское костлявое лицо Ваймана расплылось в широкой улыбке.

– Ну и ну! Вот это дождичек! – закричал он сквозь хохот. Лицо его выражало что-то среднее между веселым возбуждением и вопросительным недоумением, словно он не понимал – то ли это бедствие, то ли цирковое представление.

– А где твое имущество и оружие? – прокричал Гольдстейн.

– Потерял. Все сорвало ветром. Винтовка утонула в большой луже.

Гольдстейн посмотрел на свою винтовку. Она лежала на бровке у основания палатки, забрызганная водой и грязью. Он пожалел, что не завернул ее перед началом дождя в свою грязную рубаху.

«Я все еще новичок, – подумал он про себя, – бывалый солдат обязательно вспомнил бы о ней и не дал бы намокнуть».

С большого мясистого носа Толио капала вода.

– Вы думаете, ваша палатка выдержит? – крикнул он.

– Не знаю, – ответил Гольдстейн. – Колышки, я Думаю, выдержат.

Четверо солдат едва разместились в маленькой палатке, хотя и сидели на корточках. Риджес почувствовал, как его ноги все больше и больше покрывает жидкая грязь, и пожалел, что не снял ботинки. «При такой проклятой погоде их приходится больше сушить, чем носить», – подумал он. С верхней распорки и швов палатки начали скатываться обильные ручейки воды. Один из них стекал прямо на согнутые колени Риджеса. В промокшей одежде было так холодно, что вода казалась теплой. Риджес глубоко вздохнул.

Внезапно в палатку ворвался страшный порыв ветра, надул ее, как шар, верхняя распорка сломалась и разорвала полотно. Палатка рухнула на солдат, как мокрая простыня. В течение нескольких секунд, пока полотно не подхватил порыв ветра, они возились под ним, как слепые котята. Вайман не удержался на корточках и шлепнулся задницей в мокрую грязь. Он никак не мог освободиться от накрывшего его полотна палатки и долго смеялся над своей беспомощностью. «Я такой немощный, что не могу вырваться из бумажного кулька», – подумал он, и ему стало от этого еще смешнее.

– Эй, ребята, где вы? – крикнул он, но полотно палатки в этот момент снова подхватил порыв ветра, оно надулось, как парус, окончательно оторвалось и, крутясь и раскачиваясь, как клочок бумажки, полетело над биваком. На одном из колышков остался лишь небольшой рваный кусок полотна, и теперь он развевался, как обтрепанный ветром флаг.

Все четверо поднялись было на ноги, но ветер дул так сильно, что пришлось пригнуться к земле. На небольшом не закрытом тучами участке неба над горизонтом светило ярко-красное заходящее солнце, но оно казалось бесконечно далеким. Дождь теперь стал очень холодным, и все замерзли до дрожи. Почти все палатки бивака сорвало ветром; с трудом удерживая равновесие, по грязным лужам в поисках укрытия пробирались промокшие насквозь солдаты. Их движения казались со стороны нелепыми, как движения людей в кинокартине, которую прокручивают слишком быстро.

– Господи, я окончательно замерзаю! – крикнул Толио.

– Надо найти какое-нибудь укрытие! – прокричал Вайман. Он был весь перемазан грязью и дрожал от холода так, что у него не попадал зуб на зуб. – Ну и дождь, черт бы его взял! – выругался он с досадой.

По лужам и грязи, падая и снова вставая, они побежали к автогаражу, чтобы укрыться от дождя под машинами.

Толио падал больше всех, как будто он потерял какой-то необходимый для равновесия балласт, и ветер бросал его из стороны в сторону, как пушинку.

– Я забыл свою винтовку! – крикнул бежавший позади него Гольдстейн.

– А за каким чертом она тебе? – ответил Толио, обернувшись назад.

Гольдстейн попытался остановиться и бежать обратно, но навстречу ветру двигаться было невозможно. Они бежали почти рядом, но кричать приходилось так громко, как будто их разделяло расстояние не меньше мили.

«Целую неделю мы работали и приводили бивак в порядок, – с горечью подумал Гольдстейн. – Каждую свободную минуту сооружали что-нибудь новое, а теперь вот палатку снесло, вся одежда и бумага для писем насквозь промокли, винтовка, наверное, заржавела. Земля везде мокрая, спать будет негде, все разрушено». Он почувствовал возбуждение и даже своеобразную веселость, какую иногда испытывает человек, когда события заканчиваются катастрофой или бедствием.

Ветер буквально втолкнул Гольдстейна и Толио на площадку гаража. Под действием ветра они даже натолкнулись друг на друга и больно ушиблись. Гольдстейн не удержался на ногах и растянулся в жидкой грязи. Он с трудом поднялся и спрятался от ветра за одной из грузовых машин. Здесь собралась почти вся рота: часть солдат забралась в кузовы, остальные, прижавшись друг к другу, сидели под машинами. У той, к которой добрался Гольдстейн, находилось около двадцати солдат. Они дрожали и стучали зубами от леденяще-холодного дождя. Небо над ними казалось совершенно темной чашей, разрываемой раскатами грома и извергающей потоки воды. Гольдстейн видел перед собой только окрашенный в зеленое грузовик и теснившихся около него солдат в мокрых темно-зеленых комбинезонах.

– Господи! – громко произнес кто-то рядом с ним.

Толио попытался закурить сигарету, но она насквозь промокла и рассыпалась у него в руках еще до того, как он достал из непромокаемого мешочка спички. Он бросил сигарету на землю и видел, как она тотчас же расползлась в грязи. Хотя Толио уже промок насквозь, дождь все еще был для него настоящей мукой: каждая падающая на спину капля казалась холодным, вызывающим отвращение слизнем. Он повернулся к стоявшему рядом солдату и крикнул:

– Вашу палатку снесло?

– Ага, – весело ответил тот.

Толио стало от этого легче. Он почесал свой черный подбородок и неожиданно почувствовал дружескую близость и теплоту ко всем окружавшим его людям. «Все они хорошие ребята, хорошие американцы», – подумал он. Руки у него просто окоченели от холода; чтобы хоть немного согреться, он сунул их в просторные карманы своих рабочих брюк. Почти стемнело. За машиной, да еще под кокосовыми деревьями, лица окружающих солдат узнавать становилось все труднее. Охватившее Толио чувство усилилось, теперь к этому чувству прибавились грусть и нежность. Толио вспомнилось, как выглядела его жена, когда она однажды украшала рождественскую елку. По его полным щекам побежали слезы. На минуту или две он совершенно забыл о войне, о дожде и обо всем другом; он знал, что через какоето время придется думать и решать, как и где спать, но в этот момент он не помнил ни о чем, кроме дома и жены...

По территории бивака неуклюже, словно плывя по лужам грязной воды, проехал джип и остановился приблизительно в тридцати футах от них. Толио видел, как из него вылезли генерал Каммингс и еще два офицера. Он подтолкнул Реда локтем. Генерал был без головного убора, а его форма насквозь промокла, но он тем не менее улыбался.

Толио смотрел на Каммингса с интересом и почтением; он видел его несколько раз, но лишь издалека, а так близко – впервые.

– Солдаты! Эй, солдаты у машины! – крикнул генерал, приближаясь к ним. – Как чувствуете себя? Промокли? –

Толио засмеялся вместе с другими. Генерал тоже смеялся. – Ничего, ничего, – продолжал он, – вы ведь не сахарные.

Ветер несколько ослаб, и генерал уже не так громко сказал, обращаясь к сопровождавшим его майору и лейтенанту:

– Я думаю, что дождь вот-вот прекратится. Я только что разговаривал с Вашингтоном, друзья из военного министерства заверили меня, что дождь должен прекратиться.

Оба офицера громко рассмеялись. На лице Толио появилась широкая улыбка. «Генерал замечательный человек, пример всем офицерам», – подумал он.

– Теперь вот что, солдаты, – громко сказал генерал, – я не думаю, что в нашем биваке уцелела хоть одна палатка. Как только буря прекратится, мы попытаемся доставить с берега какое-то количество плащ-накидок, но некоторым из вас придется остаться мокрыми в течение всей ночи. Конечно, хорошего в этом мало, но что поделаешь. На линии фронта сейчас не все спокойно, и некоторым из вас, возможно, придется провести ночь в еще худших условиях. – Генерал сделал короткую паузу, посмотрел на все еще темное небо и добавил, подмигивая: – Я полагаю, среди вас нет таких, которые оставили свой пост, когда началась буря, а если и есть.... им надо стрелой вернуться на место, как только я уеду. – Послышался общий хохот. Поскольку проливной дождь прекратился, большая часть солдат роты подошла к автомашине, где находился генерал. – Я говорю серьезно, солдаты, – продолжал он. – Если судить по данным, которые мы получили до того, как связь вышла из строя, то, мне кажется, ночью здесь могут появиться японцы, поэтому вам надо быть начеку. Мы находимся на достаточном удалении от линии фронта, но не так уж далеко, чтобы здесь не мог появиться противник. – Сказав это, генерал улыбнулся, возвратился вместе с офицерами к своему джипу и уехал.

– Я так и знал, слишком долго все было спокойно, – заметил Ред, сплюнув на землю. – Два против одного, что они воспользуются сегодняшней бурей и неожиданно нападут на нас.

– Нечего было скулить, когда все было тихо, – сердито отозвался Уилсон. – Вечно эти новички рвутся в бой, но кое-кто из них теперь, наверное, притих.

– А этот генерал – хороший парень, – вмешался Толио.

– Хороших генералов на свете не бывает, – возразил Ред, еще раз сплюнув.

– Слушай, Ред, – горячо запротестовал Толио, – где ты еще найдешь такого генерала, который вот так разговаривал бы с солдатами? По-моему, он хороший человек.

– Он просто бьет на то, чтобы его любили, – не унимался Ред. – Мягко стелет, да жестко спать. За каким чертом он рассказывает нам о своих опасениях и заботах? Мне вполне хватает своих.

Толио глубоко вздохнул и замолчал. «Ох уж и любит этот Ред спорить», – решил он. Дождь совсем прекратился, и Толио подумал о том, что надо возвращаться к остаткам своей палатки. Мысль об этом была неприятной, но Толио не любил сидеть без дела, тем более теперь, когда прекратилась буря.

– Пошли, – предложил он, – можно еще как-нибудь устроиться поспать.

– Это бесполезно, – проворчал Ред. – Ночью нам придется не спать, а воевать с япошками.

С наступлением ночи снова стало душно.

Генерал Каммингс был очень обеспокоен. После того как джип выбрался с площадки гаража, генерал приказал

шоферу:

– Везите нас к штабной батарее сто пятьдесят первого. – Повернувшись затем к майору Даллесону и лейтенанту Хирну, неудобно разместившимся на заднем сиденье, он добавил: – Если батарея не имеет телефонной связи со вторым батальоном, нам придется пройти пешком, пока не наступил рассвет.

Джип проехал через проход в проволочном заграждении и свернул на дорогу, ведущую к линии фронта. Генерал рассматривал ее нахмурившись. На дороге было много жидкой грязи; чем дальше, тем ее становилось все больше и больше. Сейчас здесь было очень скользко, джип часто буксовал, и его бросало то в одну, то в другую сторону. Через несколько часов грязь загустеет, станет липкой как клей, и машины будут застревать и вязнуть в ней по самые ступицы. Генерал мрачно всматривался в джунгли по обеим сторонам дороги. В кювете лежало несколько разлагающихся трупов японских солдат. Генерал задержал дыхание. Каким бы привычным ни был этот зловонный запах, генерал не переносил его. Он отметил про себя, что нужно будет поторопиться с назначением похоронной команды для очистки дороги от трупов.

Близилась ночь, а с нею и угроза нападения. В темноте, сидя в медленно продвигавшемся вперед джипе, Каммннгс чувствовал себя как бы подвешенным в воздухе. Непрерывный гул работающего двигателя, никем не нарушаемое молчание и приглушенный шорох отяжелевшей от влаги растительности, казалось, приостановили все функции в его организме, кроме одной: усиленной абсорбирующей работы мозга. Отключившись от всего окружающего, Каммингс напряженно обдумывал прошедшие события и возможные последствия.

Буря с ливнем пронеслась над островом с удивительной быстротой, сразу после наступления японцев. За десять минут до начала проливного дождя Каммингс получил донесение из штаба второго батальона о том, что противник ведет интенсивный обстрел оборонительных позиций батальона. Затем телефонная связь прервалась из-за повреждений, причиненных штормовым ветром. Штаб Каммингса оказался в бездействии, радиосвязь вышла из строя. Генерал не имел никакого представления о положении дел на линии фронта.

К настоящему времени Хатчинс, возможно, уже отвел второй батальон назад. Японцы, продвигавшиеся вперед с безумным отчаянием, подхлестываемые бурей, могли прорвать американскую линию фронта во многих местах. В условиях, когда войска лишены связи и не получают никаких приказов из штаба, может произойти бог знает что. Если бы только у штабной батареи осталась связь с передовыми частями... Хорошо еще, что два дня назад Каммингс направил во второй батальон двенадцать танков. Сегодня, по такой дороге, они туда не прошли бы. Правда, по этой же причине они, возможно, вообще сегодня не смогут двигаться, но зато, если необходимо, опираясь на них, можно создать оборонительные позиции. Вполне возможно, что сейчас там творится невообразимый хаос. К завтрашнему дню вся линия фронта может превратиться в ряд изолированных друг от друга оборонительных пунктов. И генерал ничего не сможет предпринять, пока не будет установлена телефонная связь. Может произойти что угодно; через два дня он, возможно, окажется вынужденным отступить со своими частями туда, откуда начал разворачивать линию фронта влево.

Как только они доберутся до места, с которого возможна телефонная связь, генерал тотчас начнет отдавать распоряжения. Он перебирал в уме всех строевых офицеров, припоминал их индивидуальные особенности и отличительные черты характера, если таковые имелись, вспоминал об отдельных ротах и даже взводах. Будучи одаренным отличной памятью, он вспомнил множество подобных случаев в прошлом и четко представил себе численный состав подразделений; он хорошо знал, в каком месте на Анопопее находится каждое орудие, каждый толковый офицер или солдат. Все это вихрем пронеслось в его голове. Он был сейчас предельно собранным, его мозг сосредоточенно работал в главном направлении. Он был уверен, что, когда потребуется, предшествующий опыт и знания помогут ему правильно реагировать на события и принимать нужные решения. Если он будет внутренне собранным, интуиция его не подведет.

Однако наряду со всем этим Каммингс испытывал самое элементарное чувство злости. Прошедшая буря крайне расстроила его. Bpемя от времени генерала охватывало острое раздражение, и это мешало ему сосредоточиться на главном. «Не сообщить ни одного слова о такой буре, – недовольно ворчал он себе под нос. – Метеорологическая служба бездействует. Впрочем, в армии, наверное, знали о надвигавшемся шторме, но мне об этом не сообщили. Никакого предупреждения о плохой погоде, ни одного слова. Какую же они допустили ошибку! Или, может быть, это вовсе и не ошибка, а сделано намеренно? Может быть, кто-то пытается совать мне палки в колеса?»

В этот момент шофер резко повернул, двигатель заглох, и джип застрял в колее. Каммингс повернулся. Он готов был застрелить допустившего такую оплошность солдата, но сдержался и вместо этого пробормотал:

– Давай, давай, сынок, выбирайся отсюда, времени терять нельзя.

Водитель включил двигатель, нажал на газ, и, к счастью, машина не подвела. Они продолжали двигаться вперед.

Штабной бивак был совершенно разрушен. Это злило Каммингса больше всего. Его, конечно, очень беспокоила и угрожавшая дивизии опасность, но она была абстрактной. Беспорядок же, в котором он оставил бивак, действовал на него самым непосредственным образом. Генерала охватило чувство досады и глубокого огорчения, когда он вспомнил, как потоки воды размывали умощенные гравием дорожки, как ветер опрокинул, измазал в грязи и изорвал в клочья его палатку. Сколько труда затрачено впустую! Эти мысли вызвали у Каммингса новый прилив раздражения и гнева.

– Включи-ка лучше фары, сынок, – сказал он водителю, – а то мы будем добираться слишком долго.

Если поблизости находились снайперы, ехать с зажженными фарами было все равно что идти с горящей свечой через лес, полный разбойников. Генерал почувствовал приятное напряжение нервов. Опасность всегда действовала на него так, что он начинал остро ощущать важность своей деятельности.

– А вы, – обратился он к Хирну и Даллесону, – держите под прицелом обе стороны дороги.

Хирн и Даллесон просунули свои карабины в отверстия в бортах джипа и стали внимательно наблюдать за джунглями. С включенными фарами растительность казалась серебристой, более таинственной. Лейтенант Хирн нащупал магазин карабина, вынул его, проверил и снова вставил на место; крепко сжав оружие своими большими руками, он направил дуло на джунгли с той стороны дороги, где сидел. Настроение у Хирна было сейчас неважное, чувство подъема и возбуждения перемешалось с унынием и разочарованием. В конечном счете весь боевой порядок, все хорошо рассчитанные по времени маневры войск могут оказаться напрасными, линия фронта может теперь нарушиться и неожиданно принять любую форму. Тем временем их джип пробирается здесь, словно живой нерв в поисках какой-то мышцы или органа, которые можно было бы заставить действовать. Генерал Каммингс однажды сказал Хирну: «Я люблю хаос и неразбериху. Они напоминают мне лабораторную пробирку с беспорядочно движущимися реагентами перед образованием и выпадением кристаллов. Меня привлекает острота ощущений».

Хирн решил тогда, что это были всего-навсего слова из хорошо известной статьи. В действительности Каммингс не любил хаоса; точнее, он не любил его, если сам находился в такой «лабораторной пробирке». Хаос любят только люди, подобные ему, Хирну, которые фактически не имеют к такому хаосу никакого отношения. Тем не менее действиями Каммингса нельзя было не восхищаться.

Хирн вспомнил апатию, охватившую всех, когда буря начала стихать. Генерал Каммингс долго с печалью смотрел на свою забрызганную грязью походную койку, потом соскреб с одеяла кусок глины и начал мять ее, скатывая шарик. Эта буря буквально пришибла всех офицеров, генерал же не поддался ей, не потерял целеустремленности. Он произнес перед солдатами очень вежливую и очень сдержанную, но воодушевляющую речь как раз в тот момент, когда они только и думали о том, как бы поджать мокрые хвосты да спрятаться в каком-нибудь укрытии. Впрочем, удивительного в этом, пожалуй, ничего не было: генерал должен был как-то восстановить положение и проявить свою власть и авторитет.

И сейчас Каммингса можно было понять. По тону, каким говорил генерал, по ею вежливости Хирн чувствовал, что его мысли сосредоточены на одном: как восстановить положение на линии фронта, какие меры принять предстоящей ночью. Эти мысли делали Каммингса совершенно иным человеком, как бы превращали его в кончик нерва, настойчиво ищущего объект для действий.

Все это действовало на Хирна угнетающе, хотя в то же время вызывало и восхищение. Такая сосредоточенность мышления представлялась ему нечеловеческой и никак не укладывалась в рамки его собственного мышления. Держа карабин наготове, Хирн мрачно всматривался в бегущую навстречу серебристую полосу джунглей. Вполне возможно, что у следующего поворота дороги японцы установили пулемет, или, что еще вероятнее, там сидят в засаде несколько японских стрелков с автоматами. На повороте в джип может попасть сразу десяюк пуль, и тогда наступит конец всем неопределенным исканиям Хирна и всяческой неудовлетворенности. Вместе с ним может погибнуть человек, который мог бы стать гением, и такой перезревший дурень, как Даллесон, и молодой нервный водитель, возможно потенциальный фашист. Все это может произойти не далее, как на следующем повороте дороги.

Или наоборот – он, Хирн, может быть, убьет человека. Для этого потребуется только вскинуть карабин, прицелиться и нажать на спусковой крючок... В результате умрет какой-то человек, какой-то комплекс желаний и забот, а возможно, и хороших, добрых качеств.

Сделать это так же легко, как насаупить на какую-нибудь букашку.

Возможно, даже легче.

Так думал Хирн, и именно эти мысли порождали его дурное настроение. Все зависит от случая, ни в чем нельзя быть уверенным заранее. Солдаты были и там, на площадке гаража в штабном биваке, они есть и здесь, на дороге, и где-нибудь на огромном ничейном пространстве в джунглях. А где-нибудь еще, возможно, идет бой. Непрерывная артиллерийская канонада и стрельба из ручного оружия где-то в джунглях, возможно, ничего не значит, если, например, ведется неприцельный обстрел позиций, но возможно, что огонь этот сосредоточен теперь на скоплении людей в самом центре сражения. Ночь разделила войска на изолированные части, какими они, собственно, и являлись.

Хирн снова почувствовал, как на тесном заднем сиденье на него давит огромное тело Даллесона. Он выпрямился и слегка оттолкнулся от соседа. Вытащив из нагрудного кармана рубашки сигарету, Хирн начал искать спички.

– Лучше бы не курить, – проворчал Даллесон.

– Но ведь мы едем с включенными фарами, – возразил Хирн.

– Да, – неопределенно ответил Даллесон и замолчал.

Он несколько потеснился, но рассердился на Хирна за то, что тот занимает так много места, да еще и курит. Даллесон нервничал. Возможность того, что джип натолкнется на засаду противника, беспокоила Даллесона меньше всего. Если это произойдет, он вступит в бой хладнокровно и выполнит свой долг. Его беспокоило то, что генерал намеревался делать, когда прибудет на артиллерийскую батарею сто пятьдесят первого. Он чувствовал себя как плохой студент, которому предстояло сдавать экзамен по предмету, которого он совершенно не знал. Как начальник оперативного отделения штаба, Даллесон должен был бы знать обстановку не хуже генерала, если не лучше, но, не имея под рукой карт и документов, он не мог представить себе никакой обстановки. Генерал, возможно, вздумает положиться на его, Даллесона, знания при принятии решения, и это, несомненно, приведет к тяжелым последствиям. Он снова заерзал на сиденье, презрительно фыркнул на исходивший от Хирна сигаретный дым, наклонился вперед и заговорил, как он полагал, низким голосом, хотя в действительности его голос, как всегда, был только громким и неприятным:

– Я надеюсь, сэр, что, когда мы прибудем на батарею, там будет все в порядке.

– Да, я тоже надеюсь, – ответил генерал, прислушиваясь к жужжащему звуку вертевшихся в жидкой грязи колес джипа.

Громкий голос Даллесона явно раздражал его. Они ехали с включенными фарами десять минут, и чувство опасности у генерала уже ослабло. Теперь он начал снова беспокоиться. Если телефонной связи не будет, им придется проехать по грязи по меньшей мере еще полчаса, но и там связь, возможно, будет нарушена. А японцы, может быть, как раз в этот момент начинают прорываться.

Нет, связь должна быть. Без нее... без нее он окажется в положении шахматиста, которому в середине игры кто-то завязал глаза. Он может предположить, каким будет следующий ход противника, ответить на него, но следующий ход противника предугадать будет трудно, а чем дальше, тем труднее и труднее. Тогда сам он, возможно, сделает неверный, а может, даже и гибельный для себя ход.

Джип тем временем дошел до поворота дороги, и, когда водитель уже повернул, в лучах фар сверкнули изумленные глаза солдата позади пулемета, установленного в окопчике на обочине дороги.

Джип подъехал к солдату.

– Вы что, с ума сошли! – закричал он. – Почему вы едете по дороге с включенными фарами? – Увидев в машине генерала, солдат смутился и часто заморгал глазами. – Извините, сэр, – произнес он, резко изменив голос.

– Ничего, ничего, сынок, – ответил генерал улыбаясь. – Ты прав, это очень плохо, что я нарушаю свой же приказ.

Лицо солдата расплылось в ответной улыбке. Джип свернул с дороги на тропу, ведущую к биваку штабной батареи.

Кругом было темно, и генерал остановился на секунду, чтобы сориентироваться.

– Затемненная палатка вон там, – сказал он, показывая рукой, и три офицера, не произнося больше ни слова, спотыкаясь о корни и низко срезанные кусты, отправились сквозь темноту к предполагаемому месту палатки. На пути им встретился только один солдат.

Генерал распахнул свисавшие вниз входные клапаны палатки и, стараясь не касаться прилипшей к ним грязи, вошел в затемненный коридорчик. Палатку, по-видимому, сорвало ветром, она попала в грязь и затем снова была поставлена. Внутренние стенки были все еще мокрые и скользкие. В конце затемненного коридорчика генерал раздвинул другую пару входных клапанов и вошел в освещенную часть палатки. У стола сидели рядовой и капитан. Увидев вошедших, они вскочили и приняли стойку «смирно».

– Сэр?.. – вопросительно произнес капитан.

Генерал недовольно принюхивался. Воздух в палатке был очень сырой и спертый. На лбу генерала уже показались капельки пота.

– А где полковник Маклеод? – спросил Каммингс.

– Я сейчас найду его, сэр, – ответил капитан и хотел было уже отправиться.

– Нет, нет, подождите, – остановил его генерал. – Скажите, есть ли отсюда телефонная связь со вторым батальоном?

– Да, есть, сэр.

На лице генерала отразилось явное облегчение.

– Свяжите меня со вторым батальоном, пожалуйста, – попросил он, закуривая сигарету и улыбаясь лейтенанту Хирну.

Капитан снял трубку с полевого телефона и повернул его ручку три раза.

– Мы связываемся с ним через вторую батарею, сэр, – сказал он, как бы оправдываясь.

– Я знаю, – произнес генерал отрывисто. Пояснение капитана вызывало у него явное раздражение, ибо не существовало ни одного аспекта организации или ведения дивизией операций, который не был бы известен ему.

Через минуту-две капитан передал генералу телефонную трубку.

– На проводе второй батальон, сэр, – доложил он.

– Дайте мне «Самсона»! – крикнул генерал в трубку, используя кодовое имя подполковника Хатчинса. – «Самсон», говорит «Кэмел», – продолжал он, – я звоню вам от «Пайвота Реда». Что там у вас происходит? Имеете ли связь с «Парагоном Уайтом» и «Парагоном Блю»?

– Говорит «Самсон». Связь с ними есть. – Голос был едва слышен, в трубке что-то скрипело и щелкало.

– Короткое замыкание, – недовольно проворчал генерал.

– Мы несколько раз пытались связаться с вами, – продолжал Хатчинс. – Мы отразили атаку на «Парагона Уайта» «би» и «си» и на «Парагона Реда» "и" и «джи». – Он назвал далее координаты. – Лично я думаю, что это была разведка боем и сегодня ночью они попытаются атаковать еще.

– Да, да, – медленно ответил Каммингс. Он взвешивал возможности. Надо будет выделить подкрепление. Первый батальон 459-го пехотного полка, который он держал в резерве и использовал на дорожных работах, можно перебросить в течение двух часов, но необходимо оставить в резерве хотя бы одну роту с приданным ей взводом. Однако противник может начать атаку еще раньше. Генерал подумал несколько секунд и решил перебросить из первого батальона только две роты, а оставшиеся две приберечь для прикрытия отступления, если оно окажется неизбежным. Кроме того, можно будет использовать все свободные взводы из штабных подразделений и рот обслуживания. Генерал посмотрел на часы: было уже восемь вечера.

– "Самсон!" – снова крикнул он в трубку. – Около двадцати трех ноль-ноль по автодороге к вам прибудут «Уайт Эйбл» и «Дог». Они должны будут связаться с «Парагоном Уайтом» и «Парагоном Редом», и пусть те используют их, если необходимо. Я дам соответствующие распоряжения.

В этот момент генерал ясно представил себе всю обстановку. Ночью японцы предпримут атаку, возможно, по всей линии фронта; на флангах же это произойдет обязательно. Буря должна была задержать войска Тойяку, и они прибудут на исходные рубежи с запозданием. Шансы на то, что Тойяку удастся сосредоточить большое количество танков, также невелики. Он вряд ли решится на атаку с целью выявления слабых мест в обороне. Из-за грязи, которая наверняка воспрепятствует быстрой переброске войск с одного участка на другой, Тойяку будет вынужден атаковать лишь в нескольких пунктах в надежде прорвать оборону. Такие атаки, по мнению Каммингса, его части выдержат.

– Ночью противник, по-видимому, предпримет атаки местного значения, – снова сказал он в телефонную трубку. – Свяжитесь со всеми подразделениями и передайте мой приказ удерживать занимаемые рубежи. Общее отступление недопустимо.

_ Сэр? – послышался сомневающийся голос на другом конце провода.

– Если японцы смогут где-нибудь прорваться, пусть прорываются. Роты, которые окажутся на флангах любого прорыва линии фронта, должны во что бы то ни стало удерживать свои позиции. Я отдам под суд военного трибунала всякого офицера, который отступит со своей частью из тактических соображений. С противником, которому удастся прорвать нашу линию обороны, справятся резервные подразделения.

Такое решение генерала привело Даллесона в полное замешательство. По его, Даллесона, мнению, при сложившейся обстановке, если японцы предприняли бы ночью несколько мощных атак на вновь установившейся линии фронта, самым благоразумным было бы отвести войска на одну-две мили и попытаться таким образом продержаться до утра. Даллесон благодарил теперь бога за то, что генерал не спросил его мнения. Он сразу же решил, что генерал был прав, а он, Даллесон, ошибался.

– А как насчет меня? Я получу какое-нибудь подкрепление? – снова послышался голос Хатчинса с другого конца провода.

– "Электростанция" прибудет к вам в двадцать три ноль-ноль, – ответил генерал. – Вы распределите их между «Парагоном Редом» «Джордж» и «Парагоном Редом» «изи» в районах со следующими координатами: ноль семнадцать тридцать семь, четыреста тридцать девять пятьдесят шесть и ноль восемнадцать двадцать пять, четыреста сорок ноль шесть. – Каммингс диктовал координаты этих районов по памяти, представив себе тактическую карту боевой обстановки. – В качестве дополнительной поддержки я намерен послать вам усиленный взвод от «Парагона Еллоу» «шугэ». Его следует использовать на вьючных обозах и для связи по фронту с «Парагоном Уайтом», а позднее, возможно, и для огневой поддержки «Парагона Уайта» «бейкер» или «кэт». Мы решим это в зависимости от обстановки. Мой временный командный пункт на эту ночь будет здесь.

Теперь генерал принимал решения совершенно свободно и быстро, и они, как он полагал, были четкими и ясными. Более счастливым и довольным, чем в этот момент, Каммингс чувствовать себя не мог бы. Он положил трубку и задержал свой взгляд на Хирне и Даллесоне, как бы оценивая, какое он произвел на них обоих впечатление.

– Сегодня ночью придется много поработать, – пробормотал он.

Краем глаза Каммингс успел заметить, что присутствовавшие при разговоре капитан и рядовой артиллерийской батареи смотрели на него с благоговением. Весело улыбнувшись, он повернулся к Даллесону:

– Я пообещал Хатчинсу усиленный взвод. Думаю послать ему саперов и подрывников, но к ним необходимо добавить отделение из какого-нибудь другого взвода.

– Может быть, отделение из разведывательного взвода, сэр?

– Отлично, дадим из разведывательного, – согласился Каммингс. – А теперь подготовьте приказы на марш. И побыстрее, пожалуйста. – Он закурил сигарету и повернулся к Хирну: – А вы, лейтенант, позаботьтесь о койках.

Ни для чего другого Хирн в этот момент генералу нужен не был. Впрочем, единственным вкладом Даллесона в последовавший ночью бой явилось предложение добавить к саперно-подрывному взводу отделение из разведывательного взвода.


5.

В момент, когда Минетта разбудил Рота заступать в караул, тому снилось, что он ловит бабочек на прекрасной зеленой лужайке. Рот проворчал что-то и попытался снова заснуть, но Минетта продолжал трясти его.

– Ну хорошо, хорошо, я встаю, – прошипел Рот сердито. Он повернулся, тяжело вздохнул, оперся на руки и колени и энергично потряс головой. «Сеюдня стоять в карауле целых три часа», – подумал он с ужасом. Нахмурившись, Рот начал медленно натягивать на ноги ботинки.

Минетта ждал его в пулеметном окопчике.

– Знаешь, сегодня очень страшно, – прошептал он. – Я думал, что и не вернусь отсюда.

– Что-нибудь произошло? – спросил Рот.

Минетта пристально поглядел в темные джунгли, но, кроме проволочного заграждения на расстоянии десяти ярдов от пулемета, различить что-нибудь еще было невозможно.

– Мне показалось, что несколько япопцев пробирались здесь, – прошептал он еще тише, – поэтому следи внимательно.

У Рота от страха подкашивались ноги.

– Ты уверен? – спросил он.

– Не знаю, – неопределенно ответил Минетта. – Артиллерия в течение двух последних часов ухает непрерывно. Наверное, где-то идет бой. – Он прислушался. – Вот погоди, слушай... – На расстоянии нескольких миль впереди прозвучал артиллерийский выстрел, а через некоторое время с этого же направления донесся глухой металлический звук разорвавшегося снаряда. – Бьюсь об заклад, что японцы где-то атакуют. Господи, наше отделение, наверное, попало в самую гущу этой заварухи.

– Я считаю, что нам повезло, – сказал Рот.

– Как сказать, – возразил низким голосом Минетта. – Стоять двойной срок в карауле – тоже хорошего мало. Подожди, сам увидишь. Три часа в такую ночь – не хватит никакого терпения. Мы ведь ничего не знаем, японцы могут прорваться. Ты еще не отстоишь своих часов, а они могут напасть на нас здесь. Ведь до линии фронта всего-навсего десять миль. А может, они вышлют патруль сюда?

– Да, это опасно, – согласился Рот.

Он вспомнил, каким было лицо Гольдстейна, когда тот вскоре после бури собирал свой рюкзак. Сейчас Гольдстейн находится там...

наверное, участвует в бою. Рота охватило какое-то странное чувство. Ведь Гольдстейна, может быть, даже убьют. Любого из ушедших туда могут убить: Реда, Галлахера, сержанта Крофта, Ваймана, Толио, или Мартинеса, или Риджеса, или Уилсона. Все они сейчас там, в самом пекле боя. На том свете может оказаться любой из них.

Страшно подумать, что человека могут вот так, запросто, раз – и убить.... Роту захотелось высказать свою мысль Минетте.

Но Минетта уклонился от разговора.

– Да ну тебя. Я рад, что отстоял свое время. – Он уже пошел было, но вернулся и спросил: – А ты знаешь, кого тебе будить для смены?

– Сержанта Брауна?

– Ага. Он спит на одеяле вместе со Стэнли, вон там. – Минетта указал рукой в весьма неопределенном направлении.

– Такой большой участок, а нас только пять человек, – недовольно пробормотал Рот. – Ты только подумай, – продолжал он, – пять человек на участке, который должен оборонять целый взвод.

– Вот и я об этом говорю, – согласился Минетта. – Не везет нам. Хорошо еще, что там, где первое отделение, ребят достаточно...

Ну ладно, я пошел, – сказал он и решительно зашагал прочь.

Когда Минетта скрылся, Рот почувствовал себя ужасно одиноко.

Напряженно всматриваясь в джунгли и стараясь не делать никакого шума, он залез в пулеметный окопчик. Усевшись на двух патронных ящиках позади пулемета, Рот вскоре обнаружил, что ручки ящиков больно давят на крестец. Переставляя ноги и перемещая вес тела то на одну, то на другую сторону, он испробовал несколько различных положений, но сидеть по-прежнему было очень неудобно.

В результате вчерашнего дождя в окопчике собралось много жидкой грязи; одежда на Роте была все еще влажной. Вчера она была совсем мокрой, а спать пришлось на одеяле, расстеленном на влажной земле. «И что это за жизнь», – с горечью подумал Рот. Он был почти уверен, что к утру у него обязательно появятся признаки простуды. Это просто будет счастье, если он не заболеет воспалением легких.

Вокруг было очень тихо. Зловещее молчание джушлей действовало на Рота так, что он боялся даже вздохнуть полной грудью. Он долго сидел не шевелясь. Неожиданно ощущавшаяся им до сих пор тишина исчезла, его слух обострился, и он стал улавливать все, даже самые слабые шумы и звуки ночи: стрекот сверчков, крик лягушек, треньканье ящериц в кустах, шелест деревьев. Потом все эти звуки как будто пропали; вернее, слух Рота снова перестал воспринимать их, до сознания доходила только жуткая тишина. Такая смена тишины и звуков продолжалась в течение нескольких минут.

Рот начал размышлять. Где-то вдали слышались страшные раскаты грома и сверкала молния, но угроза дождя не пугала Рота. Он долго прислушивался к артиллерийским залпам, которые были похожи на приглушенные удары большого колокола в тяжелом влажном ночном воздухе. Рот поежился и скрестил руки. Ему вспомнилось, что говорил сержант на занятиях с новичками, когда рассказывал им о боевой обстановке, о том, как ведется бой и как японцы могут подкрасться к часовому сзади и пырнуть его ножом. «Он даже не успеет ни о чем подумать, – сказал сержант, – разве только в какуют нибудь долю секунды пожалеет, что не был бдительным, но будет уже поздно».

Рота охватил терзающий животный страх. Он повернулся, чтобы осмотреть участок позади окопчика, нервно вздрагивая от одного представления о возможности такой смерти. Как это должно быть ужасно! Его нервы были напряжены до предела. Когда Рот попробовал рассмотреть что-нибудь в джунглях позади узкой расчищенной полосы за проволочным заграждением, он почувствовал такой панический страх, какой испытывает ребенок, когда смотрит срильм ужасов, в котором безобразное чудовище подкрадывается сзади к ничего не подозревающему герою.

В кустах послышался шорох, Рот сразу же сжался и, насколько было возможно, спрятался в окопчике. Медленно распрямляясь и высовывая голову, он старался обнаружить в мрачных тенях джунглей человека или по крайней мере какой-нибудь знакомый предмет.

Шорох прекратился, но секунд через десять возобновился. Это был довольно четкий скребущий звук, и Рот совершенно оцепенел от страха. Его уши превратились в мощный усилитель, они улавливали всю гамму звуков: скольжение, шорох, хруст веток, шелест листвы, все, на что до этого он не обращал никакою внимания. Опершись на пулемет, Рот вспомнил, что не спросил у Минетты, заряжен ли он или только подготовлен к зарядке. Чтобы проверить, надо было оттянуть затвор назад и вытащить магазин. Рот ужаснулся при одной мысли, какой он поднимет шум, если попытается проделать все это. Он взял свою винтовку и попытался как можно беззвучнее откинуть предохранитель, но, отскакивая в свое обычное положение, предохранитель, как назло, громко щелкнул. Рот вздрогнул и начал пристально всматриваться в джунгли, пытаясь определить то место, откуда доносится шорох. Однако шорох, казалось, слышался повсюду, и Рот никак не мог определить ни расстояния, ни направления, ни причины, вызывающей этот шорох. Он услышал слабый шелест веток, неуклюже повернул свою винтовку туда, где, как ему казалось, кто-ю шевелится, и стал ждать. По его спине скатывались капельки пота. В какой-то момент Рот хотел уже выстрелить, просто так, для острастки, но вспомнил, что это опасно. «Может быть, они тоже не видят меня», – подумал он, но сам в это не верил. Он не стрелял только из-за опасения, что скажет на это сержант Браун.

«Если ты выстрелишь просто так, наобум, никого не видя, ты просто-напросто выдашь противнику свое местоположение, и он бросит в тебя гранату», – говорил ему Браун. Рот весь дрожал от страха.

Он начал возмущаться: он был уверен, что японцы наблюдают за ним. «Почему же вы, черт возьми, не вылезаете?» – думал он. Его нервы к этому моменту были настолько напряжены, что он был бы рад нападению противника.

Рот уперся ногами в загустевшую грязь окопчика. Не отрывая взгляда от джунглей, он снял одной рукой комок глины с ботинка и начал мять его пальцами, как замазку. Он делал ото совершенно бессознательно. От напряжения, в котором находилось все его тело, начала болеть шея. Ему казалось, что окопчик ужасно маленький, в нем очень тесно и он не обеспечивает никакой защиты. Ему стало очень обидно, что солдат должен находиться на посту почти на открытом месте, имея перед собой лишь пулемет.

Позади ближайшей к нему стены густмх зарослей происходила ожесточенная схватка. Рот крепко сжал челюсти, чтобы не закричать от испуга. Звуки становились все более ясными и, несомненно, приближались к Роту, как будто люди проползали несколько футов, потом замирали, потом опять ползли... Он пошарил рукой под треногой пулемета в поисках гранаты, нашел ее, но сразу же задумался: куда ее бросать? Граната показалась ему очень тяжелой. Он чувствовал себя настолько ослабевшим, что начал сомневаться, сможет ли бросить ее дальше, чем на десять ярдов. На занятиях им говорили, что гранату надо бросать не менее чем на тридцать пять ярдов, и Рот опасался теперь, что убьет себя своим же оружием. Он положил гранату на место и решил просто сидеть и ждать.

Постепенно страх начал ослабевать. Прошло около тридцати минут, в течение которых Рот все время ждал, что звуки в джунглях должны повлечь какое-то страшное действие. Но когда так ничего и не произошло, к нему начала возвращаться уверенность. Роту не пришло в голову, что, если в джунглях были японцы, они могли осторожно преодолевать разделяющие их пятьдесят ярдов в течение целых часов. Он не допускал такой возможности, потому что сам не выносил длительной неизвестности и считал, что и другие тоже не могут выносить. Поэтому постепенно Рот убедил себя, что в джунглях ничего особенного не происходит и что там просто возятся и дерутся какие-то звери. Он откинулся спиной на заднюю стенку окопчика и расслабил мышцы. Его нервы постепенно успокаивались, а приступы страха с каждым новым усилением шумов в джунглях становились все слабее и слабее, как волны уменьшающегося прилива. Прошел час, и Рота начал одолевать сон. Он ни о чем не думал и прислушивался только к безмолвию отяжелевшей от влаги растительности...

Где-то сзади над неприкрытой частью шеи непрерывно пищал москит; Рот подождал, когда он укусит, чтобы наверняка расправиться с ним. Ему пришла в голову мысль, что в окопчике могли быть и другие насекомые, и он начал инстинктивно ерзать, как бы отгоняя их. Несколько секунд ему казалось, что на спине под рубашкой ползает муравей. Затем он вспомнил о тараканах, которыми кишела первая снятая им квартира, после того как он женился. Бывало, он уверял свою жену Зельду: «Не обращай на них никакого внимания, я знаю из книг, что таракан не такой уж вредный паразит». Но Зельда вбила себе в голову, что в квартире, должно быть, есть еще и клопы. Сколько бы Рот ни убеждал ее, что тараканы поедают клопов, она не верила и, бывало, вскакивала ночью, со страхом тормошила его: «Герман, я чувствую, что меня кто-то кусает». «Но я же говорю тебе, что этого не может быть, тебе просто кажется». «Эти твои басни о тараканах! – сердито шептала она в темной спальне. – Если тараканы жрут клопов, то они ведь должны для этого забираться в постель, разве нет?»

Воспоминания вызвали у Рота смесь приятного желания и тоски.

Его совместная жизнь с женой оказалась не совсем такой, на которую он надеялся. Между ними возникало много недоразумений и конфликтов, а у Зельды был очень острый и беспощадный язык. Он вспомнил, как она насмехалась над его образованностью и над тем, что он мало зарабатывает. «Конечно, она была виновата не во всем, – подумал он, – но и я ни при чем здесь». Ее или его винить было бы несправедливо. Просто дело в том, что не все удается, на что надеешься в юности. Рот медленно и тщательно вытер руки о брюки комбинезона. В некоторых отношениях Зельда была хорошей женой. Вспомнить, по каким поводам они так часто ссорились, Роту было так же трудно, как представить себе лицо Зельды. Размышляя о жене, Рот вспомнил и многих других женщин, которых когда-то знал.

Рот задремал, и ему приснилось, что он рассматривает порнографические снимки. На одном из них – почти нагая девушка, наряженная под ковбоя. На ее голове – широкополая шляпа, высокие торчащие груди поддерживаются надетой крест-накрест бахромой из кожи, а к лежащему на бедрах поясу из такой же бахромы подвешены кожаная кобура и патронная сумка. Сон возбудил Рота, он было проснулся, но через некоторое время снова задремал, хотя и пытался бороться с дремотой.

На расстоянии мили или двух в джунглях непрерывно раздавались артиллерийские залпы. Звуки выстрелов и разрывов снарядов были то громкими, то приглушенными. Они усиливали уверенность Рота в безопасности. Он почти уже не прислушивался к шумам в джунглях. Глаза его оставались закрытыми все дольше и дольше.

Несколько раз он почти впадал в глубокий сон, но внезапно просыпался от какого-нибудь громкого звука в джунглях. Он посмотрел на светящийся циферблат своих часов и с разочарованием заметил, что ему нужно оставаться на посту еще целый час. Он снова откинулся на спину и закрыл глаза с твердым намерением открыть их через несколько секунд... но... заснул очень крепко.

Это было последнее, что Рот помнил, когда проснулся почти через два часа. Снова пошел дождь, и он проснулся только потому, что комбинезон и ботинки начали промокать. Он громко чихнул и только теперь осознал, что проспал так долго. «Какой-нибудь япошка мог запросто убить меня», – подумал Рот, и эта мысль, как пробежавший по всему телу электрический ток, окончательно разбудила его. Он вылез из пулеметного окопчика и заковылял туда, где спал сержант Браун. Рот прошел бы мимо него, если бы вдруг не услышал, как Браун сердито прошептал:

– Ты что мечешься здесь, как кабан в кустах?

– Никак не найду тебя, – смиренно прохмыкал Рот.

– Расскажи это своей бабушке, – иронически ответил Браун.

Он быстро сбросил с себя одеяло и поднялся на ноги. – Никак не мог заснуть, – заметил он. – Слишком шумно в этих проклятых джунглях... А сколько сейчас времени?

– Уже более трех тридцати.

– А ты ведь должен был разбудить меня в три, – удивился Браун.

Вот этого-то Рот и боялся.

– Я задумался и не заметил, как прошло время, – тихо ответил он.

– Чепуха! – презрительно произнес Браун. Он быстро зашнуровал ботинки и, не сказав больше ни слова, отправился к пулеметному окопчику.

Несколько секунд Рот оставался неподвижным, затем начал искать место, где он и Минетта спали до заступления в караул. Минетта натянул оба одеяла на себя. Рот робко пристроился около него и попытался стащить часть одеяла на себя. Дома, ложась в кровать, он любил плотно подсунуть одеяло под себя со всех сторон, поэтому сейчас, лежа с неприкрытыми ногами, он испытывал какое-то чувство жалости к самому себе. Все предметы вокруг были пропитаны влагой. На открытые ноги Рота падали редкие капельки моросящего дождя, и он почувствовал озноб. Одеяла настолько намокли, что их, кажется, можно было уже выжимать; исходивший от них затхлый запах напоминал Роту запах нечистых вспотевших ног.

Рот долго ворочался с боку на бок, пытаясь устроиться поудобнее, однако при любом положении казалось, что в тело впиваются корни низко срезанных кустов. Рот высунул лицо из-под вонючего одеяла, но на него ютчас же начали падать раздражающие капли мелкого дождя. Он потел и дрожал одновременно и был уверен, что на следующий день заболеет. «Почему я не сказал Брауну, что он должен был бы поблагодарить меня за то, что я отстоял за него в карауле целых полчаса?» – неожиданно подумал Рот. Он был очень расстроен и огорчен тем, что не нашелся сразу же ответить это Брауну. «Ладно, – подумал он с обидой, – я еще скажу ему утром».

Рот решил, что во взводе нет ни одного человека, который по-настоящему нравился бы ему. Все они, по его мнению, были глупы. Ни один из них не отнесся к нему, новичку, по-дружески. Рота охватило горькое чувство одиночества. Ноги просто замерзали. Чтобы согреть их, он попробовал пошевелить пальцами, но это не помогало. Рот снова перенесся мысленно домой, к жене и сыну, и ему показалось, что он был бы самым счастливым человеком, если бы мог возвратиться к ним. У жены такой матерински-мягкий взгляд, а сын смотрел бы на него с огромным уважением и восхищением.

Рот подумал о том, как сын будет подрастать, обсуждать с ним серьезные вопросы, считаться с отцовским мнением. Капельки дождя упорно падали в самое ухо, и Рот вынужден был снова натянуть одеяло на голову. Прижавшись поплотнее к теплому телу Минетты, Рот еще раз вспомнил о своем маленьком сыне, и его снова охватило чувство гордости. «Сын считает меня важным человеком, – подумал он, – и я им это еще докажу». Глаза его закрылись, и мысль после тяжелого вдоха оборвалась. Несмотря на моросящий дождь, Рот крепко заснул.

«Этот проклятый Рот, – размышлял Браун, – заснул на посту, и нас всех могли бы перебить, как котят. Так относиться к своим обязанностям не имеет права никто. Он подводит своих товарищей, а хуже этого ничего не может быть... Да, хуже этого ничего не может быть, – продолжал размышлять Браун. – Я могу бояться, мои нервы могут сдать, но я всегда действую, как положено действовать сержанту, и выполняю свои обязанности. Продвинуться по службе – не легкое дело. Солдату приходится преодолеть немало трудностей, за многое отвечать, прежде чем он получит то, что заслуживает. Я заметил этого Рота с самого начала: он никуда не годится, лентяй, беспомощный и ничем не интересуется. Терпеть не могу таких людей, которые начинают юлить, когда попадаются на чем-нибудь. Почему же не жалуются те, кто уже служит по два года и кому еще предстоит служить бог знает сколько? Мы воевали, а они в это время спали со своими, а может быть, и с нашими женами».

Браун сел поудобнее на патронные ящики и, почесав свой короткий вздернутый нос, внимательно осмотрел джунгли.

"Да, – раздумывал он, – нам вот приходится сидеть под дождем в этой мокрой яме, обливаться холодным потом из-за каждого подозрительного шороха в джунглях, в то время как эти бабы веселятся и распутничают там в свое удовольствие...

Браун снял винтовку с колен и прислонил ее к пулемету.

Вот сейчас, в эту минуту, что делает моя жена? Наверное, лежит в постели с каким-нибудь парнем и обсуждает с ним, что они сделают на десять тысяч, которые она получит, если меня убьют... Шиш! Я оставлю их в дураках, потому что вовсе не собираюсь погибать в этой проклятой войне. А когда война кончится – брошу эту потаскуху и сделаю карьеру. После войны будет много возможностей делать деньги, если, конечно, не лениться, хорошенько работать и не бояться ответственности. А я не боюсь и уж наверняка смогу поработать. Все солдаты говорят, что я хороший сержант.

Может быть, я не такой хороший разведчик, как Мартинес, и не столь хладнокровен, как Крофт, но зато я честен, справедлив и серьезно отношусь к своим обязанностям. Я ведь не как Ред, который все валяет дурака и под разными предлогами отлынивает от работы. Я действительно стараюсь изо всех сил быть хорошим сержантом, потому что знаю: если ты добьешься успеха в армии, сумеешь добиться его где угодно. Если уж тебе положено что-то делать, надо делать это наилучшим образом. Вот мое правило".

В течение нескольких минут Браун прислушивался к отдаленным артиллерийским залпам.

"Ребятам жарко там сейчас, – подумал он. – Японцы атакуют, а ребята наверняка в самом пекле. Нашему взводу всегда достается самый трудный участок, я в этом уверен. Дай бог, чтобы сегодня никого не убили. – Браун внимательно вгляделся в темноту джунглей. – Мне здорово повезло, что оставили здесь. Совсем не хотелось бы оказаться сейчас на месте Мартинеса. Сегодня бой наверняка горячий, но мне он совершенно ни к чему. Я уже побывал в горячих боях, преодолевал рубежи под пулеметным огнем, плыл в воде под артиллерийским обстрелом. Такого вполне достаточно для любого солдата. Я горжусь тем, что получил звание сержанта, но, откровенно говоря, иногда все-таки хочется быть простым рядовым, таким, например, как Рот, ничего не делать и ни за что не отвечать.

Надо позаботиться о себе, потому что никто другой о тебе не позаботится. Я уже достаточно испытал в этой войне, чтобы рисковать еще и подставлять себя под пули. – Он нащупал пальцами небольшую тропическую язву на своей губе. – Надеюсь, что никого из ребят сегодня не убьет", – подумал он еще раз.

Колонна автомашин с трудом пробиралась по дороге, покрытой жидкой грязью. Разведывательный взвод выехал из бивака час назад, но всем казалось, что времени прошло значительно больше.

В грузовой машине находилось двадцать пять человек. Поскольку сидячих мест в ней было только двенадцать, остальные расположились на полу, подложив под себя или винтовки, или рюкзаки, или другое имущество. Было очень темно и жарко, одежда промокла от пота. Ночной воздух казался каким-то невероятно плотньш, джунгли с обеих сюрон как бы выдыхали на дорогу волны влаги.

Все сидели молча, говорить никому не хотелось. На джунгли опустилась плотная туманная дымка. Прислушавшись, можно было различить рокот двигателя впереди идущей машины. Временами к ним приближалась и позади идущая машина, и тогда темноту пробивали слабые лучи затемненных фар, как будто в тумане горели две маленькие свечи.

Вайман сидел на своем рюкзаке. Он закрыл глаза и расслабил мышцы. Его тело сразу же начало покачивать из стороны в сторону в такт неожиданным наклонам и подскокам машины, и он почему-то вообразил, что едет в вагоне метро. Напряжение и тревога, охватившие его, когда Крофт приказал всем собрать свои вещи и приготовиться к переброске на передовую, несколько утихли, и Вайман пребывал теперь в состоянии томительного ожидания дальнейших событий. В его голове возникали одна за другой бессвязные мысли и отрывочные воспоминания.

Вайману вдрут вспомнилось, как вместе с матерью он ехал на автобусе из Нью-Йорка в Питтсбург. Поездка состоялась вскоре после смерти отца. Мать намеревалась тогда побывать у своих родственников и попробовать одолжить у них денег. Разумеется, из этой затеи ничего не получилось. На обратном пути в отошедшем в полночь автобусе мать обсуждала с ним, как жить дальше, и они решили, что ему придется работать. Сейчас Вайман вспомнил об этом без особого интереса, а в то время он считал эту ночь наиболее важной в своей жизни. Теперь он совершает другую поездку, которая может иметь для него куда более важные последствия. О том, что его ожидает, он не имел ни малейшего представления. На какой-то момент Вайман почувствовал себя от этих мыслей повзрослевшим; он вспомнил о событиях, происшедших всего несколько лет назад, событиях, которые кажутся теперь несущественными. Он попытался представить себе бой, но сразу же решил, что это невозможно. Он всегда представлял бой весьма ожесточенным, длящимся несколько дней подряд, но вот он находится во взводе уже более недели, и ничего еще не произошло, кругом царили мир и спокойствие.

– Как ты думаешь, жаркий бой будет сегодня? – тихо спросил он Реда.

– Спроси генерала, – буркнул тот.

Вайман ему нравился, но он намеренно старался казаться недружелюбным к нему, потому что этот юноша чем-то напоминал ему Хеннесси. Ред испытывал глубокое отвращение к предстоящей ночи.

Он участвовал в стольких боях, испытал так много страха, видел так много убитых товарищей, что не имел теперь никаких иллюзий относительно священности и неприкосновенности своей жизни. Он знал, что может погибнуть. Смерть была для Реда чем-то таким, с чем он смирился уже давно, поэтому он редко думал о том, что должно было произойти за пределами нескольких следующих минут.

Однако с некоторых пор его охватило какое-то интуитивное чувство тревоги, чувство, которое он никогда не выражал вслух. Оно не давало ему покоя. Пока не убили Хеннесси, Ред воспринимал смерть всех знакомых ему ребят как некое не имеющее особого значения отсутствие. Погибших людей просто больше не было рядом, как и разных старых друзей, которых отправили в госпиталь и которые так и не вернулись, или товарищей, которых перевели в другие части. Когда до него доходило известие о том, что знакомый ему парень убит или серьезно ранен, он воспринимал это известие с определенным интересом и даже немного переживал, но это было такое же чувство, какое человек испытывает, когда узнает, например, что его друг женился, или заработал, или потерял много денег, или чтонибудь еще в этом роде. Ред просто узнавал, что с кем-то, кого он знал, что-то случилось, и на этом дело кончалось. Смерть Хеннесси оказала на Реда совсем иное действие: она породила в нем какой-то тайный страх. Он становился явным, когда Ред вспоминал вещи, о которых говорил Хеннесси. В такие моменты Ред испытывал безграничный страх.

Когда-то Ред мог без боязни думать о предстоящем горячем бое, презирая все связанные с ним трудности и невзгоды, а также неизбежные потери. Но теперь мысль о смерти снова и снова порождала в нем ужас и страх.

– Знаешь что я тебе скажу, – обратился он к Вайману.

– Что?

– Ты бессилен что-нибудь изменить, поэтому лучше помалкивай.

Ваймана это обидело, и он замолчал. Реду стало жаль его. Он достал из кармана деформировавшуюся от жары плитку шоколада с прилипшими к ней соринками и табаком.

– Хочешь? – спросил он у Ваймана.

– Ага, спасибо.

Ночь ощущалась всеми чисто физически. В машине воцарилась тишина, никто не произносил ни слова, кроме случайного бормотания или ругательства, когда машина подскакивала на неровностях дороги. Все машины, конечно, шумели так, как должны шуметь грузовые машины на такой дорою: они скрипели и сотрясались, двигатели ревели, когда колеса буксовали в скрытых под грязью ямах, быстро вращающиеся в воде покрышки издавали режущие слух завывающие звуки. В целом же колонна машин издавала сложное попурри звуков и тонов, напоминавших постоянный монотонный рокот волн и бурунов у бортов быстро идущего судна. Этот унылый шум, да еще в темноте, оказывал на людей подавляющее действие.

Из-за тесноты сидеть в машине было неудобно, руки и ноги затекали, а изменить положение так, чтобы не побеспокоить соседа, было невозможно. Крофт настоял к тому же, чтобы все надели стальные каски. По лицу Реда с непривычки к тяжести на голове градом лил пот.

– Эта каска на голове все равно что мешок с песком, – пожаловался он Вайману.

– Наверное, нам сегодня туго придется, а? – спросил Вайман, ободренный его обращением.

Ред вздохнул, но подавил раздражение.

– Ничего страшного не будет, мальчик, – ответил он спокойно. – Постарайся только не навалить в штаны, а остальное все обойдется.

Вайман тихоиько засмеялся. Ред нравился ему, и поэтому он решил держаться около него. Машины остановились. Все сразу же задвигались, чтобы сменить положение и по возможности расправить затекшие конечности. Послышалось ворчание, ругательства. Люди терпеливо ждали дальнейших событий. Многих клонило ко сну; они с усилием удерживали склонявшуюся на грудь голову. Ночной воздух был так насыщен влагой, что мокрая одежда на солдатах не высыхала. Слабый ветерок не уменьшал духоты. Все чувствовали себя очень уставшими.

Гольдстейн начал беспокойно ерзать. После того как машины простояли без движения в течение пяти минут, он повернулся к Крофту и спросил:

– Сержант, можно я вылезу посмотрю, почему мы стоим.

– Сиди где сидишь, – ответил недовольным тоном Крофт. – Никто отсюда не вылезет. «Потеряться» хочешь?

Гольдстейн почувствовал, что краснеет.

– Я вовсе и не думал ни о чем таком, – тихо заметил он. – Просто я подумал, что, может быть, опасно так вот сидеть здесь, в то время как поблизости могут быть японцы. Откуда мы знаем, почему машины остановились?

Крофт зевнул и ответил Гольдстейну спокойным нравоучительным тоном:

– Слушай-ка, парень, впереди еще много такого, о чем тебе придется похлопотать. Поэтому, когда дело тебя не касается, сиди и молчи в тряпочку. Командовать взводом и без тебя кому найдется.

Несколько человек засмеялись. Голъдстейн обиделся. Он решил, что Крофт ему определенно не нравится, и начал размышлять над всем тем, что тот успел наговорить ему обидного за короткое время, пока он был во взводе.

Машины снова тронулись, прошли несколько сот ярдов на первой скорости и опять остановились. Галлахер громко выругался.

– В чем дело? Ты что, очень торопишься, что ли? – тихо спросил его Уилсон.

– Да уж лучше скорее прибыть на место, чем ползти как черепаха.

Машины постояли несколько минут и снова тронулись. Развернутая около дороги артиллерийская батарея вела огонь. Начала стрелять и еще одна, находившаяся где-то в нескольких милях впереди.

Солдаты молча прислушивались к шелесту пролетавших высоко пад головой снарядов. Где-то вдалеке застрекотал пулемет. Звук очередей был каким-то глубоким и пустым, как будто кто-то выбивал ковер. Мартинес снял каску и энергично растер голову: он чувствовал себя так, как будто по голове кто-то бил молотком. На артиллерийский огонь начала отвечать японская батарея, ее снаряды пролетали с невероятным завыванием и визгом. Где-то у горизонта вспыхнула ракета, и в машине теперь можно было различить отдельные фигуры. Лица людей сначала стали белыми, потом синими, как будто они смотрели друг на друга в темной, заполненной дымом комнате.

– Кажется, мы уже близко к передовой, – предположил кто-то.

Ракета погасла, на горизонте проступило бледное зарево.

– Что-то горит, – сказал Толио.

– Кажется, там идет жаркий бой, – тихо произнес Вайман, обращаясь к Реду.

– Просто они прощупывают друг друга, – успокоил тот. – Если сегодня начнется настоящий бой, шума будет несравненно больше.

После нескольких очередей пулемет смолк. Где-то шлепнулось несколько мин, послышались глухие лающие взрывы. Застрочил еще один пулемет, расположенный значительно дальше. Потом снова наступила тишина, и машины двинулись по темной, покрытой грязью дороге.

Через несколько минут они опять остановились. Какой-то солдат в задней части кузова попытался закурить сигарету.

– Сейчас же прекрати эти штучки, – сердито приказал Крофт.

Это был солдат из другого взвода. Он недовольно заворчал на Крофта:

– А кто ты такой, чтобы приказывать мне? Сколько можно терпеть? Я курить хочу.

– Сейчас же погаси сигарету, – повторил Крофт угрожающим тоном.

Поколебавшись несколько секунд, солдат повиновался и потушил прикуренную сигарету. Крофт был раздражен и нервничал. Не из-за страха, конечно, а просто из-за напряжения.

Ред обдумывал, стоит ли ему закурить. Он почти не разговаривал с Крофтом с тех пор, как они поссорились на берегу, и ему хотелось бросить сержанту вызов. Собственно, Ред был уверен, что не закурит, но пытался понять почему: то ли потому, что нельзя было нарушать маскировку, то ли потому, что боится Крофта. «Черт с ним, – решил он наконец, – у меня еще будет возможность поспорить с ним, и я докажу, кто прав, а кто нет. Надо просто выбрать подходящий момент».

Машины снова медленно поползли по дороге. Через несколько минут послышались чьи-то голоса, и машина со взводом Крофта свернула на какую-то тропу в джунглях. Тропа была очень узкая, машина продвигалась медленно, цепляясь за низко свисавшие ветви деревьев. Чтобы не оказаться исцарапанными, а то и просто стянутыми на землю, сидящим в машине пришлось низко нагнуться. Ред достал из-за пазухи несколько заскочивших туда листьев и поранил палец какой-то колючкой. Обтерев выступившую кровь о штанину, он начал искать свой рюкзак, который забросил куда-то, когда садился в машину. Ноги у него затекли, и он с трудом пытался разогнуть их.

– Не слезайте с машины, пока не будет приказа! – крикнул Крофт.

Пройдя некоторое расстояние, машины остановились. Из темноты вокруг них послышались приглушенные голоса. Стояла жуткая тишина. Солдаты переговаривались шепотом. Какой-то офицер постучал по борту машины и приказал:

– Вылезайте и держитесь все вместе.

Солдаты начали спрыгивать на землю. Их движения были медленными, неуверенными. Прыгали с пятифутовой высоты в темноту, не представляя себе, какой грунт под ногами.

– Откройте задний борт, – предложил кто-то громким голосом.

После разгрузки новое молчаливое ожидание. Машины медленно попятились назад, на дорогу, чтобы отправиться в следующий рейс.

– Есть ли среди вас офицеры? – спросил тот же человек, который приказал выходить из машины.

Некоторые из солдат захихикали.

– Прекратите смех! – приказал офицер. – Взводные сержанты, ко мне!

Крофт и сержант саперно-подрывного взвода подошли.

– Большинство моих солдат в следующей машине, – заявил сержант саперного взвода.

Офицер приказал ему собрать всех вместе. После минутного разговора с офицером Крофт возвратился к своему взводу и заявил:

– Нам придется ждать.

Солдаты медленно собрались вокруг едва различимого в темноте дерева.

– А где мы сейчас находимся? – поинтересовался Риджес.

– В штабе второго батальона, – ответил Крофт. – Какой же ты солдат: все это время работал на дороге, а теперь даже не знаешь, где находишься?

– Я работал, а не сидел сложа руки и не осматривал окрестности! – ответил Риджес, громко рассмеявшись.

Крофт приказал ему соблюдать тишину. Солдаты уселись вокруг дерева. Наступила тишина. В лесу, где-то на расстоянии примерно пятисот ярдов, раздался артиллерийский залп. На какой-то момент джунгли осветились ярким светом.

– А почему артиллерия так близко от нас? – поинтересовался Уилсон.

– Это рота огневой поддержки, – ответил ему кто-то.

– Только и знай: сиди на мокрой земле и жди, – сказал, глубоко вздохнув, Уилсон.

– По-моему, командование организовало все это дело очень неразумно, – заметил Гольдстейн тоном, явно указывавшим, что он хочет вызвать обсуждение действий начальства.

– Опять ты суешь свой нос куда не следует? – сердито оборвал его Крофт.

– Я просто выражаю свое мнение, – возразил Гольдстейн.

«Антисемит», – подумал он про себя о Крофте.

– Мнение! – передразнил его Крофт, презрительно сплюнув на землю. – Свое мнение выражают только болтливые бабы!

– Эй, Гольдстейн, может, устроить тебе трибуну? – насмешливо спросил Галлахер.

– Можно подумать, что ты всем доволен, – робко возразил Гольдстейн.

– Брось ты эту чепуху! – воскликнул Галлахер после короткой паузы. – Тебе что, фаршированной рыбки захотелось?

Снова застрекотал пулемет. В ночной тиши казалось, что он где-то совсем близко.

– Мне не нравится твоя манера говорить со мной, – заявил Гольдстейн.

– Знаешь что, пошел-ка ты к чертовой матери! – не унимался Галлахер. – Иди сходи в кусты, посиди, а не то наложишь в штаны.

– Я не позволю так разговаривать со мной, – возразил Гольдстейн дрожащим голосом.

Насмешки Галлахера возмущали Гольдстейна до глубины души.

Мысль о драке с Галлахером была ему противна, и в то же время он считал, что должен решиться на нее. Эти идиоты только и знают, что кулаками размахивать.

В спор вмешался Ред; ему никогда не нравились бурные проявления страстей.

– Тихо, тихо, – проворчал он. – Через какие-нибудь минуты появятся япошки, и у вас будет с кем подраться. Драка из-за армии, ха! Что касается меня, то я считаю, что порядка в ней нет с тех пор, как посадили на коня Вашингтона.

– Ты не прав, Ред, – вмешался Толио. – Нельзя так говорить о Джордже Вашингтоне.

– Да ты самый настоящий бойскаут, Толио! – сказал Ред насмешливо, хлопнув рукой по колену. – Не допустишь, чтобы осквернили наш флаг, да?

Толио вспомнил о прочитанной когда-то книге под названием «Человек без родины». «Ред совсем как герой этой книги», – решил он про себя.

– Я считаю, что есть такие вещи, над которыми смеяться стыдно, – заметил он сердито.

– Знаешь что я скажу тебе, паренек? – насмешливо спросил Ред.

Толио знал, что Ред намерен зло пошутить над ним, но не удержался и спросил:

– Что?

– Единственное, что плохо в нашей армии, так это то, что она никогда не проигрывала войны.

– Ты что же, полагаешь, что мы должны проиграть эту войну? – удивился Толио.

Ред а как прорвало:

– А что, по-твоему, я должен иметь против этих проклятых японцев? Ты думаешь, я опечалюсь, если они удержат вот эти джунгли? А какая мне польза от того, что Каммингс получит еще одну звезду на погоны?

– А что генерал Каммингс? Он хороший человек, – вмешался Мартинес.

– Хороших офицеров не бывает вообще, – убежденно заявил Ред. – Они просто аристократы. По крайней мере считают себя аристократами. А генерал Каммингс ничем не лучше меня. В уборной после него пахнет так же, как и после меня.

Начав говорить шепотом, все спорили теперь почти в полный голос. Крофту разговор явно не нравился, и он приказал:

– Прекратите болтовню.

Гольдстейна все еще трясло от возбуждения. Чувство обиды было столь велико, что на глазах у него появились слезы. Вмешательство Реда еще больше расстроило его, он чувствовал, что сейчас ввяжется в спор. Гольдстейну неудержимо хотелось ответить Галлахеру, но он боялся, что, как только откроет рот, сразу же неудержимо расплачется, как маленький ребенок. Поэтому он молчал и изо всех сил старался успокоиться.

К ним подошел солдат.

– Это разведывательный взвод? – спросил он.

– Да, – ответил Крофт.

– Следуйте за мной.

Собрав вещи, солдаты один за другим начали двигаться сквозь темноту, едва различая впереди идущего. Через несколько сот шагов остановились.

– Ждите здесь, – сказал солдат Крофту.

Ред сплюнул и разразился ругательствами. Рота огневой поддержки снова открыла огонь, звуки выстрелов казались теперь намного громче. Уилсон сбросил свой рюкзак на землю и пробормотал:

– Через какие-нибудь полминуты снаряды где-то взорвутся и полетят чьи-то головы. – Он глубоко вздохнул и сел на мокрую землю. – Можно было бы придумать для нас что-нибудь получше, чем ходить вот так всю ночь вокруг да около. Я теперь что-то уже не пойму, жарко мне или холодно.

Над землей стояла перенасыщенная влагой тяжелая туманная дымка. Из-за мокрой непросыхающей одежды было холодно, а из-за неподвижного тяжелого ночного воздуха – душно. Где-то неподалеку рвались японские снаряды. Солдаты молча прислушивались.

Гремя винтовками, ударявшимися о стальные каски и пряжки рюкзаков, мимо прошел взвод. Где-то рядом взвилась осветительная ракета; солдаты на светлом фоне были похожи на темные тени, движущиеся в лучах театральных прожекторов. Торчащие в разные стороны винтовки и рюкзаки создавали впечатление, что идут горбатые люди. Общий шум от их движения был таким же запутанным и сложным, как шум от движения колонны автомашин: он напоминал шуршание волн у бортов судна. Осветительная ракета погасла, взвод солдат прошел. Теперь с той стороны, куда они ушли, доносилось лишь слабое металлическое постукивание винтовок о каски.

Невдалеке началась интенсивная перестрелка, послышались характерные хлопающие звуки выстрелов из японских винтовок. Ред повернулся к Вайману и заметил:

– Слышишь, как они стреляют: тик-бум, тик-бум. Их ни с чем не спутаешь.

На огонь противника отвечало лишь несколько американских винтовок; выстрелы из них казались более мощными, как будто кто-то с размаху стукал по столу широким кожаным ремнем. Вайман беспокойно заерзал.

– Как ты думаешь, японцы далеко от нас? – спросил он у Крофта.

– Откуда я знаю, – ответил тот, – может, далеко, а может, и близко. Потерпи, парень, скоро и сам увидишь.

– Черта с два увидит, – вмешался Ред. – Мы просидим здесь, наверное, всю ночь.

– Но ты ведь ничего не имеешь против этого, Волсен, правда? – насмешливо спросил Крофт.

– Да, не имею. Я ведь не герой.

Мимо прошла еще одна группа солдат. По направлению К биваку проехало несколько грузовых автомашин. Вайман лег на землю.

Он был несколько огорчен тем, что первая боевая ночь проходит так нудно, что его даже клонит ко сну. Вскоре он почувствовал, однако, что рубашка, и без того мокрая, начала впитывать влагу из земли.

Ему пришлось снова сесть. Стояла невыносимая духота. Вайману очень хотелось закурить, но он понимал, что это невозможно.

Прошло не менее тридцати минут, прежде чем снова появился солдат с приказом двигаться дальше. Первым за ним пошел Крофт, следом – остальные. Провожатый привел их на небольшой участок с низким кустарником, на котором находились шесть противотанковых пушек и взвод солдат. Это были небольшие 37-миллиметровые орудия длиной около шести футов с очень легкой ствольной рамой.

На ровном твердом грунте такое орудие без особых усилий мог бы перемещать один человек.

– Нам предстоит доставить две такие пушки в первый батальон, – сказал Крофт собравшимся вокруг него солдатам. – Я не знаю, насколько тропа в джунглях залита сейчас грязью, но, надо полагать, путь будет нелегкий. Наш взвод пойдет в середине колонны. Мы разделимся на три группы по три человека в каждой – так, чтобы одна группа у нас все время отдыхала. В моей группе будут Уилсон и Галлахер. Ты, Мартинес, бери Волсена и Риджеса, а ты, Толио, – Гольдстейна и Ваймана.

Затем Крофт отошел в сторону и несколько секунд тихо разговаривал с офицером. Вернувшись, он приказал:

– Первой отдыхающей группой будет группа Толио. Ну а теперь трогаемся, – добавил он и направился к одному из орудий. – Тяжелое, черт бы его взял, – сказал он, протащив орудие первые несколько ярдов.

Уилсон и Галлахер начали помогать ему. Потащили свои орудия и солдаты другого взвода, также разделившиеся на несколько групп. Они протащили их по площадке бивака, прошли через проход в проволочном заграждении мимо расположенного здесь пулеметного гнезда.

– Ни пуха ни пера вам, ребята! – крикнул какой-то солдат из пулеметного расчета.

– К черту! – ответил Галлахер. Даже после такого короткого расстояния он чувствовал, что быстро устает.

Всего в колонне было человек пятьдесят; они медленно продвигались по узкой тропе в джунглях. В сотне футов от бивака на тропе стало так темно, что идущих впереди солдат увидеть было невозможно. Переплетающиеся густые ветви деревьев с обеих сторон образовывали как бы крышу над тропой, и солдатам казалось, что они продвигаются по бесконечно длинному тоннелю. Ноги вязли в глубокой густой грязи; прилипая к ботинкам, она делала их в несколько раз тяжелее обычного. Солдаты протаскивали орудие на несколько футов, останавливались, переводили дыхание, снова продвигались на несколько футов и опять останавливались. Орудие то и дело увязало в глубокой грязи, и, чтобы сдвинуть его, трем солдатам приходилось напрягать все свои силы. В целом колонна продвигалась по тропе очень медленно. Из-за темноты солдаты часто натыкались со своим орудием на впереди идущих или, наоборот, отставали настолько, что колонна разделилась в конечном итоге на несколько частей, продвигавшихся по тропе, как куски разрезанного, но все еще живого червя. Замыкавшие колонну оказались в наиболее трудном положении. Проходившие впереди них люди и орудия настолько разбивали тропу, что она превращалась в непроходимое болото. В некоторых местах, чтобы стронуть с места увязшие в грязи орудия, солдатам двух замыкающих групп приходилось поочередно объединять свои усилия.

Ширина тропы составляла всего несколько футов. Солдаты то и дело цеплялись ногами за огромные выступающие из земли корни, а их лица и руки были до крови исцарапаны невидимыми в темноте ветками и колючими шипами. Темнота мешала своевременно обнаруживать повороты, поэтому в некоторых местах, там, где тропа шла под уклон и солдаты пользовались им, чтобы разогнать орудие, последнее часто сходило с тропы и врезалось в густые заросли джунглей. В таких случаях, защищая глаза от колючек и шипов руками, солдаты начинали в темноте трудную операцию по возвращению орудия на тропу.

Японцы могли устроить на тропе засады, но соблюдать тишину, чтобы не обнаружить себя, было совершенно немыслимо. Орудия скрипели, громыхали и издавали громкий хлюпающий звук, когда колеса засасывало в грязь. Солдаты неистово матерились и тяжело дышали, словно борцы в длительной схватке. Команды и отдельные слова отдавались глухим эхом и пропадали в общем хоре ругательств и хриплых восклицаний людей, выполняющих очень тяжелую работу. Они тащили орудия уже целый час. Для них теперь не существовало ничего, кроме этих проклятых пушек, которые надо было протащить через всю тропу. Одежда пропиталась потом; пот скатывался со лба на глаза и разъедал их до боли. Солдаты цеплялись руками за орудие, спотыкаясь и проклиная все на свете, протаскивали его на несколько футов вперед, останавливались и снова тащили, почти не сознавая, что делают.

Когда приходило время смены, выбившиеся из сил солдаты или шли, шатаясь от усталости, рядом с орудием, стремясь восстановить дыхание, или на некоторое время отставали, чтобы отдохнуть сидя.

Примерно через каждые десять минут вся колонна останавливалась, чтобы отставшие могли догнать ушедших вперед. Во время таких остановок солдаты ложились на середине тропы, не обращая внимания на заливавшую их жидкую грязь. Им казалось, что они шли по тропе уже несколько часов; восстанавливать дыхание удавалось с трудом; пустые желудки вызывали позывы на рвоту. Некоторые солдаты начали сбрасывать с себя особенно тяжелые предметы снаряжения; один за другим они сбросили тяжелые стальные каски.

Воздух под непроницаемым куполом растительности так и не остыл и оставался таким же невыносимо теплым, как и днем.

Во время одной остановки офицер, шедший во главе колонны, вернулся по тропе назад, чтобы отыскать Крофта.

– Сержант Крофт! Где сержант Крофт? – крикнул он.

Его слова повторяли по цепочке, пока их не услышал Крофт.

– Я здесь, сэр, – ответил он, и они зашагали навстречу друг другу по глубокой вязкой грязи.

– Ну как твои солдаты? – спросил офицер.

– О'кей.

Они сели около тропы.

– Напрасно мы это затеяли, но теперь уж никуда не денешься, – сказал офицер, тяжело дыша.

Крофт, с его худощавостью, переносил физическую нагрузку сравнительно хорошо, но и его голос дрожал от усталости, а речь была короткой, отрывистой.

– Далеко еще? – спросил он.

– Наверное, еще около мили... Мы, пожалуй, и половины не прошли... Зря взялись за это дело...

– А что, пушки очень нужны там? – поинтересовался Крофт.

Офицер повременил с ответом, стараясь восстановить нормальное дыхание.

– Думаю, что очень, – сказал он наконец. – Там, на передовой, по-моему, нет ни одной противотанковой... Два часа назад танки противника атаковали позиции третьего батальона, но их пока остановили. Поступил приказ отправить трндцатисемимиллиметровые в первый батальон... Наверное, считают, что японцы бросятся в атаку на этом участке.

– Тогда пушки надо доставить, – сказал Крофт. Он презирал офицера за то, что тот не мог обойтись без разговоров. Надо выполнять приказ, а не обсуждать его.

– Надо-то надо... а вот как? – Офицер поднялся на ноги и оперся спиной о ствол дерева. – Если орудие у кого-нибудь застрянет, обязательно сообщи мне, я буду в голове колонны. Нам еще предстоит переправиться через небольшую" речушку... Переправа, кажется, будет очень трудной.

Офицер ощупью двинулся вперед, а Крофт – в обратном направлении, к своей пушке. Колонна растянулась теперь более чем на двести ярдов. Движение возобновилось. Изредка небо над ними освещалось ракетами, но через густую растительность на тропу попадала лишь небольшая часть их ярких лучей. Будь здесь художник, он увидел бы в эти короткие моменты достойную кисти картину напряженного труда выбивающихся из сил людей. Потемневшая от дождя, пота и влаги, одежда на солдатах стала еще чернее от приставшей к ней грязи. Бледные, искаженные физическим напряжением лица выделялись на темном фоне еще контрастнее. Даже пушки выглядели в такие моменты какими-то приготовившимися к прыжку фантастическими существами. Затем снова наступала жуткая темнота, и ослепленные солдаты толкали пушки вперед, как муравьи толкают свою добычу к муравейнику.

Солдаты устали и измучились до такой степени, что все окружающее воспринималось ими с ненавистью. То и дело кто-нибудь из них падал в грязь и, хрипло дыша, лежал в ней, не имея ни желания, ни воли снова подняться на ноги. Двое других протаскивали пушку еще на несколько футов, потом тоже останавливались и оцепенело ждали, пока третий не встанет и не присоединится к ним.

Переведя дыхание, они начинали ругаться.

– Вот же зараза, грязища какая...

– Вставай! – кричал другой.

– К черту! Провались эта проклятая пушка!.. Не встану я...

Оставь меня в покое.

– Вставай, говорю тебе, сволочь!

Упавший вставал, они продвигались еще на несколько ярдов и снова останавливались. В темноте ни расстояние, ни время совершенно не воспринимались. Теперь им уже не было жарко; они дрожали от ночной сырости, все вокруг пропиталось влагой и набухло.

Солдаты сознавали лишь одно: надо двигаться и двигаться.

Ваймап недоумевал: почему он до сих пор не свалился окончательно? Дыхание ею было порывистым, кожа на плечах и спипе натерлась лямками рюкзака, ноги буквально жгло от усталости, говорить он не мог, потому что и горло, и грудь, и рот, казалось, были покрыты шерстяным войлоком. Зловоние, исходившее от одежды, уже больше не беспокоило его. Тот факт, что он способен выносить такое физическое напряжение, крайне удивлял его. Он знал, что ленив, работает обычно ровно столько, сколько от него требуют; он по любил перегружать себя работой, излишне напрягать мышцы, легкие и сердце и вообще уставать. Он мечтал стать героем и предполагал, что будет щедро вознагражден и что это решит все материальные проблемы. У нею была на примете девочка, и ему хотелось поразить ее орденскими лептами. Однако он всегда представлял себе бой как нечто захватывающее, протекающее без всяких страданий и физического напряжения. Мечтая о героизме, оп видел себя участником стремительной атаки в поле под пулеметным огнем противника; мечтая об этом, он никогда и в мыслях не представлял такую боль в боку, какую испытывал сейчас в результате огромного физического напряжения.

Вайман никогда не думал, что будет как бы прикован к такому вот, отказывающемуся двигаться, сооружению из металла, которое надо тянуть и толка!ь до тех пор, пока обессилевшие и дрожащие руки перестают тебя слушаться, а сам ты норовишь упасть и больше не подниматься; и уж, конечно, оп не представлял себе, что среди ночи, утопая в грязи, ему придется пробираться вот по такой узкой тропе в джунглях. Он толкал пушку, поднимал ее вместе с Гольдстейном и Толио, когда она попадала в яму или увязала в грязи, но все его действия и движения были автоматическими; оп даже пе чувствовал особого напряжения и боли, когда застрявшую в яме пушку приходилось буквально поднимать руками.

В целом колонна продвигалась теперь еще медленнее, чем сначала. Иногда на преодоление каких нибудь ста ярдов уходило не менее пятнадцати минут. Некоторые солдаты теряли сознание; таких просто оставляли на обочине тропы в расчете на то, что они очнутся и догонят свой взвод или вернутся в бивак.

Наконец из головы колонны поступила ободряющая весть: «Держитесь, продолжайте путь, мы уже близки к цели». На несколько минут слова эти сыграли роль стимулятора, который как бы прибавил людям силы. Однако когда с каждым новым поворотом тропы обнаруживались лишь новые полосы грязи и такая же непроницаемая темь, возбуждение прошло и наступила депрессия. Солдаты останавливались все чаще и чаще; возобновлять движение становилось все труднее и труднее. Всякий раз, останавливаясь, опп решали, что идти дальше уже не смогут.

В нескольких соанях футов до позиций первого батальона им предстояло перейти через овраг, по которому проложила свой путь небольшая речушка с множеством камней самых разных размеров – от огромных валунов до маленьких острых булыжников и осколков. Берега оврага, в общем-то не такие уж высокие – футов пятнадцать, – были очень крутыми и скользкими. Это была как раз та речушка, которую упомянул офицер в разговоре с Крофтом.

У оврага колонна остановилась. Постепенно к своим товарищам присоединились все отставшие солдаты. Каждая группа старалась подождать, пока овраг не перейдет группа, следовавшая впереди. Переправить пушки через такой овраг, да еще в темпоте, – дело, конечно, нелегкое. Надо было спустить ее по крутому берегу, не дав ей опрокинуться в самом низу, буквально на руках перенести через скользкие камни и русло речушки и втащить на столь же крутой противоположный берег. Обе стороны оврага скользкие, на них нет никаких опорных выступов или кустов, за которые можно было бы держаться. Солдаты по нескольку раз почти добирались до верхнего среза противоположного берега оврага, но не удерживались и скатывались вниз вместе с орудием.

К тому моменту, когда очередь переправлять пушку дошла до Ваймана, Толпо и Гольдстепна, прошло уже полчаса, и они чувствовали себя сравнительно отдохнувшими. Восстановленное дыхание позволяло им бодро выкрикивать друг другу команды и разного рода предостережения об опасности, когда они начали спускать свою пушку с обрыва. Ребятам пришлось предельно напрячь все свои силы, чтобы не дать ей сорваться и разбиться о большие камни на дне оврага и в речушке. Па спуске они израсходовали всю энергию, вернувшуюся к ним во время отдыха, а после переноса пушки через реку почувствовали себя не менее уставшими, чем были на последнем участке перехода.

Отдохнув минуту-другую, чтобы собрать остаток сил, они начали поднимать пушку на противоположный берег. Толио хрипел, как бык; его команды звучали так, как будто всходили из самой глубины чрева.

– Взяли! Еще раз – взяли! – рычал он. – Не отпускай, не отпускай!

Казалось, что трое солдат вот-вот лопнут от напряжения. Пушка не повиновалась, двигалась очень медленно, предательски стремилась скатиться вниз. Дрожавшие от напряжения ноги начали сдавать.

– Держите! Держите! – ревел Толио. – Не пускайте назад!

Образовав своими телами преграду позади пушки, они тщетно старались найти опору для ног на скользком грунте.

– Е-е-щ-е – взяли! – крикнул Толио.

Пушку удалось продвинуть еще на несколько футов. Вайману показалось, что мышцы его живота вот-вот порвутся. Отдохнув несколько секунд, они снова протолкнули пушку немного вперед. Медленно, дюйм за дюймом, им удалось приблизиться к верхнему срезу берега. Когда до среза оставалось всего три-четыре фута, Вайман почувствовал, что силы покидают его. Он попробовал мобилизоваться, но из этого ничею не вышло: мышцы совсем ослабли, и теперь он держал пушку только весом своего поникшего тела. Пушка начала сползать вниз, и Вайман инстинктивно отскочил в сторону. Теперь она удерживалась только Гольдстейном и Толио, отчаянно ухватившимися за спицы колес. Когда Вайман отскочил, им показалось, что кто-то толкает пушку сверху. Гольдстейн держался до тех пор, пока медленно поворачивавшееся колесо не оттянуло его руки настолько, что пальцы на спицах один за другим начали выпрямляться. В последний момент он с отчаянием крикнул Толио:

– Берегись!

Затем пушка с грохотом покатилась вниз; не удержавшиеся на ногах Толио, Гольдстейн и Вайман покатились вслед за ней, как катятся под уклон бревна. Пушка ударилась о большой камень, и одно колесо отлетело. Поднявшись на ноги, солдаты начали ощупывать в темноте искалеченную пушку, как щенки зализывают раны своей матери. Вайман заплакал от изнеможения.

Происшествие привело к замешательству и неразберихе. Следовавшая за ними группа Крофта уже приблизилась со своей пушкой к обрыву.

– Чего вы там копаетесь? Что у вас происходит? – кричал сверху Крофт.

– У нас несчастье! – ответил ему Толио. – Подождите! – Ему и Гольдстейну удалось наконец повернуть застрявшую в камнях пушку. – У нас отскочило колесо! – продолжал он кричать наверх. – Теперь ее никак не сдвинуть отсюда.

– Уберите тогда ее с дороги! – крикнул Крофт, сопровождая приказ отборными ругательствами.

Ребята попытались, но не могли сдвинуть пушку с места.

– Нам нужна помощь! – крикнул Гольдстейн.

Крофт снова разразился ругательствами, но все же спустился вместе с Уилсоном вниз. Всем вместе им удалось наконец оттащить искалеченную пушку в сторону. Не говоря ни слова, Крофт возвратился к своей пушке, а Толио, Гольдстейн и Вайман взобрались на противоположный берег и заковыляли по тропе в бивак первого батальона. Солдаты, прибывшие туда раньше их, расположились на отдых прямо на земле. Толио и его друзья, не обращая внимания на жидкую грязь, распластались рядом с ними. В течение прчимерно десяти минут никто из них не проронил ни слова. То с одной стороны бивака, то с другой в джунглях разрывались снаряды, и тогда некоторые солдаты испуганно вздрагивали, но это был единственный признак того, что они еще живы. Мимо них непрерывно пробегали солдаты, звуки жаркого боя приближались, становились более различимыми. Из темноты то и дело доносились голоса. Вот кто-то крикнул: «Где вьючный обоз второй роты?» Ответ в общем шуме разобрать было невозможно. Лежавших на земле солдат ничто из этого, собственно, и не тревожило: ни шум, ни команды ими совершенно не воспринимались.

Вскоре появились Крофт, Уилсон и Галлахер. Они доставили свою пушку благополучно. Крофт окликнул в темноте Толио.

– Ну что тебе? Я здесь, – ответил Толио, не поднимаясь с с земли.

Крофт подошел и сел рядом. Он дышал отрывисто, словно только что закончивший дистанцию бегун.

– Я пойду искать лейтенанта... доложу ему о вашей пушке. Как же это, черт возьми, произошло?

Оперевшись на локоть, Толио неохотно приподнял голову; он с досадой подумал, что надо давать какпе-то объяснения.

– Не знаю, – медленно ответил он. – Я услышал, как Гольдстейн крикнул: «Берегись!», а потом пушку словно кто-то вырвал из рук, и она покатилась вниз.

– Говоришь, Гольдстейн крикнул? А где он? – спросил Крофт.

– Я здесь, сержант, – раздался в темноте голос Гольдстейна.

– Почему ты закричал «берегись»?

– Не знаю... Я неожиданно почувствовал, что не смогу больше держать ее... Ее как будто кто-то толкнул вниз.

– А кто был с вами третьим?

– Я, сержант, – послышался слабый голос Ваймана.

– Ты что, отпустил ее?

Вайман побоялся признаться.

– Нет, – ответил он тихо. – По-моему, сначала закричал Гольдстейн, а потом пушка начала катиться на меня, и я отскочил в сторону. – Вайман уже начинал и сам верить в правдивость своего объяснения, однако тут же почувствовал угрызения совести. – Виноват, наверное, все-таки был я, – поспешно добавил он, но таким усталым и неискренним голосом, что это дало Крофту основание заподозрить Ваймана в попытке защитить Гольдстейна.

– Да? – гневно бросил Крофт и, повернувшись к Гольдстейну, добавил: – Слушай, ты, Абрам...

– Меня зовут не Абрам, – обиделся Гольдстейн.

– Наплевать мне на то, как тебя зовут. В следующий раз, если ты выкинешь такую штуку, я отдам тебя под суд военного трибунала.

– Мне кажется, я не отпускал ее, – слабо запротестовал Гольдстейн. Теперь и он был не совсем уверен, как все это произошло. Он не мог восстановить в памяти, как это было, когда он почувствовал, что пушка начала вырываться из рук, и кто тут виноват. Он думал, что сначала пушку отпустил Вайман, но, поскольку тот отрицал свою вину, Гольдстейн со страхом решил, что виноват во всем он. Как и Крофт, Гольдстейн подумал, что Вайман просто защищает его. – Я точно не уверен, – тихо добавил он, – но не думаю, что отпустил ее первый.

– Не думаешь! – презрительно упрекнул его Крофт. – Слушай, Гольдстейн, за все время пребывания во взводе ты ничего не делал, а только выдвигал разные умные идеи о том, как лучше сделать то да как лучше сделать это. Когда же от тебя требуют настоящего дела, ты прячешься в кусты. Кому как, а мне это надоело.

Незаслуженные обвинения вызвали у Гольдстейна чувство беспомощного гнева, на глаза навернулись слезы. Он с отчаянием отошел в сторону и снова лег на землю. Он злился теперь на самого себя и на свою беспомощность.

– Не знаю, не знаю... – тихо произнес он сквозь слезы.

У Толио чувство облегчения смешалось с чувством жалости. Он радовался, что пушка потеряна не по его вине, и одновременно переживал виновность другого. Он все еще испытывал общее чувство товарищества, объединявшее их во время тщетных попыток вытащить эту проклятую пушку на противоположный берег реки. «Бедный Гольдстейн, – подумал он. – Хороший парень, но ему просто не повезло».

Вайман слишком устал, чтобы размышлять над чем-нибудь. После его заявления о своей виновности все повернулось вдруг так, что его вовсе ни в чем не винят. Он был слишком утомлен, чтобы припомнить все как следует и все обдумать. Теперь он был убежден, что первым пушку отпустил Гольдстейн, и от этого почувствовал облегчение. Наиболее живо он помнил лишь тот момент, когда почувствовал там, в овраге, боль в груди и в паху; и он думал теперь, что если бы Гольдстейн даже и не отпустил пушку первым, то он, Вайман, через одну-две секунды все равно отпустил бы ее. Поэтому Ваймана охватило смутное чувство сострадания к Гольдстейну.

– Да, эту пушку быстро оттуда не вытащишь, – сказал Крофт, поднимаясь на ноги. – Она пролежит там, пожалуй, до конца операции. – Не говоря больше ни слова, он отправился разыскивать офицера, руководившего переброской противотанковых пушек.

Солдаты разведыьательного взвода кто как смог устроились спать. Поблизости в джунглях изредка рвались снаряды, но никто не обращал на них внимания. Бой, несомненно, приближался к биваку, но солдаты настолько устали, что не реагировали на эту опасность. Чтобы разбудить и поднять их, нужен был шквал огня, а не разрозненные выстрелы. Да и сил на то, чтобы вырыть окопы и укрытия для себя, у них не осталось.

Ред долго не мог заснуть. Вот уже несколько лет, как только он попадал в сырые условия, его начинала беспокоить боль в почках.

Вот и теперь, чувствуя пульсирующую боль, он поворачивался с живота на спину и обратно, пытаясь определить, в каком положении боль меньше: когда почки ближе к сырой земле или когда они подвергаются воздействию влажного ночного воздуха. Лежа с открытыми глазами, он вспомнил, как однажды, находясь в небольшом городке штата Небраска, не мог устроиться на работу и остался без денег. Он долго поджидал возможности выехать из города зайцем в товарном вагоне. В то время ему казалось, что просить милостыню на пропитание позорно. «А интересно, остался я таким же гордым или нет? – подумал он. – Да, в то время я был здорово выносливым, и это пригодилось мне теперь».

Почувствовав, как его спину охватывает холодный воздух, Ред повернулся животом вверх. Ему казалось, что всю свою жизнь он спал в сырости и ему всегда недоставало тепла. Он вспомнил, как какой-то бродяга однажды сказал: «Всего полдоллара в кармане, а зима на носу». Вспомнились ему и нерадостные переживания, не раз испытанные в холодные октябрьские сумерки. Через некоторое время ему пришла мысльг что не мешало бы заполнить чем-пибудь пустой желудок. Покопавшись в рюкзаке, он достал из сухого пайка спрессованные сухофрукты и пожевал их, запивая водой из фляжки. Одеяло со вчерашнего дня все еще не просохло, но Ред все же завернулся в него, и ему стало немного теплее. Он попытался уснуть, но снова почувствовал сильную боль в почках. Ред сел, нащупал в патронташе пакет первой помощи и вытащил из него таблетки, которые рекомендовалось принимать, если получишь ранение.

Он проглотил половину из них и запил водой из фляжки. Ред хотел было принять все, но вспомнил, что они могут потребоваться, если он будет ранен. Эта мысль снова навела его на мрачные размышления. Он всмотрелся в темноту и через некоторое время стал различать фигуры спящих вокруг солдат. Толио громко храпел. Мартинес тихо бормотал что-то по-испански, а потом громко вскрикнул: «Я не убивал японца! Боже, я не убивал его!»

Ред глубоко вздохнул и подумал с досадой: «Почему другие так быстро засыпают?» Он почувствовал раздражение. «А, наплевать мне на все», – решил он, услышав шелест пролетающего над головой снаряда. На этот раз снаряд шуршал, как ветви деревьев на зимнем ветру. Ред вспомнил, как однажды торопливо шел по шоссе в вечерние сумерки. Это было где-то в районе шахтерских городков в восточной части Пенсильвании. Он наблюдал, к%к спешили домой в своих видавших виды, искалеченных фордиках шахтеры с накопившейся за день копотью и угольной пылью на лицах. Все, что он видел там, не походило на шахтерские поселки в Монтане, где он работал за несколько лет до этого, и тем не менее было в этой картине что-то одинаковое с тем. Ред шагал по шоссе, мечтая о доме; какой-то шахтер подвез его тогда в машине и даже угостил кружкой пива в шумном баре. Воспоминания о тех днях, о том, как он позднее уехал из этого городка на товарном поезде, вызвали у Реда приятное ощущение. В цепи серых скучных дней тех лет изредка бывали и светлые, радостные. Он глубоко вздохнул. «Редко кому удается добиться того, о чем он мечтает», – с грустью подумал Ред, и эта мысль усилила охватившее его чувство приятной грусти. Он закрыл лицо руками и начал дремать. Над ухом надоедливо жужжал москит, но Ред не шевелился, надеясь, что он улетит. Земля, на которой он лежал, казалось, кишела насекомыми. «Я привык к насекомым и не боюсь их», – подумал Ред. Эта мысль почему-то вызвала у него улыбку.

Начал накрапывать дождь, поэтому Ред прикрыл голову одеялом. Казалось, тело его по частям медленно погружается в сон, голова перестала работать, однако какие-то клетки мозга еще чувствовали дрожь в уставших конечностях. Артиллерийский обстрел теперь уже не прекращался; расположенный в полумиле от них пулемет тоже строчил непрерывно. Сквозь полусон Ред заметил, как вернувшийся Крофт расстелил одеяло и лег на него. Продолжал накрапывать дождь. Через некоторое время слух и сознание Реда перестали воспринимать артиллерийскую стрельбу. Но даже после погружения в полный сон какие-то клетки мозга еще фиксировали происходящее вокруг. Хотя Ред и не вспомнил об этом когда проснулся, засыпая, он слышал, как мимо них прошел взвод солдат, а солдаты еще одного подразделения потащили противотанковые пушки на другую сторону бивака. «Они собираются оборонять бивак, от японцев сюда ведет хорошая дороге», – подумал Ред, засыпая окончательно. Его, вероятно, начинало лихорадить.

Ред спал, пока не раздался громкий возглас:

– Разведчики? Где разведчики?

Сон улетучился, но Ред не пошевельнулся под одеялом. Он почувствовал, как Крофт вскочил на ноги и крикнул:

– Здесь, мы здесь!

Ред сразу же понял, что через несколько минут придется куда-то идти, и тем не менее попытался еще плотнее закутаться в одеяло.

Он чувствовал ломоту во всем теле и знал, что, если встанет, почувствует себя еще хуже.

– А ну, ребята, давайте вставайте! – крикнул Крофт. – Вставай, вставай, сейчас пойдем!

Ред стянул с лица одеяло. Все еще шел дождь: верхняя сторона одеяла была мокрой. «Положишь его в рюкзак – там все промокнет», – с досадой подумал он. Поднимаясь, Ред закашлялся и с отвращением сплюнул несколько раз на землю. Во рту ощущался какой-то отвратительный привкус. Лежавший рядом с ним Галлахер сел и разразился ругательствами:

– Проклятие! Никогда не дадут человеку выспаться! Что мы, разве мало потрудились вчера вечером?

– Мы же герои, – иронически заметил Ред.

Он начал медленно складывать свое одеяло. Одна сторона его была мокрой от дождя, другая покрыта прилипшей грязью. Укладываясь спать, Ред положил винтовку рядом с собой и прикрыл ее одеялом, но она все равно вся намокла.

– Проклятые эти джунгли и дожди! – зло выругался он. – Я уже забыл, когда был сухим.

– Быстрее, быстрее, довольно болтать! – приказал Крофт.

Лучи засиявшей над горизонтом ракеты осветили мрачные кусты и тускло засеребрились на мокрой темной одежде солдат. Ред заметил, что лицо Галлахера покрыто грязью; проведя рукой по своему лицу, он убедился, что оно нисколько не чище.

– Ради бога, отпустите меня домой. Я устал и хочу в постельку, – запел шутливо-плаксивым голосом Ред.

– И меня тоже, – присоединился к нему Галлахер.

Ракета погасла. Пока глаза не привыкли к темноте, никто ничего не видел.

– А куда мы пойдем? – поинтересовался Толио.

– В первую роту, – ответил Крофт, – на участок, где ожидается атака японцев.

– Везет же нашему взводу, – заметил Уилсон. – Хорошо еще, что мы покончили с проклятыми пушками. Я скорее пойду против танков с голыми руками, чем снова их тащить.

Солдаты построились в колонну по одному и начали переход. Бивак первого батальона занимал очень небольшой участок, поэтому Через каких-нибудь тридцать секунд они уже миновали проход в проволочном заграждении и вышли на тропу, ведущую к позициям первой роты. В роли проводника во главе колонны шел Мартинес.

Сонливое состояние у пего быстро уступило место крайней настороженности. Видеть фактически он ничего не мог, но им, казалось, руководило какое-то особое чувство разведчика, и он уверенно следовал по извилистой тропе. Он шел примерно в тридцати ярдах впереди колонны и ничем не был связан с ней. Если на тропе или около нее оказалась бы засада японских солдат, он попал бы в нее первым. Тем не менее он не испытывал ни малейшего страха: это чувство как бы испарилось с того момента, как он занял место ведущего. Теперь он был всецело поглощен распознаванием множества ночных звуков в поисках таких, которые указывали бы на то, что в кустах затаился противник. Неуверенные, спотыкающиеся шаги и бормотание позади идущих солдат выводили его из себя. Слух Мартинеса успевал воспринимать и перемежающиеся звуки происходящего впереди боя; он даже пробовал классифицировать эти звуки.

Когда тропа проходила по сравнительно свободным от густой растительности местам, он внимательно осматривал небо в поисках созвездия Южного Креста, чтобы определить, в каком направлении поворачивает тропа. Там, где было возможно, Мартинес замечал и запоминал приметные знаки или предметы на тропе и добавлял их к тем, которые знал раньше. Он повторял про себя последовательность таких знаков: нависшее дерево, грязный ручеек, большой камень, кусты и тому подобнее. Фактически в этом не было никакой необходимости, ибо тропа соединяла только первый батальон с первой ротой, но Мартинес привык к таким наблюдениям во время многочисленных патрулирований и теперь делал это инстинктивно.

Подсознательно Мартинес испытывал еще приятное чувство гордости, что от него в этот момент зависит безопасность шедших позади людей. Чувство это, несомненно, придавало ему сил и мужества. Во время перехода с противотанковыми пушками было много таких моментов, когда Мартинесу хотелось броситься на землю и от всего отказаться, заявить, что он больше не может; в отличие от Крофта он не испытывал тогда ни малейшего чувства соперничества с кем бы то ни было. Он был готов признать, что задание ему не под силу, и отказаться от дальнейшего пути, но и в таких случаях чтото заставляло его подавлять отвращение и нежелание, и он делал то, что необходимо. Сознание, что он сержант, пожалуй, и было тем центром, вокруг которого группировались почти все его мысли и действия. «Никто не может так видеть в темноте, как вижу я», – гордо подумал Мартинес. Он мягко коснулся вытянутой рукой появившейся впереди ветви дерева, изогнулся, как кошка, и бесшумно проскочил под ней. Ноги очень устали, спина и плечи болели, но он не обращал на эту боль никакого внимания. Он вел своих товарищей, и это было главное.

Солдаты, следовавшие за Мартинесом в колонне, чувствовали себя по-разному. Уилсона и Толио клонило ко сну. Ред встревоженно размышлял – у него было предчувствие надвигающейся беды, Гольдстейн выглядел жалким и обиженным, напряженный переход по тропе в темноте вызывал в пем уныние и отчаяние. Ему пришла в голову мысль, что он умрет, не имея рядом с собой друзей, которые пожалели бы о нем. Вайман, видимо, окончательпо лишился способности восстанавливать силы; он чувствовал себя настолько утомленным, что плелся по дороге в каком-то оцепенении, нисколько не интересуясь ни тем, куда они идут, ни тем, что может случиться.

Риджес испытывал большую усталость, но терпеливо переносил ее.

Он тоже совсем не думал о том, что произойдет с ним в ближайшие часы, и старался не обращать внимания на боль в конечностях. Он просто шел, и мысли его текли так же лениво, как передвигались уставшие ноги.

Крофт был средоточием напряжения, энергии и нетерпения. Он всю ночь переживал по поводу того, что его людей все время назначают на работы, а не в бой. Не смолкавшая ночью стрельба возбуждала его, у него было такое же настроение, как и после смерти Хеннесси. Он чувствовал себя сильным, способным на любые действия; и хотя был так же уюмлен, как и все солдаты взвода, его разум подчинял себе тело. Крофт жаждал повторения тех ощущений, какие он испытывал, когда убивал противника.

По карте между биваком первого батальона и позициями первой роты было всего полмили, но соединяющая их тропа так извивалась, что расстояние увеличивалось вдвое. Люди в колонне продвигались очень медленно и неуверенно. То у одного, то у другого съезжали с плеч рюкзак или винтовка. Тропу расчистили плохо; это была слегка расширенная звериная тропа, но в некоторых местах она осталась узкой. По ней нельзя было идти так, чтобы тебя постоянно не цепляли свисающие ветви деревьев. Джунгли в этом месте были очень густые; чтобы пройти какую-нибудь сотню футов в сторону от тропы, понадобилось бы не менее часа. Что-нибудь увидеть здесь ночью было невозможно. Запах от влажной растительности казался удушающим. Солдаты шагали вплотную друг за другом. Идущего впереди нельзя было различить на расстоянии трех футов, поэтому каждый был вынужден держаться вытянутой рукой за рюкзак или одежду соседа.

Мартинес слышал голоса своих товарищей в колонне и определял по этим голосам дистанцию до них. Некоторые шли, то и дело спотыкаясь и натыкаясь друг на друга, как дети, играющие в жмурки. Кое-кто начал засыпать прямо на ходу. Многие шли с закрытыми глазами; начав делать шаг, они на какое-то мгновение засыпали и просыпались только в момент, когда нога снова касалась земли.

Вайман и Риджес ухитрялись тащиться по троне в полусонном состоянии, и иногда им удавалось засыпать на ходу на несколько минут подряд. Кончалось это обычно тем, что они сходили с тропы и, наткнувшись на кусты, просыпались; придя в себя, они поспешно возвращались на свое место в колонне. В темноте любой шум внушал ужас. Он напоминал о том, что бой идет совсем близко. Не далее чем в полумиле от них слыгапы были винтовочные выстрелы. «Черт возьми, вы что, потише не можете!» – шептал то одни, то другой.

Переход должен был бы занять чуть более получаса, но после нескольких первых минут время перестало существовать для них.

Конец перехода для большинства оказался неожиданным. Мартинес возвратился к колонне и предупредил всех, чтобы соблюдали тишину.

– Они услышали, как вы идете, наверное, еще десять минут назад, – сказал он шепотом.

Солдаты умолкли и начали преодолевать последние сто ярдов вдоль берега реки.

Первая рота занимала не расчищенные от растительности позиции, никакого проволочного заграждения вокруг них не было. От тропы, по которой прошли солдаты Крофта, в различных направлениях ответвлялись четыре небольшие тронинки. В месте разветвления их встретил сержант и повел по одной из тропинок к небольшой полянке, на которой стояло несколько двухместных палаток.

– У меня второй взвод, – сказал он Крофту. – Мы находимся примерно в ста ярдах дальше по течению реки. Твои ребята могут поспать здесь, но предварительно надо выставить дозоры. Вон там для вас установлены два пулемета.

– А что здесь происходит? – спросил шепотом Крофт.

– Не знаю. Слышал, что на рассвете ожидается атака по всей линии фронта. В конце дня нам пришлось послать один взвод на поддержку третьей роты и удерживать свои позиции силами всего лишь одного взвода. Пойдем я покажу тебе, где стоят пулеметы, – продолжал сержант, взяв Крофта за локоть.

Они прошли несколько ярдов по тропинке, и сержант остановился перед окопчиком, в котором стоял пулемет, замаскированный кустами. Крофт напряженно всматривался в местность впереди окопчика. В слабом лунном свете была видна полоса воды и противоположный берег реки.

– Река глубокая? – спросил он сержанта.

– Не больше четырех-пяти футов, – ответил тот. – Река их не задержит.

– А наши посты на том берегу есть?

– Ни одного. Японцы хорошо знают наше расположение: они высылали сюда патрули. Пойдем покажу, где второй пулемет, – предложил сержант.

Они прошли по заросшей тропинке, проложенной через джунгли в десяти футах от берега реки. Вокруг громко стрекотали сверчки, сержант слегка дрожал.

– Вот здесь второй пулемет, – сказал он, остановившись. – Это фланговый. – Сержант пролез через кусты и вышел к берегу. – Посмотри, – предложил он.

Крофт последовал за ним. С правой стороны примерно в пятидесяти ярдах от них виднелись обрывистые скалы горного хребта Ватамаи. Они поднимались почти вертикально на высоту около тысячи футов. Даже в темноте Крофт почувствовал, что скалы как бы нависают над ним. Он напряг зрение, и ему показалось, что он увидел кусочек неба, в который упирается вершина хребта.

– А я и не знал, что хребет так близко, – заметил Крофт.

– Да, – сказал сержант, – это и плохо и хорошо. Можно быть спокойным, что они не окружат с этой стороны, но все же здесь наш фланг. Если японцы бросят сюда много сил, то удержать их будет нелегко. – Сержант вернулся через кусты к пулемету и продолжал: – Откровенно говоря, две последние ночи здесь было страшновато. Взгляни на реку: если светит луна, она блестит и сверкает, и невольно начинаешь нервничать, когда смотришь на нее.

Крофт все еще стоял на берегу и всматривался в крутой изгиб реки справа, после которого она шла параллельно горному хребту.

Река поворачивала в сторону японских позиций на расстоянии нескольких ярдов от подножия скал – это позволит ему хорошо видеть происходящее на той стороне. С левой стороны прямая линия русла реки скрывалась между густо заросшими берегами.

– А где находится твой взвод? – спросил Крофт.

Сержант показал на слегка выступавшее из джунглей дерево.

– Мы с той стороны дерева. Если понадобится попасть к нам, иди до того разветвления на тропе, где я вас встретил, и сверни на крайнюю тропинку справа. Когда подойдешь к дереву, крикни: «Глазастый!»

– Ладно, все ясно, – заверил его Крофт.

Они поговорили еще несколько минут. Сержант из второго взвода поправил на себе поясной ремень и тихо произнес:

– Скажу тебе откровенно: ночью здесь очень страшно. Кругом дикие джунгли, а ты торчишь здесь вот с этим паршивым пулеметом. – Он вскинул винтовку на плечо и пошел к своему взводу.

Посмотрев несколько секунд ему вслед, Крофт направился к своим разведчикам. Солдаты ждали его около трех маленьких палаток.

Крофт показал им места расположения пулеметов и познакомил с тем, что узнал от сержанта.

– Сейчас три часа ночи, – продолжал он. – На одном посту будет четыре человека, а на другом пять. Сменяться будем через два часа. Когда отстоим все по одному разу, пятый перейдет на тот пост, где было четыре человека, и нагрузка сравняется.

Крофт поделил людей на две группы и объявил, что первую смену на фланговом пулемете отстоит сам. Уилсон согласился пойти первым на другой пулемет.

– После смены я хочу поспать до следующей очереди, – сказал он. – Мне уже надоело вставать как раз в тот момент, когда снятся самые хорошие сны.

На утомленных лицах солдат появились слабые улыбки.

– И еще вот что, – добавил Крофт, – если начнется какая-нибудь заваруха, спящие должны сразу же подняться и бежать к нам на помощь. До пулемета Уилсона от палаток всего несколько ярдов, да и к моему пулемету ненамного больше. Думаю, что больше трех часов вам не потребуется, чтобы прибежать к нам. – пошутил Крофт, и кое-кто улыбнулся. – Ну вот и все, отдыхайте, – закончил он и направился к своему пулемету.

Крофт сел на край пулеметного окопчика и устремил взгляд на реку. Здесь, в спокойной пока обстановке, он впервые по-настоящему почувствовал усталость и даже какую-то подавленность. Чтобы не заснуть, он начал ощупывать находившиеся в окопчике предметы. Здесь лежали три ящика с пулеметными лентами; около треноги пулемета – целый ряд аккуратно уложенных гранат, всего семь штук; под ногами Крофт нашел ящик с сигнальными ракетами и ракетницу. Он поднял ее, зарядил патрон и, поставив на боевой взвод, положил рядом с собой.

Над ним пролетело несколько снарядов. Крофт несколько удивился, что они взорвались совсем недалеко на противоположной стороне реки, не более чем в нескольких сотнях ярдов от его пулемета.

Взрывы были очень громкими; над его головой, ударяясь о листья, просвистело несколько осколков. Крофт предположил, что это стреляет огневой взвод первой роты, и попытался представить себе, какая тропинка от разветвления ведет к этому взводу, – на случай, если придется отступать. Опасность занимаемой взводом позиции нейтрализовала жажду боя, которую Крофт испытывал до этого, и он стал терпеливо и спокойно ждать.

Мины ложились слева, вероятно, не далее, чем в пятидесяти ярдах от позиций взвода Крофта; слишком близко, чтобы можно было считать этот обстрел беспокоящим. «Кто-то, по-видимому, услышал что-нибудь в джунглях на той стороне реки, иначе мы не стали бы обстреливать из минометов столь близкие к себе позиции», – подумал Крофт. Он снова начал нащупывать предметы в окопчике и неожиданно обнаружил полевой телефон. Сняв трубку, Крофт внимательно прислушался. Это была открытая линия; вероятно, она связывала взводы первой роты. По телефону говорили два человека, слышимость была очень плохой, и, чтобы понять, о чем говорят, Крофт напряг весь свой слух.

– Перенесите еще на пятьдесят, а потом возвращайтесь, – приказал кто-то.

– А вы уверены, что это японцы?

– Клянусь, я слышал, как они разговаривали на своем дурацком языке.

Крофт напряженно всмотрелся в противоположный берег. Луна вышла из-за облаков, поэтому полоски берегов на той и другой стороне и река между ними слегка серебрились. Джунгли на той стороне реки казались непроницаемыми.

Позади Крофта снова раздались хлопающие залпы из минометов.

Он видел, как мины взрывались сначала в джунглях, а потом все ближе и ближе к берегу реки. С берега, занятого японцами, послышались ответные выстрелы из минометов, а примерно в четверти мили с левой стороны от Крофта началась ожесточенная перестрелка из пулеметов. Крофт схватил телефонную трубку и свистнул в нее.

– Уилсон, – прошептал он. – Уилсон!

Ответа не было. На несколько мгновений Крофт задумался, не пройти ли ему к окопчику Уилсона. В душе он проклинал Уилсона за то, что тот не заметил телефона в своем окопчике, но потом побранил и себя, что не обнаружил телефон раньше, до инструктажа подчиненных. «Хорош же я сержант», – с досадой подумал Крофт.

Он еще раз внимательно осмотрел противоположный берег.

Крофт слышал и различал все ночные шорохи; опыт помогал ему не обращать внимания на звуки, которые не имели никакого значения. Если шевелился в своей норе зверь, он относился к этому звуку спокойно; писк сверчков также не беспокоил его. Но вот его слух уловил шуршащий звук скольжения, который могли издавать только люди, пробирающиеся через густые джунгли. Крофт впился глазами в заросли, отыскивая место, где они были наименее густыми. На участке между его пулеметом и пулеметом Уилсона на той стороне росло несколько кокосовых деревьев. Вполне возможно, что солдаты противника назначат место сбора именно под ними.

Когда Крофт присмотрелся к этому месту внимательнее, ему показалось, что там движется человек. Стиснув зубы, Крофт ухватился за затвор пулемета и медленно навел его на кокосовые деревья.

Шуршащий звук усилился; казалось, что через кусты на противоположном берегу пробирались люди и собирались как раз в том месте, куда он направил пулемет. Крофт судорожно проглотил скопившуюся во рту слюну, облизал высохшие губы и расположился у пулемета поудобнее. Ему казалось, что он не только чувствует, но даже слышит, как сокращаются мышцы его тела.

Японские минометы произвели еще несколько выстрелов; мины легли на берегу недалеко от позиций следующего взвода. Крофт напряженно всматривался в освещенную луной поверхность реки. Ему показалось, что в темных образующихся от препятствий воронках и завихрениях он видит головы людей. Что это, обман зрения? На какой-то момент Крофт перевел взгляд на свои колени, потом снова на реку. Он посмотрел влево, вправо и во всех других направлениях, с которых могли подходить японцы. Он знал по опыту, что в темноте можно и не смотреть прямо на предмет, но видеть его. Около кокосовых деревьев на той стороне кто-то двигался. По спине Крофта скатилась струйка пота; он пошевелился, чтобы струйка не раздражала его. Крофт испытывал огромное напряжение и приятное предвкушение боя.

В его голове промелькнул вопрос: заметил ли противника Уилсон, и, словно в ответ, со стороны Уилсона донеслось щелканье затвора. Для напряженного слуха Крофта этот звук показался слишком громким, и он с досадой подумал о том, что Уилсон выдал свою позицию. Шум в кустах на том берегу стал еще громче, Крофт был даже уверен, что там кто-то оживленно шептался. Он нащупал гранату и положил ее поближе к ногам.

Затем Крофт услышал звук, который как бы пронзил все его тело. На том берегу кто-то громко крикнул высоким голосом:

– Эй, янки, янки!

«Это японцы», – подумал Крофт. Он буквально замор у пулемета.

– Янки, янки! – продолжал тот же голос. – Мы идем убивать тебя!

Ночь, казалось, покрывала реку тяжелым влажным ковром. Дышать было тяжело.

– Мы идем убивать тебя, янки!

Крофту показалось, как будто на его спину неожиданно спустилась чья-то рука, потом она поползла к голове и дошла по волосам до лба...

«Мы идем убивать тебя», – прошептал он напряженно и почувствовал себя так, как человек во сне, когда он хочет закричать, но не в состоянии произнести что-нибудь даже шепотом. На какой-то момент все его тело сотряслось от нервной дрожи, руки на затворе пулемета, казалось, застыли. На голову что-то невыносимо давило.

– Мы идем убивать тебя, янки! – Голос уже сорвался на визг.

– Идите! Идите, убейте меня, ублюдки! – громко крикнул Крофт. Он произнес эти слова как бы всем телом, как будто наваливался при этом на тяжелую дубовую дверь.

Наступила мертвая тишина. Никаких звуков. Ничего, кроме освещенной луной серебристой реки и звонкого треска сверчков. Потом, секунд через двадцать, тот же визгливый голос:

– А-а! Идем, идем, янки!

Крофт резко отдернул затвор пулемета и поставил его на боевой взвод. Сердце билось так, что, казалось, он слышал ею удары.

– Взвод, в ружье! На линию огня! – крикнул он всей мощью своих легких.

С того берега раздалась пулеметная очередь; Крофт спрятал голову в окоп. В темноте пулемет, казалось, выплевывал разящий белый огонь. Через несколько секунд Крофт поднял голову, нажал на спусковой крючок своего пулемета, и трассирующие пули устремились в джунгли на противоположном берегу. Он целился туда, откуда стреляли японцы. Пулемет сотрясался так, что он едва удерживал его двумя руками. Запах горячего металла несколько отрезвил Крофта, и он снова опустил голову в окоп в ожидании ответной стрельбы противника; свистевшие над головой пули заставляли его невольно вздрагивать.

Дзинь... дзинь!

В лицо Крофта ударило несколько комочков земли, но он ничего этого не почувствовал. Как и всегда в бою, его кожа перестала воспринимать какие бы то ни было прикосновения. Он вздрагивал от звуков, но тела своего не чувствовал.

Приподнявшись, Крофт еще раз нажал на спусковой крючок и после нескольких секунд непрерывной стрельбы снова спрятался в окоп. Послышался душераздирающий вопль, вызвавший на лице Крофта слабую улыбку. «Попал!» – подумал он радостно. Ему представилось, как пули пробивают мышцы и дробят на своем пути кости. Вопль повторился, и Крофт снова пережил весь комплекс звуков и запахов, которые он испытывал когда-то, наблюдая, как клеймят коров раскаленным железом.

– Взвод, в ружье! – еще раз крикнул он изо всех сил и непрерывно стрелял в течение десяти секунд, чтобы прикрыть подход своих солдат. Прекратив огонь, он услышал, что позади него ползут люди.

– Кто здесь? – спросил он.

– Я... я это, – послышался прерывистый голос скатившегося в окоп Галлахера. – Святая Мария! – бормотал он испуганно.

Крофт почувствовал, как Галлахер дрожит всем телом.

– Перестань! – гневно сказал он, крепко сжав руку Галлахера. – Остальные ребята встали?

– Да.

Крофт посмотрел на ту сторону реки. Стояла тишина. Вспышки пулеметной стрельбы прекратились так же внезапно, как прекращают лететь искры от точильного колеса, когда от него отнимают нож. Теперь, когда Крофт был не один, он мог что-то планировать.

Поскольку на линии огня между двумя пулеметами находились солдаты его взвода, Крофт снова почувствовал себя командиром.

– Скоро они пойдут в атаку, – хрипло прошептал он на ухо Галлахеру.

– О-о, – едва промычал тот, весь дрожа. – Надо же, не дают даже опомниться после сна.

– Слушай, – повелительно зашептал Крофт. – Ползи вдоль линии и скажи всем не стрелять до тех пор, пока японцы не начнут переходить реку.

– О, я не могу, я не могу, – залепетал Галлахер.

– Ползи сейчас же! – угрожающе прошипел Крофт, готовый ударить его.

– Я не могу...

Японский пулемет открыл огонь. Просвистевшие над их головами пули ударили в листья деревьев позади окопа. Трассы были похожи на обрывки красной молнии. Теперь в их сторону стреляли, казалось, тысячи и тысячи винтовок. Крофт и Галлахер прижались ко дну окопа. У обоих было такое ощущение, что барабанные перепонки в ушах лопнули. Крофт чувствовал сильную боль в голове. Стрельба из пулемета частично оглушила его. Сверху в окоп то и дело падали комки земли и, ударившись об их спины, разлетались на мелкие кусочки. Крофт старался уловить момент, чтобы подняться и открыть ответный огонь из пулемета. Когда стрельба поутихла, Крофт попытался осторожно поднять голову, по пули засвистели с прежней силой, и пришлось снова нырнуть вниз.

Японцы, по-видимому, заметили кусты, из которых вел огонь Крофт, и продолжали периодически обстреливать их.

Неожиданно раздались пронзительные завывающие звуки, настолько сильные, что пришлось зажать уши. Эго были мины, разорвавшиеся совсем рядом с занимаемыми взводом позициями.

Взрывной волной Галлахера подбросило вверх, а потом, как мешок, шмякнуло на землю.

– О боже! Боже! – вопил он. К его шее прилипли комки жидкой грязи.

– Господи, меня ранило! – воскликнул кго-то рядом. – В меня что-то подало.

– Остановитесь, я сдаюсь! Прекратите! Я сдаюсь, сдаюсь! – неистово кричал Галлахер, возмущаясь разрывами мин. Он не знал, что за сила заставляла его кричать.

– Меня ранило! Меня ранило! – все еще вопил кто-то рядом.

Японцы продолжали вести ружейный и пулеметный огонь. Согнувшись, Крофт по-прежнему лежал на дне окопа. Мышцы его расслабились. Кругом свистели пули. Протянув руку, Крофт схватил ракетницу. Стрельба не ослабевала, но между отдельными выстрелами он уловил крики японцев.

– Японцы наступают! – крикнул Крофт и выстрелил из ракетницы. – Остановите их! Задержать во что бы то ни стало!

С того берега донесся пронзительный вопль; человек кричал так, как будто ему зажали дверью руку.

Ракета осветила реку как раз в тот момент, когда японцы начали форсировать её. Крофт скорее почувствовал, чем увидел, что теперь его позиции обстреливает японский пулемет с фланга. Схватив свой пулемет, он начал вести непрерывный огонь, никуда не целясь, а лишь поворачивая пулемет из стороны в сторону. Стрельбы других на своей стороне он не слышал, но зато видел вспышки у дульных срезов винтовок.

Крофт с ужасом заметил, что через узкую реку к нему приближаются японские солдаты. Ракета осветила их так же неожиданно, как освещает молния. Крофт не стал рассматривать детали; в тот момент он ничего не различал и не чувствовал, он не мог бы даже сказать, где кончались его руки и где начинался пулемет. Его слух воспринимал лишь общий гул беспорядочных звуков, не задерживаясь на отдельных воплях и криках людей. Он ни за что не сосчитал бы, сколько японцев форсировало реку. Он сознавал и чувствовал только, что надо нажимать на спусковой крючок и стрелять, стрелять, не останавливаясь ни на секунду. Чувства угрожавшей ему опасности просто не существовало, он всецело был поглощен стрельбой.

Японские солдаты, пересекавшие реку первыми, начали падать.

Они не могли двигаться в воде быстро, и сосредоточенный ружейный и пулеметный огонь разведывательного взвода сражал их, как уpaгan в открытом поло. Оставшиеся на ногах японцы начали натыкаться на тела упавших товарищей. Крофт видел, как, перелезая через убитого, один солдат с трудом удерживал равновесие. Крофт не сводил с него прицела, пока тот не рухнул в воду, подкошенный пулями из пулемета.

Крофт взхлянул направо и заметил трех японцев, пытавшихся перейти реку в месте поворота. Он быстро развернул пулемет и нажал на спусковой крючок. Один солдат упал, а двое других, помедлив секунду в нерешительности, побежали обратно на свой берег. У Крофта не было времени преследовать их огнем – несколько японских солдат добрались до борега и находились в каких-нибудь пяти ярдах от его окопа. Крофт расстрелял их прямой наводкой.

Он стрелял и стрелял, перенося огонь с одной цели на другую с такой же быстротой, с какой хороший спортсмен бросается к мячу. Заметив, что солдаты в одной группе падают, он в ту же секунду нацеливал пулемет на другую. Атакующие линии японских солдат нарушились и превратились в небольшие смешавшиеся группки.

Солдаты дрогнули и начали отступать.

Осветительная ракета погасла, и на некоторое время Крофт как бы ослеп. Стрельба с противоположного берега прекратилась. Наступила сравнительная тишина. Крофт попытался нащупать рукой еще одну ракету.

– Где она? – спросил он Галлахера шепотом.

– Что? – не понял тот.

– Иди ты...

Крофт нащупал наконец ящик с патронами. Торопливо зарядив ракетницу, он понял, что начинает видеть в темноте, и на какую-то секунду заколебался. Однако в тот же момент на реке что-то задвигалось, и он выстрелил ракету. Когда она осветила реку, в ней неподвижно застыло несколько японских солдат. Крофт навел на них пулемет и дал очередь. Один из солдат почему-то невероятно долго держался на ногах, в то время как все его товарищи упали. Его лицо ничего не выражало; он оставался в вертикальном положении некоторое время даже после того, как пулеметная очередь прошила ему всю грудь.

Теперь на реке никто не двигался. Освещаемые ракетой тела убитых казались брошенными в воду мешками с зерном. Одного солдата, лежавшего в воде лицом вниз, понесло течением. На берегу недалеко от Крофта лежал на спине еще один, по-видимому еще живой. Крофт безжалостно прошил его пулеметной очередью и испытал удовольствие, когда увидел, как тот содрогнулся в предсмертных судорогах.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru