# Сад Рамы

Джентри Ли, Артур Чарльз Кларк

Рама-2, набрав скорость, удаляется от Солнечной системы, унося в себе неразгаданные тайны и трех пассажиров…

## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДНЕВНИК НИКОЛЬ

### 1

29 декабря 2200 года

Две ночи назад в 10:44 по гринвичскому времени далекой Земли во Вселенную явилась Симона Тиассо Уэйкфилд. Жуткое испытание. Мне казалось, что я уже достаточно повидала в жизни, но ничто – ни смерть матери, ни золотая олимпийская медаль Лос-Анджелеса, ни тридцать шесть часов, прожитые с принцем Генри… даже рождение Женевьевы под бдительным присмотром отца в госпитале Тура – не вызывало столь сильных чувств, как облегчение и радость, испытанные мной, когда я наконец услыхала первый крик Симоны.

Майкл предсказывал, что ребенок родится на Рождество. В обычной своей милой манере он поведал, что Господь намеревается послать нам знак, и космическое дитя непременно родится в день, когда, как полагают, на свет явился Христос. Ричард посмеивался, как делает он всегда, когда религиозный пыл заставляет Майкла увлекаться. Но когда в Сочельник я ощутила первые схватки, пришлось поверить и моему мужу.

Ночь под Рождество я проспала, а перед пробуждением увидела сон, живой и яркий. Я гуляла возле нашего пруда в Бовуа, играла с моим домашним селезнем Дюпуа и дикими кряквами, как вдруг услыхала голос. Кто говорил, я понять не могла, ясно было одно: это – женщина. Она сказала, что роды будут крайне тяжелыми и, лишь собрав все свои силы, я смогу произвести на свет своего второго ребенка.

На Рождество, после того как мы обменялись бесхитростными подарками, запрошенными у раман, я начала готовить Майкла и Ричарда к возможным осложнениям. Наверное, Симона действительно родилась бы на Рождество, если бы умом я не понимала, что оба они ничем не способны помочь мне. Должно быть, моя воля дня на два отодвинула дату рождения.

На Рождество мы поговорили о том, что придется делать поворот. Я надеялась, что за последнюю неделю, когда плод будет опускаться, головка установится правильно, однако права оказалась лишь отчасти. Дочка действительно вошла головкой вперед в родовой канал, но личико было обращено к животу, и после первых серьезных схваток продвижение остановила лобковая кость.

На Земле врачи скорее всего сделали бы мне кесарево сечение. Возле меня дежурил бы врач, и при первой возможности с помощью роботоинструментов он постарался бы развернуть младенца так, чтобы избежать подобного положения.

В конце концов боль сделалась едва переносимой. В перерыве между сильными схватками я выкрикивала распоряжения Майклу и Ричарду. От мужа толку почти не было. Вид моих мук – «всей этой жути», как он позже выразился – лишил его самообладания, и он не мог помочь ни при эпизиотомии[1], ни когда потребовалось воспользоваться самодельными форцепсами, затребованными у раман. Майкл, благословенная душа, обливаясь потом, хотя в комнате было прохладно, галантно старался следовать моим лихорадочным указаниям. С помощью скальпеля из моего набора он раскрыл мое лоно пошире и, потеряв лишь какое-то мгновение из-за всей крови, нащупал головку Симоны форцепсами. С третьей попытки он умудрился возвратить ребенка в родовой канал и повернуть головку в правильное положение.

Когда девочка появилась на свет, оба они заорали. Я изо всех сил старалась контролировать собственное дыхание и боялась, что потеряю сознание. И когда новые мощные схватки буквально выбросили Симону на подставленные руки Майкла, жуткая боль заставила меня взвыть. Отец – это его обязанность – перерезал пуповину. Когда Ричард покончил с этим, Майкл поднял Симону, так чтобы я могла ее видеть.

– Это девочка, – со слезами на глазах проговорил он, и я, слегка приподнявшись, поглядела на нее. На первый взгляд она была похожа на мою мать – как две капли воды.

Я заставила себя сохранить сознание, пока отходил послед, и по моим указаниям Майкл зашил все разрезы, а потом позволила себе полностью отключиться. Как прошли последующие двадцать четыре часа, я не помню. Я так устала от беременности и родов – от первых схваток до момента рождения Симоны прошло без пяти минут одиннадцать часов, – что рада была сну. Дочь сосала охотно, и Майкл настоял, чтобы муж кормил ее, стараясь не совсем пробуждать меня. Теперь молоко моментально наполняет грудь, как только Симона берет сосок. Закончив с едой, она всегда кажется удовлетворенной. Просто прекрасно, что молоко ей подходит: я помню, что при вскармливании Женевьевы у меня были проблемы.

Всякий раз, когда я просыпаюсь, один из мужчин находится рядом. Ричард улыбается несколько напряженно, но все-таки улыбается. Майкл же, заметив, что я проснулась, торопится отдать Симону мне в руки или положить на грудь. Когда она начинает пищать, он качает ее и приговаривает: «Какая красотка».

Сейчас Симона спит возле меня, запеленатая в нечто похожее на одеяло, изготовленное раманами (нам очень сложно понятным нашим хозяевам количественным методом определить характеристики, которыми должна обладать ткань, – скажем «мягкость»). Девочка действительно похожа на мою мать. Она родилась смуглой, наверное, даже более темнокожей, чем я сама, и на голове курчавятся угольно-черные волосики. Темно-коричневые глаза, голова шишечкой – после трудных родов… Красоткой трудно назвать. Впрочем, Майкл прав. Она великолепна. Мои глаза уже угадывают будущую красоту этого слабого, красноватого существа, часто посапывающего возле меня. Добро пожаловать на свет Божий, Симона Уэйкфилд!

### 2

6 января 2201 года

Уже два дня я погружена в уныние. Я устала. Как я устала! И хотя я прекрасно понимаю, что нахожусь в типичном послеродовом состоянии, от этого не легче.

Этим утром было хуже всего. Я проснулась раньше Ричарда, спавшего рядом на своей половине матраса. Поглядела на Симону, мирно посапывавшую в раманской колыбели у стенки. Несмотря на всю любовь к дочери, не могу представить себе, как сложится ее будущее. Радости хватило на семьдесят два часа, теперь она совершенно исчезла. В уме моем бежит беспрерывный поток безнадежных соображений и вопросов, не ведающих ответа. Как ты будешь жить, моя маленькая Симона? Как мы, твои родители, сможем обеспечить тебе счастливую жизнь?

Моя милая девочка, ты родилась на гигантском космическом корабле внеземного происхождения и обитаешь в подземном логове вместе с родителями и их добрым другом Майклом О'Тулом. Все мы, трое взрослых, которых ты узнаешь, – космонавты с планеты Земля, члены экспедиции «Ньютон», посланной почти год назад исследовать цилиндрический мирок, названный нами Рамой. Твои отец и мать вместе с генералом О'Тулом оказались единственными людьми на борту этого инопланетного корабля, когда Рама резко изменил траекторию, чтобы избежать уничтожения фалангой ядерных ракет, выпущенных с обезумевшей от страха Земли.

Наше подземелье находится посреди таинственных небоскребов в островном городе, который мы называем Нью-Йорком. Он окружен замерзшим морем, что обегает по периферии весь огромный космический корабль и делит его надвое. Сейчас, по расчетам твоего отца, мы еще находимся внутри орбиты планеты Юпитер – огромного газового шара, ныне расположенного на противоположной от нас стороне Солнечной системы, – за нашим светилом. Гиперболическая траектория скоро уведет нас за пределы Солнечной системы. Мы не знаем, куда летим, кто построил этот корабль и почему. Нам известно, что не мы одни обладаем здесь разумом, но кто наши спутники и откуда они родом, мы не знаем. Есть основания полагать, что некоторые из них могут быть настроены враждебно к нам.

Снова и снова крутились в моей голове эти мысли. И каждый раз я приходила к одному и тому же безрадостному выводу: нет прощения взрослым, считающим себя зрелыми людьми, которые осмелились дать жизнь беспомощному и невинному созданию в столь непонятных… более того, совершенно непредсказуемых условиях.

Утром я вспомнила, что сегодня мой тридцать седьмой день рождения, и разревелась. Сперва слезы текли беззвучно, но, припомнив прежние дни рождения, я начала всхлипывать. Мне было до боли жаль не только Симону, но и себя. Я вспомнила о великолепной голубой планете, где родилась… но будущее Симоны не могла представить и потому постоянно задавала себе один и тот же вопрос: зачем я родила ребенка посреди всей этой жути?

Опять это словечко. Одно из любимых у Ричарда. В его словаре оно обладает почти беспредельным множеством значений. Им обозначается любой хаос и сумятица, вышедшие из-под контроля, – в науке или в семье; сюда относится и жена, рыдающая в послеродовой депрессии.

Мужчины сегодня ничем не могли помочь мне. Их безуспешные попытки порадовать меня лишь добавили мрака в мое сердце. Кстати, почему почти каждый мужчина, оказавшись перед расстроенной женщиной, начинает считать, что причиной плохого настроения является именно он сам? Я не преувеличиваю. Ну, у Майкла все-таки было трое детей, и он как-то догадывается о моих ощущениях. Но Ричарда мои слезы потрясли. Проснувшись от моего рева, он испугался. Сперва он подумал, что мне очень больно. Пришлось объяснить, что у меня просто депрессия, тогда он слегка приободрился.

Удостоверившись, что не он является причиной моего плохого настроения, Ричард молча слушал, пока я высказывала свое беспокойство о будущем Симоны. Признаюсь, я слегка перебарщивала, но он словно бы ничего не слышал из того, что я говорю. Только повторял одно и то же: будущее Симоны неопределенно не более, чем наше собственное, полагая, что раз логических причин для излишнего беспокойства нет, значит, нечего мне и расстраиваться, а потому депрессия немедленно должна оставить меня. Наконец, по истечении часа, не принесшего ни малейшего взаимопонимания, он решил, что не в силах помочь, и оставил меня в одиночестве.


Шесть часов спустя. Мне уже лучше. До окончания дня моего рождения осталось около трех часов. Мужчины устроили небольшую вечеринку. Я только что покормила Симону, теперь она лежит рядом со мной. Майкл оставил нас минут пятнадцать назад и отправился в свою комнату – дальше по коридору. Ричард уснул, едва прикоснувшись головой подушки. Весь день по моей просьбе он старался добиться от раман хороших пеленок.

Ричард с удовольствием проводит свое время, систематизируя наши взаимодействия с раманами… словом, с теми, кто управляет компьютером, который мы вызываем с находящейся в нашей комнате клавиатуры. Мы никогда не видели ничего и никого в темном тоннеле за черным экраном. Поэтому мы не можем испытывать уверенности в том, что на наши запросы действительно отвечают разумные существа, приказывающие своим фабрикам изготовлять для нас всякие странные предметы. Однако мы привыкли именовать своих хозяев и благодетелей раманами.

Процесс нашего общения с ними одновременно и сложен, и прост. Сложен он потому, что разговариваем мы с помощью картинок и точных количественных формул на черном экране, используя язык математики, физики, химии. Прост же, так как все предложения, набираемые на клавиатуре, на диво прямолинейны синтаксически. Нужно только набрать «нам необходимо» или «мы просим» (конечно, мы не знаем, как переводятся эти слова, и только надеемся, что наши запросы не воспринимаются в какой-нибудь некорректной форме – типа «подать сюда»).

Сложнее всего с химией. Простейшие повседневные вещи, такие, как мыло, бумага, стекло, крайне сложны химически, их очень трудно описать с помощью состава и количества компонент. Иногда случается, что необходимо задать и процесс изготовления с учетом температурных режимов. Ричард обнаружил это еще на ранней стадии своих экспериментов с клавиатурой и черным экраном – иначе можно получить нечто, не имеющее ни малейшего сходства с заказанным предметом. Процесс запроса происходит со множеством проб и ошибок. Поначалу возникало много сложностей и разочарований. Все мы жалели, что в колледже уделяли химии столько внимания, сколько она заслуживала. И наша неспособность обеспечить себя всем необходимым в обиходе послужила основной причиной Большой вылазки, как назвал Ричард поход, состоявшийся четыре месяца назад.

К тому времени и наверху, в Нью-Йорке, и в остальной части Рамы было уже пять градусов ниже нуля. Ричард убедился в том, что Цилиндрическое море вновь покрылось льдом. Меня тревожил ход приготовлений к рождению ребенка. Слишком много времени уходило на каждую простую вещь. Например, чтобы соорудить функционирующий туалет, потребовался почти месяц, а результат все равно получился не слишком удачным. Чаще всего оказывалось, что мы не можем точно и подробно определить задачу. Иногда трудности бывали и у раман. Несколько раз нас извещали – с помощью математических и химических символов, – что указанную задачу за назначенное время выполнить нельзя.

Итак, однажды утром Ричард объявил, что намеревается оставить наше подземелье и направиться к все еще пристыкованному к Раме военному кораблю экспедиции «Ньютон». Он собирался выудить из памяти корабельных компьютеров всю заложенную в них научную информацию (она очень помогла бы нам при общении с раманами), но признался, что изголодался по обычной земной пище. До сих пор мы ухитрялись поддерживать собственное существование с помощью химических концентратов, поставляемых раманами: по большей части наша еда была или вовсе лишена вкуса, или, наоборот, достаточно неприятна.

Нужно отдать должное: рамане точно выполняли наши запросы. Хотя в общем мы имели представление об основных химических ингредиентах, без чего наш организм не мог обойтись, никто из нас не пробовал изучать сложные биохимические процессы, определяющие вкусовые ощущения. Так что сперва еда была лишь необходимостью и ни в коем случае удовольствием. Часто клейкая масса застревала в горле. Сразу после еды становилось дурно.

И большую часть дня мы втроем провели, обсуждая за и против Большой вылазки. Беременность часто приводила к изжоге, и я чувствовала себя неуютно. Мне не очень хотелось оставаться одной в подземелье, пока мужчины будут брести по льду к вездеходу, ехать по Центральной равнине, затем ехать или карабкаться по многокилометровой лестнице «Альфа», однако вдвоем они могли помочь друг другу. Пришлось согласиться с тем, что поход в одиночку можно считать сумасбродством.

Ричард был уверен в том, что вездеход окажется работоспособным, однако в отношении лифта подобного оптимизма уже не испытывал. Наконец мы обсудили повреждения, которые ядерные взрывы могли причинить военному кораблю «Ньютона». Ричард заключил, что, судя по отсутствию видимых повреждений (за последние месяцы мы несколько раз разглядывали на экране корабль с помощью раманской видеосистемы), Рама своим корпусом прикрыл земной корабль от атомных взрывов, и посему внутри него не должно быть радиационных повреждений.

Перспективы не особенно вдохновляли меня. Я поработала с инженерами, отвечавшими за радиационную защиту корабля, и имела представление о чувствительности к излучению всех систем и подсистем «Ньютона». Я допускала, что научная информация в компьютерах скорее всего должна была уцелеть, ведь процессор и блоки памяти имели специальную защиту от излучений; однако пища, по моему мнению, должна была оказаться зараженной. Мы всегда помнили, что держим припасы в относительно слабо защищенном от радиации месте. В самом деле, перед запуском расположение наших припасов даже вызывало определенное беспокойство – им могла повредить неожиданная солнечная вспышка.

Я не опасалась остаться в одиночестве на несколько дней или неделю, что потребовались бы мужчинам, чтобы сходить к военному кораблю и вернуться. Я боялась того, что они – или один из них – могут не вернуться. Дело было не в октопауках и прочих существах, деливших с нами огромный корабль. Следовало учитывать фактор неопределенности. Что, если Рама вновь начнет маневр или нечто непредвиденное помешает им вернуться в Нью-Йорк?

Ричард и Майкл заверили меня, что рисковать не станут и, посетив военный корабль, сразу вернутся. Вышли они после начала очередного 28-часового раманского дня. Я впервые осталась в одиночестве после своего долгого приключения в Нью-Йорке, начавшегося с падения в яму. Впрочем, одиночество было относительным. Симона уже толкалась в моем чреве. Удивительное это дело – носить ребенка, – чудесное и загадочное… как это внутри твоего тела разместилась еще одна живая душа. Тем более что ребенок формируется твоими генами. Жаль, что мужчинам не дано испытать беременность. Возможно, они тогда сумели бы понять, почему женщин так заботит грядущее.

На третий земной день после ухода мужчин у меня развился острый приступ клаустрофобии. Я решила выбраться из нашего подземелья и погулять по Нью-Йорку. Внутри Рамы было темно, но мне было настолько худо, что я пошла прочь. Было холодно, и я запахнула плотную летную куртку на выступающем животе. Пройдя несколько минут, я услыхала вдали знакомый звук. По позвоночнику пробежал холодок, я остановилась. Адреналин прихлынул и в организм Симоны: она отчаянно брыкалась, пока я слушала звуки. Через минуту шорох повторился, словно бы металлические щетки зашелестели по металлу. Перепутать было нельзя – по Нью-Йорку прогуливался октопаук. Я поспешно вернулась домой и стала дожидаться появления света на Раме.

Когда наступил день, я вышла наверх и принялась бродить по Нью-Йорку. Оказавшись возле того амбара, где упала в яму, я усомнилась: действительно ли октопауки выходят лишь по ночам? Ричард всегда настаивал, что они ведут ночной образ жизни. За первые два месяца, пока мы удалялись от Земли – прежде чем соорудить у входа предохранительную решетку от нежеланных гостей, – Ричард построил несколько грубых передатчиков (он еще не понял, как определить раманам качества, требующиеся для радиодетали) и разместил их вокруг логова октопауков. Полученные результаты свидетельствовали, что те выходят на поверхность лишь ночью. Потом октопауки обнаружили его устройства и вывели их из строя, но к тому времени Ричард уже считал свою гипотезу окончательно подтвержденной.

И все же мнение Ричарда не могло утешить меня, когда я вдруг услыхала громкий и совершенно незнакомый звук, доносившийся со стороны нашего подземелья. Я как раз стояла внутри амбара и разглядывала яму, в которой едва не погибла девять месяцев назад. Пульс немедленно подпрыгнул, по коже побежали мурашки. Более всего меня тревожило, что звук раздается из мест, отделяющих меня от моего раманского дома. Я принялась осторожно красться в сторону звука, стараясь прятаться за стенами зданий и не высовываться. И наконец обнаружила источник шума – это Ричард отрезал кусок сетки миниатюрной ножовкой, прихваченной им с «Ньютона».

Они с Майклом спорили, когда я на них наткнулась. В сотне метров к востоку от нашего подземелья, возле одного из ничем не примечательных строений, располагалась относительно небольшая сетка, примерно в пять сотен узлов, в виде квадрата со стороной метра в три. Майклу казалось неразумным срезать ее. И когда они увидели меня, Ричард как раз демонстрировал достоинства упругого материала.

Мы несколько минут обнимались и целовались, а потом я выслушала отчет о Большой вылазке. Путешествие оказалось несложным. И вездеход, и лифт были в рабочем состоянии. Приборы показали наличие радиации возле военного корабля, однако мужчины не стали там задерживаться и трогать корабельные припасы. Научные же данные не претерпели никакого ущерба. С помощью собственных программ уплотнения информации Ричард переписал данные из памяти на кубики, совместимые с нашими переносными компьютерами. Чтобы устроиться поудобнее, они прихватили с собой разные инструменты, в том числе и ножовку.

И вплоть до рождения Симоны Майкл и Ричард усердно работали. Дополнительная химическая информация из базы данных позволила облегчить процедуру получения необходимых вещей от раман. Я даже поэкспериментировала, добавляя к еде безвредные эфирные масла и разную простую органику, чем добилась некоторого улучшения ее вкуса. Майкл обставил себе комнату, Симоне соорудили колыбель, наша ванна была значительно усовершенствована. С учетом всех ограничений мы устроились почти сносно. Может быть, скоро… Ага, пищит – пора кормить девочку.


В последние тридцать минут дня моего рождения, прежде чем он канет в историю, я хочу вернуться к воспоминаниям о том, что было до него и что повергло меня в уныние предыдущим утром. Для меня день рождения всегда был самым ярким событием в году. Время Рождества и Нового года особенное, но они – общие для всех праздники. А дни рождения обращены непосредственно к личности. В свои дни рождения я всегда предавалась размышлениям и раздумьям о моем жизненном пути.

Если постараться, я, наверное, вспомню подробности каждого дня рождения, начиная с пяти лет. Впрочем, иные воспоминания навевают такую грусть… утром меня мучила невыносимая тоска по дому. Но и пребывая в глубоком отчаянии, отдавая себе отчет во всей неопределенности нашего бытия, я не могла пожалеть о том, что Симона пришла, чтобы разделить со мной жизнь. Нет, мы – скитальцы, скованные единой цепью, мать и дитя, разделяющие чудо сознания, которое называется жизнью.

Подобная связь объединяла меня и прежде не только с отцом и матерью, но и с дочерью Женевьевой. Удивительно, как ярки мои воспоминания о матери. Она умерла двадцать семь лет назад (мне тогда было только десять), но оставила по себе замечательную память. Последний мой день рождения, который мы встретили вместе, был вовсе не ординарным. Мы поехали в Париж на поезде. Отец был в новом итальянском костюме и выглядел просто великолепно. Мать выбрала одну из своих ярких и пестрых национальных одежд. Увенчанная многослойной короной волос, она казалась истинной принцессой сенуфо, каковой и была до свадьбы с отцом.

Мы пообедали в ресторанчике возле Елисейских полей. А потом побывали в театре: труппа чернокожих танцоров исполняла пляски племен Западной Африки. После представления нас пустили за кулисы, где мать познакомила меня с одной из плясуний, женщиной рослой, прекрасной и необычайно темнокожей. Это была одна из ее родственниц из Республики Берег Слоновой Кости.

Я слушала их разговор на сенуфо, старательно вспоминая те отрывки из него, которые удалось запомнить три года назад на празднике поро, и опять удивлялась тому, как оживляется лицо матери, когда она оказывается среди своих. Но сколь бы замечательным ни был тот вечер, я предпочла бы обычную вечеринку с подругами – ведь мне же было всего десять лет. И когда мы возвращались поездом обратно в свой пригород, в Шилли-Мазарин, мать заметила мое разочарование.

– Не грусти, Николь, – проговорила она, – будет у тебя вечеринка на следующий год. Мы с отцом хотели напомнить тебе о другой половине твоей крови. Ты гражданка Франции и живешь в этой стране, но ведь наполовину ты

– негритянка сенуфо, и твои корни глубоко уходят в обычаи Западной Африки.

Даже сегодня я помню danses ivoiriennes[2] в исполнении родственницы матери и ее коллег… Мне вдруг представилось, как я вхожу в прекрасный театр с моей десятилетней Симоной, но фантазия испарилась – за орбитой Юпитера театров не существует. Быть может, даже идея театра навсегда останется незнакомой моей девочке. Как интересно.

Утром я рыдала отчасти потому, что Симона никогда не узнает своих дедов и бабок или, наоборот, они навсегда останутся для нее мифическими персонажами, она будет знать их лишь по снимкам и видеозаписям. Никогда не услыхать ей дивный голос моей матери. И не увидеть нежных и ласковых, любящих глаз моего отца.

После смерти матери отец всегда старался отметить мой день рождения чем-нибудь особенным. На двенадцатый, когда мы только что перебрались в Бовуа, мы с отцом гуляли под легким снежком в буквально наманикюренных садах Шато-де-Вилландри. В тот день он обещал мне, что будет рядом всегда, когда я буду нуждаться в нем. Я крепко держалась за его руку, мы шли среди живых изгородей. Я поплакала, признавшись ему – и самой себе, – как боюсь, что и он тоже покинет меня. Отец обнял меня и поцеловал в лоб. Он-то сдержал свое обещание.

В прошлом году – наверное, в другой жизни – день рождения встретил меня в поезде, уже на территории Франции. В полночь я не спала, все переживала дневной разговор с Генри в шале на склонах Вейсфлухйоха. Я не сказала ему тогда, хотя он и явно интересовался, что Женевьева – его дочь. Я лишила его этого удовольствия.

Тогда в поезде я думала, справедливо ли скрывать от дочери, что ее отец

– король Англии? Неужели моя гордость и достоинство все еще уязвлены настолько, чтобы дочь не могла узнать, что она – принцесса? Я все еще пережевывала эти вопросы, глядя перед собой, когда Женевьева, словно по наитию, возникла на моей постели.

– С днем рождения, мама, – она улыбнулась и обняла меня.

Я едва не рассказала ей все. Как сделала бы, приведись знать заранее, что произойдет со мной в экспедиции. Мне так не хватает тебя, Женевьева. Жаль, что не довелось проститься как подобает.

Воспоминание – вещь странная. Утром, в депрессии, память о предыдущих днях рождения лишь обострила чувства одиночества и потери. Теперь же, окрепнув духом, я только радуюсь им. И сейчас мне уже не жаль, что Симона не узнает того, что знала я. Ее дни рождения станут иными – частью ее собственной жизни. А я обязана и могу сделать их столь же памятными и полными любви, как это было со мной.

### 3

26 мая 2201 года

Пять часов назад внутри Рамы начали совершаться странные события. Мы как раз собрались за столом – на ужин был ростбиф, картофель, салат (стараясь убедить себя самих, что еда вовсе не дурна, мы придумали кодовые обозначения для всех химических составов, которые получаем от раман; эти имена отчасти связаны с питанием – «ростбиф» богат белками, «картофель» состоит из углеводов и так далее), когда услыхали далекий и четкий свист. Все перестали есть, а мужчины, одевшись потеплее, поднялись наверх. Свист не прекращался, и я, натянув теплую одежду, схватила Симону, завернула ее в несколько одеял и следом за Майклом и Ричардом вышла на холод.

Здесь звук казался значительно громче. Он явно исходил с юга, но, поскольку внутри Рамы было темно, мы не решались уйти далеко от нашего подземелья. Через несколько минут на зеркальных стенах окружающих небоскребов заиграли огни, и мы не могли уже сдержать любопытства. Крадучись, мы пробрались к южному побережью, где ничто не мешало нам обозревать величественные рога, расположенные в Южной чаше Рамы.

Когда мы вышли на берег Цилиндрического моря, световая феерия была уже в полном разгаре. Многоцветные огненные дуги в течение примерно часа перепрыгивали со шпиля на шпиль, освещая их. Даже малышку Симону заворожили длинные желтые, голубые и красные полосы, радугой танцевавшие между рогами. А когда зрелище прекратилось, мы включили фонарики и отправились к дому.

Через несколько минут наш оживленный разговор был нарушен далеким пронзительным криком – это была, без сомнения, одна из тех птиц, что некогда помогли нам с Ричардом спастись из Нью-Йорка. Мы остановились и прислушались. Птиц мы не видели с тех пор, как вернулись на остров, чтобы предупредить раман о грядущем ядерном нападении, и, естественно, мы с Ричардом разволновались. Он несколько раз ходил к их обиталищу, но на его крики шахта отвечала молчанием. Как раз месяц назад Ричард предположил, что птицы, наверное, совсем оставили Нью-Йорк, но сейчас звук явно свидетельствовал, что хотя бы кое-кто из наших друзей все же остался.

Буквально через какую-то секунду, – мы не успели еще обсудить, следует ли пойти посмотреть, что там делается, – до нас донесся звук не менее знакомый и чересчур громкий, чтобы можно было считать себя в безопасности. К счастью, щетки шелестели, не отрезая нам пути к подземелью. Крепко прижав к себе Симону, я припустила домой, дважды чуть не ударившись в темноте о стены зданий. Последним финишировал Майкл – к тому времени я уже успела открыть и решетку, и крышку.

– Их там несколько, – едва выдохнул Ричард, когда со всех сторон нас окружили звуки движения октопауков. Он посветил фонарем: вдоль улицы, уходившей к востоку, свет выхватил два темных объекта, приближавшихся к нам.

В обычное время через два-три часа после ужина мы отправляемся спать, но сегодняшний день оказался исключением. Световая феерия, птичьи крики, появление октопауков добавили всем энергии. Мы говорили и говорили. Ричард был убежден, что вот-вот случится нечто важное. Он напомнил нам, что маневру возле Земли также предшествовало представление в Южной чаше. Тогда, вспомнил он, все космонавты «Ньютона» сошлись на том, что подобный спектакль служил оповещением или, быть может, сигналом тревоги. Что же предвещает нам сегодняшнее сияние? – гадал Ричард.

Для Майкла, впервые оказавшегося внутри Рамы и еще не встречавшего здесь ни октопауков, ни птиц, событие имело колоссальное значение. Только глянув на чудищ, что, изгибая щупальца, ползли к нам, он получил известное представление о том ужасе, который в прошлом году выгнал меня и Ричарда по шипам из шахты в логове пауков.

– Может быть, октопауки и есть рамане? – осведомился Майкл и продолжил:

– Тогда зачем бегать от них? Их техника настолько выше нашей, что они и так способны сделать с нами все что угодно.

– Октопауки здесь пассажиры, – быстро отозвался Ричард. – Как и мы сами, как и птицы. Это, наверное, октопауки решили, что мы и есть рамане, а вот птицы – действительно загадка. Они, безусловно, не умеют передвигаться в космосе. Как тогда они попали на борт? Или они входят в исходную экосистему Рамы?

Я инстинктивно прижала к себе Симону. Столько вопросов… А сколько ответов? Мне представился бедный доктор Такагиси, словно чучело акулы или тигра украшающий собой музей октопауков. Я невольно поежилась и негромко проговорила:

– Если мы здесь пассажиры, то куда же мы направляемся?

Ричард вздохнул.

– Я тут уже посчитал кое-что. К сожалению, результаты не радуют. По отношению к Солнцу мы движемся очень быстро, но относительно ближайших звезд наша скорость просто смехотворно мала. Если траектория не изменится, мы вылетим из Солнечной системы в сторону звезды Барнарда, а через несколько тысяч лет окажемся в ее системе.

Симона заплакала. Было поздно, и она устала. Я извинилась и отправилась в комнату Майкла покормить ее. Мужчины тем временем перебирали на экране картинки видеодатчиков, пытаясь выяснить, что все-таки происходит. Симона ела плохо, дергала грудь, однажды даже сделала мне больно. Я не привыкла к такому – обычно она ведет себя очень тихо.

– Ты испугалась, детка, – сказала я ей. Мне приходилось читать, что младенцы способны ощущать эмоции взрослых. Возможно, это и на самом деле правда.

Я не могла расслабиться, даже когда Симона покойно уснула на полу – на расстеленном одеяльце. Что-то твердило мне, что события нынешней ночи начинают новую стадию нашей жизни на Раме. Расчеты Ричарда не радовали: неужели Рама действительно тысячу лет будет плыть сквозь межзвездную пустоту? Какая нудная жизнь ждет Симону. И я начала молиться… раманам или Богу, чтобы наше будущее изменилось. Моя молитва было очень проста. Я просила одного – чтобы мой ребенок имел возможность прожить более яркую жизнь.


28 мая 2201 года

Сегодня ночью снова слышался долгий свист, сопровождаемый пышным зрелищем в Южной чаше Рамы. Я не ходила смотреть, на этот раз решив остаться в подземелье вместе с Симоной. Майкл и Ричард никого из прочих обитателей Нью-Йорка не встретили. Ричард сказал, что зрелище продлилось примерно столько, сколько и в первый раз, но общая картина претерпела значительные изменения. Майклу показалось, что основное различие заключалось в цветах. С его точки зрения, на сей раз доминировал синий, а два дня назад желтый.

Ричард уверен, что любимое число раман – три: все, что бы они ни делали, рамане повторяют трижды, а значит, с наступлением вечера нас ждет новое представление. Дни и ночи на Раме теперь примерно равны двадцати трем часам. Такое состояние Ричард именует раманским равноденствием, и четыре месяца назад мой гениальный муж предсказал его в альманахе, переданном мне и Майклу; следовательно, третий спектакль ждет нас через два земных дня. Все мы надеемся, что сразу же после него начнется нечто необыкновенное. На этот раз погляжу, если не будет опасности для Симоны.


30 мая 2201 года

Четыре часа назад наш огромный цилиндрический дом вдруг начал ускоряться. Ричард настолько возбужден, что едва может сдержаться. Он убежден, что под приподнятой поверхностью Южного полуцилиндра скрывается двигательная система, которая использует принципы, выходящие за пределы самых бредовых мечтаний земных ученых и инженеров. Он все перебирает на экране показания видеодатчиков, держа в руке обожаемый переносный компьютер; время от времени, основываясь на видеоизображении, он вводит какие-то данные. А потом бурчит себе под нос, рассказывая нам, что делается с траекторией.

Все время той коррекции, которую Рама предпринимал, чтобы выйти на орбиту Земли, я провела без сознания на дне ямы и поэтому не могу сказать, так ли трясся пол в ходе первого маневра. Ричард уверяет, что те вибрации нельзя даже сравнить с этими. А сейчас ходить и то трудно. Пол просто прыгает вверх и вниз, словно бы рядом заколачивают сваи паровой бабой. С момента начала ускорения Симону приходится держать на руках. Она не хочет лежать ни на полу, ни в кровати, вибрации пугают ее. Только я одна рискую ходить с Симоной на руках, стараясь делать это крайне осторожно. Легко потерять равновесие и упасть – Майкл и Ричард уже падали по два раза, – и если я не сумею упасть благополучно, можно нанести Симоне серьезные повреждения.

Наша самодельная мебель скачет по всему полу. Полчаса назад один стул буквально вышел в коридор и направился к лестнице… сперва мы пытались каждые десять минут ставить по местам мебель, но теперь уже перестали обращать на нее внимание, разве что не даем уйти в коридор.

Весь этот уже непостижимо долгий период начался с третьего и последнего спектакля, разыгравшегося в Южной чаше. В ту ночь Ричард первым поднялся наверх – еще за несколько минут до наступления темноты. Он скатился вниз буквально через считанные минуты и увлек за собой Майкла. Когда оба вернулись, у генерала был такой вид, словно он увидел там привидение.

– Октопауки! – закричал Ричард. – Их не одна дюжина, они собрались у берега, в двух километрах к востоку.

– Откуда ты знаешь, сколько их там на самом деле? – отозвался Майкл. – Мы видели их секунд десять, а потом погас свет.

– Когда я ходил один, то поглядел подольше, – продолжил Ричард. – В бинокль они были просто отлично видны. Сперва их было несколько, затем группами начали подходить остальные. Я уже принялся подсчитывать их, когда они перестроились, расположившись в известном порядке – перед их строем оставался самый крупный октопаук с красными и синими полосами на голове.

– Я не видел ни твоего красно-синего гиганта, ни строя, – проговорил Майкл, заметив, что я гляжу на них обоих с недоверием. – Но могу засвидетельствовать: я действительно видел множество существ с темными головами и черно-золотыми щупальцами. По-моему, они глядели на юг, ожидая начала зрелища.

– Птиц мы видели тоже, – сказал мне Ричард, оборачиваясь к Майклу. – А сколько их, по-твоему, было?

– Двадцать пять-тридцать, – ответил тот.

– Они поднялись в воздух над Нью-Йорком и с криками полетели на север, за Цилиндрическое море, – Ричард немного помедлил. – Мне кажется, этим крылатым созданиям уже приходилось испытывать подобное. Я думаю, им известно, что произойдет.

Я начала закутывать Симону в одеяла.

– Что ты делаешь? – спросил Ричард. Я объяснила, что не собираюсь пропускать заключительного зрелища. А потом напомнила Ричарду: он клялся мне в том, что октопауки выходят наверх только ночью.

– Это особый случай, – ответил он уверенным – тоном. Тут и начался свист.

На сей раз зрелище показалось мне еще более величественным, быть может, потому, что я ожидала его. Сегодня ночь определенно была окрашена в красные цвета. Был такой момент, когда красные разряды соединили вершины всех Малых рогов, образуя правильный шестиугольник. Но как ни величественно выглядели огни, не они были главными этой ночью. Примерно через тридцать минут после начала Майкл вдруг воскликнул: «Смотрите!» и показал вдоль берега – туда, где они с Ричардом видели сегодня скопление октопауков.

В небе над Цилиндрическим морем одновременно вспыхнуло несколько огненных сфер. Они находились метрах в пятидесяти над поверхностью и освещали примерно один квадратный километр льда под собой. Через минуту-другую, когда мы пригляделись и стали различать детали, оказалось, что на юг по льду движется черная масса. Ричард вручил мне бинокль, когда свет уже начал меркнуть. Но в общей куче можно было различить отдельные создания. У некоторых октопауков головы были украшены цветными узорами, но по большей части они были пепельно-серыми, как у того, что погнался за нами в логове. Черно-золотые щупальца и форма тел свидетельствовали: эти существа принадлежат к той же разновидности, что и те, которые преследовали нас по шипам в прошлом году. Ричард оказался прав. Их было несколько дюжин.

Когда начался маневр, мы поспешно вернулись в подземелье. Во время сильных вибраций находиться под небом Рамы опасно – сверху уже начинали сыпаться какие-то обломки. Симона запищала, как только началась тряска.

После сложного спуска в подземелье Ричард принялся просматривать показания видеодатчиков, обращенных в основном к планетам и звездам (несколько раз мы увидели Сатурн), а потом, собрав информацию, приступил к вычислениям. Мы с Майклом по очереди держали Симону, устроившись в углу комнаты, где сходящиеся стены по крайней мере создавали ощущение стабильности, и принялись обсуждать удивительный день.

Почти через час Ричард объявил результаты предварительного расчета. Сперва он перечислил параметры гиперболической орбиты относительно Солнца – до начала маневра. А потом с драматическим видом представил новые, оскулирующие[3] – так он выразился – элементы нашей мгновенной траектории. Где-то в уголках моей памяти таился смысл этого слова, но, к счастью, задумываться о нем не было нужды. Судя по контексту, Ричард кратко рассказывал нам, насколько изменилась наша гипербола за три первых часа маневра. Однако смысл изменения гиперболического эксцентриситета ускользал от меня.

Майкл лучше помнил небесную механику.

– Ты уверен в этом? – тут же спросил он.

– Ошибка может оказаться достаточно существенной, однако в общей тенденции изменения траектории сомнений нет.

– Значит, наша скорость относительно Солнечной системы возрастает?

– Правильно, – кивнул Ричард. – Вектор ускорения практически направлен от Солнца. Наша скорость выросла уже на много километров.

– Фью! – отозвался Майкл. – Поразительно.

Смысл слов Ричарда был ясен. Если у кого-то из нас еще оставались надежды, что корабль волшебным образом возвратится назад к Земле, то теперь им суждено было разбиться. Рама намеревался оставить Солнечную систему куда быстрее, чем мы ожидали. Пока Ричард разводил лирику о двигательной системе, способной разогнать такого «космического бегемота», я кормила Симону и вновь задумалась о ее будущем. Значит, мы действительно покидаем Солнечную систему, подумала я, и направляемся неизвестно куда. Неужели я увижу какой-то новый мир? А Симона? Или же тебе, доченька, суждено провести всю свою жизнь в огромном космическом корабле?

Пол продолжает отчаянно сотрясаться, но это меня радует. Ричард уверяет, что скорость нашего убегания быстро растет. Отлично. Если нам суждено увидеть что-то новое, мне бы хотелось попасть в это место как можно быстрее.

### 4

5 июня 2201 года

Прошлой ночью я проснулась от настойчивого стука, доносившегося из верхней части вертикального хода в наше подземелье. Невзирая на постоянный шум от тряски, мы с Ричардом услышали стук без всякого напряжения. Убедившись, что Симона спокойно спит в новой кроватке, – Ричард постарался уменьшить тряску, – мы осторожно направились к коридору.

Пока мы поднимались по лестнице к решетке, защищавшей нас от незваных гостей, шум только усилился. На одной из лестничных площадок Ричард, склонившись, сообщил мне, что «должно быть, у ворот Макдуф» и что скоро мы поплатимся за «все злодейства». Я была слишком взволнована, чтобы улыбнуться. Оказавшись в нескольких метрах под решеткой, мы заметили на стене шевелящуюся тень. Остановились и пригляделись. Стало понятно – крышка над входом открыта; наверху день был в самом разгаре, а шум этот наверняка производил биот, отбрасывавший на стене эту причудливую тень.

Инстинктивно я схватила Ричарда за руку.

– Что это может быть? – удивилась я громко.

– Нечто новое, – очень тихо ответил Ричард.

Я сказала ему, что эта тень напоминает старинный нефтяной насос, раскачивающийся над скважиной. Нервно улыбнувшись, он согласился.

Переждав минут пять и не обнаружив изменения ни в звуках, ни в характере движения тени, Ричард сказал мне, что полезет к решетке, чтобы разглядеть, в чем дело. А это означало, что создание, барабанившее в нашу дверь, тоже могло увидеть его… если только у него были глаза или нечто подобное. Почему-то мне вдруг вспомнился доктор Такагиси, и волна страха охватила меня. Я поцеловала Ричарда и велела не рисковать.

Когда он поднялся на следующую площадку – я ждала его прямо внизу, – тело его перекрыло свет и закрыло от меня движущуюся тень. Стук разом прекратился.

– Правильно, это биот, – закричал Ричард сверху. – Вылитый богомол с третьей лапой посреди физиономии.

Внезапно его глаза широко раскрылись.

– Он как раз вскрывает решетку, – добавил Ричард, спрыгивая по ступенькам вниз. Буквально через секунду он уже оказался возле меня. Схватил за руку, и мы бегом спустились на несколько пролетов… Остановиться мы смогли только в самом низу – на том уровне, где жили.

Над нами слышалось движение.

– За первым богомолом следовал другой и еще по крайней мере один бульдозер, – выдохнул Ричард. – Заметив меня, они сразу же стали поднимать решетку. Стук явно предназначался для того, чтобы привлечь к себе наше внимание.

– Но чего же им нужно? – задала я риторический вопрос. Шум над головой становился громче. – Целая армия топает, – произнесла я.

Через несколько секунд стало понятно, что они спускаются.

– Надо бежать, – лихорадочно проговорил Ричард. – Бери Симону, я разбужу Майкла.

Мы заторопились по коридору к жилым помещениям. Майкл уже проснулся от шума, Симона тоже зашевелилась. Сбившись в главной комнате перед черным экраном, мы ожидали вторжения инопланетян. Ричард подготовил на пульте запрос, добавив две команды; он поднимет экран, открывая за ним проход, как делал это всегда, запрашивая что-то у невидимых благодетелей.

– Если они нападут, придется спасаться за экраном.

Прошли полчаса. Судя по суматохе на лестнице, было ясно, что биоты уже спустились на наш уровень, но в наше обиталище никто из них не совался. Еще через пятнадцать минут любопытство одолело моего мужа.

– Пойду-ка выгляну, – проговорил Ричард, поручив меня и Симону Майклу.

Вернулся он минут через пять.

– Их там пятнадцать, может быть, двадцать, – сообщил нам Ричард, озадаченно хмурясь. – Три богомола и две разновидности бульдозеров. Похоже, они что-то сооружают по другую сторону подземелья.

Симона уснула, я опустила ее в колыбель и следом за обоими мужчинами отправилась к источнику шума. Добравшись до круглого помещения, из которого поднимается лестница к поверхности Нью-Йорка, мы обнаружили там бурную деятельность. Невозможно было проследить за всей работой, производимой по ту сторону помещения. Богомолы как будто бы контролировали деятельность бульдозеров, расширявших горизонтальный коридор.

– У кого-нибудь есть хотя бы догадки относительно того, чем они заняты?

– шепотом спросил Майкл.

– Ни малейших, – ответил Ричард.

Прошло уже двадцать четыре часа, а нам до сих пор непонятно, что сооружают биоты. Ричард считает, что коридор расширяют, чтобы разместить в нем нечто объемистое. Кроме того, он предположил, что эта деятельность имеет отношение к нам, поскольку все работы производятся в нашем логове.

Биоты работают без остановки, им не нужно есть и отдыхать. Они явно выполняют общий план, следуют заданной методике, так как никакого общения между ними мы не заметили. Потрясающее зрелище – если следить за ними. Сами же биоты ничем не показывают, что обнаружили наше присутствие.

Час назад мы с Ричардом и Майклом сошлись на том, что испытываем определенное разочарование от того, что не понимаем смысла происходящего вокруг. Ричард улыбнулся.

– Впрочем, все как на Земле, – загадочно проговорил он. Мы с Майклом потребовали объяснений, и, обводя вокруг себя рукой, Ричард рассеянно заметил: – Дома наши знания о происходящем тоже ограничены. И поиски истины всегда чреваты разочарованием.


8 июня 2201 года

Просто понять не могу, как быстро биоты умудрились закончить свою работу. Только два часа назад, ранним утром, богомол-прораб жестом третьей конечности пригласил нас обозреть новую комнату и затопал по лестнице вверх. Впрочем, Ричард сказал, что он оставался в нашем подземелье, пока не удостоверился в том, что мы все правильно поняли.

В новой комнате расположен один только объект – узкий прямоугольный бак, явно предназначенный для нас. Он облицован полированным металлом и имеет высоту метра три. Со всех сторон в верхнюю часть бака ведут четыре лестницы; наверху вдоль стенок – в считанных сантиметрах от края – устроена узенькая дорожка. Внутри между стенками натянуты четыре гамака. Удивительные создания побеспокоились обо всех членах нашего семейства. Гамаки для Майкла и Ричарда расположены в одном конце бака; мой же, вместе с крошечным гамачком для Симоны, подвешен в противоположном.

Конечно, Ричард уже обследовал все в подробностях. У бака есть крышка, гамаки расположены в полутора метрах от края… значит, бак можно закрыть и наполнить жидкостью. Но зачем? Или над нами собираются проделать какие-то эксперименты? Ричард убежден, что нас ждут испытания, однако Майкл полагает, что видеть в нас морских свинок – «не в духе раман», в чем мы уже имели возможность убедиться. Я смеялась, слушая его. Неисцелимый религиозный оптимизм Майкла ныне охватывает и раман. Подобно вольтеровскому доктору Панглоссу, наш генерал всегда обитает в лучшем из возможных миров.

Богомол-прораб сперва крутился неподалеку, а потом, поднявшись на дорожку вдоль стенок бака, стал дожидаться, пока все мы уляжемся в гамаки. Ричард заметил, что, хотя гамаки расположены на разной высоте, улегшись, мы окажемся на одном и том же уровне. Сетка слегка тянется, напоминая тот материал, который мы видели в Нью-Йорке. Я принялась «опробовать» гамак и поняла, что натяжение нитей напоминает мне о жутком и восхитительном полете над Цилиндрическим морем. Закрыв глаза, я увидела себя над водой, а над своей головой – трех огромных птиц, уносящих меня к свободе.

Вдоль стены, за баком, если смотреть от жилых помещений, уложены толстые трубы, подсоединенные к баку. Мы решили, что они предназначены, чтобы заполнить его какой-то жидкостью. Полагаю, скоро предстоит возможность проверить.

Итак, что нам делать дальше? Посовещавшись втроем, мы решили ждать. Приходится надеяться, что нас известят о наступлении нужного времени.


10 июня 2201 года

Ричард был прав. Он заявил, что вчерашний прерывистый жуткий свист знаменовал новую стадию нашего полета. Он даже предположил, что пора занимать места в баке. Мы с Майклом возражали, считая, что для подобного вывода у него недостаточно информации.

Нужно было сразу же последовать его совету. Мы же, не обращая внимания на звук, продолжали свою обычную жизнь – если этими словами можно описать наше существование на инопланетном космическом корабле. И через три часа, перепугав меня до полусмерти, богомол-прораб вдруг вырос в дверях нашего обиталища. Он показал вдоль коридора своими странными пальцами, дав нам понять, что следует поторопиться.

Симона еще спала и не обрадовалась пробуждению. Она явно была голодна, но биот не позволил мне покормить ее. И под горестные вопли Симоны мы отправились к баку.

Наверху на дорожке поджидал второй богомол. В своих странных руках он держал прозрачные шлемы. Это был инспектор. Он не позволил нам опуститься в гамаки, пока не убедился, что шлемы должным образом покрывают наши головы. Стекло или пластик, из которого были изготовлены шлемы, на удивление совершенно не мешали нам видеть. Нижняя их часть была покрыта липким упругим каучуком, прочно приклеившимся к коже.

Не успели мы провести в гамаках и тридцати секунд, как сверху хлынул поток, с такой силой вдавивший всех в гамаки, что мы опустились, наверное, на половину глубины бака. Спустя мгновение тоненькие ниточки, словно бы отделившиеся от сетки гамака, обернули наши тела, оставив свободными лишь ноги и руки. Я поглядела на Симону, чтобы проверить, не плачет ли – та улыбалась во весь рот.

Бак уже заполнялся светло-зеленой жидкостью. Примерно через минуту мы погрузились в нее. По плотности она была почти как живое тело, и мы плавали на поверхности, пока крышку не отпустили, чтобы целиком заполнить бак жидкостью. И хотя я сомневалась в том, что нам может угрожать опасность, все же испугалась невольно, когда крышка прикрыла бак. Все мы в какой-то мере подвержены клаустрофобии.

Все это время ускорение продолжалось. К счастью, внутри бака было не совсем темно. По его крышке были разбросаны крохотные огоньки. Я видела рядом с собой Симону, тело ее подпрыгивало поплавком, за ней угадывались очертания Ричарда.

Внутри мы провели чуть более двух часов. Когда нас выпустили, Ричард казался крайне взволнованным. Он сказал нам с Майклом, что, несомненно, нас подвергли опыту, чтобы определить в какой мере мы можем выдерживать «повышенные» нагрузки.

– Им мало этих плюгавых ускорений, – уверял он. – Теперь рамане собираются действительно прибавить скорости. Для этого необходимо подвергнуть корабль длительному воздействию воистину огромной силы. Этот бак позволит нам выдержать подобное испытание.

Весь день Ричард провел за расчетами и несколько часов назад представил нам итоги вчерашнего «воздействия».

– Только поглядите! – он едва сдерживался. – За эти два часа приращение скорости составило семьдесят километров в секунду. Чудовищная цифра для корабля такой величины! Все это время ускорение превышало десять «g». – Он ухмыльнулся. – Надо же, какая адская перегрузка у этого судна.

Когда испытания в баке закончились, я ввела всем, в том числе и Симоне, новые биометрические датчики. Ничего неожиданного – во всяком случае, угрожающего – не обнаружилось, но признаюсь, я до сих пор озабочена тем, как наши тела выдержат подобные ускорения. Несколько минут назад Ричард поддразнил меня.

– Рамане тоже следят за состоянием наших тел, – сказал он и добавил, поясняя, что считает хлопоты с биометрией излишними: – Держу пари, они обо всем узнали через эти нити.

### 5

19 июня 2201 года

Слов моих не хватает, чтобы описать события нескольких последних дней. Долгие часы, проведенные в баке, никак не укладываются в рамки определения «удивительные». Единственную, причем отдаленную, аналогию я могу усмотреть в своей реакции на химические вещества, содержавшиеся в том клубне, который съела в семилетнем возрасте во время обряда поро в Республике Берег Слоновой Кости, и в заключенной в фиал жидкости – даре Омэ, – которую выпила здесь на Раме, упав на дно той ямы в Нью-Йорке. Но эти видения или духовные странствования были всего лишь непродолжительными эпизодами. В баке же все продлилось многие часы.

Прежде чем полностью погрузиться в описание мира, заключенного в мой разум, следует напомнить себе «истинные» события последней недели, поскольку галлюцинации связаны с ними. Наша повседневная жизнь теперь укладывается в рутинную схему. Корабль по-прежнему ускоряется: стадия «равномерного ускорения», как именует ее Ричард (когда все вокруг содрогается и ходит ходуном, однако можно кое-как жить), сменяется рывками, когда, по мнению мужа, корабль ускоряется, превышая при этом одиннадцать «g».

В это время все мы находимся в баке. Интенсивные ускорения повторяются и занимают чуть менее восьми часов в цикле, длящемся двадцать семь часов шесть минут. Вполне очевидно, что это время предназначено для сна. Через двадцать минут после погружения в бак крошечные фонарики над головой гаснут, и мы погружаемся в полную тьму, нарушаемую лишь за пять минут до окончания восьмичасового интервала.

По словам Ричарда, мы улетаем прочь от Солнечной системы. Если ни интенсивность, ни направление маневра не изменятся, через месяц мы будем удаляться от» Солнца со скоростью, превышающей половину скорости света.

– Куда же мы летим? – поинтересовался вчера Майкл.

– Рано говорить, – отозвался Ричард. – Пока ясно одно – мы мчимся от дома с невероятной скоростью.

Температуру и плотность жидкости в баке подбирают каждый раз в точном соответствии с параметрами наших тел. И лежа в темноте, я не ощущаю ничего, кроме едва заметной силы, придавливающей меня книзу. Память вечно напоминает, что я нахожусь внутри устройства, защищающего тело от воздействия ускорения, однако отсутствие ощущений постепенно заставляет вовсе забывать о теле. Тогда и начинаются галлюцинации. Получается, что для функционирования моему мозгу необходим какой-то сенсор. Когда я не ощущаю ни звуков, ни света, ни вкуса, ни запаха, ни боли, деятельность его разлаживается.

Два дня назад я попыталась обсудить этот вопрос с Ричардом, однако он поглядел на меня, словно на сумасшедшую. У него никаких галлюцинаций не было. Свое время он проводит в «сумеречной зоне» (так он называет свое состояние), пограничной между сном и бодрствованием, за вычислениями, составлением воображаемых карт Земли, даже заново переживает памятные сексуальные впечатления. Он вполне управляет своим мозгом и в отсутствие сенсора. Поэтому мы настолько различны. Избавившись от обязательной обработки информации, поступающей с миллионов клеток моего тела, мой ум стремится отыскать собственный путь.

Галлюцинации обычно начинаются с того, что в окружающей меня тьме появляется яркая красная или зеленая точка. Она растет, становится пестрой

– к ней добавляются чаще всего желтый, синий и пурпурный цвета. Каждый из них образует собственный узор, быстро расползающийся по всему полю зрения, преобразующемуся в картину калейдоскопа. Она разрастается ускоряясь, сотни полос и пятен сливаются в едином цветовом взрыве.

И посреди бури красок всегда появляется изображение. Сперва я не могу разобрать подробностей – фигурка или фигурки невелики, словно бы расположены где-то далеко-далеко. Придвигаясь ближе, изображение несколько раз меняет цвета, тем самым делаясь ирреальным, приобретая некий сюрреалистический оттенок и каждый раз путая меня. Почти в половине случаев я вижу или свою мать, или самку гепарда, или львицу, в которых немедленно узнаю ее же. И пока я только наблюдаю, не пытаясь общаться с матерью, она остается в меняющемся изображении, однако стоит лишь попытаться вступить с ней в контакт, мать или животное, которым она представляется, немедленно исчезает, вызывая в душе моей чувство потери.

Во время одной из последних галлюцинаций цветовые волны улеглись в геометрические узоры, сделавшиеся человеческими силуэтами, цепочкой марширующими по полю зрения. Процессию возглавлял Омэ в ярких зеленых одеждах. Замыкали группу две женщины: любимые мной в девичестве героини – Жанна д'Арк и Алиенора Аквитанская. Когда я впервые услыхала их голоса, процессия немедленно рассыпалась и исчезла. Я оказалась вдруг в маленькой лодочке на утином пруду, окутанная предутренним туманом, вблизи нашей виллы в Бовуа. Я затрепетала от страха и безутешно зарыдала. Немедленно проступившие сквозь туман силуэты Жанны и Алиеноры принялись уверять меня, что отец мой вовсе не намеревается жениться на той англичанке-герцогине Елене, с которой отправился на отдых в Турцию.

На следующую ночь цветовая вспышка сменилась причудливой театральной пьесой в японском, наверное, духе. В привидевшемся спектакле было лишь два действующих лица, на обоих блистали выразительные маски. Облаченный в костюм западного покроя мужчина читал стихи, глаза на его дружелюбном лице были на редкость ясными и открытыми. Другой же напоминал самурая XVII века. Лицо его скрывала хмурая маска. Он угрожал мне и своему по-современному одетому коллеге. Наконец, сойдясь посреди сцены, оба слились в единую личность – тут я вскрикнула.

Некоторые из наиболее ярких галлюцинаций длились не более нескольких секунд. На вторую или третью ночь явился обнаженный принц Генри, воспламененный желанием… он вторгся в другое видение, в котором я ехала верхом на огромном зеленом октопауке.

Вчера поначалу никаких видений не было. А потом я почувствовала невероятный голод и перед внутренним взором появилась громадная розовая манно-дыня. И когда во сне я захотела ее съесть, у плода выросли лапки и он затрусил прочь, растворившись в тенях.

Неужели видения имеют какой-то смысл? Можно ли узнать что-то о себе и о своей жизни из хаотических блужданий разума?

Споры о значении снов бушевали в течение почти трех столетий и так ничем не закончились. А мои галлюцинации, как мне кажется, еще более далеки от реальности, чем обычные сновидения. В известной мере они сродни тем двум психоделическим[4] путешествиям, которые мне довелось пережить ранее, и любые попытки логически объяснить их, конечно, абсурдны. Однако по ряду причин я все-таки полагаю, что в явно случайных и диких блужданиях разума может крыться какой-то смысл. Вероятно, я считаю так лишь потому, что, на мой взгляд, человеческий разум просто не в состоянии функционировать беспорядочно.


22 июля 2201 года

Вчера пол наконец перестал сотрясаться. Ричард предсказывал это – нам уже два дня не приходилось погружаться в бак – и сумел правильно заключить, что маневр близок к завершению. Итак, начинается новая стадия нашей немыслимой одиссеи. Мой муж утверждает, что мы теперь движемся со скоростью, превышающей половину скорости света. А это значит, что мы покрывали расстояние от Земли до Луны каждые две секунды. Мы направляемся к Сириусу – самой яркой звезде на ночном небе нашей родной планеты. Если новых коррекций не будет, в окрестностях этой звезды мы окажемся лет через двенадцать.

Я рада, что наша жизнь может уже возвратиться к ставшему привычным распорядку. Симона спокойно перенесла проведенное в баке время, однако сомневаюсь, чтобы подобные переживания не оставили следа на психике младенца. Для нее важно, чтобы мы скорее восстановили прежний суточный распорядок.

Оставаясь в одиночестве, я часто вспоминаю о ярких галлюцинациях, посещавших меня в баке первые десять дней. Следует признать, когда наконец полный сенсорный голод несколько ночей подряд не вызвал у меня красочных и хаотических видений, я только обрадовалась. К этому времени я уже начинала беспокоиться за свой рассудок и, говоря откровенно, не в силах была противиться галлюцинациям. Однако сила прежних видений невольно вселяла в меня беспокойство, стоило только погаснуть огням на крыше бака. Так прошло несколько недель.

После первых десяти дней видение посетило меня лишь однажды и в общем-то не слишком отличалось от яркого сна. Оно не было столь выразительным, как предыдущие, но, невзирая на это, запоминалось во всех подробностях – должно быть, потому, что оказалось связанным с тем, которое я видела в прошлом году в яме.

В этом последнем видении (или все-таки сне) мы с отцом присутствовали на концерте под открытым небом. На сцене в одиночестве пребывал пожилой восточный джентльмен с длинной белой бородой, он играл на странном струнном музыкальном инструменте. Но в отличие от прошлого видения мы с отцом не превращались в птиц и не летали в Шинон. Напротив, тело моего отца как бы растаяло, оставив в воздухе только глаза. И через несколько минут я оказалась посреди образованного несколькими парами глаз шестиугольника. Глаза Омэ и матери я узнала сразу же, но оставшиеся три пары были мне незнакомы. Все шесть пар глаз глядели на меня из вершин шестиугольника, словно бы пытаясь что-то поведать. И прежде чем утихла музыка, я услыхала одно слово, в которое успели сложиться голоса: «Опасность».

Откуда взялись мои галлюцинации? Почему они посещают только меня одну? И Ричард с Майклом тоже страдали от сенсорного голода, они тоже замечали плававшие перед глазами узоры, но изображения никогда не были четкими. А если это рамане через капилляры вводили в наши тела неведомые препараты – мы учли и такую возможность, – то почему видения посещают только меня?

Ричард и Майкл не задумывались над ответом: с их точки зрения, я представляю «личность, восприимчивую к воздействию наркотиков и наделенную гиперактивным воображением». Как они считают, подобного объяснения достаточно. Такой реакции я могла бы ожидать от Ричарда, но не от Майкла.

Однако даже наш предсказуемый генерал О'Тул, побывав в баке, сделался сам не свой. Его явно беспокоило иное. Но только этим утром мне удалось получить представление о том, что творится в уме генерала.

– Сам не осознавая того, – наконец задумчиво проговорил Майкл, – я каждый раз приспосабливал Бога к новым научным открытиям. Я сумел включить представление о раманах в собственный католицизм, но при этом я просто расширил область применения моего ограниченного представления о Боге. Теперь же, находясь на борту космического корабля, движущегося на релятивистских скоростях, я должен отвергнуть все прежние условности. Лишь тогда мой Бог будет соответствовать Господу, повелевающему всеми процессами и частицами во Вселенной.

Мои мысли обращены к другим, более насущным вещам. Ричард и Майкл заняты глубокими идеями: Ричард – наукой и техникой, а Майкл погружен в духовный мир. И хотя мне действительно интересны идеи, постигаемые каждым из них в поисках истины, должен же кто-то подумать о повседневных делах. Мы, трое взрослых, должны подготовить к будущей жизни единственную представительницу следующего поколения. Похоже, что мне так и суждено заниматься воспитанием в одиночку.

Впрочем, я рада этой обязанности. Когда Симона награждает меня лучезарной улыбкой посреди кормления, мои галлюцинации не беспокоят меня… и я не хочу думать о том, есть ли Бог и как рамане используют воду в качестве ядерного топлива. В этот момент для меня важно только одно: я – мать Симоны.


31 июля 2201 года

На Раму явно пришла весна. Оттепель началась сразу после окончания маневра. К этому времени температура наверху успела достигнуть -25ьС, и мы уже начали беспокоиться о том, насколько температура в корабле может сказаться на условиях в нашем подземелье. С тех пор она поднималась по градусу в день и еще через две недели, наверное, пересечет точку таяния.

Теперь мы уже находимся за пределами Солнечной системы, в почти идеальном вакууме, что заполняет пустоту, разделяющую соседние звезды. Наше Солнце по-прежнему остается самым ярким объектом на небе, но планет уже не видно. Два-три раза в неделю Ричард принимается просматривать результаты наблюдений в поисках кометного облака Оорта[5], но пока без успеха.

Откуда же взялось тепло, согревшее внутренности корабля? Наш главный инженер, милый Ричард Уэйкфилд, немедленно ответил на этот вопрос, заданный вчера Майклом.

– Та самая ядерная установка, что разогнала аппарат до таких скоростей, создает и избыток тепла. Должно быть, Рама функционирует в двух режимах. Возле источника тепла, у звезды, он отключает все прочие системы – и двигательную, и тепловую.

Мы с Майклом дружно поздравили Ричарда со столь гибким объяснением.

– Но, – поинтересовалась я, – остаются и другие вопросы. Зачем необходимы две отдельные системы? И зачем нужно вообще отключать основную?

– Я могу лишь гадать, – с обычной ухмылкой ответил Ричард. – Возможно, основные системы нуждаются в периодическом ремонте, для которого необходим независимый источник тепла и энергии. Вы видели, как различные виды биотов следят за поверхностью Рамы. Быть может, другой комплект биотов обеспечивает обслуживание этих систем.

– Я подумал о другом, – медленно проговорил Майкл. – Как по-вашему, случайно ли мы оказались на корабле?

– Что ты имеешь в виду? – хмурясь, спросил Ричард.

– Ты полагаешь, мы оказались здесь лишь волей случая? Или же хозяева аппарата с учетом всех вероятностей и природы нашего вида рассчитывали, что в настоящий момент внутри Рамы окажутся человеческие существа?

Мысль Майкла мне понравилась. Он намекал, хотя, может, и не осмыслив этого до конца, что рамане гениальны не только в науках и технике; возможно, они владеют всеми основами универсальной психологии. Ричард никак не отреагировал.

– Ты имеешь в виду, – проговорила я, – что в окрестностях Земли рамане намеренно использовали лишь свои вспомогательные системы, чтобы заманить нас сюда.

– Это абсурд, – тут же откликнулся Ричард.

– Подумай, – возразил Майкл. – Разве мог бы состояться контакт, если бы рамане влетели в Солнечную систему, сохранив заметную часть скорости света, обогнули Солнце и отправились бы далее своим путем? Конечно, нет. И как ты сам отмечал, на этом корабле вполне могут оказаться и другие «иностранцы» – если позволительно воспользоваться этим словом. Едва ли многие виды способны…

Во время паузы в разговоре я напомнила мужчинам, что скоро от дна начнет таять Цилиндрическое море, начнутся ураганы и приливные волны. И все решили, что следует доставить запасную лодку из лагеря «Бета».

На дорогу по льду туда и обратно у мужчин ушло часов двенадцать. Ко времени возвращения настала ночь. Когда Ричард и Майкл спустились в подземелье, Симона, уже начавшая реагировать на окружающее, протянула ручки к Майклу.

– Вот хорошо, хоть кто-то да обрадовался моему возвращению, – пошутил Майкл.

– Даже если это только Симона, – странно напряженным и отстраненным голосом проговорил Ричард.

К ночи его настроение не изменилось.

– В чем дело, милый? – спросила я его, когда мы остались вдвоем на матрасе. Он не ответил, и я поцеловала его в щеку.

– Все дело в Майкле, – наконец отозвался Ричард. – Сегодня, когда мы с ним несли лодку, я понял, что он влюбился в тебя. Послушала бы ты – только и речей, что о Николь. Ты и идеальная мать, и идеальная жена, и идеальная подруга. Даже признался, что завидует мне.

Несколько секунд я ласкала Ричарда, стараясь сообразить, как лучше ответить.

– Думаю, не стоит слишком серьезно относиться к разговорам. Майкл просто и честно выражает симпатию. Он мне тоже нравится…

– Я знаю – это меня и беспокоит. Когда ты бываешь занята, он, а не я, возится с Симоной… вечно вы тут беседуете, пока я работаю.

Он умолк и поглядел на меня со странной обреченностью во взоре. С робостью даже. Это был не тот Ричард Уэйкфилд, которого я знала душой и телом больше года. Холодок пробежал по телу… наконец Ричард склонился ко мне с поцелуем.

Потом мы занимались любовью, а затем он уснул. Симона зашевелилась, я решила покормить ее. И пока девочка сосала, вспоминала все, что случилось с тех пор, как Майкл обнаружил нас у подножия кресельного лифта. Ничего такого, что могло бы вызвать в Ричарде хоть кроху ревности, я представить себе не могла. Даже половую жизнь мы вели регулярно и с прежним пылом, впрочем, после рождения Симоны без излишней выдумки.

Я не могла забыть про огонек безумия, промелькнувший в глазах Ричарда, и когда Симона наелась, решила что в ближайшее время нужно стараться проводить с мужем побольше времени.

### 6

20 июня 2202 года

Сегодня я убедилась в том, что снова беременна. Майкл был в восторге, Ричард на удивление не проявил энтузиазма. Когда мы переговорили с ним с глазу на глаз, Ричард признался, что испытывает смешанные чувства, поскольку Симона как раз достигла того возраста, когда ребенок перестает нуждаться в постоянном присмотре. Я напомнила ему двухмесячной давности разговор – тогда он сам согласился завести еще одного ребенка. Теперь же он мотивировал это тем, что прошлое его рвение объяснялось желанием сделать приятное мне.

Ребенок должен родиться в середине марта. К тому времени мы закончим детскую, и места для всей семьи хватит. Жаль, что Ричард без восторга относится к новому отцовству, однако у Симоны появится компания.


15 марта 2203 года

Катарина Колин Уэйкфилд (мы будем звать ее Кэти) родилась тринадцатого марта в 6:16 утра. Роды были несложными, после первых схваток прошло всего четыре часа. Боли почти не чувствовала. Я родила, сидя на корточках, и была в состоянии самостоятельно перерезать пуповину.

Кэти много кричит. И Женевьева, и Симона были тихими, но эта шума наделает. Ричард порадовался тому, что я назвала дочку в честь его матери. Я надеялась, что на этот раз отцовские обязанности в большей мере заинтересуют его, однако в настоящее время он слишком занят – работает над «совершенной базой данных» (она будет иметь код и позволит нам легко отыскивать нужную информацию) – и не уделяет ребенку чересчур много внимания.

Моя третья девочка весила чуть меньше четырех килограммов и оказалась пятидесяти четырех сантиметров ростом. Симона, кажется, была поменьше – тогда у нас еще не было нужных приборов. Кэти светленькая, почти белая, и волосы куда светлее черных кудряшек сестренки. Глаза на удивление голубые. Конечно, я знаю, что младенцы часто рождаются с голубыми глазами, темнеющими за первый год жизни. Вот уж никогда не ожидала, что с голубыми глазами может появиться на свет мое собственное дитя.


18 мая 2203 года

Трудно поверить, что Кэти уже два месяца. Такая требовательная девочка! Надо было бы приучить ее не дергать сосок, но я уже не могу справиться с этой привычкой. Особенно она вредничает, когда во время кормления присутствует кто-нибудь еще. Если я просто поворачиваю голову, чтобы переговорить с Майклом или Ричардом, и в особенности если пытаюсь отвечать на очередной вопрос Симоны, Кэти тут же ревниво впивается в грудь.

Ричард сделался мрачным. Лишь временами он обнаруживает прежний блеск и остроумие, заставляя нас с Майклом хохотать над его замысловатыми шутками, впрочем, настроение его может измениться мгновенно. Любое наше невинное замечание способно повергнуть его в уныние или даже вызвать гнев.

Я подозреваю, что Ричарда в основном снедает скука. Он закончил возиться с базой данных и еще не приступил к новому делу. В прошлом году он соорудил чудесный компьютер, позволяющий без всякого труда обращаться с черным экраном. Конечно, он мог бы внести некоторое разнообразие в собственную жизнь, занявшись Симоной, однако, я предполагаю, что подобное просто не в его вкусе. Ричарда ничуть не увлекают – как нас с Майклом – сложные черты характера, проступающие в подрастающей Симоне.

Когда я была беременна Кэти, меня беспокоило явное отсутствие интереса к детям у Ричарда. Я решила атаковать проблему в лоб и попросила у мужа помощи – мне хотелось соорудить мини-лабораторию, чтобы определить часть наследственности Кэти по моей амниотической жидкости. Требовались сложные химические вещества (прежде мы еще не работали с раманами на столь высоком уровне), а также разнообразные и сложные медицинские инструменты.

Ричарду дело понравилось. Мне тоже – все так напоминало студенческие годы. Мы работали по двенадцать, иногда по четырнадцать часов в день, препоручив Симону Майклу – они определенно друг в друге души не чают. И часто допоздна разговаривали о деле, даже занимаясь любовью.

Когда настал день и мы завершили анализ генома не рожденного еще ребенка, к собственному изумлению я поняла, что Ричарда более всего беспокоит, как сработают приборы и инструменты, а не результаты анализа наследственности нашей второй дочери. Я была потрясена. Когда я сказала ему, что у нас будет девочка, что у нее нет синдромов Дауна[6] или Уиттингэма[7] и предрасположения к раковым заболеваниям, он ограничился чисто деловой реакцией. Но когда я начала превозносить скорость и точность, с которой его установка произвела анализ, Ричард просто засветился от гордости. Что за человек! Моему мужу куда спокойнее в мире математики и техники, чем с людьми.

Майкл тоже отметил смятение Ричарда. Он просил его сделать для Симоны побольше игрушек – вроде тех кукол, которые мой муж наделал, когда я донашивала Кэти. Этим куклам Симона до сих пор отдает предпочтение. Они ходят сами собой и выполняют с дюжину словесных команд. Как-то вечером, в хорошем настроении, Ричард подключил к игре и МБ. Симона буквально покатывалась со смеху, когда Мудрец и Бард (Майкл настаивает, чтобы шекспироречивого робота моего мужа называли полным именем) загнал в угол всех трех кукол и завел перед ними любовные сонеты.

Но в последние две недели и МБ не в состоянии потешить Ричарда. Он плохо спит, чего раньше за ним не водилось, и не обнаруживает никаких желаний. Настал перерыв даже в нашей регулярной и разнообразной половой жизни, а значит, мужа действительно терзают демоны. Три дня назад он вышел с утра пораньше наверх – там тоже было утро, теперь наше земное время и раманское синхронизированы – и провел в Нью-Йорке десять часов. Когда я спросила Ричарда, чем он там занимался, то получила ответ – сидел на берегу и глядел на Цилиндрическое море. И он сменил тему.

Майкл с Ричардом убеждены, что кроме нас на острове никого не осталось. Ричард дважды спускался в птичье подземелье – оба раза по стороне, противоположной танку-часовому. Он даже добрался до второго снизу горизонтального уровня, где мне пришлось прыгать, но признаков жизни не обнаружил. В подземелье октопауков вход прегражден двумя замысловатыми решетками, расположенными между крышкой и первой площадкой. Последние четыре месяца Ричард с помощью электроники следил за областью, окружающей логово октопауков; впрочем, учитывая известную двусмысленность показаний, муж настаивает, что уже один визуальный осмотр свидетельствует о том, что решетки не открывались давно.

Месяца два назад мужчины собрали парусную лодку и часа два опробовали ее в Цилиндрическом море. Мы с Симоной махали им с берега. Опасаясь, что биоты-крабы сочтут лодку разновидностью мусора (как случилось, по всей видимости, с первой: мы так и не узнали в точности ее судьбу, потому что, вернувшись к берегу через два дня после ядерной атаки, не обнаружили лодку на месте), Майкл и Ричард вновь разобрали суденышко и отнесли для надежности в подземелье.

Ричард несколько раз говорил, что хотел бы сплавать на юг, поискать место, где можно взобраться на пятисотметровый обрыв. Наша информация о Южном полуцилиндре Рамы весьма скудна. За исключением нескольких дней, проведенных там вместе с экипажем «Ньютона» на охоте за биотом, наши представления об этом регионе ограничиваются грубой мозаикой кадров, в реальном времени передававшихся автоматическими аппаратами «Ньютона». Конечно, исследование юга – вещь восхитительная… возможно, нам даже удастся выяснить, куда удалились октопауки. Но рисковать сейчас нельзя. Наша семья зависит от каждого из троих взрослых – потеря любого может иметь сокрушительные последствия.

Я полагаю, что Майкл О'Тул доволен тем образом жизни, который сложился у него на Раме, в особенности после того, как сконструированный Ричардом большой компьютер облегчил нам доступ к информации. Теперь мы получили возможность воспользоваться всеми энциклопедическими знаниями, хранящимися на борту военного корабля «Ньютон». В настоящее время «единицей изучения»

– так Майкл называет свой организованный отдых – является история искусств. В прошлом месяце он все твердил о Медичи, римских папах эпохи Возрождения, Микеланджело, Рафаэле и прочих великих художниках тех времен. Сейчас он увлекся XIX веком, на мой взгляд, более интересным периодом в истории искусства. Мы много спорили о так называемой «революции», которую произвели импрессионисты, однако Майкл не согласен со мной в том, что импрессионизм явился естественной реакцией на изобретение фотоаппарата.

Майкл часами возится с Симоной. Он терпелив, ласков и заботлив. Он тщательно следил за ее развитием и отмечал основные достижения в электронном блокноте. Сейчас Симона уже знает двадцать одну букву из двадцати шести (она путает «C» и «S», «Y» и «V», по каким-то причинам не может справиться с «К»), а в удачный день может сосчитать и до двадцати. По рисункам она умеет различать птиц, октопауков и четыре наиболее часто встречающиеся разновидности биотов. В то же время она может назвать по именам и всех двенадцать апостолов, что не доставляет радости Ричарду. Мы уже успели провести «переговоры в верхах» относительно духовного образования наших дочерей и разошлись в вежливом несогласии.

Но это не считая меня самой. Я в основном счастлива, за исключением тех дней, когда суетливому Ричарду, крикливой Кэти или же просто абсурдности нашей странной жизни удается вывести меня из равновесия. Я всегда занята. Планирую всю повседневную жизнь, решаю, что есть и когда, слежу за распорядком дня у детей, укладываю их спать. И никогда не прекращаю интересоваться тем, куда мы летим… отсутствие ответа не в силах разочаровать меня.

Моя собственная интеллектуальная деятельность куда скромнее, чем я могла бы желать, однако в сутках огромное число часов. Частенько Ричард, Майкл и я затеваем оживленную беседу, абсолютно не нуждающуюся в стимуляции. Но ни тот, ни другой не обнаруживают большого интереса к некоторым областям, бывшим прежде частью моей жизни. В частности, я еще со школы гордилась своими способностями к языкам и лингвистике. Несколько дней назад мне приснился жуткий сон – я забыла все языки, кроме английского. После того в течение двух недель я каждый день проводила часа по два не только за обожаемым французским, но еще и за итальянским и японским.

В прошлом месяце Ричард однажды вывел на черный экран изображение нашего Солнца, окруженного тысячью звезд. Оно, конечно, было ярче прочих, но ненамного. Ричард напомнил нам с Майклом, что мы находимся более чем в двенадцати миллиардах километров от нашей покрытой океанами планеты, обращающейся вокруг заштатной далекой звездочки.

Потом, в тот же вечер, мы смотрели фильм «Королева Алиенора», один из примерно тридцати, прихваченных «Ньютоном» для развлечения экипажа. Фильм довольно точно следовал знаменитым романам отца об Алиеноре Аквитанской. Его снимали во многих местах, которые мы с отцом посещали, когда я была девочкой. Последние сцены фильма, посвященные годам, предшествующим смерти Алиеноры, были отсняты в аббатстве де Фонтевро. Помню, как в четырнадцать лет я стояла в аббатстве перед резным изображением королевы и дрожащей от волнения рукой сжимала ладонь отца. «Ты была великой женщиной, – сказала я тогда, обращаясь к духу королевы, определившей в XII веке историю Франции и Англии. – Такому примеру следует подражать. Я не разочарую тебя».

Той ночью, когда Ричард уснул и Кэти на время притихла, я вновь вспомнила тот день и опечалилась; чувство глубокой потери трудно было даже сформулировать в словах. Заходящее солнце и юная девушка, дающая клятву королеве, которой уже тысячу лет как не было на свете, еще раз напомнили мне о том, что со всем моим прошлым, что было до Рамы, покончено. Обе мои младшие дочери никогда не увидят мест, столь дорогих мне и Женевьеве. Они никогда не узнают, как в начале лета пахнет скошенная трава, как прекрасны цветы, как щебечут птицы, как красива встающая из океана полная луна. Им не увидеть Земли, никого из ее обитателей, кроме горстки своих спутников, которую будут звать своею семьей – крохотный осколок разнообразия, царящего на благословенной планете.

Тогда я позволила себе поплакать, понимая, что с утра должна буду лучиться оптимизмом. В конце-то концов, все могло быть и хуже. У нас было самое главное: пища, вода, укрытие, одежда, доброе здоровье, компания и, наконец, любовь. Последний ингредиент едва ли не самый существенный из тех, что складываются в счастье – на Земле, Раме и где угодно. И если из всех богатств оставленного нами мира Симоне с Кэти доведется испытать лишь любовь, этого будет довольно.

### 7

1 апреля 2204 года

День этот был необычным во всех отношениях. И как только все проснулись, я объявила, что посвятим мы его памяти Алиеноры Аквитанской, скончавшейся, если историки не врут, ровно тысячу лет назад. К моей радости, никто не протестовал, и Ричард вместе с Майклом вызвались подготовить праздник. Майкл, единицей изучения которого теперь стало поварское дело, предложил приготовить в честь королевы что-нибудь средневековое. Ричард метнулся в сторону с МБ в руках, предварительно шепнув мне, что кроха-робот вернется Генрихом Плантагенетом.

Я преподала Симоне короткий урок истории, познакомила дочь с Алиенорой и миром, каким он был в XII веке. Слушала она с необычным вниманием. Даже Кэти, не способная просидеть на одном месте больше пяти минут, не мешала нам и почти все утро занималась своими игрушками. В конце концов Симона спросила меня, от чего умерла королева Алиенора. Я ответила, что от старости, и моя трехлетняя дочка задала еще один вопрос: «На небо ли отправилась королева?»

– Откуда ты знаешь о небе?

– От дяди Майкла. Он сказал мне, что хорошие люди после смерти отправляются на небеса, а плохие – в ад.

– Некоторые люди считают, что небеса существуют, – поразмыслив, ответила я, – другие верят в то, что называется перевоплощением душ, когда люди после смерти возвращаются обратно на землю и проживают новую жизнь животным или человеком. А некоторые полагают, что чудо жизни конечно и что смерть прекращает существование каждой личности, – улыбнувшись, я погладила ее по головке.

– А во что веришь ты, мама? – спросила меня дочка.

Я ощутила нечто вроде паники. И ограничилась некоторыми комментариями, пытаясь сообразить, что сказать. Выскочила строчка из любимого моего Т.С.Элиота – «чтобы вести тебя к огромному вопросу»… К счастью, тут явилось спасение.

– Приветствую вас, молодая леди, – вступив в комнату, объявил МБ, облаченный в некое подобие средневековой дорожной одежды. Он объяснил Симоне, что является Генрихом Плантагенетом, королем Англии и мужем королевы Алиеноры. Симона просияла улыбкой. Кэти подняла на него глаза и ухмыльнулась.

– Мы с королевой создали огромную империю, – проговорил робот, широко разводя короткие ручки, – включавшую тогда всю Англию, Шотландию, Ирландию, Уэльс и половину нынешней Франции. – МБ выступал с большим вкусом, развлекая Симону и Кэти жестами и подмигиваньем. Потом, опустив руку в карман, он извлек оттуда миниатюрные нож и вилку и сообщил, что ему-то «варварская Англия» обязана умением пользоваться этими предметами.

– А почему же ты тогда заточил королеву Алиенору в тюрьму? – спросила Симона, когда робот закончил. Я улыбнулась. Она действительно слушала внимательно. Голова робота обратилась к Ричарду, тот поднял вверх указательный палец, требуя перерыва, и выскочил в коридор. Через какую-то минуту МБ, сиречь Генрих II, вернулся. Робот направился прямо к Симоне.

– Я полюбил другую женщину, – сказал он, – и королева Алиенора разгневалась. И чтобы сквитаться, восстановила против меня моих же собственных сыновей…

Мы с Ричардом завели легкий спор относительно истинных причин заточения Алиеноры, – нам уже неоднократно случалось обнаруживать, что каждый из нас изучал англо-французскую историю в различном истолковании, – когда сверху донесся ясный крик. Буквально через какие-то секунды мы впятером уже оказались наверху. Крик повторился.

Мы поглядели в небо над головой. В нескольких сотнях метров над крышами небоскребов летала птица. Мы поспешили к набережной – оттуда, от берегов Цилиндрического моря было лучше видно. Три раза огромное существо облетело вокруг острова, издавая громкий крик в конце каждой петли. Ричард махал руками и кричал, однако его как будто не слышали.

Через час девочки заскучали, и мы решили, что Майкл отведет их в подземелье, а мы с Ричардом останемся наверху, пока сохраняется возможность контакта. Птица летала как и прежде.

– Как ты думаешь, она ищет что-нибудь? – спросила я Ричарда.

– Не знаю, – ответил он и вновь принялся махать и кричать. Птица оказалась почти над нами. На этот раз она изменила курс и начала опускаться, изящно скользя по винтовой линии. Когда она оказалась поближе, мы с Ричардом заметили серо-бархатное брюшко и два ярких вишнево-красных кольца на шее.

– Помнишь – это наш друг, – шепнула я, узнав в ней предводительницу птиц, которая четыре года назад помогла нам перебраться через Цилиндрическое море.

Но это было уже не прежнее могучее создание, возглавлявшее тройку, уносившую нас из Нью-Йорка. Птица казалась тощей и изможденной, бархатистое оперение взлохматилось и взъерошилось.

– Она больна, – заметил Ричард, когда птица приземлилась метрах в двадцати от нас.

Она что-то неразборчиво пробормотала и нервно повела головой, словно ожидая кого-нибудь увидеть. Ричард шагнул к ней и птица, взмахнув крыльями, отпрыгнула на несколько метров.

– Что у нас есть из еды? – негромко поинтересовался Ричард. – Не найдется ли чего-нибудь наподобие манно-дыни?

Я покачала головой.

– У нас нет ничего, кроме вчерашнего цыпленка… – я перебила себя. – Постой, есть еще тот зеленый пунш, который нравится детям. Он похож на жидкость, заполнявшую середину манно-дыни.

Ричард исчез прежде, чем я договорила. Он вернулся минут через десять, тем временем мы с птицей молча разглядывали друг друга. Я попыталась думать о том, что птица вызывает во мне дружеские чувства, надеясь, что мои добрые намерения отразятся хотя бы во взгляде. Насколько я могла видеть, выражение глаз птицы однажды переменилось, однако я не представляла, что все это значило.

Ричард вернулся с одной из черных чаш, наполненных зеленой жидкостью. Поставил ее на землю и показал птице, мы же с ним отступили метров на шесть-восемь. Птица приближалась к чаше короткими осторожными шагами и наконец остановилась перед сосудом. Опустила клюв в жидкость, прихлебнула ее, откинула голову назад, чтобы проглотить. Напиток подошел – чаша опустела буквально в минуту. Покончив с питьем, крылатое создание отступило на два шага, широко расправило крылья и совершило полный оборот.

– А теперь и мы поприветствуем, – проговорила я. Взяв Ричарда за руку, мы повернулись кружком, как делали это четыре года назад, а потом отвесили птице легкий поклон.

И Ричарду, и мне показалось, что птица улыбнулась, однако подобное несложно и домыслить. Потом серо-бархатное существо расправило крылья и поднялось в воздух над нашими головами.

– Куда, интересно, она направилась? – спросила я Ричарда.

– Умирать, – ответил он негромко. – Прощается со всем своим миром.


6 января 2205 года

Сегодня мой день рождения. Мне теперь сорок один год. Вчера мне приснился еще один из моих ярких снов. Я была старухой: волосы мои поседели, а лицо покрылось морщинами. Я жила в замке, где-то возле Луары, неподалеку от Бовуа, с двумя взрослыми дочерьми (во сне ни одна из них не была похожа на Женевьеву, Симону или Кэти) и тремя внуками. Это были подростки, крепкие и здоровые на вид, но что-то в них было не так. Они казались тупыми, какими-то несообразительными. Помню, однажды во сне я объяснила им, как молекула гемоглобина переносит кислород от легких к мышцам. Никто ничего не понял.

Проснулась я в унынии. Была середина ночи и все семейство спало. И как часто это делаю, вышла в коридор, чтобы проверить, не вылезли ли девочки из-под легких одеял. Симона ночью и не пошевелится, но Кэти, как всегда, разметавшись, сбросила одеяльце. Прикрыв ее, я опустилась в одно из кресел.

Что же так тревожит меня? – думала я. Зачем мне снятся эти сны о детях и внуках? На прошлой неделе я как бы шутя завела речь еще об одном ребенке, и Ричард, находящийся в очередной депрессии, едва не выпрыгнул из собственной кожи. Мне кажется, он жалеет, что я уговорила его на Кэти. Я немедленно оставила тему, не желая выслушивать очередную нигилистическую тираду.

Неужели я и впрямь хочу ребенка? Какой в этом смысл, учитывая наше положение? Помимо личных мотивов в новых родах была насущная биологическая необходимость. Даже в лучшем случае нельзя надеяться на новую встречу с человеческой расой. И будучи последними, мы должны учесть один из основных принципов эволюции – максимум генетического разнообразия повышает шансы на выживание в меняющихся условиях.

Я проснулась полностью и принялась обдумывать, что будет дальше. Предположим, что Рама никуда не прилетит, во всяком случае, в ближайшее время, и жизнь нам доживать придется в этих самых условиях. Тогда скорее всего Симона и Кэти переживут нас троих. А что дальше? – спросила я себя. Если не сохранить каким-то образом семенную жидкость Майкла или Ричарда (невзирая на все возникающие при этом биологические и социологические проблемы), мои дочери не смогут родить. Быть может, окажутся в истинном раю, в нирване, просто в другом мире, но они умрут, а вместе с ними и гены.

Ну а если я рожу сына. Тогда у девочек появится ровесник и проблема воспроизведения нового поколения обретет решение.

И тут меня осенила действительно безумная идея. Во время обучения по специальности я много занималась генетикой, в особенности наследственными дефектами. Помню результаты изучения королевских родов Европы; между XV и XVIII веками в них отмечено немало «неполноценных» личностей, что объясняется близкородственными браками. Набор хромосом нашего с Ричардом сына, Симоны и Кэти окажется идентичным. И дети его от наших дочерей, наши внуки, будут нести те же самые гены, рискуя получить генетическое заболевание. В то же время генетический код моего сына от Майкла лишь наполовину совпадал бы с кодом дочерей, и если память не отказывает мне, отпрыски от брака его с Симоной и Кэти будут обладать заметно лучшей наследственностью.

Я попыталась прогнать возмутительную мысль, увы, она не уходила. Надо было спать, а я все раздумывала. Что будет, если я вновь забеременею от Ричарда и опять рожу девочку? – спросила я себя. Придется снова повторить весь процесс. Мне уже сорок один. Сколько еще лет осталось до наступления менопаузы, даже если ее удастся задержать с помощью лекарств? Учитывая оба имеющихся экспериментальных свидетельства, возможно, от Ричарда я буду рожать лишь девочек. Можно, конечно, затеять сооружение целой лаборатории, чтобы выделить из его семени мужские сперматозоиды, но для этого придется потрудиться, затратить не один месяц на углубленные переговоры с раманами. А потом все равно возникнут сложности, связанные с хранением спермы и перенесением ее в яичники.

Я подумала об известных методиках корректировки пола младенца (выборе диеты мужчины, образе и частоте сношений, времени оплодотворения с учетом овуляции) и заключила, что мы с Ричардом, наверное, вполне способны произвести на свет Божий мальчишку. Однако в любом случае предпочтительнее, чтобы отцом его был Майкл. Мысль эта не оставляла меня. В конце концов у него естественным путем из троих детей родилось двое сыновей. И если все методики лишь повысят вероятность рождения сына от Ричарда, их применение гарантирует рождение сына, если отцом его будет Майкл.

Прежде чем уснуть, я решила, что вся идея выглядит практически неосуществимой. Следует придумать – при этом мне же самой – надежный способ искусственного оплодотворения. Но разве можно таким образом, в нашем-то положении, гарантировать сразу пол и здоровье ребенка? Даже в земных госпиталях при всем их оборудовании подобные операции не всегда оканчиваются удачно. Значит, придется заняться любовью с Майклом. Перспектива эта не вызывала во мне отвращения, однако влекла за собой столь сложные последствия, что я немедленно отвергла ее.


Через шесть часов. Мужчины удивили меня обедом. Из Майкла вышел настоящий повар. Еда по вкусу вполне напоминала объявленный в меню бифштекс а-ля-Веллингтон, хотя с виду походила на взбитый шпинат. Кроме того, была подана красная жидкость, названная вином. На вкус она была вполне сносной, и я выпила, обнаружив в ней, к собственному удивлению, алкоголь, вызвавший легкое опьянение.

Словом, к концу обеда мы трое были слегка под хмельком. Девочки, в особенности Симона, удивлялись нашему поведению. За десертом – кокосовым пирогом – Майкл сообщил мне, что сорок один – число особенное. Он объяснил, что с него начинается самая длинная квадратичная последовательность простых чисел. Я спросила его, что это такое. Майкл со смехом ответил, что не знает. Впрочем, он выписал всю последовательность из сорока членов: 41, 43, 47, 53, 61, 71, 83, 97, 11З… кончалась она числом 1601. Он заверил меня, что каждое из сорока чисел является простым. «А поэтому, – подмигнул Майкл, – сорок один – число волшебное».

Пока я смеялась, Ричард, наш местный гений, повозившись какую-то минуту с компьютером, объяснил нам с Майклом, почему последовательность называется квадратичной.

– Разности второго порядка равны, – проговорил он, пояснив сказанное примером. – Последовательность можно описать простым квадратичным выражением. Возьмем f(N) = N^2 – N + 41, – продолжил он, – где N – целое число от 0 до 40. Эта функция определяет всю зависимость.

– Но куда интереснее, – усмехнулся он, – если f(N) = N^2 – 81N + 1681, где N – целое число от 1 до 80. Эта последовательность начинается там, где оканчивается твоя: первый ее член f(1) = 1601; потом она проходит эти же числа в нисходящем порядке. Перегиб происходит в точках f(40) = f(41) = 41, а затем последовательность вновь проходит те же числа, но уже в возрастающем порядке.

Ричард улыбался. Мы же с Майклом глядели на него с восхищением.


13 марта 2205 года

Сегодня у Кэти был второй день рождения, и все пребывали в хорошем настроении, в особенности Ричард. Свою младшую он обожает, хотя она беззастенчиво помыкает им. На день рождения он даже отвел дочку к логову октопауков – погреметь вместе решетками. Мы с Майклом выразили неодобрение, но Ричард лишь ухмылялся и подмигивал Кэти.

За обедом Симона сыграла на пианино короткую пьеску, которой научил ее Майкл. Ричард сделал чудесное вино, «раманское шардоннэ», как он назвал его. Подана была и отварная лососина, по виду напоминавшая земную яичницу. Все это вносит известную путаницу, однако мы предпочитаем именовать свои блюда по вкусовым свойствам.

Я просто блаженствую, впрочем, грядущий разговор с Ричардом беспокоит меня. В настоящее время он пребывает в приподнятом расположении духа, потому что занят сразу двумя важными работами: во-первых, составляет жидкие смеси, вкусом и содержанием алкоголя соперничающие с лучшими винами Земли, а во-вторых, собирает новую серию 20-сантиметровых роботов, воплощающих персонажи пьес жившего в XX веке нобелевского лауреата Сэмюэла Беккета[8]. Мы с Майклом давно просили Ричарда восстановить его шекспировскую труппу, но память по ушедшим друзьям оставалась слишком болезненной. Другое дело – пьесы нового драматурга. Он уже закончил четыре куклы (по персонажам пьесы «Конец игры»), и сегодня дети заливались блаженным хохотом, когда старые добрые Нагг и Нелл вынырнули из мусорных баков с криками: «Кашки. Дайте мне кашки».

Я все-таки намерена уговорить Ричарда – отцом сына должен быть Майкл. Я уверена в том, что он сумеет оценить логику и научную справедливость этой мысли, хотя едва ли следует ожидать от него проявлений восторга. Я еще ни о чем не говорила с Майклом. Конечно, он уже понял, что я задумала нечто серьезное: я только что попросила его последить за девочками, пока мы с Ричардом погуляем наверху и поговорим.

Я нервничаю сама и, наверное, напрасно. Без сомнения, земные нормы приличия не применимы к нашей ситуации. Последние дни Ричард чувствует себя хорошо, сделался как-то особенно остроумен. Конечно, не миновать перунов[9], однако не сомневаюсь, что в конце концов он оценит мою идею.

### 8

7 мая 2205 года

Вот и началась весна нашей размолвки. О Боже, какими дураками бываем мы, смертные! Ричард, Ричард, вернись!

С чего начать? Как начать? Как самой себе поднести пилюлю? Ни на мгновение я не перестаю укорять себя… В соседней комнате Майкл и Симона разговаривают о Микеланджело.

Отец всегда говорил мне, что ошибается всякий. Но почему же мои ошибки всегда настолько серьезны? Идея была здравой, логической, если рассуждать трезво. Но в глубинах человеческого существа не всегда правит рассудок. Эмоции иррациональны. Одни компьютеры не знают ревности.

Предубеждений было достаточно. Уже когда мы вышли «погулять» на берег Цилиндрического моря, по глазам Ричарда я ясно видела «нет». Потише-потише, Николь, осадила тогда я себя.

Но потом он казался таким рассудительным.

– Конечно, – согласился наконец Ричард. – Генетически твое предложение оправдано. Пойдем скажем Майклу. Пусть все свершится быстрее; надеюсь, одного раза будет довольно.

Я была воодушевлена. Мне и в голову не приходило, что Майкл может воспротивиться.

– Нельзя, это грех, – осознав, чего мы от него хотим, сказал он вечером, когда девочки уснули.

Инициативу взял на себя Ричард: дескать, понятие греха устарело и на Земле!.. И со стороны Майкла следовать старине просто глупо.

– Неужели ты действительно хочешь, чтобы я это сделал? – в конце концов спросил Майкл у Ричарда.

– Нет, – немного помедлив, ответил тот, – но этого явно требуют интересы детей. – Нужно было сразу обратить побольше внимания на это самое «нет».

Меня не осенило, что план может сорваться. Я внимательно следила за наступлением овуляции и, когда она приблизилась, известила Ричарда, и тот отправился в одну из своих долгих прогулок по Раме. Майкл нервничал и старался подавить чувство вины, но даже в худших своих помыслах я не могла представить, что он не сможет вступить в сношение со мной.

Когда мы разделись (в темноте, чтобы не смущать Майкла) и легли рядом на коврик, я обнаружила, что тело его напряжено. Я поцеловала Майкла в щеки и лоб, попыталась снять напряжение, погладив по спине» по шее. Через тридцать минут всевозможных прикосновений, которые трудно было бы назвать ласками, я самым соблазнительным образом прижалась к нему и поняла, что столкнулась с неожиданной проблемой: его пенис оставался совершенно вялым.

Я не знала, что делать. Сперва без всяких оснований подумала, что не привлекаю Майкла как женщина. Ужасное ощущение – словно тебе отвесили пощечину. И все сдерживаемые чувства вырвались на поверхность, я рассердилась. К счастью, я промолчала – за все это время мы не открыли рта, – и Майкл не мог видеть моего лица в темноте. Но тело, должно быть, выразило разочарование.

– Извини, – негромко проговорил он.

– Ничего, – ответила я, стараясь казаться невозмутимой.

Опершись на локоть, я погладила другой рукой его лоб, потом легкими движениями принялась потирать его лицо, шею и плечи. Майкл оставался пассивным. Не открывая глаз, он лежал на спине и не шевелился. Я чувствовала, что ему приятно, но Майкл молчал, не отзываясь ни словом, ни звуком. К этому времени я забеспокоилась: ощутила, что хочу ласк Майкла, хочу в них подтверждения его симпатии.

Наконец я полулегла ему на грудь. Соски мои прикасались к его коже, рукой я гладила волосы на груди. Я пригнулась, чтобы поцеловать его в губы, и левой рукой пыталась возбудить его, однако Майкл торопливо отодвинулся и сел.

– Не могу, – Майкл покачал головой.

– Ну почему? – спросила я, замерев возле него в неловкой позе.

– Неправильно это, – сурово ответил он.

Я попыталась вновь завести разговор, но Майкл безмолвствовал. И поскольку предпринять более было нечего, я оделась в темноте. Майкл едва сумел выдавить в спину мне: «Спокойной ночи».

В нашу комнату я вернулась не сразу. Очутившись в коридоре, я поняла, что не в силах предстать перед Ричардом. Припав к стене, я постаралась справиться с бурей чувств, терзавших меня. Почему я вдруг решила, что все сложится просто? Что теперь мне сказать Ричарду?

Войдя в комнату, по дыханию Ричарда я поняла, что он не спит. Если б только у меня хватило отваги, следовало сказать ему, как обстоит дело с Майклом. Но в тот раз легче было промолчать. Так я допустила серьезную ошибку.

Следующие два дня прошли в общей напряженности. О том, что Ричард именовал «операцией оплодотворения», не было произнесено даже слова. Мужчины пытались держаться так, словно ничего не произошло. Через день после обеда я уговорила Ричарда сходить погулять, пока Майкл будет укладывать девочек.

Мы стояли над Цилиндрическим морем, а Ричард объяснял мне химические принципы винного брожения. Наконец перебив мужа, я взяла его за руку.

– Ричард, – проговорила я, пытаясь найти в его взгляде любовь и поддержку, – это очень сложно… – Голос мой умолк.

– Ну что там, Никки?! – отозвался он с деланной улыбкой.

– Видишь ли, – ответила я, – все дело в Майкле. Пока… ничего не случилось… он не смог…

Ричард долго глядел на меня.

– Ты хочешь сказать, что он импотент? – спросил он.

Сперва я кивнула, а потом окончательно запутала его, покачав головой.

– Наверное, нет, – брякнула я. – Но со мной тогда он был импотентом. Или волновался, или чувствовал себя виноватым, или же слишком долго воздерживался… – я остановилась, осознав, что не следует вдаваться в подробности.

Должно быть, целую вечность Ричард глядел куда-то за море.

– Ты собираешься попробовать снова? – наконец он отозвался совершенно ничего не выражающим тоном, не поворачиваясь ко мне.

– Я… я не знаю, – ответила я, хватаясь за его руку. Я собиралась сказать что-нибудь, спросить, как отнесется он к новой попытке, но Ричард отошел в сторону и отрывисто проговорил:

– Скажи мне, когда решишься на повторный шаг.

Неделю или две я уже собиралась оставить весь замысел… И постепенно в наше крохотное семейство возвращалась радость. В ночь после месячных мы с Ричардом дважды любили друг друга – впервые в этом году. Он обнаруживал явное удовлетворение и разговорился, пока мы прижимались друг к другу после второго раза.

– Знаешь, я действительно не находил себе места, – сказал он. – Мысль о том, что ты будешь близка с Майклом, доводила меня до безумия, невзирая на все логические обоснования. Я знаю, что все это неразумно, но я очень боялся, что тебе понравится – понимаешь? – и наши отношения переменятся.

Ричард явно решил, что я оставила намерения забеременеть от Майкла. В ту ночь я тоже была удовлетворена и не стала с ним спорить. Впрочем, через несколько дней я обнаружила, что читаю книги об импотенции, и поняла, что намереваюсь продолжать свой план.

Всю неделю перед следующей овуляцией Ричард возился со своим вином и, быть может, слишком часто его пробовал – несколько раз он являлся к обеду уже под хмельком. Еще он возился со своими роботами – героями Сэмюэла Беккета. Я же все внимание уделяла импотенции. Во время учебы мы не касались этой темы. И в связи с ограниченностью собственного сексуального опыта прежде мне не приходилось сталкиваться с этим явлением. Я удивилась, узнав, что это довольно обычное дело и причины неприятностей следует искать в психологической сфере, а также в обострениях различных воспалительных процессов. Оказалось, что существуют прекрасно разработанные методики борьбы с импотенцией, в основном повышающие уверенность в себе у мужчины.

Утром Ричард заметил меня за подготовкой мочи к анализу на овуляцию. Он ничего не сказал, но на лице появились боль и разочарование. Мне хотелось ободрить его, но дети были в комнате, и я побоялась, что он устроит мне сцену.

Я не стала говорить Майклу, что собираюсь предпринять вторую попытку. Подумала, что ему будет спокойнее, если времени на раздумья не будет. План мой почти сработал. Мы уложили детей спать, и я отправилась следом за Майклом в его комнату, где объяснила свои намерения, пока мы раздевались. У него началась эрекция и, невзирая на слабость процесса, я постаралась усилить ее. Не сомневаюсь, что все закончилось бы успешно, но Кэти подняла крик: «Мамочка, мамочка!», как раз когда мы были готовы приступить к сношению.

Конечно, я бросила Майкла и выскочила в коридор. Ричард уже был в детской. Он держал Кэти на руках. Симона столбиком сидела на коврике, потирая глаза. Все трое с удивлением разглядывали мою нагую фигуру, появившуюся в дверях.

– Мне приснился страшный сон, – Кэти прижалась к Ричарду. – Октопаук собирался меня съесть.

Я вступила в комнату.

– Теперь тебе лучше? – спросила я, пытаясь взять девочку на руки. Но Ричард не отпускал ее. Кэти тоже не тянулась ко мне. После неловкого молчания я склонилась к Симоне и обняла ее за плечи.

– А где же твоя пижама, мамочка? – поинтересовалась моя четырехлетка. Мы с Ричардом чаще всего спим в пижамах раманского изготовления. К виду моего обнаженного тела девочки привыкли – каждый день мы втроем принимаем душ, – но ночью я прихожу в детскую, как правило, в пижаме.

Я собиралась ограничиться уклончивым ответом Симоне, когда заметила, что Ричард тоже глядит на меня – с явной враждебностью.

– Я в состоянии управиться с детьми, – вдруг резким голосом проговорил он. – Могла бы докончить свои дела.

Я вернулась к Майклу, чтобы предпринять новую попытку – и напрасно. Пару минут я пыталась возбудить его, потом он оттолкнул мою руку.

– Бесполезно. Мне уже почти шестьдесят три года, к тому же я воздерживался пять лет. Мастурбацией не занимаюсь, о сексе стараюсь не думать. То, что случилось чуть раньше, было просто случайностью, – он помолчал почти с минуту и затем произнес: – Извини, Николь, похоже у нас ничего не получится.

Несколько минут мы лежали рядом. Я стала одеваться и тут заметила, что Майкл ровно задышал, засыпая. Я вдруг вспомнила, что у мужчин с психологической импотенцией эрекция часто возникает во сне… и в голову мне пришла новая безумная идея. Я лежала рядом с Майклом, дожидаясь, пока он глубоко заснет.

Я мягко погладила его. К моей радости, он отреагировал мгновенно. Чуть погодя, я усилила поглаживание, стараясь не разбудить его. Когда он достиг готовности, я быстро опустилась на него сверху. Соитие вот-вот должно было состояться, когда я резким движением пробудила его… я попыталась продолжить, но, вероятно, сделала ему больно. Майкл вскрикнул и поглядел на меня дикими испуганными глазами. Эрекция немедленно прекратилась.

Я откинулась на спину и глубоко вздохнула. Я была ужасно разочарована. Майкл о чем-то спрашивал, но я была расстроена настолько, что не могла говорить. Слезы щипали глаза. Я торопливо оделась, чмокнула Майкла в лоб и вывалилась в коридор. И, постояв там пять минут, решила, что способна увидеться с Ричардом.

Мой муж еще работал. Он стоял на коленях перед Поццо, персонажем пьесы «В ожидании Голо». Крохотный робот пространно повествовал о тщете сущего. Сперва Ричард не обратил на меня внимания. А затем, приглушив голос Поццо, саркастически спросил:

– Ну как, управилась?

– Опять не получилось, – рассеянно ответила я. – Наверное…

– Нечего дурачить меня, – в гневе закричал Ричард. – Я не настолько глуп. Полагаешь, я поверю тому, что ты провела с ним два часа голяком и ничего не случилось? Я знаю вас, женщин. Вы считаете…

Не помню, что он наговорил мне потом. Помню лишь собственный ужас, когда он в гневе начал подступать ко мне. Я решила, что он намеревается ударить меня, и съежилась. По щекам потекли слезы. Ричард по-всякому обзывал меня, дошло и до расистских намеков. Он словно обезумел. А когда занес руку для удара, я выскочила из коридора и бросилась к лестнице, уводящей в Нью-Йорк. Я чуть не сбила с ног малютку Кэти, проснувшуюся от шума и теперь с недоуменным видом стоявшую в дверях детской.

На Раме было светло. Час, должно быть, я проходила наверху, то и дело заливаясь слезами. Ричард взбесил меня, но и удовлетворения собой я не чувствовала. В гневе Ричард выпалил, что я свихнулась на этой идее, придумав «хитроумный предлог», чтобы иметь возможность переспать с Майклом и сделаться «царицей улья». Я не отвечала на обвинения. Но что, если в них все-таки была кроха истины? И мой энтузиазм отчасти объяснялся возможностью вступить в сношения с Майклом?

Я убедила себя, что действовала из правильных побуждений, однако с самого начала проявила невероятную глупость. Мне самой в первую очередь следовало понять, что так поступать нельзя. И после первой реакции Ричарда, а потом и Майкла я должна была немедленно отказаться от этой мысли. Быть может, Ричард был кое в чем прав. Быть может, я проявила излишнее упрямство в своем навязчивом стремлении добиться максимального генетического разнообразия среди наших отпрысков. Уверена я была только в одном: затеяла все это не ради того, чтобы заняться любовью с Майклом.

Когда я вернулась, в комнате было темно. Переодевшись в пижаму, я устало плюхнулась на матрас. Буквально через секунду Ричард подкатился ко мне со словами: «Николь, родная моя, прости, если можешь» и отчаянно обнял меня.

С тех пор я не слыхала его голоса. Вот уже шесть дней, как Ричард исчез. В ту ночь я крепко уснула и не слышала, как он собирался и составлял записку. Утром в семь часов раздался звонок будильника. Весь черный экран заполняла записка: «ТОЛЬКО ДЛЯ НИКОЛЬ ДЕ ЖАРДЕН – нажми „К“, чтобы прочесть». Дети еще спали, и я нажала клавишу.

«Дорогая, самая дорогая моя Николь, – начиналось послание, – более трудного письма мне еще не приходилось писать. На время я покидаю вас, тебя и семью. Я знаю, что этим создаю дополнительные трудности тебе, Майклу и девочкам, но, поверь мне, иначе нельзя. Прошлой ночью я понял, что другого пути нет.

Дорогая моя, я люблю тебя всем сердцем и понимаю – когда мозг в состоянии контролировать эмоции, – что ты поступаешь в интересах всей семьи. Мне страшно жаль всех обвинений, которые вчера я высказал тебе. Еще более сожалею о тех оскорблениях… о расистских эпитетах и часто повторявшемся мной слове «шлюха». Надеюсь, что ты простишь меня, хотя я вряд ли смогу простить себя самого, и будешь помнить мою любовь, а не дикий безумный гнев.

Ревность – страшная вещь. «Она смеется над плотью, которой кормится» – это еще пустяки. Ревность поглощает, не знает рассудка, лишает ума. И самого умного человека она может превратить в свирепое животное.

Николь, дорогая моя, я не все тебе сказал относительно того, как закончилась наша совместная жизнь с Сарой. Я несколько месяцев подозревал, что, оставаясь в Лондоне, она встречается с мужчинами. Тому было много свидетельств – неровный интерес к сексу, новые платья, надевавшиеся явно не для меня, внезапный интерес к новым позам во время близости, телефонные звонки, когда трубка оставалась безмолвной… но я так любил ее и не сомневался в том, что, если я выражу протест, наш брак будет расторгнут. Словом, я не предпринимал ничего, пока ревность не захлестнула меня.

И оставаясь в Кембридже, я ложился в постель и представлял себе Сару в объятиях другого мужчины… Наконец ревность настолько сильно охватывала меня, что уснуть я мог, лишь пожелав Саре смерти. После звонка миссис Синклер я больше не верил в добродетель Сары и отправился в Лондон, чтобы убить и жену, и ее любовника.

К счастью, у меня не было пистолета, а увидев их рядом, я забыл о ноже, который положил в карман пальто. Но я и так убил бы обоих, если бы поднятый мной шум не привлек внимания соседей.

Ты, вероятно, спрашиваешь, какое все это имеет к тебе отношение? Видишь ли, родная моя, у каждого из нас формируется собственное поведение в любви. Я успел приобрести наклонность к безумной ревности еще до знакомства с тобой. Оба раза, когда ты пыталась вступить в интимную связь с Майклом, я все время вспоминал о Саре. Я знаю, ты не Сара, ты не обманываешь меня, но чувства возвращаются совершенно неожиданным, не зависящим от меня образом. Это очень странно, так как я не могу представить себе, что ты могла предать меня, но когда ты была с Майклом, мне было много хуже, много страшнее, чем в те времена, когда Сара встречалась с Хью Синклером и другими дружками-актерами.

Надеюсь, что ты поймешь меня. Я ухожу потому, что не в силах справиться с ревностью, хотя и сам считаю ее нерациональной. Я не хочу уподобиться отцу: спиться с горя, погубить всех, кто меня окружает. Полагаю, что тем или иным путем ты добьешься зачатия, и предпочитаю избавить тебя от созерцания моего скверного поведения.

Надеюсь скоро вернуться, если только непредвиденные опасности не помешают моим исследованиям. Но когда это будет – не знаю. Мне нужно исцелиться, чтобы вновь стать надежным членом семьи. Скажи девочкам, что я отправился в путешествие. Будь ласкова с ними, особенно с Кэти – она станет скучать по мне больше всех.

Николь, я люблю тебя. Я знаю, тебе трудно будет осознать причины моего ухода, но все же постарайся понять меня.

Ричард.»


13 мая 2205 года

Сегодня я провела наверху пять часов – искала Ричарда. Обследовала ямы, сети, все три площади. По периметру обошла весь город. Подергала решетку на логове октопауков, спустилась ненадолго в обиталище птиц. И повсюду выкликала его имя. Я вспомнила, как пять лет назад Ричард отыскал меня по маяку, встроенному в принца Хэла. Если бы у меня был такой!

Ричард нигде не оставил следов. Наверное, он вообще покинул остров. Ричард – великолепный пловец, он легко мог переплыть море до берегов Северного полуцилиндра… Однако как быть с жуткими тварями, населяющими море? Или они не тронули его?

Вернись, Ричард. Ты мне нужен. Я люблю тебя.

Он явно рассчитывал пробыть без нас несколько дней. Скорректировал каталог обращений к раманам, чтобы по возможности облегчить нам с Майклом общение с хозяевами здешних мест. Взял самый большой из мешков и лучшего друга МБ, но беккетовских роботов оставил.

После ухода Ричарда в семье наступил разлад. Кэти вечно сердится. Она хочет знать, когда наконец вернется папочка и почему он так долго отсутствует. Майкл с Симоной скорбят вместе. Связь между ними крепнет – похоже, общение утешает обоих. Что касается меня, то я стараюсь уделять Кэти побольше внимания, однако обожаемого папочку заменить ей не в состоянии.

Ночи ужасны. Я не могу заснуть. Вновь и вновь переживаю все отношения с Ричардом за последние два месяца… вспоминаю собственные ошибки. Многое мне объяснило только его прощальное письмо. Я и не думала, что прежние отношения с Сарой могут сказаться на нашей совместной жизни, однако теперь я поняла, что он имел в виду, говоря о «привычках».

Они свойственны и мне самой. Ранняя кончина матери – мне было только десять – наделила меня страхом одиночества. Опасение потерять ближнего мешало мне завязывать интимные отношения. После матери я потеряла Женевьеву, отца, а теперь, пусть и на время, Ричарда. Каждая новая потеря пробуждает всех чудищ предыдущей. Выплакавшись, прежде чем уснуть, две ночи назад, я осознала, как не хватает мне не только Ричарда, но и матери, Женевьевы и моего чудесного отца. Все прежние потери словно бы сразу обрушились на меня. Теперь я понимаю, как моя близость с Майклом могла пробудить в душе Ричарда все болезненные воспоминания о Саре.

Процесс познания мира не остановишь. И я в сорок один год узнала еще одну грань человеческих отношений. Я нанесла Ричарду глубокую рану. Неважно, что никаких логических оснований для нее не было… неважно, что моя близость с Майклом неспособна повлиять на отношение к Ричарду. Логика здесь ни при чем. Существенны лишь ощущения и восприятие.

Я успела забыть всю мощь одиночества. Мы с Ричардом прожили вместе пять лет. Может быть, он и не во всем мой сказочный принц, однако он был мне надежным другом… не говоря уже о том, что мне не доводилось встречать более умного человека. Если он не вернется, меня ждет новая жуткая трагедия. Я скорблю всякий раз, когда в голову лезет назойливая мысль о том, что могу больше не увидеть его.

Ночью, когда одиночество ощущается особенно сильно, я читаю стихи. Бодлер и Элиот со студенческих лет были моими любимцами, но последние несколько вечеров утешение мне приносят стихотворения Бениты Гарсиа. За годы обучения в Космической академии в Колорадо жизнелюбие принесло ей много боли. Она с равным пылом делила свое время между наукой и объятиями мужчин. Бениту вызвали на дисциплинарную комиссию и обвинили в отсутствии достижений, за исключением области секса… тут она осознала, насколько шизофреничными бывают мужчины, если речь заходит об этой сфере.

Литературные критики в основном отдают предпочтение ее первой книге, «Снам мексиканской девушки», составившей Бените репутацию еще в «надцатилетнем» возрасте, уделяя меньше внимания сборнику уже умудренных, не столь лиричных стихотворений, выпущенному ею во время последнего года учебы в Академии. Теперь, когда Ричард покинул меня, я все стараюсь осознать, что именно произошло с нами за последние месяцы, и стихи Бениты о позднем взрослении и сомнениях много говорят мне. Она взрослела очень тяжело. И хотя новые стихи по-прежнему богаты образами, в них Бенита уже не прежняя Поллиэнна, бродящая среди руин Ушмаля. Сегодня я прочитала одно из ее студенческих стихотворений, которое мне особенно нравится:

Мои одежды украшают залу, Подобные цветам после дождя.

Сегодня ты придешь ко мне, любимый, Придешь мой новый, чтоб меня увидеть.

Но какой ты хочешь лицезреть меня?

Приличны книгам бледные пастели, Густая зелень вместе с синевою Пророчат дружбу. Может быть, Невестой я в них покажусь тебе.

Но если плоти зов ведет тебя, любимый, Я облачусь в багрец и траур И начерню глаза, как подобает шлюхе.

А вот прежде, бывало, во сне.

Принц скакал ко мне на коне И спасал и вез далеко, И тогда мне было легко.

Не вернется он. Ну а ты Даже не подаришь цветы…

Маска девки ранит меня Нестерпимей день ото дня.

И рука твоя… и сплетение тел Унижают – как ты и хотел.

### 9

14 декабря 2205 года

Наверное, я должна праздновать, только это пиррова победа. Я беременна от Майкла. Но какой ценой! Ричард по-прежнему не подает о себе вестей, и опасаюсь, что восстановила против себя еще и Майкла.

Мы с ним порознь приняли на себя всю ответственность за исчезновение Ричарда. С собственной виной я управляюсь, по возможности стараясь обо всем забыть, исполняя обязанности матери. Майкл же на исчезновение Ричарда и собственную вину отвечал глубоким раскаянием. Он каждый день не менее двух раз читает Библию, молится перед едой и после и часто уклоняется от семейных дел, чтобы «пообщаться» с Богом. «Искупление грехов» – одно из самых главных понятий его словаря.

Своим возрожденным христианским рвением он увлек и Симону. Мои робкие возражения остаются без внимания. Симоне нравится слушать об Иисусе, хотя, конечно, она не в силах понять всей глубины повествования. В особенности Симона заворожена чудесами. Как и все дети, она не знает сомнений. И никогда не спрашивает, как именно ходил Иисус по волнам и превращал воду в вино.

Должно быть, я несправедлива. Наверное, я ревную к связи, соединившей Симону и Майкла. Мне, матери, радоваться бы их согласию. Во всяком случае, оба они не одиноки. Нам же с бедняжкой Кэти никак не удается достичь столь полного взаимопонимания.

Частично это объясняется тем, что мы с Кэти крайне упрямы. Ей еще только два с половиной года, но она уже стремится распоряжаться собственной жизнью. Возьмем что-нибудь простое, вроде распорядка дня. С первых же дней, проведенных нами на Раме, я намечала для каждого повседневные дела. И никто не возражал, даже Ричард. Майкл с Симоной всегда принимают мои пожелания без возражений – во всяком случае, если у них есть свободное время.

Но с Кэти все обстоит иначе. Если я намечу прогулку по Нью-Йорку, а потом урок азбуки, она тут же требует, чтобы все было исполнено в обратном порядке. Если я запланировала на сегодня курицу, она согласится лишь на свинину или говядину. Каждое утро у нас начинается со споров о распорядке дня. И если ей приходится что-нибудь не по вкусу, Кэти немедленно надувается или принимается хныкать и звать папочку. Мне так больно, когда она зовет Ричарда.

Майкл говорит, что мне следовало бы снисходительнее относится к ее желаниям. Он утверждает, что это просто стадия роста. И когда я указываю, что ни с Женевьевой, ни с Симоной ничего подобного не было, он только улыбается и пожимает плечами.

Мы с Майклом не всегда соглашаемся в вопросах воспитания, даже успели несколько раз переговорить относительно нашей семейной жизни в этих странных обстоятельствах. К концу одной из бесед в легком раздражении от слов Майкла, утверждавшего, что я «слишком строга» с девочками, я решила поднять религиозную тему. Я спросила Майкла, зачем ему так важно, чтобы Симона знала каждое событие жизни Иисуса.

– Нужно же передать кому-то традицию, – уклончиво ответил он.

– Значит, ты полагаешь, что традицию нужно передавать, что мы не будем вечно странствовать в космосе и не умрем один за другим в жутком одиночестве?

– Я полагаю, что Господь каждому наметил его судьбу.

– А для нас что Он наметил? – спросила я.

– Не знаю, – отозвался Майкл. – Как не знают свою судьбу и миллиарды людей, оставшихся на Земле. Мы живем, чтобы познать Его намерения.

Я покачала головой, и Майкл продолжил:

– Видишь ли, Николь, нам проще это узнать. Нам не на что отвлекаться. Просто нет возможности удалиться от Господа. Поэтому я простить себе не могу прежних увлечений кулинарией и историей искусств. Находясь на Раме, человек, пожалуй, едва ли должен обращаться к другим вопросам, кроме молитвы и веры.

Признаюсь, такая уверенность временами раздражает меня. Я считаю, что к нашему нынешнему положению жизнь Иисуса Христа имеет не больше отношения, чем жизнь гунна Аттилы… да любого человека, рожденного на планете, оставшейся уже в двух световых годах за нами. Мы перестали быть частью рода человеческого. И либо умрем, либо породим новый вид. Но ведь Иисус умер на кресте и за наши грехи… за прегрешения людей, которым не суждено более увидеть Землю.

Если бы Майкл не был католиком, которому заповедано размножаться, я не смогла бы убедить его зачать ребенка. У него найдется сотня причин, почему этого нельзя делать. Но в конце концов – быть может, потому, что своими попытками я мешала его вечернему молитвенному уединению, – Майкл согласился, впрочем, предупредив меня, что «скорее всего у нас ничего не получится» и что он «заранее снимает с себя всю ответственность за мое разочарование».

Мы потратили три месяца на попытки зачатия. Во время первых двух овуляций я не сумела его возбудить. Я перепробовала все, о чем упоминалось в статьях, посвященных импотенции: смех, массаж, музыку, пищу. Но чувство вины в нем и скованность все же сильнее моего пыла. Наконец фантазия предоставила нужное решение. Я предложила, чтобы ночью Майкл представил себя с Катлин… Эрекции мы добились. Как все-таки сложно устроен разум.

Фантазия фантазией, но заниматься любовью с Майклом – дело нелегкое. Начну с того – пусть это и несправедливо с моей стороны, – что одними приготовлениями он способен вывести женщину из соответствующего настроения. Прежде чем раздеться, Майкл всегда молится. Интересно бы знать

– о чем?

Первый муж Алиеноры Аквитанской, французский король Людовик VII, был воспитан монахом и сделался королем лишь благодаря стечению обстоятельств. В романе отца об Алиеноре есть длинный ее внутренний монолог. Королева жалуется на необходимость заниматься любовью «посреди торжественного благочестия, под грубыми тканями цистерцианцев»[10]. Ей хотелось веселья и смеха в постели, откровенных бесед, пыла и страсти. Вполне могу понять, почему она развелась с Людовиком и вышла за Генриха Плантагенета.

Итак, я беременна и, надеюсь, мальчишкой, который внесет генетическое разнообразие в нашу наследственность. Это была настоящая битва, и плоды ее, похоже, не стоят потраченных усилий. Из-за моего желания родить ребенка от Майкла Ричард оставил нас, а Майкл, по крайней мере на время, перестал быть мне близким другом и спутником, каким был в первые годы нашего пребывания на Раме. За свой успех я заплатила. Теперь остается надеяться, что этот космический корабль действительно куда-нибудь прилетит.


1 марта 2206 года

Я повторила частичное исследование генома, чтобы проверить предварительные результаты. Увы, сомнений не остается: наш нерожденный мальчик наделен синдромом Уиттингэма. К счастью, других распознаваемых дефектов не обнаружено, но и этот достаточно плох.

Оставшись наедине с Майклом после завтрака, я познакомила его с результатами. Сперва он не понял, что я хочу сказать, но на слова «умственно отсталый» отреагировал моментально. Я просто видела, как ему представляется ребенок, абсолютно не способный позаботиться о себе. Беспокойство его отчасти уменьшилось, когда я пояснила, что синдром Уиттингэма всего лишь характеризуется неспособностью к обучению, незначительным нарушением правильного хода электрохимических процессов в мозгу.

Я заподозрила наличие синдрома уже после первого генетического анализа, но, поскольку результаты допускали двоякое толкование, ничего не сказала Майклу. Прежде чем взять вторую пробу амниотической жидкости, я хотела выяснить все, что известно об этом заболевании. К несчастью, краткий очерк в моей сокращенной медицинской энциклопедии не мог удовлетворить меня.

Сегодня днем, пока Кэти спала, мы с Майклом попросили Симону часок-другой почитать в детской книжку. Наш кроткий ангел с готовностью согласился. По сравнению с утром Майкл значительно успокоился. Он заявил, что ужаснулся, узнав подобную новость о Бенджи (Майкл хочет назвать ребенка Бенджамином Райаном О'Тулом в честь его деда). Однако чтение книги Нова помогло восстановить внутреннее равновесие.

Я объяснила Майклу, что умственное развитие Бенджи будет протекать медленно и с трудом. Впрочем, к двадцати годам он будет способен достичь уровня двенадцатилетнего – это слегка успокоило Майкла. Я заверила его, что никаких внешних признаков дефективности ребенок иметь не будет, как это бывает со страдающими болезнью Дауна, и, поскольку синдром Уиттингэма имеет рецессивный характер, едва ли следует ожидать его проявления в возможном потомстве раньше третьего поколения.

– А можно ли узнать, у кого из нас с тобой в генах присутствует этот синдром? – поинтересовался Майкл под конец разговора.

– Нет, – ответила я. – Его трудно выделить, так как подобный эффект вызывают повреждения нескольких различных генов. Диагностировать его можно лишь по проявлению в активной форме. Даже на Земле носителей не всегда удавалось выделить.

Я начала рассказывать: синдром был впервые обнаружен в 2068 году, в Африке и Азии почти не наблюдался. Был характерен среди кавказцев, значительное число случаев отмечено и в Ирландии. Я решила, что Майкл все равно сам прочтет статью в медицинской энциклопедии, и не хотела, чтобы он слишком винил себя.

– А лечить можно? – спросил он потом.

– Не в наших условиях, – я покачала головой. – В последнее десятилетие вроде бы обнаружили кое-какие меры генетического воздействия, которые могут быть эффективными, если их использовать начиная с четвертого месяца беременности. Однако лечение сложно даже на Земле, можно потерять плод.

Тут-то Майкл вполне мог произнести слово «аборт», но не сделал этого. Вера его строга и непоколебима; не сомневаюсь, что он даже не думал об этом. Для него аборт – вещь немыслимая, на Земле ты или на Раме. Я подумала, возможна ли ситуация, в которой Майкл оправдал бы подобную операцию. А если бы ребенок родился с болезнью Дауна или слепым? Или же многочисленные нарушения мыслительного процесса привели бы к его ранней смерти?

Будь здесь Ричард, мы бы взвесили все за и против. Он бы расписал один из своих листов Бена Франклина: «за» по одну сторону, «против» – по другую. Я добавила бы длинный перечень эмоциональных соображений против аборта, которых, конечно, он не учел бы, и в конце концов все мы согласились бы, что роды необходимы. Приняли бы тогда общее, продуманное решение.

А я хочу этого ребенка. И еще – чтобы Майкл по-настоящему ощутил себя отцом Бенджи. Если бы он только завел речь об аборте, я могла бы убедить его. Но слепое приятие правил, установленных Богом ли, церковью… или же просто догмой, часто мешает истинной решимости. Надеюсь, что Майкл не из таких.

### 10

30 августа 2206 года

Бенджи родился чуть раньше срока. Несмотря на все мои заверения, что внешне он будет выглядеть совершенно нормальным, Майкл явно испытал облегчение после родов, случившихся три дня назад: ребенок с виду казался вполне здоровым. Роды опять были легкими. Симона просто на удивление очень помогла мне во время схваток и приняла младенца. Для своих неполных шести лет она кажется достаточно взрослой.

У Бенджи тоже голубые глаза, они темнее, чем у Кэти, и я сомневаюсь, что цвет их с возрастом не изменится. Кожа светло-коричневая, потемнее, чем у Кэти, но светлее, чем у нас с Симоной. Родился он трех с половиной килограммов весом и пятьдесят два сантиметра длиной.

Мир наш не изменился. Мы стараемся более не говорить об этом, но все, за исключением Кэти, потеряли надежду на то, что Ричард вернется. Опять приближается раманская зима с долгими ночами и короткими днями. Временами мы с Майклом поднимаемся наверх, чтобы поискать какие-либо следы пребывания Ричарда – теперь это стало чем-то вроде обряда. Мы больше не надеемся найти его: минуло уже шестнадцать месяцев после его ухода.

Используя созданную Ричардом программу, мы с Майклом по очереди рассчитываем параметры нашей траектории. Пришлось потратить несколько недель, чтобы в ней разобраться, хотя Ричард оставил нам вполне исчерпывающие инструкции. Раз в неделю мы проверяем, не изменилось ли направление нашего движения, не появилась ли на нашем пути какая-то другая звезда вместо Сириуса.

Невзирая на появление Бенджи, свободного времени у меня словно прибавилось. Я много читаю и вновь загорелась симпатией к обеим героиням моего детства. Почему образы Жанны д'Арк и Алиеноры Аквитанской всегда так притягивали мой ум и воображение? Наверное, потому, что они сумели проявить внутреннюю силу и самостоятельность и добиться успеха в мире мужчин, полагаясь лишь на собственные способности.

В девичестве я была очень одинока. В Бовуа меня окружали великолепные условия и любовь отца, однако всю юность я провела лишь сама с собой. Я всегда краем сознания опасалась, что смерть или замужество может разлучить меня с моим бесценным отцом. И я хотела сделаться более самостоятельной, чтобы перенести боль, которую могла бы причинить мне новая разлука. Жанна и Алиенора представляли едва ли не идеальный пример. Ни та, ни другая не позволили окружавшему миру повлиять на то, что было действительно важно в их жизни.

Все по-прежнему пребывают в добром здоровье. Прошлой весной, чтобы найти себе какое-то занятие, я ввела всем наборы биометрических зондов из оставшихся в запасе и несколько недель следила за показаниями. Дело это напомнило мне экспедицию… неужели это мы, двенадцать человек, шесть лет назад, оставили Землю, чтобы встретиться с Рамой?

Кэти была просто заворожена биометрией. Она сидела рядом со мной, пока я сканировала Симону и Майкла и задавала вопросы… сотнями. Она мгновенно сообразила, как работает эта система и зачем придуманы предупреждающие файлы. Майкл заявил, что девочка необычайно умна. Вся в отца. Кэти все еще тоскует по Ричарду.

Майкл постоянно твердит о собственной старости, однако для своих шестидесяти четырех лет находится в великолепной форме. Он полагает, что обязан физически справляться с детьми, и, узнав о моей беременности, начал бегать трусцой дважды в неделю. Смех да и только. Мы по-прежнему придерживаемся земного календаря, хотя здесь на Раме подобная преданность не имеет никакого смысла. Вчера Симона выспрашивала у нас, что такое дни, месяцы и годы. И пока Майкл рассказывал ей о вращении Земли вокруг оси, о временах года, об орбите нашей планеты, я вспомнила тот великолепный закат, который мы с Женевьевой видели во время путешествия по американскому Западу. Мне хотелось бы объяснить свои чувства Симоне. Но как может понять меня девочка, не видевшая солнца?

Календарь напоминает нам о прошлом. Если нам суждено увидеть новую планету с естественными закатами и восходами, то мы, наверное, оставим земной календарь. А пока месяцы, праздники и в особенности дни рождения напоминают нам о прекрасной планете, которую теперь не увидеть даже в лучший телескоп Рамы.

Бенджи захотел есть. Может быть, мой мальчик и не слишком смышлен, но уж о том, что голоден, извещает без промедления. Мы с Майклом, по общему согласию, еще не рассказали Симоне и Кэти о состоянии брата. О том, что он будет нуждаться в постоянном присмотре… Они еще не готовы понять, что ему придется уделять много внимания и что потребность эта усилится, когда он встанет на ноги и начнет ходить.


13 марта 2207 года

Сегодня Кэти исполнилось четыре года. Две недели назад я спросила ее, чего она хочет в подарок, и мгновенно получила ответ: «Моего папочку».

Кэти держится в одиночестве, в сторонке. Очень быстро все усваивает, но из всех моих детей она самая норовистая. Ричард тоже был крайне непостоянным: иногда его восторги и пыл доходили до неистовства, в особенности, когда он сталкивался с чем-нибудь необыкновенным. Но и депрессии у него тоже были серьезными: иногда с неделю или больше не улыбнется и не усмехнется.

Кэти унаследовала способности отца и к математике. Она уже умеет складывать, вычитать, умножать и делить, по крайней мере небольшие числа. Симона, девочка далеко не посредственная, все-таки одарена в меньшей степени. Ее интересы распределены в более широком диапазоне. Но Кэти уже догоняет ее в математике.

Все эти два года, прошедшие с момента исчезновения Ричарда, я безуспешно старалась заменить отца в сердце девочки. Увы, мы с Кэти не ладим. Наши личности не совместимы – в качестве дочери и матери. Привлекавшая в Ричарде норовистость в Кэти мне не нравится. И, несмотря на все мои лучшие намерения, все кончается противоборством.

Конечно, на день рождения Кэти Ричарда нам было негде взять. Но мы с Майклом постарались придумать для нее занимательные подарки. Хотя оба мы не слишком хорошо разбираемся в электронике, все же нам удалось придумать для нее видеоигру. Получить все необходимые части нам удалось лишь после долгих взаимодействий с раманами, потратив на это несколько ночей… Должно быть, Ричард управился бы со всем делом за один день. Игра называлась «Потеряшка на Раме». Мы сделали ее простой – все-таки Кэти еще только четыре года, но за какие-то два часа она перебрала все варианты и сообразила, как добраться до нашего подземелья из любой точки на Раме.

Но самый большой сюрприз ожидал нас сегодня. По традиции мы спросили Кэти, чем она хотела бы заняться в день своего рождения.

– Я хочу в птичье подземелье, – ответила та с шаловливой искоркой в глазах.

Мы попытались отговорить ее, объясняя, что ступени там выше ее роста. В ответ на это Кэти просто показала на веревочную лестницу, висевшую на стене детской. Майкл улыбнулся.

– Ну и от мамы кое-что унаследовала, – объявил он.

– Пожалуйста, мамочка, – настаивала Кэти своим тонким, не по годам взрослым голосом. – Здесь так скучно. Я хочу сама посмотреть на этот танк, который стережет вход.

Невзирая на дурные предчувствия, я направилась вместе с Кэти к обиталищу птиц и велела ей подождать наверху, пока я приспособлю лестницу. На правой же площадке, оказавшись напротив танка, я помедлила и поглядела на машину, преграждающую вход в горизонтальный тоннель. Неужели ты всегда здесь? – подумала я. И все эти годы провела в этом месте, не зная починки или замены?

– Мама, ты уже готова? – донесся сверху голос дочери. И прежде чем я могла подняться к ней, моя дочка полезла вниз. Отругав ее, я перехватила Кэти у второго карниза, однако она не обратила никакого внимания на укоры. Кэти была очень возбуждена.

– Ты видела, мама? – проговорила она. – Я все сделала сама.

Я выразила одобрение, хотя не могла в уме избавиться от жуткой сценки: представила себе, как Кэти срывается с лестницы, ударяется о карниз и исчезает в бездонной шахте. Мы спускались вниз, я снизу подстраховывала ее, наконец мы достигли первой площадки и пары горизонтальных тоннелей. На той стороне пропасти взад и вперед сновал танк. Кэти пришла в восхищение.

– А что там за ним? – поинтересовалась она. – Кто сделал этот танк? Зачем он здесь нужен? И ты в самом деле сумела перепрыгнуть через эту яму?

Чтобы пояснить ей что-то, я, посвечивая перед собой фонариком, на несколько шагов отступила в открывающийся за нами тоннель, полагая, что Кэти следует за мной. Мгновение спустя я осознала, что дочь осталась на краю пропасти, и замерла от страха. На моих глазах она извлекла из кармана какой-то предмет и бросила через пропасть – прямо в танк.

Я завопила, но поздно. Предмет попал в передок танка, и с гулким хлопком два метательных снаряда ударили в стенку примерно в метре над ее головой.

– Ура! – завопила Кэти, когда я рванула ее от пропасти. Я была в ярости, дочка заплакала. В подземелье стоял оглушительный шум.

Буквально через несколько секунд она вдруг умолкла и затем спросила:

– Ты слышала?

– Что? – сказала я, сердце мое еще колотилось.

– Там, – она показала в черный коридор за часовым. Я посветила фонариком в пустоту, но ничего не увидела.

Взявшись за руки, мы замерли без движения. Из-за танка действительно послышался звук, но я едва уловила его.

– Это птица, – с убежденностью проговорила Кэти. – Я слыхала, как она хлопала крыльями. – Ура! – вновь изо всех сил завопила она.

Звук прекратился. Мы прождали пятнадцать минут, прежде чем подняться наверх, но не услышали ничего. Майклу и Симоне Кэти сказала, что слышала птицу. Подтвердить слова дочери я не могла, но не стала с ней спорить. Она была счастлива. Какое приключение на день рождения!


8 марта 2208 года

Патрик Эрин О'Тул, ребенок идеально здоровый во всех отношениях, родился вчера в 2:15 пополудни. Гордый отец держит его на руках, поглядывая с улыбкой на мои пальцы, перебирающие клавиши электронного блокнота.

Сейчас уже поздно. Симона уложила спать Бенджи – она всегда делает это в девять часов – и сама отправилась в кровать. Она очень устала. Ей пришлось заботиться о Бенджи без всякой помощи с моей стороны в течение неожиданно затянувшихся родов. На каждый мой крик Бенджи подавал голос, Симона старалась успокоить его.

Кэти уже решила, что новый братец будет принадлежать ей. И это логично: если Бенджи достался Симоне, значит, ей остается Патрик. Во всяком случае, в Кэти обнаружился интерес к кому-то из членов семьи.

Появление Патрика не планировалось, однако мы с Майклом рады, что он решил явиться на свет. Зачатие произошло поздней весной, наверное, в первый месяц после того, как я начала спать вместе с Майклом. Инициатива исходила от меня, впрочем, я уверена, что и Майкл подумывал о том же.

В ночь, когда исполнилось два года со дня ухода Ричарда, я совершенно не могла уснуть. Как всегда, я остро чувствовала свое одиночество. Подумала, что все ночи моей жизни мне суждено провести в одиночестве, и приуныла. И после полуночи отправилась в спальню Майкла.

После этого нам с Майклом было легко друг с другом. Надо полагать, мы просто созрели для этого. После рождения Бенджи Майкл все время помогал мне с детьми. Он чуть поумерил свое религиозное рвение и сделался куда доступнее для всех нас, в том числе и для меня. Постепенно восстановилась наша прежняя совместимость. Оставалось лишь признаться самим себе в том, что Ричард никогда не вернется.

Удобство – этим словом следует описать мои взаимоотношения с Майклом. С Генри я познала экстаз, с Ричардом – страсть и волнения, вроде прогулки по диким американским горам в жизни и в постели. Майкл утешает меня. Мы засыпаем, взявшись за руки… вот истинный символ наших взаимоотношений. Любовью занимаемся нечасто, но мне довольно.

Я пошла на некоторые уступки. Даже молюсь, потому что это радует Майкла. Он же со своей стороны обнаруживает большее терпение, когда я знакомлю детей с концепциями, выходящими за рамки его католицизма. Мы сошлись на том, что ищем лишь гармонию и согласие в воспитании детей.

Теперь нас шестеро… наша одинокая семья ныне находится ближе к звездам, чем к родной планете. Мы до сих пор не уверены, действительно ли наш огромный цилиндр направляется в какое-то конкретное место. Впрочем, иногда про это удается забыть. Мы создали на Раме свой собственный мирок: пусть он и невелик, но я считаю, что все его обитатели счастливы.

### 11

30 января 2209 года

Я уже забыла, как адреналин заставляет пульсировать сердце. За последние тридцать часов наш мирный и тихий мирок на Раме разлетелся вдребезги.

Все началось с двух сновидений. Вчера утром, перед тем как проснуться, я увидела Ричарда – совершенно отчетливо. То есть собственно в моем сне его не было, он ничем не проявлял там себя рядом с Майклом, Симоной и Кэти. Просто мы занимались во сне повседневными делами, а над нами в левом углу маячило его лицо. Он звал меня. Звал так громко, что голос его еще раздавался в моих ушах, когда я проснулась.

Я только что начала рассказывать свой сон Майклу, когда в дверях появилась Кэти в пижамке. Она трепетала от испуга.

– Что такое, моя дорогая? – спросила я, раскрыв для объятий руки.

Она подбежала и прижалась ко мне.

– Папочка во сне звал меня.

По моей спине пробежал холодок, и Майкл уселся на ложе. Я утешала Кэти, но самой было не по себе от совпадения. Или же она успела подслушать мой разговор с Майклом? Едва ли. Она не могла стоять за дверью: мы ее сразу бы заметили.

Кэти отправилась в детскую переодеться, а я сказала Майклу, что такое совпадение нельзя оставлять без внимания. Мы с ним уже обсуждали мои иногда проявляющиеся особые психические способности. Обычно отвергавший всякие экстрасенсорные восприятия, Майкл тем не менее допускал, что сны в известной мере могут предвещать будущее.

– Я должна подняться наверх и поискать Ричарда, – сказала я после завтрака. Майкл ожидал этого и был готов посидеть с детьми. Но на Раме было еще темно. И мы согласились, что лучше мне подождать, пока здесь в подземелье не наступит вечер – тогда мир наверху вновь будет освещен.

Я вздремнула, чтобы хватило сил на долгие поиски. Спала я тревожно: все мне снились какие-то беды. Прежде чем выйти, я набросала в моем портативном компьютере достаточно точный портрет Ричарда – чтобы показать птицам, если встречусь с ними.

Поцеловав детей и пожелав всем спокойной ночи, я направилась прямо к птичьему подземелью и без особого удивления обнаружила, что танк исчез со своего поста. Давным-давно, когда я впервые посетила гнездовье птиц, приглашенная одним из его обитателей, танка там тоже не было. Может быть, меня опять пригласили? И как все это увязывается с моими снами? Сердце мое отчаянно колотилось, когда, миновав комнату с цистерной для воды, я направилась по коридору, прежде преграждавшемуся часовым.

Не было слышно ни звука. Я прошла, наверное, с километр, когда по правую руку от меня появился высокий дверной проем. Я осторожно заглянула внутрь. Там было темно, как и повсюду в птичьем подземелье, за исключением вертикальной шахты. Я посветила фонариком. Комната была не очень длинной – возможно, метров пятнадцать, – но оказалась очень высокой. Возле противоположной стенки к потолку ряд за рядом поднимались овальные гнезда. Луч мой проследил их до самого потолка, должно быть, располагавшегося где-то под одной из площадей Нью-Йорка.

Назначение комнаты понять было несложно. Гнезда размером и формой соответствовали манно-дыне. Конечно, решила я, здесь птицы держали припасы. Нечего удивляться, что сюда не хотели пускать незваных гостей.

Убедившись, что все гнезда и в самом деле пусты, я повернула обратно к шахте. И вдруг, повинуясь внезапному озарению, изменила направление на обратное, миновала пищевой склад и пошла дальше. Тоннель должен куда-то вести, подумала я, иначе он окончился бы у комнаты, отведенной для дынь.

Примерно через полкилометра тоннель начал понемногу расширяться и привел меня в округлый просторный зал. В центре его под высоким потолком располагалось невысокое, увенчанное куполом сооружение. В круглой стене с правильным интервалом размещалось двенадцать ниш. Света не было, и, пользуясь одним фонариком, я лишь через несколько минут сумела составить представление о зале с куполом посередине.

Я полностью обошла его по периметру, внимательно обследовав все ниши. Они были пусты. Лишь в одной, у задней стенки, теснились три одинаковых танка. Я сперва испугалась, однако опасаться было нечего – часовые оставались пассивными.

Но самой интересной оказалась ниша, расположенная прямо напротив входа

– в ста восьмидесяти градусах, если считать по окружности. Она обнаруживала признаки планировки – в стенках была устроены прочные полки. Всего их было пятнадцать: по пять по бокам и на стене против входа. На боковых полках были расставлены (в строгом порядке) какие-то предметы; в полках же, расположенных у дальней стены, было сделано по пять углублений. Подобно ломтям пирога, они делились на дольки и были наполнены весьма странным содержимым. В одной дольке находился тонкий порошок вроде пепла. В следующей размещались одно, два или три кольца, вишнево-красные и золотые, очень похожие на те, что были на шее нашего крылатого друга. Другой упорядоченности в содержимом углублений не обнаруживалось. В некоторых не было ничего, кроме пепла и колец.

Наконец, повернувшись, я направилась к куполу. Напротив этой самой ниши в нем располагалась дверь. Я посветила на нее фонариком. Прямоугольник двери был украшен замысловатым узором, посреди него – в квадрантах – выделялись четыре панели. На левой сверху была изображена птица, справа от нее находилось изображение манно-дыни. Рисунки на двух нижних квадрантах ничего мне не говорили. Слева было вырезано некое сочлененное полосатое существо, опирающееся на шесть ног, справа ему соответствовал ящик, покрытый какой-то тонкой сеткой.

С некоторой нерешительностью я отворила дверь и едва не выскочила от испуга из собственной шкуры – тишину пронзил громкий, едва не автомобильный, гудок. Минуту, должно быть, я простояла внутри, пока сигнал не умолк. Но и потом я шевельнулась не сразу. Я пыталась услышать, реагирует ли кто-нибудь или что-нибудь на сигнал.

Молчание не было нарушено ни единым звуком, и через несколько минут я приступила к обследованию внутренностей сооружения. Центр помещения занимал прозрачный куб со стороной приблизительно в два с половиной метра. Стенки его были покрыты пятнами, ограничивавшими возможность взглянуть внутрь, но я все же увидела, что на дне сантиметров на десять поднимался слой темной пыли. Стены, пол и потолок сооружения были украшены геометрическими узорами. В одной из граней куба оказался проход внутрь.

Я вошла. Черная пыль под ногами напоминала пепел… впрочем, она слегка отличалась по консистенции от находившейся в углублениях на полках ниши. Я обвела куб фонариком, следуя за ним взглядом. Возле середины его в пепле покоился какой-то предмет. Я подошла к нему, подобрала, встряхнула… и едва не лишилась чувств. Это был робот Ричарда – МБ.

Внешний вид его изменился. Он казался закопченным, пульт управления расплавился… робот явно был неисправен. Однако передо мной, без всякого сомнения, находился МБ. Я поднесла к губам кроху-робота и поцеловала. Умственным взором я видела, как МБ читает сонеты Шекспира, а Ричард слушает с удовольствием.

Было очевидно, что МБ побывал в огне. Неужели и Ричард сгинул в адском пламени внутри куба? Я осторожно копнула пепел… костей не было. И все-таки, что здесь сожгли, отчего остался весь этот пепел? И, самое главное, почему МБ оказался в кубе?

Теперь я была уверена, что Ричард находится где-нибудь неподалеку, и поэтому еще восемь часов потратила на обследование тоннелей. Я прошла всюду, где побывала во время давнего короткого визита в подземелье, нашла даже новые помещения неизвестного назначения. Но следов Ричарда не было, как и следов, оставленных кем-либо живым. Памятуя, что недолгий раманский день подходит к концу и все четверо детей скоро проснутся, усталая и расстроенная, я побрела к дому.

И решетка, и крышка над входом в наше подземелье оказались открытыми. И хотя я полагала, что закрыла за собой выход, все же не смогла вспомнить, как именно это было. Наконец я попробовала убедить себя, что от волнения, наверное, забыла его прикрыть. И уже начала спускаться, когда услышала за спиной собственное имя, произнесенное голосом Майкла.

Я обернулась. Он приближался ко мне с востока по узкой улочке. Майкл двигался быстро, что на него не было похоже, и нес на руках младенца Патрика.

– Вот и ты, – проговорил он, задыхаясь, когда я направилась к ним. – Я уже начал беспокоиться…

Резко остановившись, он тревожно взглянул на меня и огляделся.

– А где Кэти? – взволнованно спросил Майкл.

– Как это, где Кэти? – переспросила я, встревоженная выражением на его лице.

– Разве она не с тобой? – произнес он.

И когда я покачала головой и ответила, что не видела ее, по лицу Майкла вдруг покатились слезы. Я бросилась к нему и забрала кроху Патрика, в свой черед зарыдавшего от испуга.

– Ох, Николь, – проговорил Майкл. – Это я во всем виноват. Патрик плохо спал и мне пришлось забрать его к себе в комнату. А потом у Бенджи заболел живот, и мы с Симоной пару часов возились с ним. Затем уснули, и Кэти осталась в детской одна… через два часа, когда все мы проснулись, ее там не оказалось.

Мне еще не приходилось видеть Майкла таким расстроенным. Я попыталась утешить его, сказала, что Кэти, наверное, решила поиграть где-нибудь неподалеку. Ну и задам же ей трепку, когда отыщу, подумала я, но Майкл не согласился со мной.

– Нет-нет, – ответил он. – Кэти здесь нет. Мы с Патриком разыскиваем ее уже больше часа.

Мы спустились втроем, чтобы посмотреть, что делают Симона и Бенджи. Симона поведала нам: Кэти была крайне огорчена тем, что я одна отправилась на розыски Ричарда.

– Она так надеялась, – безмятежно проговорила Симона, – что ты возьмешь ее с собой.

– Почему ты не сказала мне этого вчера? – спросила я свою восьмилетнюю дочь.

– Я думала, что это неважно, – ответила та. – К тому же я представить себе не могла, что она сама отправится разыскивать папочку.

Оба мы с Майклом были утомлены, но кому-то следовало отправиться на розыски Кэти. А именно – мне. Я умылась, запросила у раман завтрак на всех и кратко рассказала о своем спуске в птичье подземелье. Симона и Майкл по очереди повертели в руках почерневшую фигурку МБ. Они тоже гадали, что могло произойти с Ричардом.

– Кэти сказала, что папочка пошел искать октопауков, – перед самым моим уходом проговорила Симона. – Она сказала, что их мир интереснее.

С невольным ужасом бросилась я к площади возле логова октопауков. Но не успела я добраться до него, как погасли огни – на Раму вернулась ночь. «Боже, – пробормотала я. – Хорошенькое дело – искать в темноте потерявшегося ребенка.»

И крышка над логовом октопауков, и обе защитные решетки были открыты. Я еще не видела эти решетки поднятыми. И сердце мое екнуло. Я поняла, что Кэти спустилась вниз и, хочу я этого или нет, мне придется последовать за ней. Встав на колени, для начала я дважды крикнула вниз, в темную глубину: «Кэти, Кэти!» Снизу до меня донеслись отзвуки собственного голоса, блуждавшего по тоннелям. Помолчав, я подождала ответа, но подземелье оставалось безмолвным. По крайней мере, утешительно было и то, что снизу не доносилось знакомого шороха щеток и визга.

Я спустилась по пандусу в огромную каверну с четырьмя тоннелями, которые когда-то вместе с Ричардом мы назвали «ини, мини, мени, мо». Трудно было заставить себя направиться в тот тоннель, который мы с Ричардом уже проходили тогда. И через несколько шагов я, пятясь, вернулась обратно и направилась по второму тоннелю, также выводившему к шахте с шипами… В стене этого тоннеля была расположена комната, названная нами «музеем октопауков». До сих пор не могу забыть тот ужас, который испытала там девять лет назад перед чучелом доктора Такагиси.

В этом музее я хотела побывать независимо от поисков Кэти. Если октопауки убили Ричарда (как, наверное, и Такагиси, хотя я до сих пор почти уверена, что профессор мог умереть от сердечного приступа) или же подобрали его тело где-нибудь внутри Рамы, значит, оно тоже может оказаться в музее. Нельзя сказать, чтобы я очень стремилась увидеть останки собственного мужа побывавшими в руках таксидермиста, однако следовало все-таки выяснить, что с ним случилось. В особенности после того сна.

Глубоко вздохнув, я вступила в музей и сразу же повернула налево. Свет включился, едва я переступила через порог, но, к счастью, фигура доктора Такагиси глядела в другую сторону. Ее переставили. Вообще за эти годы экспозиция претерпела существенные изменения. Исчезли все копии биотов, занимавшие большую часть помещения во время нашего с Ричардом визита в это подземелье. Их место заняли две, так сказать, «выставки», посвященные птицам и людям.

Птичья экспозиция находилась поближе к двери. С потолка свисало уже три экспоната с распростертыми крыльями; одна из птиц была серо-бархатная, с двумя вишневыми кольцами на шее – та, которую мы с Ричардом видели перед ее смертью. В комнате оказались интересные предметы и даже снимки, посвященные птицам, но глаза мои неотвратимо влекло в другой угол комнаты, к предметам, окружающим доктора Такагиси.

И с облегчением я убедилась, что в этом зале Ричарда нет. Тут оказалась наша лодка – та, в которой я, Майкл и Ричард пересекли Цилиндрическое море; она располагалась на полу возле ног доктора Такагиси. Было еще известное количество разных предметов, забытых в Нью-Йорке на месте пикников. Но главную часть экспозиции составляли снимки, вывешенные в рамках на стенках.

С противоположной стороны комнаты я не очень-то могла разглядеть подробности, но, приблизившись, охнула. Передо мной в прямоугольных рамках находились снимки, которые отражали жизнь, протекавшую внутри нашего логова. На снимках были изображены все, в том числе дети. Мы ели, спали, мылись. Я буквально онемела. Значит, за нами следили даже в собственном доме. Я невольно ощутила озноб.

Подборка снимков на боковой стене совершенно смутила меня. На Земле такие собирают любители непристойностей. На них мы с Ричардом в разных позах занимались любовью. На одном мы были изображены с Майклом, но снимок получился не очень отчетливым; в спальне было темно.

Под эротическими сценами развешены были фотографии родов… всех, в том числе и Патрика. Значит, они подглядывают за нами по-прежнему. Сочетание сцен половой жизни и родов свидетельствовало, что октопауки (или рамане?) определенно увязывают оба процесса.

Я разглядывала фотографии минут пятнадцать. Мою сосредоточенность нарушил только внезапный звук щеток, явно исходивший от музейной двери. Я была в полном ужасе и застыла на месте, лишь беспомощно озираясь. Но другого выхода из помещения не было.

Буквально через секунду в комнату впрыгнула Кэти.

– Мама! – закричала она, увидев меня, и, едва не повалив по пути доктора Такагиси, бросилась мне на шею.

– Ах, мамочка, – говорила она, прижимаясь ко мне и целуя. – Я знала, что ты придешь.

Закрыв глаза, я изо всех сил прижала к себе мою потеряшку. По моим щекам текли слезы. Я покачивала Кэти из стороны в сторону и приговаривала:

– Ну-ну, все в порядке, дорогая, все в порядке.

Когда я вытерла свои глаза и открыла их, в дверях уже появился октопаук. Он на миг застыл, словно обозревая встречу матери и дочери. Я стояла не в силах пошевелиться, в душей моей радость сменялась ужасом и вновь возвращалась обратно.

Кэти ощутила мой страх.

– Мама, не волнуйся, – она искоса глянула на октопаука. – Он нас не тронет: просто хочет поглядеть. Он все время был рядом со мной.

Но адреналин насыщал мою кровь. Октопаук в дверях стоял или сидел – поди разбери, как назвать эту позу. Огромная почти сферическая черная голова покоилась на теле, возле пола разделявшемся на восемь черно-золотых полосатых щупалец. Посреди головы шли две параллельные вмятины, а в центре между ними примерно в метре над полом оказалось удивительное квадратное устройство – сантиметров в десять, – состоящее из желатиновых линз и какого-то эластичного черно-белого материала. Октопаук глядел на нас, и линзы пошевеливались.

На теле между вмятинами под линзами и над ними проступали другие внешние органы, однако у меня не было времени вглядываться. Октопаук направился к нам, и, невзирая на уверения Кэти, страх мой возвратился в полной мере. Шорох создавали волоски на щупальцах, двигавшихся по полу, тонкий свист вырывался из небольшого отверстия в правой нижней части головы.

На несколько секунд страх полностью парализовал все мои мыслительные процессы. Существо приближалось, и я думала только о бегстве. К несчастью, бежать было некуда.

Октопаук остановился лишь метрах в пяти от нас. Приставив Кэти к стене, я заслонила ее собой от октопаука, подняла руку… Таинственные линзы вдруг задвигались. И внезапно меня осенило. Трясущимися пальцами я извлекла из летного комбинезона компьютер. Парой щупалец октопаук заслонил линзы – не на тот ли случай, чтобы заслониться от оружия, думаю я задним числом. Вызвав из памяти изображение Ричарда, я выставила компьютер вперед.

Когда оказалось, что этим все и ограничилось, существо опустило на пол оба поднятых щупальца. Почти минуту оно глядело на монитор, и, к моему огромному удивлению, по голове его побежала волна багрянца, начинавшаяся от края вмятин; через несколько секунд она сменилась целой радугой красных, голубых и зеленых полос различной толщины. Совершив почти полный оборот вокруг головы, они исчезли на другом краю вмятины.

Мы с Кэти с удивлением смотрели. Октопаук кончиком одного из щупалец указал на монитор и вновь повторил пурпурную волну с последующей радугой.

– Это он разговаривает, мама, – пояснила Кэти.

– Наверное, ты права, – отозвалась я. – Только я не имею представления о чем.

И переждав немного – едва ли не вечность в моем восприятии, – октопаук двинулся к выходу, приглашая нас за собой. Никаких цветных полос не было. Держась за руки, мы с Кэти осторожно следовали за ним. Она начала оглядываться и тут впервые заметила на стене фотографии.

– Посмотри, мамочка, – начала она, – на стене наши снимки.

Шикнув на нее, я велела повнимательнее глядеть на октопаука. Он направился к тоннелю – в сторону шахты с шипами, – открывая нам путь к выходу. Взяв Кэти на руки, я велела ей крепко держаться за шею и сломя голову бросилась бежать. Наверное, ноги мои едва прикасались к полу, пока мы не оказались снаружи – в Нью-Йорке.

Майкл с восторгом встретил живую и невредимую Кэти, однако его, как, естественно, и меня, по-прежнему смущают эти камеры, встроенные в стены и потолок нашего дома. Я так обрадовалась встрече с Кэти, что даже не отругала ее как следует. Кэти сказала Симоне, что пережила «сказочное приключение» и что октопаук «хороший». Дети есть дети.


4 февраля 2209 года

О радость из радостей! Нашелся и Ричард! Живой! Точнее, едва живой, погруженный в глубокую кому… он в жару, но тем не менее жив.

Кэти с Симоной обнаружили его сегодня утром, метрах в пяти-десяти от входа в наше подземелье. Мы собрались втроем поиграть наверху в футбол и были уже у самого выхода, когда Майкл зачем-то позвал меня. Я велела девочкам подождать меня наверху возле входа. И когда обе они через несколько минут дружно завизжали, я уже решила, что случилось нечто ужасное. Бросившись наверх, я сразу же увидела вдалеке тело Ричарда.

Сперва я решила, что он мертв. И врач в моей душе принялся за работу, выискивая признаки жизни. Девочки теснились возле меня. Кэти то и дело повторяла:

– Папочка жив? Ах, мамочка, сделай так, чтобы он был жив.

Как только я убедилась, что он в глубокой коме, Майкл с Симоной помогли мне спустить Ричарда вниз. Я немедленно ввела биометрические датчики и регулярно проверяю их показания.

Я раздела его и осмотрела – от пят до макушки. Есть кое-какие царапины и синяки… я их не помню, но чему тут удивляться? Кровь тоже близка к нормальной, я уже опасалась аномалий белых телец – все-таки у Ричарда температура за сорок.

Когда мы обследовали одежду Ричарда, нас ждал другой сюрприз. В карманах обнаружились шекспировские роботы – Фальстаф и принц Хэл, девять лет назад, казалось бы, сгинувшие в странном коридоре, уходившем от шахты с шипастыми стенками где, как мы считали, находилось логово октопауков. Значит, Ричард уговорил октопауков вернуть ему игрушки.

Вот уже семь часов как я сижу возле Ричарда. Большую часть утра рядом с нами были и прочие члены семьи, но сейчас нас оставили одних. Я пожирала глазами его лицо… гладила шею, плечи, руки. Вспоминала многое и плакала. И не думала уже, что увижу и прикоснусь к нему. О Ричард, вернись же домой. Вернись к жене и семье.

### 12

13 апреля 2209 года

Невероятный день. После полдника, когда я сидела возле Ричарда, проверяя, как всегда, показания датчиков, Кэти попросила у меня разрешения поиграть с Фальстафом и принцем Хэлом. Я бездумно ответила: «Конечно». Можно было не сомневаться, что роботы неисправны, и, я, откровенно говоря, хотела, чтобы она вышла из комнаты и можно было приступить к новым попыткам; я собиралась вновь попробовать вывести Ричарда из коматозного состояния.

Мне не доводилось видеть столь глубокой комы. Глаза Ричарда в основном открыты, изредка они даже как будто следят за предметами, попадающими в поле зрения. Но все прочие признаки сознания и жизни отсутствуют. Мышцы не сокращаются. Я пыталась вывести его из этого состояния разными способами – химическими и механическими. И ни один не сработал. Поэтому к сегодняшним событиям я оказалась не готова.

Кэти отсутствовала уже минут десять, и я услышала в детской какие-то странные звуки. Оставив Ричарда, я вышла в коридор. И прежде чем я достигла детской, странный шум превратился в рваную речь, звучавшую в необычном ритме.

– Привет, – голос словно исходил из глубины колодца. – Мы мирные. Вот ваш мужчина.

Говорил принц Хэл, стоявший посреди комнаты, когда я вошла в детскую. Дети, расположившись на полу, окружили фигурку, – они держались не без опаски, все, кроме Кэти. Она явно была в восторге.

– Я играла с кнопками, – в ответ на мой вопросительный взгляд пояснила Кэти, – и он неожиданно заговорил.

Речь принца Хэла не сопровождалась движениями. Чудно, подумала я, вспомнив, что Ричард особенно гордился тем, как его роботы разговаривали, складно жестикулируя при этом. «Его работа», – словно бы сказал мне внутренний голос, но поначалу я отбросила эту мысль и опустилась рядом с детьми на пол.

– Привет. Мы мирные. Вот ваш мужчина, – вновь повторил принц Хэл через несколько минут. На этот раз я ощутила странное чувство. Девочки еще смеялись, но умолкли, заметив на моем лице удивление. Ко мне подполз Бенджи и ухватился за руку.

Мы сидели на полу спиной к двери, и я вдруг почувствовала, что за мной кто-то стоит. Обернувшись, я увидела Ричарда в дверном проеме. Охнув, я вскочила – и вовремя: он вновь потерял сознание и начала падать.

Дети закричали и заплакали. Я попыталась сразу утешить всех и быстро осмотрела Ричарда. Майкл совершал дневной моцион в Нью-Йорке, и я в течение почти часа следила за Ричардом, сидя возле него в коридоре у двери в детскую. Я внимательно все разглядела. Он был точно таким же, как я оставила его в спальне, – никаких признаков того, что очнулся на тридцать-сорок секунд.

Вернувшись, Майкл помог мне отнести Ричарда в спальню. И мы целый час проговорили о том, почему он вдруг проснулся на такое короткое время. Потом я прочла и перечла все, что было в наших медицинских книгах о коме. И как будто бы убедила себя в том, что заболевание Ричарда вызвано комплексом физических и психологических проблем. По-моему, звуки странного голоса нанесли ему травму, на мгновение нейтрализовав факторы, приведшие к коме.

Но почему же он так быстро вновь ушел в забытье? Понять это еще сложнее. Быть может, небольшого запаса сил хватило только на то, чтобы пройти по коридору. Но как узнать? Действительно, как ответить на все сегодняшние вопросы, в том числе и на заданный Кэти: а кто это у нас мирные?


1 мая 2209 года

Это важный день – сегодня Ричард Колин Уэйкфилд узнал свою семью и произнес первые слова. Почти неделя ушла на это – от первых жестов и движений губ. Утром он улыбнулся мне и почти одолел мое имя, однако первым его словом все-таки было «Кэти» – взволнованная и обрадованная дочка так и жмется к нему.

В семье, в особенности среди девочек, полное блаженство. Они радуются возвращению отца. Я все время повторяю Кэти и Симоне, что восстановление здоровья Ричарда произойдет не сразу и с большим трудом, но они по молодости не представляют, что это может значить.

Я такая счастливая. Как можно было сдержать слезы, когда перед обедом Ричард шепнул мне на ухо: «Николь». И хотя я прекрасно понимаю, что мужу еще так далеко до нормального состояния, я уже не сомневаюсь, что он в конце концов выздоровеет, и сердце мое исполнено радости.


18 августа 2209 года

Ричард медленно, но вполне заметно поправляется. Теперь он проводит во сне только двенадцать часов, может пройти милю, прежде чем почувствует усталость, а также уже способен сконцентрироваться на проблеме, если она представляет какой-то интерес. Он еще не приступал к взаимодействию с раманами с помощью экрана и клавиатуры, однако разобрал принца Хэла и попытался – без успеха – найти причину появления странного голоса.

Сам он прекрасно понимает, в каком состоянии находится. И когда может говорить, утверждает, что «словно погружен в туман или в сон». Вот уже три месяца миновало с тех пор, как Ричард пришел в сознание, но он почти не помнит, что с ним произошло после того, как оставил нас. Он полагает, что провел в коматозном состоянии целый год, основываясь при этом скорее на собственных ощущениях, чем на фактах.

Ричард утверждает, что прожил несколько месяцев в птичьем подземелье, потом присутствовал при весьма впечатляющей кремации. Других подробностей он не помнит. Он дважды предпринимал вылазки в Южный полуцилиндр и обнаружил главный город октопауков вблизи Южной чаши, но, поскольку воспоминания его разнятся день ото дня, довольно сложно относиться к ним с большим доверием.

Я дважды меняла биометрические датчики в теле мужа и получила большой объем информации о важных параметрах. Все в норме, за исключением температуры и умственной активности. Суточные ритмы мозговой деятельности не поддаются описанию. В моей энциклопедии нет никаких аналогий, которые позволили бы хоть как-то истолковать даже часть этих записей, не говоря уже о том, чтобы поставить полный диагноз. Иногда активность мозга достигает буквально астрономических величин, иногда почти прекращается. В равной мере необычные результаты дают и электрохимические измерения. Гиппокамп[11] фактически спит – отсюда, наверное, у Ричарда такие сложности с памятью.

Нечто странное происходит и с температурой. Вот уже два месяца держится она на отметке 37,8ь, на восемь десятых выше нормальной. Я проверила все прежние данные: до полета нормальная температура у Ричарда практически не отклонялась от 36,9ь. Не могу понять, почему температура не опускается. Похоже, что его тело и патогенный агент застыли в равной борьбе и не могут одолеть друг друга. Но что… какая бактерия, какой вирус способны незамеченными пройти столь тщательный анализ?

Все дети весьма разочарованы его вялостью. За время отсутствия Ричарда мы, наверное, представляли его им как бы в сказочном свете, впрочем, прежде он, безусловно, был энергичнее. Новый Ричард – всего лишь тень прежнего. Кэти клянется, что помнит бурные игры, даже борьбу с отцом – в два-то года, но памяти ее, конечно, помогли рассказы – мои, Майкла и Симоны. Она сердится, что папа проводит с ней так мало времени. Я стараюсь ей объяснить, что «папочка все еще болен», но мои пояснения не смягчают ее.

В двадцать четыре часа после возвращения Ричарда Майкл перенес все мои вещи в нашу прежнюю спальню. Он такой добрый. Стадия нового религиозного углубления заняла несколько недель. Насколько я понимаю, Майкл должен был покаяться в весьма серьезных, с его точки зрения, грехах. Однако он дал себе послабление – потому лишь, что теперь на меня легла еще большая нагрузка. С детьми он управляется самым восхитительным образом.

Симона у нас за вторую маму. Бенджи ее обожает, и она невероятно терпелива с ним. Несколько раз она отмечала, что братец «медленно соображает», поэтому нам с Майклом пришлось рассказать ей про синдром Уиттингэма. Кэти мы еще ничего не сказали, у нее сейчас сложный возраст, и даже Патрик, собачонкой бегающий за ней, не может ее ободрить.

Теперь все мы – и дети тоже – знаем, что за нами следят. И поэтому подвергли стенки детской весьма тщательному осмотру… некоторые обнаруженные нами неровности мы сочли объективами камер и постарались прикрыть их с помощью доступных нам средств. Впрочем, трудно утверждать, что мы сумели обнаружить именно глазки – они могут оказаться настолько крохотными, что без микроскопа их не увидишь. Во всяком случае, Ричард припомнил свою любимую фразу о том, что технология пришельцев может показаться нам фантастической.

Шпионские камеры октопауков более всего возмутили Кэти. Она много говорила об этом, утверждала, что происходит вторжение в ее «личную жизнь». Должно быть, у нее секретов побольше, чем у остальных. Симона сказала младшей сестре, что это не так уж важно, поскольку «Господь все равно следит за нами». И мы получили первый религиозный раздор среди наших отпрысков. Кэти отвечала ей коротко: «Дерьмо собачье». Словечки, неподходящие для шестилетней девицы. Мне надо следить за своим языком.

В этом месяце я прихватила Ричарда с собой в птичье подземелье в надежде на то, что там к нему может возвратиться память. Он очень испугался, когда мы оказались в боковом коридоре внизу шахты. «Темно, – бормотал он под нос. – Я в темноте слеп, а они все видят». И возле комнаты с водой повернул обратно.

Ричард знает, что и Бенджи, и Патрик – сыновья Майкла. Вероятно, он подозревает, что время его отсутствия мы прожили, как муж и жена, но не говорит на эти темы. Мы с Майклом решили попросить у него прощения и подчеркнуть, что не были любовниками первые два года (за исключением зачатия Бенджи). Однако в данный момент это вряд ли бы вызвало реакцию со стороны Ричарда.

С тех пор как Ричард очнулся, мы делим с ним наше прежнее супружеское ложе. Были касания, ласки, но никакого секса – до позапрошлой недели. Я уже начала думать, что все связанное с полом исчезло из его памяти, настолько пассивным оставался Ричард к моим заигрываниям и поцелуям.

А потом наступила ночь, когда в моей постели вдруг оказался прежний Ричард. Такое с ним случается время от времени: разум, остроумие и энергия иногда возвращаются ненадолго. Во всяком случае, он был пылок, изобретателен и будоражил меня. Словом, я была на седьмом небе – и вспомнила удовольствия, о которых и думать уже забыла.

Сексуальный пыл не оставлял его три ночи подряд, а потом исчез – так же внезапно, как и появился. Сперва я была разочарована. (Вот она – человеческая природа. Когда нам хорошо, мы хотим, чтобы было еще лучше. Когда лучше некуда, мы мечтаем, чтобы удовольствие продлилось вечно.) Но пришлось признать, что и эта сторона его личности нуждается в исцелении.

Вчера Ричард самостоятельно рассчитал траекторию, впервые после своего возвращения. Мы с Майклом были восхищены.

– Направление не изменилось, – с гордостью объявил он. – До Сириуса меньше трех световых лет.


6 января 2210 года

Мне сорок шесть. Волосы мои седеют – на висках и на лбу. На Земле я гадала бы, краситься или нет. А на Раме это не важно.

Я уже слишком стара, чтобы забеременеть. Хотелось бы сказать об этом той крохе, что созревает в моем чреве. Узнав о новой беременности, я была по-настоящему удивлена. Уже началась менопауза со всеми положенными признаками: внезапной потливостью, сумасбродными мыслями и полностью непредсказуемыми менструациями. Но семя Ричарда породило еще одного ребенка, нового члена бездомной семьи, несущейся в космосе.

Если мы больше не встретим других людей и Элеонора Жанна Уэйкфилд окажется здоровым ребенком – а пока в этом нет оснований сомневаться, – наши внуки могут быть рождены в результате шести возможных сочетаний родительских пар. Конечно же, все они не реализуются, но интересно представить, как это будет. Я-то привыкла думать, что Симона выйдет за Бенджи, а Кэти – за Патрика. Но как вписать в уравнение Элли?

Сегодня я встречаю на Раме свой десятый день рождения и уже не могу представить себе, что в огромном цилиндре провела не всю мою жизнь, а только пятую ее часть. Неужели я когда-то жила иначе, на огромной океанской планете, до которой теперь десятки тысяч миллиардов километров? Неужели кроме своих детей я знала и других людей, а не только Ричарда Уэйкфилда и Майкла О'Тула? И отцом моим был Пьер де Жарден, знаменитый автор исторических романов? И не во сне ли состоялся короткий тайный роман с принцем Уэльским, отцом моей чудесной Женевьевы?

Немыслимо. Не могу даже представить… в свой сорок шестой день рождения. Забавно – Майкл и Ричард, каждый по разу, спрашивали меня, кто отец Женевьевы. Я не ответила ни тому, ни другому. Разве не смешно? Какое значение все это имеет на Раме? Никакого. Но это был мой секрет (и отца) с первых мгновений жизни Женевьевы. Это моя дочь. Я родила ее и воспитала. Я! А биологическое отцовство не имеет значения, так я всегда себя уверяла.

Что за ерунда. Ха, снова это словечко из лексикона доктора Дэвида Брауна. Боже. А ведь я уже столько лет не вспоминала других космонавтов с «Ньютона». Интересно, сумела Франческа со своими дружками нажить миллионы на экспедиции? Надеюсь, Янош получил свою долю. Положим, мистер Табори бывал достаточно мил. Интересно, каким объяснением попотчевали жителей Земли, когда Рама уцелел после ядерного удара. Да-да, Николь, твой обычный теперь день рождения – долгое хаотическое странствие по лабиринтам памяти.

А Франческа была прекрасна. Я всегда завидовала ее умению общаться с людьми. Итак, она дала наркотики и Борзову, и Уилсону? Весьма возможно. Впрочем, я не думаю, что она намеревалась убить генерала, хотя никакого понятия о моральной стороне собственных поступков у нее явно не было. Как и у большинства истинно честолюбивых людей.

Мне самой странно теперь вспоминать свои прежние терзания. Я хотела преуспеть во всем. Я хотела во всем быть первой. Только мое честолюбие было направлено не в ту сторону, что у Франчески. Я хотела продемонстрировать всему миру, что можно играть по правилам и побеждать – и сделала это на олимпиаде. А как могла мать-одиночка попасть в космонавты? Безусловно, в те годы я билась сама с собой. Но, к счастью, рядом со мной и Женевьевой всегда был мой отец.

Конечно, всякий раз, поглядев на Женевьеву, я замечала сходство с Генри. Губы, подбородок – все, как у него. Нет, мне не хотелось оспорить генетику. Мне просто важно было показать себе самой, какая я великолепная мать и бесподобная личность, раз уж я не гожусь в королевы.

Я чересчур темнокожа, чтобы сделаться королевой Николь Английской или Жанной д'Арк в праздничных инсценировках. Интересно, сколько же лет пройдет, прежде чем жители Земли перестанут обращать внимание на цвет кожи? Пять сотен? Или пять тысяч? Как там сказал американец Уильям Фолкнер: «Самбо освободится только тогда, когда однажды утром все его соседи, проснувшись, скажут себе и своим друзьям, что Самбо свободен». По-моему, он прав. Законодательным путем расовые предрассудки не отменить. Образование здесь тоже ни при чем. У каждого на жизненном пути должен быть миг откровения, истинной благодати… пусть он или она поймет, что, если человечеству суждено выжить, свободным должен быть каждый (и Самбо, и любая другая личность), кто несхож с ним или с ней.

Десять лет назад, лежа на дне колодца, готовясь к смерти, я спрашивала себя, какие мгновения жизни хотела бы пережить заново, представься мне такая возможность. И не могла избавиться от воспоминания о часах, проведенных с Генри, пусть он и разбил потом мое сердце. Даже сегодня я последовала бы за ним. Испытать полное счастье – пусть на несколько минут или часов – значит жить. И перед лицом смерти совсем не важно, что человек, разделивший с тобой великий момент, потом предал тебя. Важна лишь память о прежнем счастье, поднимавшем тебя над миром.

Там, в яме, меня смущало, что память о Генри столь же ярка, как воспоминания об отце, матери и Женевьеве. С тех пор я поняла, что не одна наделена подобной чертой. У каждой женщины найдется в памяти нечто особенное, принадлежащее лишь ей одной и ревностно утаиваемое от всех остальных.

Габриела Моро, моя единственная подруга в университете, как-то заночевала у нас в Бовуа – произошло это в год, предшествовавший запуску «Ньютона». Мы с ней не встречались семь лет и большую часть ночи провели за разговором о важных эмоциональных событиях собственной жизни. Габриела была счастлива. У нее был красивый, внимательный и удачливый муж, трое умных здоровых детей и великолепный особняк возле Шинона. Но «самый прекрасный» момент в ее жизни, как с девичьей улыбкой на устах призналась мне Габриела, случился прежде, чем она познакомилась с мужем. В школьные годы она буквально свихнулась, влюбившись в знаменитого киноактера. На денек заскочив в Тур, Габриела каким-то образом проникла к нему в гостиничный номер, и они с час проговорили. Перед уходом она один раз поцеловала его в губы. И это оказалось самым драгоценным ее воспоминанием.

Ох мой принц, десять лет назад я видела тебя в последний раз. Счастлив ли ты? Какой из тебя получился король? Вспоминаешь ли ты о темнокожей олимпийской чемпионке, отдавшейся тебе во всем самозабвении первой любви?

Тогда, на лыжных склонах, ты спросил меня об отце моей дочери. Я не ответила тебе, не осознавая, что из моего поступка видно, насколько глубоко ты ранил меня. Но если бы ты спросил меня об этом сегодня, я не стала бы скрывать. Да, Генрих, король Англии, ты отец Женевьевы де Жарден. Иди к ней, говори с ней, люби ее детей. Я не могу. От меня до нее больше пятидесяти тысяч миллиардов километров.

### 13

30 июня 2213 года

Вчера все были чересчур возбуждены, чтобы уснуть. Только Бенджи, благословенное сердечко, не мог понять, о чем мы говорили. Симона много раз объясняла ему, что мы живем в космическом корабле, и даже показывала на черном экране различные изображения огромного цилиндра, однако бедный мальчик еще не ухватил эту идею.

Когда вчера раздался свист, Ричард, Майкл и я несколько секунд лишь молча переглядывались. А потом заговорили все разом. Дети, даже кроха Элли, ощущали наше возбуждение и задавали вопросы. Всемером мы немедленно поднялись наверх. Не дожидаясь остальных, Ричард вместе с Кэти побежали к берегу моря. Симона вела Бенджи, Майкл шел с Патриком. Я несла Элли – она никуда бы не поспела на своих коротких ножках.

Разрываясь от восторга, Кэти бросилась нам навстречу.

– Пошли скорее, пошли же, – проговорила она, хватая Симону за руку. – Это нужно видеть. Просто изумительно. Сказочные краски.

И действительно, фантастические радужные столбы огня перепрыгивали с рога на рог, являя потрясающую картину в ночном небе Рамы. Бенджи с раскрытым ртом глядел на юг. И спустя некоторое время, улыбаясь, повернулся к Симоне.

– Это пре-кра-сно, – медленно произнес он, гордый тем, что не напутал в слове.

– Да, Бенджи, – ответила Симона. – Очень красиво.

– Оч-ень кра-си-во, – повторил Бенджи, вновь обращаясь лицом к огням.

Наблюдая за зрелищем, мы молчали. Но когда возвратились в свое подземелье, проговорили несколько часов. Конечно, следовало все растолковать детям. Из них лишь Симона родилась до предыдущего маневра, но и она тогда была младенцем. Все объяснения давал Ричард. Свист и свет словно разбудили его. Вчера вечером он был похож на себя прежнего, как никогда со времени возвращения. Он и развлекал детей, и информировал, передавал им все, что было известно нам об этом свисте, игре молний и маневрах Рамы.

– А как по-твоему, октопауки вернутся в Нью-Йорк? – в голосе Кэти слышалось ожидание.

– Не знаю, – ответил Ричард. – Этого нельзя исключать.

И последующие пятнадцать минут в неизвестно который раз Кэти всем и каждому рассказывала о собственной встрече с октопауком, состоявшейся четыре года назад, как всегда приукрашивая и преувеличивая ряд подробностей, в особенности относящихся к сольной части ее приключения до нашей встречи в музее.

Патрик очень любит слушать Кэти и все время просит ее, чтобы она повторила.

– И вот, – говорила вчера Кэти, – лежу я на животе на краю огромного, уходящего в темную мглу цилиндра, а из стенок его торчат шипы, и смотрю вниз. «Эй, – кричу я, – есть там кто-нибудь?» И тогда внизу как зашуршит, как засвистит. Свет зажегся. И вижу – лезет ко мне по шипам такая черная штука с круглой головой и восемью черно-золотыми щупальцами. Лезет она, лезет, шипы щупальцами охватывает…

– Ок-то-па-ук, – вставил Бенджи.

Когда Кэти закончила, Ричард объявил детям, что дня через четыре затрясется пол. Он подчеркнул, что все должно быть прикреплено к полу, а нас ждет пребывание в разгрузочном баке. Майкл заметил, что детям для игрушек потребуется не один ящик и что нам для прочих пожитков необходимо несколько прочных коробок. За эти годы набралось столько всякого барахла, что за несколько дней будет довольно трудно все уложить.

Оставшись вдвоем с Ричардом на матрасе, мы взялись за руки и с час проговорили. И когда я сказала ему – надеюсь, что этот маневр для нас означает конец путешествия на Раме, он ответил:

Надежда в нашем сердце, как звезда, Благословенье в будущем всегда.

[12]

Сел и посмотрел на меня, глаза его поблескивали.

– Александр Поуп, – объявил он и рассмеялся. – Держу пари, ему и присниться не могло, что его стихи будут цитировать в шестидесяти тысячах миллиардов километров от Земли.

– Ты сегодня лучше выглядишь, дорогой, – сказала я, погладив его по руке.

Он нахмурился.

– Сейчас-то да, но я не знаю, когда туман опустится снова. А это может случиться в любую минуту. Я ведь до сих пор лишь в общих чертах помню, что было со мной в течение трехлетнего отсутствия.

Он вновь откинулся назад.

– И что теперь будет? – спросила я.

– По-моему, мы снова маневрируем, – ответил он. – Надеюсь, это будет крупный маневр. Мы чрезвычайно быстро приближаемся к Сириусу, и если пункт нашего назначения расположен в его системе, необходимо существенно сбросить скорость. – Ричард потянулся и взял меня за руку. – Ради тебя и особенно ради детей я надеюсь, что это не ложная тревога.


8 июля 2213 года

Маневр начался четыре дня назад (прямо по схеме) после третьего и последнего из световых представлений. Птиц и октопауков мы не видели и не слышали – как и все последние четыре года. Кэти была очень разочарована. Ей бы хотелось, чтобы все октопауки возвратились в Нью-Йорк.

Вчера в наше подземелье явилась пара биотов-богомолов. Они направились прямо к разгрузочному баку. Богомолы принесли с собой контейнер с пятью новыми плетеными ложами (конечно, и Симоне нужен теперь гамак побольше) и шлемы для каждого. Издали мы наблюдали, как они устанавливают кровати и проверяют системы бака. Дети были заворожены. Короткий визит богомолов подтвердил – нас действительно ожидает резкое торможение.

Безусловно, Ричард прав: температурные условия внутри Рамы связаны с работой его основной двигательной системы. Температура снаружи уже начала падать. Ожидая продолжительного маневра, мы принялись заказывать теплую одежду для всех детей.

Нашу жизнь снова омрачает жуткая тряска. Сперва она показалась детям забавной, теперь они начали жаловаться. Что касается меня, то я надеюсь, что мы прибываем к месту назначения. Майкл молится… «да будет воля Твоя», мои же редкие молитвы куда более конкретны и эгоистичны.


1 сентября 2213 года

Происходит кое-что новое. Последние десять дней, когда вместе с нашим пребыванием в баке завершился и маневр, мы приближаемся к одиночному световому источнику, на тридцать астрономических единиц удаленному от Сириуса. Ричард активно манипулирует с датчиками, и этот источник постоянно находится в центре его черного экрана независимо от того, каким телескопом раман он пользуется.

Две ночи назад мы начали различать кое-какие подробности в облике этого светила. Мы решили, что перед нами может быть обитаемая планета, и Ричард бросился рассчитывать световой поток от Сириуса к планете, удаленной от звезды, как Нептун от нашего Солнца. Хотя Сириус – звезда более крупная, яркая и горячая, чем Солнце, он заключил, что этот рай, если мы именно туда направляемся, для нас окажется очень холодным.

Прошлой ночью мы увидели нашу цель более отчетливо. Она представляет собой продолговатое сигарообразное сооружение с двумя рядами огней вверху и внизу (поэтому Ричард и решил, что перед нами не планета; он говорит, что несферический объект «подобной величины» может иметь лишь «искусственное происхождение»). Но мы не знаем, насколько оно удалено от нас, а потому испытываем известную неуверенность в размерах. Однако, полагаясь на скорость нашего продвижения, Ричард сделал приближенную оценку; он считает, что эта сигара имеет километров сто пятьдесят в длину и пятьдесят в поперечнике.

И теперь все семейство сидит и разглядывает экран. Утром нас ожидал еще один сюрприз. Кэти заметила, что возле объекта расположены два других аппарата. На прошлой неделе Ричард научил ее переключаться с датчика на датчик, и пока мы беседовали, она отыскала дальний радар, которым мы пользовались тринадцать лет назад, дожидаясь приближения ядерных ракет, посланных с Земли. Сигарообразный объект оказался на краю экрана. Прямо перед ним находились два пятнышка, неразличимые издали. Если мы и впрямь летим к огромной сигаре, значит, у нас будет компания.


8 сентября 2213 года

Трудно найти слова, чтобы я могла описать удивительные события последних пяти дней. Для этого в нашем языке не хватает превосходных степеней. Даже Майкл объявил, что подобных чудес не увидишь и на небе.

В настоящий момент наша семья пребывает на борту автоматического летательного аппарата величиной с городской автобус, обычный на нашей Земле; он уносит нас со станции неведомо куда. Сигарообразная станция еще видна через продолговатое окно сзади. Слева от нас – гигантский цилиндрический корабль, наш дом в течение тринадцати лет, который мы называем Рамой; он удаляется в другую сторону. Освещенный как рождественская елка, этот корабль стартовал со станции через несколько часов после нас, и сейчас мы находимся от него на расстоянии около двухсот километров.

Четыре дня и одиннадцать часов назад наш Рама остановился относительно станции. Мы были третьими в удивительной очереди. Перед нами оказались вращающаяся звезда в одну десятую Рамы и огромное колесо, вошедшее в станцию через несколько часов после нашей остановки.

Космическая станция оказалась полой. Когда огромное колесо вплыло внутрь, выдвинулись порталы и прочие устройства, чтобы удержать его на месте, целая вереница аппаратов трех разновидностей (одни, похожие на воздушный шар, другие – на кинокамеру, третьи – на батисферу) направилась внутрь прибывшего корабля. Мы, конечно, не видели, что с ними происходило там, однако в течение двух дней они поодиночке через разные интервалы времени выбирались из колеса. Каждый аппарат подхватывался транспортом наподобие нашего нынешнего, но большим по размеру. Транспорт гнездился в темноте справа от нас и до встречи с кораблем двигался минут тридцать. Загруженный, он отправился внутрь станции – в сторону, противоположную очереди. Примерно через час после того как последний аппарат выбрался из колеса, все механические крепежные устройства разжались, и корабль отошел от станции.

Находившийся перед нами корабль, похожий на морскую звезду, как раз вошел внутрь станции и был принят совершенно иным набором причалов, когда громкий свист вызвал нас наверх из подземелья. В Южной чаше разыгралось новое световое представление, однако оказавшееся непохожим на все виденные нами прежде. Главную роль на сей раз играл Большой рог. С кончика его срывались цветные кольца вдоль оси корабля, уплывавшие на север. Кольца были огромными. По оценкам Ричарда, наверное, диаметром в километр и толщиной метров в сорок.

Ночной мрак рассеивало одновременно восемь колец. Порядок их оставался одинаковым – красное, оранжевое, желтое, зеленое, голубое, коричневое, розовое и пурпурное… так повторилось три раза. Всякий раз, когда кольцо расплывалось и исчезало в Северной чаше, где-то возле станции «Альфа», кольцо того же цвета сходило с кончика Большого рога.

Мы стояли, оцепенев, и с открытыми ртами наблюдали за зрелищем. И когда в третий раз рассеялось последнее пурпурное кольцо, случилось нечто удивительное. Внутри Рамы включился свет! Ночь началась три часа назад – тринадцать лет не нарушался порядок чередования ночи и дня. И внезапно все переменилось. Но одним светом не ограничилось – послышалась музыка… Во всяком случае, раздающиеся звуки можно было назвать этим словом. Как будто повсюду зазвенели миллионы крошечных колокольчиков.

Никто из нас не думал шевелиться. Наконец Ричард, у которого был самый лучший бинокль, заметил, что к нам кто-то летит.

– Это птицы! – воскликнул он и, запрыгав, указывал на небо. – Вспомнил! Я ведь побывал у них в новом доме на севере во время своих скитаний.

По очереди все поглядели в его бинокль. Сперва можно было усомниться в его словах, но пятна приближались и наконец в них можно было узнать пять или шесть десятков огромных крылатых созданий, которых мы именовали птицами. Они направлялись прямо в Нью-Йорк. Половина их осталась парить в небе, другие же нырнули к земле.

– Пошли, папочка, – закричала Кэти, – посмотрим.

И прежде чем я успела что-либо возразить, отец с дочкой дружно припустили к птичьему подземелью. Я смотрела, как бежит Кэти, она уже очень быстра. Умственным взором я вижу легкий бег моей матери в парке Шилли-Мазарин – Кэти определенно кое-что унаследовала и от меня, хотя, конечно, в первую очередь она дочь своего отца.

Симона с Бенджи направились к нашему подземелью. Патрик волновался.

– А эти птицы не сделают больно папочке и Кэти?

Я улыбнулась моему симпатичному пятилетнему сыну.

– Нет, милый, – ответила я, – они ведь будут осторожными. – Вместе с Майклом, Патриком и Элли я направилась к себе, чтобы проследить за разгрузкой похожего на морскую звезду корабля.

Многого мы не увидели – сама звезда была на противоположной от нас стороне, однако, заметив пять транспортных аппаратов, поняли, что разгрузка идет полным ходом. С «морской звездой» на станции управились быстро. И она уже отчаливала, когда вернулись Ричард и Кэти.

– Собирайтесь, – едва дыша, произнес Ричард. – Мы уходим. Все уходим.

– Видела бы ты их, – сказала Кэти Симоне почти одновременно с отцом. – Какие они огромные. И уродливые. Они отправились вниз…

– Птицы вернулись, чтобы захватить что-то нужное, – прервал ее Ричард.

– Может быть, какие-то памятки. Так или иначе, все согласуется. Уезжаем.

Я металась, укладывая самое необходимое в прочные ящики, и ругала себя за то, что не догадалась сделать это заранее. Мы же видели, как «колесо» и «морская звезда» разгружались у станции, но почему-то не подумали, что сами можем оказаться среди груза, оставляемого здесь Рамой.

Трудно было решить, что брать в этих шести комнатах (две из них отведены под кладовки): ведь мы прожили там тринадцать лет. И, наверное, каждый день запрашивали у раман не менее пяти предметов. Конечно, по большей части все они давно не нужны, но все же… Мы не представляли, куда направляемся. Что же брать с собой?

– Как ты считаешь, что теперь с нами будет? – спросила я Ричарда.

Муж был рядом. Он раздумывал, как прихватить свой большой компьютер.

– Нашу историю, нашу науку – все, что осталось от наших познаний, – он взволнованно показал на компьютер. – Что, если потеря окажется невосполнимой?

Все это весило всего только восемьдесят килограммов. Упаковав одежду, личные вещи, немного еды и питьевой воды, я сказала, что мы поможем ему вынести компьютер наверх.

– Ну и куда мы сейчас отправимся? – спросила я.

Ричард пожал плечами.

– Откуда мне знать, – отвечал он. – Но не сомневаюсь, нас ждет удивительное путешествие.

В комнату вошла Кэти, в руках ее был небольшой мешочек, а глаза буквально горели.

– Все, я готова, – объявила она. – Можно мне подняться наверх и подождать там?

Отец едва успел утвердительно кивнуть, как Кэти уже вылетела из комнаты. Укоризненно глянув на Ричарда и покачав головой, я вышла в коридор к Симоне, собиравшей остальных детей. Мальчикам было трудно: Бенджи капризничал, даже Патрик сердился. И мы с Симоной едва успели завершить сборы – для этого пришлось уложить мальчишек спать, – когда Ричард с Кэти спустились вниз.

– За нами приехали, – в спокойном голосе Ричарда чувствовалось волнение.

– Машина на льду, – добавила Кэти, стягивая плотную куртку и перчатки.

– А почему вы решили, что это за нами? – спросил Майкл, появившийся в комнате чуть позже их обоих.

– В ней восемь сидений и место для багажа, – ответила моя десятилетняя дочь. – Што еще туда влезет?

– Что, – автоматически поправила я, пытаясь осмыслить эту новейшую информацию… мне уже казалось, что меня четыре дня поили огнем.

– А октопауков видела? – спросил Патрик.

– Ок-то-па-уков, – тщательно повторил Бенджи.

– Нет, – ответила Кэти. – Только четыре огромных аэроплана, плоские такие, с огромными крыльями. Они с юга пролетели над нами. Мы с папой решили, что в них поехали октопауки, так, папочка?

Ричард кивнул.

Я глубоко вздохнула.

– Ну хорошо, берите вещи и пошли. Сперва несем мешки, а потом мы, взрослые, втроем сходим за компьютером.

Через час все мы были уже в аппарате. В последний раз выбравшись из нашего подземелья, Ричард нажал ярко-красную кнопку, и наш раманский геликоптер (я решила называть его так, поскольку он взмыл прямо вверх, а не потому, что был оснащен ротором) поднялся в воздух.

Первые пять минут мы поднимались медленно и вертикально. И когда оказались возле оси вращения Рамы, где нет тяготения и атмосфера очень разрежена, наш аппарат ненадолго застыл, меняя внешнюю конфигурацию.

В последний раз я с трепетом оглядывала Раму, далеко внизу буроватым пятнышком посреди замерзшего моря виднелся приютивший нас остров. Рога на юге были видны отсюда как никогда четко. Удивительные длинные сооружения, поддерживаемые опорами, на которых уместился бы целый земной город, указывали на север.

Когда наш кораблик стронулся с места, я ощутила странное волнение. В конце концов, Рама тринадцать лет был моим домом. Здесь я родила пятерых детей, достигла зрелости и еще могла бы стать такой, какой всегда мечтала быть.

На раздумья времени было очень мало. Как только наш транспорт изменил форму, он буквально за несколько минут достиг противоположной ступицы. Менее чем через час нас перегрузили в космический транспорт. Мы оставили Раму. Я знала, что нам не вернуться сюда, и вытирала слезы, когда транспорт стал удаляться от станции.

## ЧАСТЬ ВТОРАЯ. В УЗЛЕ

### 1

Николь танцевала вальс с Генри. Они были молоды и влюблены. Огромный бальный зал наполняла дивная музыка, ритмично двигались пары. Николь в своем длинном белом платье выглядела просто ослепительно. Генри глядел ей прямо в глаза и прижимал к груди, но при этом она ощущала себя совершенно свободной.

Отец стоял среди людей, толпившихся возле стен. Он прислонился к высокой колонне, футов на двадцать вздымавшейся над его головой к сводчатому потолку. Он улыбался и махал ей, а Николь танцевала в объятиях своего принца.

Казалось, вальс никогда не закончится. И когда прозвучала последняя нота, Генри, не выпуская ее рук, сказал, что хочет спросить о чем-то очень важном. И в этот момент отец прикоснулся к спине Николь. «Пойдем, – шепнул он, – пора, уже очень поздно».

Николь присела в реверансе перед принцем. Генри с неохотой выпустил ее руки. «Завтра, – сказал он. – Мы поговорим завтра». И послал ей воздушный поцелуй.

Солнце уже садилось, когда Николь вышла наружу. «Седан» отца поджидал ее. Мгновение спустя она оказалась на шоссе возле Луары уже в блузке и джинсах. Теперь она была много моложе, кажется, ей было четырнадцать, и отец гнал машину быстрее обычного. «Лучше не опаздывать, – проговорил он.

– Представление начинается в восемь часов».

Перед ними высился Шато-д'Юссэ, этот замок со своими башенками и шпилями вдохновил создателя Спящей Красавицы. Он находился в нескольких километрах от Бовуа – вниз по течению реки – и всегда был одним из любимых мест ее отца.

Каждый год в этот день здесь давали представление, инсценируя историю Спящей Красавицы. Пьер и Николь их не пропускали. И каждый раз Николь отчаянно надеялась, что уж на этот раз Аврора избежит укола коварного веретена, которое вот-вот погрузит ее в забвение. И плакала, когда Прекрасный Принц своим поцелуем пробуждал героиню от глубокого сна, подобного смерти.

Спектакль окончился, публика разошлась. Николь поднималась по круглым ступеням, что вели к башне, где предположительно погрузилась в забвение истинная Спящая Красавица. Девушка легко бежала по ступеням, опередив отца.

Комната Авроры оказалась как раз за длинным окном. Задержав дыхание, Николь разглядывала пышное убранство – кровать под балдахином, богатые резные шкафы. Вся спальня была белой. Само великолепие. Николь взглянула на спящую девушку и охнула. Там посреди кровати лежала она сама… Николь, облаченная в белое платье!

Сердце Николь отчаянно колотилось – она услышала, как отворилась дверь и чьи-то шаги направились к ней. Николь, не открывала глаз, пока его пахнущее мятой дыхание не коснулось ее лица. Наконец-то! – взволнованно подумала она. И он нежно поцеловал ее в губы. Николь казалось, будто ее несет самое мягкое из облаков. Всюду звучала музыка. Открыв глаза, она увидела улыбающееся лицо Генри – в каких-то сантиметрах от собственного. И она протянула руки навстречу ему, и он ответил страстным поцелуем, каким мужчина должен одаривать женщину.

И губы Николь ответили, ничего не скрывая; поцелуй говорил – вся она принадлежит ему. Но он отодвинулся. Ее собственный принц нахмурился. Он показал на ее лицо, медленно попятился и покинул комнату.

Она уже заплакала, когда сон ее нарушил далекий звук. Открылась дверь, впуская в комнату свет. Николь заморгала и сощурилась. Сложные, весьма тонкие пластиковые пружинки, только что охватывавшие ее тело, поспешно вытягивались в тросы по каждую сторону матраса, на котором она спала.

Николь пробуждалась очень медленно. Яркий сон не отпускал ее. Но горечь не оставила ее вместе со сном. Она попыталась справиться с отчаянием, напомнив себе, что это сновидение ничем не соответствовало реальности.

– Ты намереваешься целый день лежать здесь? – ее собственная дочь Кэти, спавшая по левую сторону от Николь, уже поднялась и склонилась над ней.

Николь улыбнулась.

– Нет, – ответила она. – Но скажу честно, голова у меня просто кругом идет. Я видела такой сон… Сколько же мы проспали на этот раз?

– Пять недель без одного дня, – раздался голос Симоны с другой стороны. Старшая дочь сидела, деловито расчесывая слежавшиеся за долгий срок волосы.

Николь глянула на часы (Симона была права) и села, зевая.

– Ну и как вы себе чувствуете, – спросила она у девочек.

– Полна энергии, – ухмыльнулась одиннадцатилетняя Кэти. – Я хочу бегать, прыгать, бороться с Патриком… Надеюсь, это последний долгий сон.

– Так говорил Орел, – ответила Николь. – Они надеются, что теперь у них хватит данных. – Она улыбнулась. – Орел говорил, что нас, женщин, понять трудно – в связи с бурными гормональными изменениями в течение одного месяца.

Встав, Николь потянулась и поцеловала Кэти, а потом обняла Симону. Несмотря на неполные четырнадцать лет, Симона ростом была почти с Николь. Заметная девушка – со смуглым лицом и мягким нежным взглядом. Она всегда казалась спокойной и невозмутимой, тем более рядом с мятущейся и нетерпеливой Кэти.

– А почему Элли не с нами? – с легким недоумением поинтересовалась Кэти. – Она тоже девочка, но пока совсем ничего не делает.

Николь обняла Кэти за плечи, и втроем они направились к двери и к свету.

– Ей только четыре года, Кэти, и, как сказал Орел, она еще слишком мала и не может дать им нужной информации.

В небольшой освещенной прихожей рядом с комнатой, в которой они проспали пять недель, все трое облачились в обтягивающие фигуру костюмы, надели прозрачные шлемы, а также шлепанцы, удерживавшие на полу их ноги. Николь внимательно проверила одежду девочек, однако можно было не тревожиться – дверь не открылась бы, окажись кто-нибудь из них неготовой к изменению среды.

Если бы Николь и ее дочери не успели уже один-два раза побывать во внешнем зале, они непременно постояли бы у входа несколько минут, внимательно разглядывая его. Перед ними простиралось просторное помещение длиной не менее сотни метров, шириной в пятьдесят метров. Усеянный световыми полосами, потолок над ними отстоял от пола метров на пять. С точки зрения землян, помещение представляло собой нечто среднее между операционной в крупной клинике и заводом, изготовляющим полупроводниковые приборы. Зал делился на прямоугольные секции, отведенные под различные операции, но ни стенок, ни каких-либо перегородок не было. Помещение бурлило активностью – роботы анализировали полученные результаты или готовились к новым измерениям. Зал окружали отдельные помещения, подобные тому, где Кэти, Симона и Николь проспали пять недель, подвергаясь неведомым экспериментам.

Кэти подошла к самому крайнему отделению слева. Эта небольшая комнатка располагалась в углу – на двух осях, перпендикулярных полу и стенам. На экране возле металлической двери неразборчивой клинописью ползли загадочные знаки.

– А мы не здесь были в последний раз? – спросила Кэти, указав на замкнутую комнату. – Это не здесь мы спали на той странной белой пене и полностью ощущали действие давления?

Этот вопрос прозвучал в шлемах матери и старшей сестры. Николь с Симоной кивнули и, присоединившись к Кэти, стали втроем разглядывать непонятные письмена.

– Ваш отец полагает, что они пытаются добиться, чтобы мы проспали весь период ускорения, который продлится не один месяц, – проговорила Николь. – Орел этого не подтверждает и не отрицает.

Хотя все три женщины уже подверглись в этой лаборатории четырем различным исследованиям, живых или разумных существ они в ней еще не видели, за исключением примерно дюжины механических инопланетян. Люди называли эти существа «кубико-роботами», поскольку во всем, кроме цилиндрических ног, позволявших им кататься по полу, эти роботы казались собранными из какого-то игрушечного строительного материала.

– Почему же мы так и не увидели Других? – спросила Кэти. – Здесь то есть. Заметили на одну-две секунды в Трубе – вот и все. Мы-то знаем, что они здесь, и испытания проходим не мы одни.

– Здесь все продумано очень тщательно, – ответила ее мать. – И если мы не видели чужаков, значит, нам и не положено их видеть, разве что ненароком.

– Но почему? Орел мог бы… – настаивала Кэти.

– Простите, – прервала Симона сестру, – похоже, к нам катит Большой Блок.

Самый крупный из кубико-роботов обычно находился в центре комнаты и из квадратного пространства контролировал все проводившиеся эксперименты. И в настоящий момент он как раз приближался к троим землянам по одной из дорожек, решеткой скрещивавшихся в зале.

Кэти отошла к отделению, находившемуся от них метрах в двадцати. Судя по экрану на внешней стенке, эксперимент внутри шел полным ходом. И вдруг она стукнула в стенку кулаком в перчатке.

– Кэти! – закричала Николь.

– Прекрати, – почти немедленно проговорил Большой Блок. Он был в пятидесяти метрах от них и приближался с поспешностью. – Этого делать нельзя, – произнес он на великолепном английском.

– Ну и что теперь со мной будет? – вызывающим тоном Кэти обратилась к Большому Блоку (пяти квадратным метрам поверхности), который, игнорируя Николь и Симону, направился прямо к младшей девочке. Николь бросилась защитить дочь.

– Теперь вы должны уйти отсюда. – Большой Блок возвышался над Кэти и Николь, стоя в паре метров над ними. – Ваше испытание закончено. Выход в той стороне, там, где вспыхивают огни.

Николь строго потянула Кэти за собой, и девочка не без сопротивления отправилась к выходу следом за матерью.

– А что они сделают, – упрямилась Кэти, – если мы останемся здесь до окончания этого эксперимента? Как по-твоему? Может быть, здесь сейчас сидит один из наших октопауков. Почему нам все-таки не позволяют встретиться с кем-нибудь еще?

– Орел ведь уже несколько раз объяснял, – в голосе Николь чувствовалось раздражение, – что на «этой стадии эксперимента» нам разрешат только «мимолетные» встречи с Другими, а не контакты. Твой отец время от времени спрашивал о причинах, и Орел всегда отвечал, что мы обо всем узнаем… так что постарайся избежать ненужной прыти, юная леди.

– Как в тюрьме, – возмущалась Кэти. – У нас здесь нет истинной свободы. И все по-настоящему важные вопросы каждый раз остаются без ответа.

Они вышли в длинный коридор, соединявший транспортный центр с лабораторией. Возле края бегущей дорожки их поджидала небольшая машина. Земляне сели, верх опустился и внутри зажглись огни.

– Поясняю, не дожидаясь вопроса, – снимая шлем, обратилась к Кэти Николь. – Эту часть пути нам видеть не позволяют, поскольку все, что можно увидеть снаружи, находится за пределами нашего понимания. Твой отец и дядя Майкл уже спрашивали об этом, когда проснулись после первого испытания.

– Значит, ты согласна с папой? – допытывалась Симона, после того как они в молчании проехали несколько минут. – И нас действительно с помощью долгого сна подготавливают к космическому путешествию?

– Похоже на то, – ответила Николь, – но полностью не уверена.

– И куда же они пошлют нас? – спросила Кэти.

– Представления не имею. На все вопросы относительно нашего будущего Орел отвечает весьма уклончиво.

Машина ехала со скоростью не более двадцати километров в час. Через пятнадцать минут она остановилась. «Крыша» отъехала сразу, как только все трое надели шлемы. Женщины опустились в главный транспортный центр инженерного модуля. Это было округлое помещение высотой метров в двадцать. Помимо дюжины самодвижущихся дорожек, уходивших внутрь модуля, в состав центра входили две большие многоуровневые структуры с отводными трубами. По ним из модуля в модуль перемещались оборудование, роботы и живые существа. Жилой, инженерный и административный модули – три огромных сферических комплекса – образовывали главные компоненты Узла.

Оказавшись внутри отсека, Николь и ее дочери из приемников внутри шлемов услышали голос: «Ваша труба на втором уровне. Пользуйтесь правым эскалатором. Отправление через Четыре минуты».

Разглядывая транспортный центр, Кэти покачивала головой. Видны были разное оборудование, машины, готовые отвезти путешественников к месту назначения, фонари, эскалаторы, станционные платформы. Но ничто не шевелилось. Не было ни роботов, ни живых существ.

– А что случится, – спросила она у сестры и матери, – если мы откажемся ехать туда? – Кэти остановилась посреди станции. – Все ваши планы рухнут?

– выкрикнула она, обращаясь к высокому потолку.

– Пойдем, Кэти, – нетерпеливо проговорила Николь. – Мне казалось, что ты покончила с этим в лаборатории.

Кэти тронулась с места.

– Но я так хочу увидеть что-нибудь новое, – пожаловалась она. – Я ведь знаю, что здесь не всегда пусто. Почему нас держат в изоляции? Или мы какие-нибудь нечистые?

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

рассечение промежности с целью облегчения родов

2

пляски жителей Республики Кот-д'Ивуар (франц.)

3

оскулирующая орбита характеризует мгновенное состояние небесного тела, если вдруг прекратят свое действие силы, возмущающие его движение

4

психоделия – ощущение мира через наркотический транс (в основном в лексиконе американских хиппи)

5

гипотетическое кометное облако, окружающее, по современным представлениям, Солнечную систему

6

одна из форм врожденного слабоумия, вызываемая аномалиями хромосомного набора

7

придуман авторами

8

ирландский драматург (родился в 1906 году); один из основоположников драмы абсурда

9

символ грозы, беды, несчастья; от имени Перуна – древнеславянского бога грома и молнии

10

члены католического монашеского ордена, основанного в 1098 году

11

извилина полушария головного мозга, расположенная в основании височной доли

12

А.Поуп, «Опыт о человеке"