# Огненная земля

Томас Майн Рид

## I. Море!.. Море!..

Одна из прекраснейших больших дорог в Англии – это старинная дорога из Лондона в Портсмут. Она привлекает внимание восхитительными пейзажами и вызывает у путника много воспоминаний. Теперь, правда, о ней заботятся мало, и она довольно пустынна: не видно ни роскошной кареты местного богатого землевладельца, ни коляски деревенского доктора, ни тяжелой фермерской телеги, ни даже кабриолета самого фермера, отправившегося в соседнее село. Как это не похоже на то, что происходило здесь лет пятьдесят тому назад, когда сорок почтовых пассажирских карет, запряженных лихими четверками, ежедневно направлялись в главную английскую гавань! Едва ли не все пассажиры были матросы, весело возвращавшиеся в Лондон из далекого морского путешествия или едущие в Портсмут, чтобы попытать счастья в необъятной шири океана. Кроме этих бесшабашных пассажиров, по дороге плелись одинокие путники, проезжали общественные кареты и дилижансы, вмещавшие по нескольку человек… Теперь все они едут по железной дороге… На живописном шоссе Лондон – Портсмут видели всех знаменитых английских мореплавателей: Роднея, Кочрана, Коллингвуда и самого Нельсона, катящего в тучах пыли, поднятой каретами…

Давно все это прошло.

Теперь редкий путник, идущий по этой дороге, видит мчащиеся друг за другом железнодорожные поезда, слышит каждую минуту свист локомотивов, смеющихся над его черепашьим шагом. От прежнего величия осталось лишь великолепное шоссе, обсаженное тенистыми столетними деревьями, да бесчисленные постоялые дворы, пережившие свою известность и славу… В жалком состоянии, с выцветшими вывесками стоят они; их стены разваливаются, всюду густо растет трава, в больших конюшнях перебирают копытами два-три случайных четвероногих гостя… Грязные, неряшливые слуги расхаживают по комнатам, где некогда было столько веселых путников и щегольских кондукторов.

Среди старинных преданий об этой дороге есть и трагические, например, предание о «Чаше Дьявола» – мрачной пропасти на верхушке холма Саутдоуна, похожей на отверстие кратера. Шоссе обходит эту темную зияющую дыру, карабкаясь все выше и выше, подальше от нее… У самого края пропасти возвышается памятник из гранитного монолита, увековечивший имя матроса, убитого на этом месте и брошенного в «чашу». Надпись гласит, что правосудие настигло убийц и что они повешены на месте своего преступления…

Июльским утром мальчик лет четырнадцати подошел к этому памятнику.

Солнце уже стояло высоко над горизонтом, но густой туман молочного цвета, обычное явление в этой местности, мешал проникнуть его лучам. Туман был таким белым, что его можно было принять за снег. Он лежал слоями на небольшом пригорке и сквозь него прорывалась поросшая кустарником верхушка холма четко очерченной формы. От этого туман еще больше походил на настоящий снег, и ни один, даже самый зоркий, человек не смог бы с точностью утверждать – снег это или туман.

Юный путник, дошедший до края «Чаши Дьявола», не обращал, впрочем, внимания на окружающую природу: другие мысли занимали его. Однако, хоть он и не всматривался в туман, он был очень доволен: белоснежный воздушный покров скрывал его от посторонних глаз. Достаточно было увидеть, как часто с беспокойством путник оглядывался и прислушивался, чтобы убедиться, что туман ему необходим… Только убедившись, что за ним никто не идет, он стал подниматься выше медленным, усталым шагом. Достигнув вершины, путник присел отдохнуть, небрежно бросив рядом свой скудный багаж. Судя по слою пыли, покрывавшему его платье, он шел издалека. Нельзя также было не заметить, что он тайком откуда-то бежал, – даже отдыхая, он проявлял беспокойство. Однако открытое честное лицо юноши рассеивало подозрение, что его страх вызван совершенным преступлением… Его фигура и поведение свидетельствовали о том, что это добродушный паренек из крестьянской семьи, не богатой, но обладающей некоторыми средствами. Единственный проступок его мог состоять лишь в том, что он оставил отчий дом без разрешения.

Так оно и было на самом деле. Молодого путника звали Гарри Честер, он был сыном фермера из Годальмини, находящегося в тридцати милях отсюда. Он пешком прошел этот дальний путь. Что же касается причины его странного бегства, то и это нетрудно было узнать: он стал громко выражать свои мысли, как это бывает с людьми наивными, охваченными каким-нибудь сильным желанием или чувством.

– Моего ухода не заметят до самого завтрака, – говорил он себе, – а в это время я буду уже в Портсмуте. Если я сейчас найду место на каком-нибудь корабле, то до самого отплытия в море не ступлю на берег… Да и отец едва ли станет искать меня здесь… Старик-работник, видно, расскажет, что я говорил ему о том, что хочу бежать в Лондон, и этого будет достаточно, чтобы сбить отца с толку.

Торжествующая улыбка, скользнувшая по лицу мальчика, вдруг сменилась серьезным выражением: он вспомнил мать.

– Бедная мама! – сказал он. – Ты будешь плакать с Эмилией… моей маленькой сестрой… Они будут считать, что я где-нибудь погиб… Но они недолго будут заблуждаться: я напишу им нежное хорошее письмо… как только буду уверен, что они не помешают моему отъезду… Да я ведь и вернусь к ним когда-нибудь и опять их увижу…

Эти рассуждения все же не успокоили, видно, совесть молодого Честера, и он стал произносить настоящую речь в свою защиту.

– Но разве я мог действовать иначе? Мой отец хотел непременно сделать из меня фермера: он всегда это говорил, при всяком удобном случае. Но он прекрасно знал, что мне это занятие совсем не нравилось, а мой брат Дик в состоянии будет занять со временем его место. Однако отцу не было до этого никакого дела. Он был убежден… находил, что я должен вечно, как он сам, обрабатывать землю… А я хочу «море обрабатывать», как в песне поется. Да, море, даже если бы мне пришлось всю жизнь остаться простым матросом. Что за счастье – жизнь моряка! Разве она похожа на ту, которую отец уготовил мне? Вместо того чтобы быть вечно прикованным к паре быков с плугом, я буду носиться от одной земли к другой, любуясь красотой Божьего мира… видами больших гаваней, высоких гор, бесконечного моря… Я стану моряком, чтобы увидеть сотни разных народов с их обычаями, верой… одеждой и лиц… Я буду посещать неизвестные острова, увижу все чудеса природы, начиная с тропического царства и кончая ледяным простором севера… Да! Я хотел бы уже там быть! Все равно, чего бы мне это ни стоило, я буду там… Я увижу мир, пускай даже буду страдать всю жизнь и… в звании самого простого матроса… Но я недолго буду простым матросом! Клянусь!.. Я буду работать, чтобы заслужить повышение!.. Кто меня уверит, что я через четыре-пять лет не буду уже офицером с золотыми нашивками? И у меня будут карманы, полные золотых монет, кроме того… Кто тогда будет гордиться мною? Мама и маленькая Эмилия! А кто вынужден будет признать, что я был прав? Это мой отец…

Между тем солнце рассеяло наконец последние остатки тумана. Гарри Честер, оглянувшись по сторонам, заметил, что сидит у каменной колонны: он и не подозревал, что находится у памятника. Он прочитал надпись, и грустная мысль скользнула по его лицу: уж не предостережение ли ему судьба этого матроса? Не конец ли это долгих странствий? Гарри не был суеверен и откинул эти мысли, но печаль уже вкралась в его душу. Он снова представил себе горе матери и сестры, гнев отца, угрызения совести все больше давали о себе знать, сердце сжималось все сильнее… Он начал колебаться… В его душе столкнулись сыновняя нежность, любовь и упрямая воля… И нет сомнения, что дружеский совет в это время мог направить его путь в обратную сторону, туда, где по нему уже плакали… Но добрые советы являются тогда, когда они не нужны, и Гарри Честер продолжал свой путь…

Скоро он достиг верхушки холма, у подножия которого лежала часть Гемпшира и, красуясь синей скатертью, разостланной на горизонте, играло море, соперничая своим блеском с небесами…

Ничего не нужно было больше Гарри, чтобы рассеять колебания. Море!.. Он первый раз в своей жизни видел его и с дрожью души, рвущейся к этому необъятному простору, он почувствовал, что принадлежит ему бесповоротно, и никакая человеческая сила не отвлечет его от этого чарующего простора!.. Исчезли колебания, исчезли угрызения совести: одного только вида этой сверкающей бесконечности было достаточно, чтобы уничтожить все сомнения. Гарри казалось даже, что он различает уже на горизонте минареты, башни, пальмы, чудесные страны и разные народы… Он забыл про усталость и прибавил шагу, чтобы скорее добраться до гавани, откроющей ему дорогу к этим чудесам…

Около Портсмута, в Доуне, он увидел прекрасный замок Гориден с тенистым парком. Пробираясь вдоль решетки, он спросил, кому принадлежит здание. Услышав, что это собственность Чарльза Непира, одного из самых известных английских адмиралов, Гарри принял известие за доброе предзнаменование и поспешил согласиться с ним.

– Почему же и мне не стать когда-нибудь адмиралом? – сказал он себе, входя в предместье Портсмута.

## II. Звездный флаг

Часы городской ратуши Портсмута пробили девять, когда Гарри Честер вошел в предместье знаменитого порта. Нигде не задерживаясь, он поспешил в гавань, куда ему показал дорогу первый встречный человек.

Действительно, скоро в конце длинной прямой улицы он увидел целый лес мачт, снастей и корабельных канатов. До сих пор он видел корабли лишь в собственном воображении, в книгах на картинках. На этот раз он жадно рассматривал то самое, что смутно раньше представлял себе: перед ним не один корабль, не сотня, а, по меньшей мере, целая тысяча – всевозможных форм, величины и названий. Самые красивые из них окрашены в черный цвет, грозные своим боевым вооружением, устойчиво держатся на своих якорях и окружены множеством лодок. Гарри скоро узнал, что это военные корабли, и перестал интересоваться ими, так как ему нужно было коммерческое судно. Он знал, что поступивший простым матросом на военное судно не может ждать повышения по службе, да и не хотел подчиняться строгой дисциплине на военных судах. Ему хотелось участвовать в больших морских путешествиях, проехать все части света, не чувствуя железной дисциплины. Конечно, корабль, соответствующий его требованиям, мог быть только коммерческим. Заметим, кстати, что надежда стать когда-нибудь адмиралом улетучилась из головы Гарри. Ему хотелось больше всего попасть на китоловное судно. Идя по порту, он спросил прохожего, есть ли китоловные суда в Портсмуте.

В ответ он получил ироничную улыбку, сопровождавшуюся следующим любезным рассуждением:

– Вы что же, с луны упали, что ищете на английском рейде китоловное судно? Нужно, мой милый, оказаться севернее на сотню-другую миль, чтобы найти такое судно…

Поставленный в тупик этим сообщением, он стал спрашивать, где находится стоянка коммерческих судов, и вскоре добрался туда, где жизнь кипела на берегу и в складах товаров. Носильщики, нагруженные огромными тюками, вносили и выносили мешки с зерном. Суда подходили одно за другим, осторожно притираясь боком к уже стоявшим на якоре. Одни пополняли свой груз, другие, набитые товарами, собирались сняться с якоря. К последним и направился молодой беглец, озабоченный тем, чтобы поскорее скрыться от родных.

Собравшись с духом, он подошел к одному из кораблей и выразил желание поговорить с капитаном. Ему указали на шканцы, где тот стоял. Сняв шапку, Гарри подошел к нему со своей просьбой.

– Я хочу узнать, господин капитан, – сказал он с некоторой робостью, – не нужен ли вам еще один матрос на вашем судне, не захотите ли вы взять меня?

Моряк неприветливо осмотрел Гарри с головы до ног.

– Мне никого не нужно, – сказал он сухо. Гарри поклонился и стал уходить.

– Если мне и понадобится матрос, то я не стану искать его на ферме, – прибавил капитан, намекая на деревенскую одежду просителя.

Гарри покраснел до корней своих светлых волос и ушел, очень смущенный. Тем не менее он не хотел признать себя побежденным и возобновил свои попытки. Но в ответ слышал такие же ответы или еще более грубые: «Я не имею нужды в морских свиньях на моем судне», – сказал один. «Я не беру мальчишек в услужение», – ответил другой. «Поскорей убирайся отсюда», – заметил третий.

Гарри, однако, не терял надежды и подходил то к одному, то к другому судну. Но всюду встречал насмешливый отказ. До шести часов вечера он успел побывать на всех судах, уходящих в море, и ни на одном ничего не добился.

Очевидно, трудно было рассчитывать мальчику на скорый отъезд. Хорошо еще, что он находился в английской гавани, где прием новичков не связан с долгими формальностями, если поступающий понравится капитану. Во Франции, например, от новичка требуются документы, заверенные мэром той местности, где он жил в последнее время, и там Гарри Честер был бы уже арестован и находился в руках полиции, которая его, как бродягу, отправила бы по этапу на отцовскую ферму.

Не это мешало Гарри найти себе место на судне, а очевидное невежество в морском деле. Таким образом, его надежды стали быстро рассеиваться и к шести часам совсем исчезли. Он чувствовал себя глубоко униженным и уже думал, не лучше ли отказаться от своего плана и вернуться в Годальмини. Но неожиданно он увидел перед собой небольшое судно, над которым развевался совершенно незнакомый ему флаг: синее поле было усеяно звездами, а по краям – белые и красные полосы. Гарри несколько раз уж проходил мимо этого судна (оно называлось «Калипсо»), но так как флаг был не английский, то он и не подумал обращаться туда со своей просьбой. «Когда свои меня отвергают в один голос, то чего же ждать мне от иностранцев?» – думал он. Из любопытства он спросил прохожего, что это за флаг со звездами, и узнал, что американский, Соединенных Штатов Северной Америки. Поразмыслив немного, он решил, что ведь американец-«янки» не совсем чужой человек англичанину: говорит на одном языке, принадлежит к той же расе. Поэтому он решил предпринять еще одну попытку – на этом американском судне.

– Если мне откажут и здесь, – сказал себе Гарри. – то не умру же я от этого… Будет у меня еще время тогда сделать то, чего я так боюсь, – вернуться домой.

Минуты через две он шагнул на доску, соединявшую «Калипсо» с берегом, и, может быть, в тридцатый раз обратился с вопросом:

– Можно поговорить с капитаном?

– Не сейчас, так как его нет на судне, – вежливо ответил молодой человек таких же приблизительно лет, как и Гарри. – Что вы хотите от него? Может быть, я вам отвечу за него?

Тон был благосклонный, сами слова звучали ободряюще. Говоривший был таким юным, что Гарри не придавал ему значения, хотя речь его была, несмотря на костюм простого матроса, властной. Он был одет в рубашку из тонкой материи с золотыми значками на рукавах, его голову покрывала соломенная панама. Тонкие черты его лица, сразу подмеченные Гарри, внушили ему доверие, и он изложил свою просьбу.

– Я не имею права решать такие дела и искренне жалею об этом, – ответил молодой моряк. – Капитан отправился на таможню, но, видимо, скоро вернется. Через час вы его найдете здесь, а завтра он будет на судне до полудня.

Несмотря на свою простоту, Гарри Честер был достаточно воспитанный малый, чтобы не продолжать разговора после полученного вежливого ответа. Он поклонился и пошел через сходни на берег. Его надежды стали воскресать. «Вероятно, на „Калипсо“ имеется свободное место, – думал Честер, – иначе мне не советовали бы прийти еще раз. Почему же мне не получить этого места?»

Точно в ответ на этот вопрос послышались насмешливые восклицания, едва он оказался на берегу. Они доносились из толпы молодых кривлявшихся людей, принадлежавших, очевидно, к бродягам, или так называемым «амбарным крысам», многочисленным в больших морских портах.

– Посмотрите-ка на этого молодчика! – воскликнул один из этих негодяев, указывая на Гарри. – Даю слово, что он не отличит рыбу от картошки и яблока! Держу пари, что он гораздо легче справится со свиной тушей, чем с тюленем! Сразу видно мужлана!..

Эти слова сопровождались громким смехом, так что у Гарри даже лоб покраснел. Была минута, когда он готов был броситься на обидчика, однако он сразу же подумал, что, возможно, насмешник прав, и почему бы не воспользоваться уроком, а не бросаться в драку? Чтобы получить место, вероятно, не стоит показывать себя таким простаком, ничего не смыслящим в морском деле, и потому не нужно ли сбросить с себя деревенский костюм, вызывающий только насмешки? Пораздумав, Гарри завернул в магазин готового платья и вышел оттуда одетым матросом с головы до ног. Почти все деньги, что у него были, ушли на эту покупку; но Честер утешал себя, что в таком виде родные его не найдут, если они нападут на его след. Ну и кроме того, у него теперь было больше шансов получить место матроса. Переодевшись, он вернулся к месту стоянки «Калипсо» и прохаживался по берегу в ожидании капитана. Но скоро усталость одолела его. Восемнадцать часов Гарри уже был на ногах; за все время он съел один бутерброд с ветчиной, купив его в портовом кабачке. Понятно, что он должен был отдохнуть. И, не отходя от «Калипсо», в котором он видел все свое спасение, Гарри осмотрелся, куда бы присесть. Деревянный столб, лежащий у лесного двора, показался ему подходящим местом для отдыха. Он уселся так, чтобы видеть мостки, ведущие на «Калипсо».

В ту же минуту две женщины показались на галерее, окружавшей часть судна: одна —очень молоденькая девушка и другая – дама постарше, с изысканными манерами. Это можно было заметить даже с того расстояния, на котором находился от них Гарри. Затем он видел их разговаривающими с тем молодым любезным моряком, к которому он недавно обращался. Дамы были одеты и причесаны по-домашнему, и видно было, что на «Калипсо» они чувствуют себя как дома.

– Если бы это были пассажиры, – сказал себе Гарри, – то они приехали бы тогда на судно перед самым его уходом в море и не обращались бы с моряками так запросто. Это скорее жена и дочь капитана, а молодой моряк – его сын, вероятно… На американские суда, значит, дамы допускаются и даже на капитанскую площадку? Это кажется мне более разумным, чем обязанность оставаться вдали от своей семьи в долгих путешествиях… Американцы, видно, имеют свои правила…

Эти размышления привели его к вопросу, каков же сам капитан «Калипсо» и узнал ли бы он его в толпе? Едва ли что-нибудь подобное удалось бы ему, так как здесь все прохожие были в костюмах моряков. Между ними были матросы с синих блузах, в соломенных или клеенчатых шляпах, с цветными лентами позади; штурманы в кожаных касках, чернорабочие, одетые в пестрое трико и хлопчатобумажные колпаки, которые закрывали даже уши. То тут, то там появлялись с золотыми нашивками морские офицеры, с особой молодецкой выправкой, с саблями на черных портупеях; старый боцман, весь в нашивках; веселая толпа молодых гардемаринов; турки и египтяне в широких развевающихся одеждах, тюрбанах, фесках и туфлях; испанцы и мальтийцы, французы, русские, норвежцы и португальцы; шведы со светлыми, как лен, волосами и негры с черными курчавыми… Представители всех наций человеческого рода были здесь. Гарри с трудом разбирался во всех этих типах, которые он знал по книгам. Внезапно его внимание привлекли необычные люди: человек лет тридцати, мальчик лет пятнадцати-шестнадцати и девочка лет двенадцати-тринадцати. Они были маленького роста; их лица были цвета красного дерева, волосы – жесткие, как щетина, и черные как смоль, такие же черные были их глаза, нос, тонкий у переносицы, ниже сильно сплюснутый, еще больше расширялся у ноздрей, лоб был низкий и покатый. Эти черты были общими у них всех, но странное дело – если у детей они казались симпатичными, то у взрослого – отталкивающими. Выражение лица девочки было особенно привлекательное, чарующее, если так можно сказать. Да, она показалась бы, вероятно, очень хорошенькой в своем национальном костюме, каков бы он ни был. Между тем, мужчины, бывшие с ней, были очень смешны в европейской одежде. Из-за высоких шляп, сюртуков из черного сукна и лакированных сапог оба они походили на ряженых обезьян; у мальчика даже была тросточка в руке, затянутой в яркую перчатку, и он помахивал этой тросточкой с видом отменного франта в Гайд-Парке. На девочке же было платье из полосатой ткани, флеровый пояс и соломенная шляпка. Что особенно удивило Гарри в этой странной компании, так это то, что все трое бегло говорили между собой по-английски, хотя и с сильным гортанным произношением. Они остановились как раз перед «Калипсо», привлекшим, видимо, их внимание.

– Смотри, Окашлу, – сказал мужчина, обращаясь к девочке, – это ведь такой же флаг, какой постоянно развевается на нашей родине?

– Правда, точно такой же. Ты видишь, Орунделико?

– Очень хорошо вижу, – ответил молодой денди с полнейшим равнодушием, которое он, видимо, считал проявлением хорошего тона, – это американское судно.

– Люди на этом судне говорят на том же языке, что и местные жители? Правда, Элепару?

– Да, – ответил мужчина, – но они не всегда дружны между собой. Они вступают иногда в драки или налагают друг на друга выкуп. Мне рассказывали об этом на большом военном судне, на котором мы приехали.

– Ну, это уж их дело, – ответил Орунделико, уходя дальше со своей компанией.

Гарри не слышал продолжения их разговора. Он минуту смотрел им вслед, а затем его внимание привлекло другое, новое для него. Наконец, усталость поборола его, и он уснул, склонив свою голову на обрубок лежавшего дерева.

## III. «Амбарные крысы»

Едва лишь Гарри уснул, как был внезапно разбужен громкими голосами и настоящим дьявольским хохотом, раздавшимся около него. Он протер глаза и огляделся, желая узнать причину суматохи. «Амбарные крысы», как оказалось, забавлялись. Дюжина этих молодцов окружила каких-то людей и толчками швыряла их из стороны в сторону, громко смеясь. Гарри не видел, кто стал жертвой этой грубой забавы, но слышал возгласы, достаточно объяснявшие, что происходит. Если ему нужна была какая-нибудь личная причина, чтобы пойти на защиту слабой стороны в этой неравной борьбе, то она быстро нашлась: во главе грубиянов, затеявших эту забаву, был тот самый парень, который недавно насмехался над ним.

Гарри вскочил на ноги и пустился бегом к месту, где безобразничали. Дело оказалось серьезнее, чем он представлял себе. Приближаясь, он мог уже заметить то, что предполагал раньше; жертвами дикой забавы были прошедшие мимо него три чужеземца с лицами цвета красного дерева. Ситуация принимала трагический оборот, так как Орунделико схватился с верзилой выше его в два раза; Элепару бился с семью-восемью негодяями, уцепившимися за его ноги и руки, а бедная Окашлу плакала, прося не калечить их. В ту минуту, когда Гарри добежал до места схватки, Орунделико был свален с ног ударом здоровенного кулака, а девочка страшно закричала:

– Элепару, убивают моего брата… Он уже умер! – простонала она.

– Нет, не умер еще, – ответил тот, вскакивая, как мяч, на ноги. – Подлец схватил меня, но пусть он попробует опять подойти! Подойди-ка, скотина, подойди!..

И маленький человек двинулся к своему противнику с поднятыми кулаками. В ту же минуту от неожиданного ловкого движения Элепару все нападавшие на него грохнулись на землю… Сам же он кинулся на помощь Орунделико.

– Оставь меня, – воскликнул тот, – я один разберусь с ним.

– Я должен разобраться с ним! – раздался вдруг громкий голос Гарри Честера.

Отталкивая обоих краснокожих, он пошел на верзилу со сжатыми кулаками и с пылающими от гнева глазами.

– Чего вы мешаетесь здесь? Я вас не знаю! – проговорил негодяй.

– Сейчас познакомимся, и мне доставит большое удовольствие внушить тебе уважение к слабым! – ответил Гарри, ловко нанося верзиле жестокий удар в переносицу.

Смех прекратился при этом неожиданном вмешательстве. «Крысы» струсили. Несмотря на матросский костюм Гарри, они по его произношению догадались, что он не горожанин.

– Что за щенок толстомордый! Чего он мешается?

– Нужно дать ему хорошенько!

– Покажем-ка ему, как поступают в Портсмуте…

Дело уже принимало дурной оборот для Гарри, как вдруг появился новый участник на поле разбиваемых носов. Это был молодой человек в рубашке из тонкой материи и в панаме – тот самый, с которым Гарри говорил на «Калипсо».

– Это что такое? – закричал он, подбегая. – Восемь человек против троих? Бой неравный, и не будь я Нед Геней, если буду стоять сложа руки в таком деле. Ура, за меньшинство! Я постою за него!..

В тот же миг молодой американец присоединился к Гарри. Это подействовало на нападавших, хотя и видевших свое численное превосходство. Решительный вид Гарри и его напарника, свирепый взгляд Элепару и смелые возгласы Орунделико осадили их. «Крысы» намеревались, по-видимому, поспешно оставить поле сражения и исполнили бы это, если бы Элепару, которого девочка удерживала от свалки, не оттолкнул ее внезапно и не бросился, расставив руки, на того негодяя, который бил Орунделико.

Схватив его своими крепкими большими ручищами, он бросил его на каменную мостовую с такой силой, что у того кости затрещали. Это могло бы уже быть достаточным наказанием, устрашившим банду, но все еще не удовлетворяло рассвирепевшего Элепару. Одним прыжком он очутился около лежащего на земле противника и, подняв булыжник, собирался, кажется, размозжить ему череп.

Гарри быстро схватил опускавшуюся уже руку Элепару, но тот стремился, видимо, закончить свою месть и преуспел бы в этом, если бы вдруг не появился морской офицер, который схватил за шиворот маленького взбешенного человека и оттащил от побежденного врага.

– Это что же такое? – спросил командирским тоном офицер в форме капитана корабля. – Орунделико и вы, Фуэджа, что вы тут делаете? Хорошая забава у вас, Элепару! Сейчас же отправляйтесь на судно, а там в свои каюты.

Пользуясь этим поворотом дела, «крысы» немедленно оставили место своего позорного поражения и рассыпались во все стороны; верзила поднялся последним и поспешил скрыться. Орунделико и Элепару, опустив головы, повиновались приказанию, а девочка, которую спутники называли Окашлу, бросилась прямо к Гарри Честеру и Неду Генею и, став на колени перед ними, целовала их руки, выражая свою признательность; затем, смутившись, она побежала вслед за своими.

Оставшись одни с офицером, Гарри Честер и Нед Геней объяснили ему, что, собственно, тут происходило.

После их рассказа капитан поблагодарил молодых людей за самоотверженность, с которой они вступились за чужеземцев, его «протеже», как он назвал их. Затем капитан отошел и продолжил свою прогулку.

– У вас не хватило времени поспать, не правда ли? – сказал тогда молодой американец, глядя с улыбкой на Честера.

– Спать? Кто сказал вам, что я спал? – спросил удивленный Гарри.

– Кто мне сказал это? Мои глаза. Я минут двадцать находился на верхушке большой мачты, лучшем месте для наблюдений, и видел то, что происходило. Я видел, как вы заходили в магазин готового платья, как вышли оттуда переодетым в матросский костюм, как уснули и как побежали на шум… Потом я сделал то же, что и вы… Я быстро спустился вниз, миновал мостик и оказался у вас под боком… Но поговорим о деле. Вы прекрасный молодой человек. Я должен вам сказать, что капитан уже вернулся на судно. Это мой отец. Пойдемте вместе со мной на судно; я представлю вас, и сам черт не помешает нам найти какой-нибудь уголок для вас на корабле.

И он поступил так, как сказал. Минут через пять Гарри, введенный в капитанскую каюту, был представлен по всем правилам.

Капитан Геней отличался всеми чертами настоящего янки. Высокого роста, тонкий, костлявый, с волосами цвета меди и небольшой щетинистой бородкой. В ту минуту, когда его сын в сопровождении своего нового друга входил к нему, капитан сидел в большом кресле-качалке, причем по странной американской манере он положил свои ноги на стол, стоявший рядом; в этом положении, покуривая длинную трубку, он читал газету.

– Капитан, – сказал Нед своему отцу, – имею честь представить вам моего друга Гарри Честера, который хочет поступить новобранцем-матросом на наше судно, если вы согласитесь.

Отстранив от себя газету, капитан посмотрел пронзительным взглядом на просителя и спросил:

– Вы уже служили на море?

– Нет, капитан.

– Вы сын моряка?

– Нет, капитан.

– Вы знакомы с рулевым делом, имеете какие-нибудь познания в астрономии и мореплавании?

– Нет, капитан.

– Вам, по крайней мере, известно что-нибудь о рифах?

– Не знаю, что это такое, капитан.

– Лазили вы уже на мачты?

– Нет еще, капитан.

– Укачивает вас на море?

– Не знаю, капитан.

– Вот чертовщина! – сказал янки самым серьезным тоном. – Не знаю, каким матросом вы будете, но как новобранец вы представляете совершенство. Сумеете вы, по крайней мере, вытереть столовую посуду или шваброй пройтись по стенам, полу и потолкам кают? – продолжал он, немного помолчав.

– Я еще не пробовал этого, но думаю, что после нескольких уроков сумею исполнить это, как всякий другой, – скромно ответил Гарри.

– Ну, наконец, есть хоть кое-что, – сказал со вздохом капитан Геней. – Нед, поведи молодого человека к повару и скажи, пусть он поручит ему чистку картофеля и завтра скажет мне, как шла работа.

«Это проба? – спрашивал себя Гарри, когда шел с Недом по указанию капитана. – Уж не хочет ли капитан узнать мой характер и понять, способен ли я подчиняться дисциплине? Но ведь это понятно, – сказал он, немного подумав, – мне дают кухонную работу, пока я не способен делать что-нибудь другое».

Поэтому он приложил все старания, чтобы сделать все как следует; картофель ему не пришлось чистить, так как это было сделано раньше, но он мыл и перетирал посуду, разносил обед по каютам.

Сделав первый же шаг, он нечаянно поскользнулся и разбросал по полу порции жаркого, которыми был нагружен. Это вызвало у кухонного начальства такую отборную ругань в адрес Гарри, что мы считаем излишним передавать ее в точности. Один из членов этого главного штаба, повар Поллюкс, заметил, между прочим, что было бы приятнее, если бы новобранец провалился в тартарары вместе с жарким. Что касается другого начальника, Зигрифа, старого морского волка, в бороде которого осела пена сотен бурь, то он заметил, что если новый юнга вздумает опять поскользнуться, то он ему «поскоблит лапы тяпкой»… При второй разноске еды с Гарри случилось нечто другое. Будущий адмирал шел обратно на кухню, нагруженный тарелками, и встретился с прелестной сестрой Неда, которую уже видел. Звали ее Мод Геней. Встреча была якобы случайной, но Нед впоследствии признался, что нарочно направил сюда сестру, чтобы показать ей новичка.

В первую минуту бедный Гарри хотел броситься в воду, чтобы не показываться в таком виде… Совсем не розовыми были его размышления, когда он, закончив работу в 9 часов вечера, оказался в своем матросском гамаке, предмете его долгих мечтаний: помощник негра-повара, разносчик еды в каюты разных начальников… Разве подобных результатов он ждал, бросив отчий дом, убив горем мать и заставив вечно плакать сестру? Горькое раскаяние стало снедать душу Гарри… Перед людьми он ни за что не позволил бы себе плакать, но теперь, в темноте ночи, слезы неудержимо лились по его щекам…

Однако усталость была сильна. Гарри уснул, укачиваемый «Калипсо».

## IV. Судно «Калипсо»

Что представляло собой «Калипсо»? Это была так называемая трехмачтовая барка в семьсот двадцать тонн, отличная скороходная барка из индейского дуба, совершенно новая. Около двух лет назад построенное на верфи в Клайде, судно принадлежало наполовину одному американскому судовладельцу, наполовину капитану Генею, управлявшему им. Качества быстроходного парусника сделали его удобным для больших путешествий; «Калипсо», не уступая в скорости пароходу, делал путешествия из гаваней Тихого океана в Нью-Йорк и Англию, держа путь вокруг мыса Горн. Грузом на нем обычно было ценное дерево, перламутр и жемчуг, за которым оно ходило на острова Тихого океана до самой Меланезии и привозило в Нью-Йорк или Портсмут, а оттуда направлялось обратно с грузом солонины, консервов, хлопчатобумажных тканей, разного мелкого товара – словом, всеми теми вещами, которые входили в меновую торговлю с туземцами Полинезии.

Гарри не мог бы найти что-нибудь более подходящее, чтобы осуществить свою мечту, посмотреть далекий мир. Но нужно признаться, что никакого, даже отдаленного понятия о профессии моряка у него не было. Чистка картофеля или мытье посуды – это такое же почтенное занятие, как и всякое другое, при условии, если оно исполняется добровольно. Есть в мире большое количество работы, которая может быть исполнена только при содействии различных людей. Трудно сказать, почему деятельность по хозяйству считается презренной… Но, в конце концов, не об этом мечтал сын крестьянина из Годальмини.

К счастью, он недолго оставался при этих занятиях и уже на другой день сумел отличиться перед капитаном. Судно должно было переменить место своей стоянки: чтобы закончить загрузку с большими удобствами, оно должно было очень осторожно маневрировать среди больших кораблей, окружавших его со всех сторон. Экипаж был на нем немногочисленный, как вообще на трехмачтовых судах. Капитан Геней стоял на юте с рупором в руке. Нед, исполнявший обязанность помощника, занял свое место впереди.

Был момент, когда «Калипсо», находясь на буксире парохода, застрял между двумя испанскими судами, и одна из больших его рей ударилась о мост одного из них и разбилась вдребезги. Была минута нерешительности и беспорядка, криков с обеих сторон и ругательств, взаимно посыпавшихся на обоих языках. Особенно плохо было то, что обрывок реи повис на конце одной веревки, качаясь из стороны в сторону и грозя несчастьем.

Капитан Геней, занятый своим маневрированием, был занят движением руля. Экипаж судна, привычный ждать приказаний, чтобы сделать что-нибудь, оставался на своих местах. Гарри, не имевший определенного дела, быстро осознал необходимость предпринять что-нибудь. Он был босиком и в полотняных брюках, так как мыл палубу. Схватив топор, он побежал по вантам правого борта и быстро, словно лазал всю жизнь, стал подниматься вверх.

Качаясь в воздухе, висячий кусок реи дошел до того места, где очутился Гарри, грозя сбросить его в море. С полнейшим хладнокровием и с ловкостью молодой человек нагнул голову, дав рее пройти мимо, и полез дальше вверх. Меньше чем через полминуты он был на нужной высоте и, нагнувшись, стал рубить веревку, на которой держался кусок реи. Опасный кусок дерева упал в воду при радостных и одобрительных восклицаниях окружавших. Возгласы эти продолжались и тогда, когда новичок спустился с вышки на палубу.

Само собой разумеется, что незамеченным этот поступок пройти не мог. Он посвящал, так сказать, Гарри в матросы. Едва «Калипсо» укрепился на новой стоянке, как капитан позвал к себе Гарри.

– Вы не говорили мне, что умеете так ловко лазать по вантам, – сказал он ему добродушно.

Гарри признался, что он и сам этого не знал. Никогда раньше он не залезал ни на какие мачты, кроме разве деревьев на ферме. Капитан расспрашивал его на этот раз с большей снисходительностью и с большим вниманием, чем накануне. Он видел, что новобранец был по своей сноровке, смелости и хладнокровию выше тех скромных занятий, которые ему были поручены. Он приказал сейчас же дать Гарри место в палубном отделении и поручил боцману учить его боцманскому делу.

За столом, во время обеда, Нед Геней рассказал матери и сестре, как молодой Честер заступился за несчастных, которых мучили «амбарные крысы». Этот рассказ вызвал интерес дам, просивших представить им новобранца и осыпавших его приветствиями. Короче говоря, после двадцати четырех часов пребывания Гарри на «Калипсо» его положение решительно изменилось, и он стал даже любимцем на судне.

Тогда-то он стал смотреть на себя и на свое дело совсем не теми глазами, какими смотрел, когда в первый раз расположился в гамаке. Он видел, правда, что ремесло матроса очень тяжелое, что приходится рассчитывать только на себя, на свою смелость, ловкость, но он убеждался также, что при любви к труду, преданности своим обязанностям почти невозможно не сделать, здесь или там, больших успехов и, с помощью самолюбивых мечтаний, укрепился в надежде, которая привела его в Портсмут.

В течение пяти дней, которые «Калипсо» тут простоял, Гарри не сходил на берег, чтобы не встретить никого, кто мог бы его узнать. Но в последнюю минуту, когда лодка штурмана отплывала, чтобы передать на берег письма оставшихся на судне, он также принес пакет, в котором описывал чувства и мысли, бурлившие в его голове и сердце. Вот что Гарри написал своей матери:


«Дорогая мама! Простите ли вы мне, что я так долго оставлял вас в неизвестности и беспокойстве и шесть дней не подавал вам известий о себе и о том, что со мной происходило? Я мало надеюсь, что вы простите меня, хотя вы согласитесь со мной, что иначе я действовать не мог, так как хотел осуществить давно уж задуманное дело, хорошо известное вам из моих же разговоров с вами.

Я нахожусь на море, я – моряк, и все сказано одним этим словом. Я сказал бы об этом раньше, но вы наверняка не смогли бы скрыть это от отца, который вернул бы меня. Следовательно, мне необходимо было вам ни о чем не говорить, во что бы то ни стало. Вот что должно меня извинить. Но если этого недостаточно для прощения, то подумайте, дорогая мама, как жестоко я уже наказан за мою ошибку тем, что уезжаю из Англии, не попрощавшись с вами. В глубине души моей я это сделал, конечно, и вы не знаете, сколько раз в среду вечером я мысленно обнимал вас. Прежде чем отправиться в свою комнату, я сделал страшные усилия, чтобы не расплакаться. Я ведь знал, что ваши глаза, которыми вы всегда на меня смотрели так нежно, будут оплакивать мою ошибку… Но так нужно было, мама! Я хотел, хочу быть моряком! И не мог достигнуть этого, не идя против воли отца.

Я имел больше счастья, чем заслуживаю, может быть, так как нашел уже в первые дни место новобранца-матроса на американском судне. Вы удивитесь, почему я не выбрал английское судно? Но не от меня, во-первых, зависел выбор, а во-вторых, случай, как кажется, оказал мне тут большую услугу. Никогда мои соотечественники, имея сословные предрассудки, не относились бы ко мне так душевно, как мой капитан и его семья. Подумайте только, дорогая мама, что меня, простого новобранца, вчера пригласили к обеду, за один стол с капитаном, его женой, сыном и дочерью. Смогли ли бы вы увидеть что-нибудь подобное на английском судне? Я очень сомневаюсь в этом. Такое внимание многое значит для меня.

Я упомянул о жене и дочери капитана Генея, и вы, вероятно, удивились, что на судне есть женщины. Это также одна из особенностей американских кораблей. Нечто подобное показалось бы у нас чудовищным и, во всяком случае, исключительным, а у янки это обычное явление. Наш капитан, которому частично принадлежит «Калипсо», всегда идет в путешествие со своей женой. Его дочь, Мод, родилась на море и в пятнадцать лет уже сделала первое путешествие вокруг света. Его сын, Нед, годом старше меня, родился в Массачусетсе, и уже 12 лет состоит на морской службе. Это дает ему право быть помощником капитана. Это, впрочем, очень милый молодой человек, которого я очень люблю и которому отчасти обязан своим местом на судне.

Экипаж судна состоит из двадцати человек, считая и нашего боцмана, г-на Лайонса, и плотника, г-на Зигрифа. Оба они преинтересные типы, по-моему, и очень хорошие люди. Г-н Лайонс стал очень молчаливым из-за непрерывных путешествий и, кроме того, он угрюм от природы. Он никогда не произносит ни одного слова, которое не относилось бы прямо к службе, особенно если что-то сделано не по нем. Но он имеет и большое достоинство в моих глазах: он справедлив и требует только то, что входит в обязанность каждого.

Что касается Зигрифа, старшего плотника, то это человек совсем другого рода, весь проникнутый сознанием своей важности. Хотя его обязанности заключаются в обшивке деревом судна, починке мачт и лодок, он занимается чем угодно, вставляет везде свое слово и считает себя понимающим решительно все. Он, правда, имеет некоторое право на это после тридцати лет морской службы, давшей ему большой опыт, очень часто заменяющий серьезное изучение предметов; но я полагаю, что другой капитан не был бы так снисходителен к нему, когда бы он вмешивался не в свое дело и давал советы, о которых его не просят. Вероятно, капитан находит основание позволять г-ну Зигрифу болтать вволю или потому, что дело стоит внимания, или потому, что советы г-на Зигрифа нужно принимать на вес золота. Верно то, что на самом деле Зигриф управляет судном.

Из всех матросов я самый молодой. Мои товарищи старше меня на десять – двенадцать лет. Поэтому, может быть, я не сошелся пока ни с кем, хотя и постараюсь сохранить добрые отношения со всеми. Я вам уже сказал, дорогая мама, что Нед Геней, сын капитана, очень дружен со мной. Возраст сближает нас. Он обещал предоставить мне возможность хорошенько изучить все части морского дела, дает мне книги и показывает, как обращаться с разными морскими инструментами.

Вы видите, дорогая мама, что я стараюсь не терять напрасно времени и что не имею намерения оставаться всю жизнь простым моряком. Я хочу работать, готовиться к экзаменам, чтобы приобрести степень морского офицера возможно скорее. Другие так же начинали свою карьеру на баке судна, как и я, и достигли потом высокого положения. Почему же и мне не сделать так, как они? Нужна иногда только случайность. Во время войны, например, будучи офицером, я поступлю на государственную службу, и почему мне не стать тогда капитаном корабля и даже адмиралом? Вот тогда-то вы уж будете гордиться вашим мальчиком, не правда ли, дорогая мама? Моя дорогая Эмилия, что скажет она, когда появится на улицах Годальмини под руку со своим братом, морским офицером? Я думаю, что тогда даже папа простит меня за то, что я ушел, не распростившись как следует…

Ах, дорогая мама, я стараюсь шутить, чтобы не заплакать! Знаете, однако, что больше всего меня печалит и беспокоит? Временами мне кажется, что ничего хорошего не может выйти из дела, предпринятого без разрешения отца. Вот почему я прошу вас просить у отца простить меня и сказать ему, что я повиновался непреодолимому влечению, против которого не мог устоять; но что я никогда не успокоюсь, пока не получу доброго отеческого согласия. «Калипсо» идет из Европы в Нью-Йорк. Мы будем там недель через пять и останемся на два месяца. Почта придет туда раньше меня. О, если бы мне довелось найти там письмо от вас, дорогая мама, и от Эмилии, и в этом письме несколько слов отца, хотя бы одну фразу:

«Жму руку моего мальчика и желаю ему успеха в его карьере». О, если бы это мне довелось получить – клянусь вам, я был бы тогда совершенно счастлив и не желал бы себе ничего лучшего.

Прощайте, мама, обнимите отца за меня, обнимите также мою маленькую Эмилию, которой я привезу по возвращении самые красивые ожерелья из ракушек, которые найду в Океании. Засвидетельствуйте мое почтение отцу и уверьте его, что я всегда, каково бы ни было его решение, буду питать должное чувство к нему. А вы, дорогая мама, знайте, что последняя мысль вашего сына перед сном в гамаке и первый душевный порыв утром, до наступления тяжелой ежедневной работы, – всегда будет принадлежать вам. Знайте также, что величайшая тяжесть, лежащая на его совести, – это его отъезд без вашего благословения и что самая пламенная его мечта – скорее обнять вас опять.

Ваш любящий сын


Гарри Честер».

## V. Через пять лет

Прошло пять лет.

Надежды Гарри, выраженные в его письме к матери, исполнились до некоторой степени. Благодаря усердной работе и настойчивости во всем, за что брался, он хорошо усвоил теоретические и практические знания морского дела и достиг офицерского звания. Капитан Геней питал к нему полное доверие, Нед оставался его другом. Мисс Мод привыкла смотреть на него, как на второго брата, а сама миссис Геней обходилась с ним, как с родным сыном. Это была действительно редкая картина: коммерческое судно, плавающее по всем морям земного шара и имеющее на своем борту счастливое, соединенное узами неразрывной дружбы семейство. Капитан Геней не раз говорил даже:

– Слишком много удачи у нас, и вечно это не может продолжаться. Вы увидите, что большое несчастье обрушится на нас внезапно.

Его жена и дочь отвечали ему в таком случае:

– Тогда будет нашим утешением и успокоением разделять ваши испытания.

Капитан Геней находил, что они правы, так как если и настанут тяжелые дни, то были ведь и счастливые, когда не приходилось расставаться с людьми, близкими сердцу, что обычно для моряка.

Что же касается самого Гарри, то он находил в своей профессии удовлетворение и то счастье, которого искал. Начало было трудное. Ремесло матроса совсем не беззаботное, особенно, когда экипаж такой малочисленный, какие бывают на коммерческих судах. Он мог все же радоваться, что нашел справедливых и расположенных к нему начальников, облегчавших ему всеми способами усвоение морского искусства. Близкий уже к тому, чтобы сдать экзамены на право самостоятельного командования судном, Гарри лелеял мечту, о которой он никому и никогда не обмолвился, – просить руки Мод и плавать с ней по морям на своем судне.

Но все это было еще далеко впереди. Чтобы достигнуть этого, нужно было пройти не только все ступени, ведущие к званию капитана, но и приобрести хотя бы частичное право собственности на судно, которым командуешь и на котором хочешь жить согласно личному желанию. В ожидании исполнения этих планов Гарри находил счастье в выполнении своих обязанностей. Вполне освоившись на море, он наслаждался поэзией собственного ремесла: любил долгую вахту при звездном сиянии, шум морского вала, разбивавшегося о судно, песенку ветра на мачтовых вышках и даже борьбу судна со встречным ветром, когда приходилось ее выдерживать.

В каждой гавани, в которой они останавливались, он почти всегда находил письмо от матери или сестры Эмилии и это для него было отрадно, отрадно сознание, что они мысленно сопровождают его в плавании по морям. Но отец продолжал быть суровым и не простил его за самовольный отъезд. По крайней мере, он не написал сыну за это время ни одной строчки. Большей тяжести на своей совести для Гарри не нужно было – тяжести, которую не уменьшали ни его быстрые успехи, ни большие надежды, питаемые им. К его радостям всегда примешивалась скорбь, неизвестность и раскаяние. Ему казалось, что недовольство отца витает над ним, как зловещее предсказание.

В то время, когда мы опять встречаемся с «Калипсо», судно возвращалось в Нью-Йорк мимо мыса Горн, после двухлетнего странствования по морям. Груз на нем был тяжелый и ценный. Он состоял из сандалового дерева, пряностей и жемчуга. Последняя стоянка его была в Гонолулу, на Сандвичевых островах, и четыре месяца назад судно оставило эту гавань с намерением пройти без остановок громадное водное пространство до мыса Горн. Задерживаемое на всем пути долгим затишьем в некоторых морях, судно, наконец, дождалось западного ветра. Но это означало быть отнесенным к Чилийским берегам и оказаться захваченным циклоном в этих опасных водах, что с «Калипсо» и случилось…

Разыгравшись, циклон превратился в ураган, дувший по направлению юго-востока. «Калипсо» пришлось бежать от него. После трехдневной борьбы судно понесло к малоизвестным землям, образующим оконечность Южной Америки и называющимся Патагонией и Огненной Землей.

Отягченное водным вихрем, попадавшим в него, бедное судно с трудом пробивалось сквозь страшные волны, бушующие вокруг. Необходимо было избежать самой страшной опасности в океане – не разбиться о берег. На всем пространстве, вплоть до самой Огненной Земли, даже в тихую погоду, видны громадные валы с белой пеной на гребнях, потому моряки и называют эту местность «млечным путем», а знаменитый естествоиспытатель Дарвин сказал о них:

«Один вид этого морского пространства может вызвать на целые недели кошмар у человека, не привыкшего к морю».

Экипаж «Калипсо» уже привык к подобным картинам, но страх проник в их души и лица побледнели при взгляде на бушующее водное царство, свирепо кидавшееся со всех сторон на судно.

Стоя на своем месте, Гарри Честер помогал в тяжелой работе матросам. В качестве занимавшего высшую должность, – на одну ступень ниже Неда, – он мог и не оказывать такой помощи, но обстоятельства были таковы, что все прилагали усилия для спасения, как матросы, так и офицеры. Капитан и его сын также были на юте, чтобы бороться с опасностью, надвигавшейся каждую минуту. Все усиленно работали, чтобы как-нибудь удержаться в страшной боковой качке. С большим трудом удавалось капитану взглянуть на морскую карту, висевшую на стене, и каждый раз на лице его появлялась печаль – он переживал за жену и дочь, которым долго еще придется делить с ним и Недом смертельную опасность.

Измученный бессонницей и тяжелой работой, промокший до костей в продолжение непрерывной трехдневной бури, экипаж страшно устал. Само судно выглядело утомленным и изношенным, тогда как раньше «Калипсо» имело парадный вид. Долгое и трудное путешествие, совершенное им, проявлялось на всем его корпусе так ярко, что нельзя было не заметить этого. Краска облупилась, паруса были изодраны, ржавчина ела цепи; можно было подумать, что это китоловное судно, возвращающееся из трехлетнего плавания.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru