# Устрашители

Дональд Гамильтон

## Глава 1

Меня выудили из пролива Гекаты, на траверзе Британской Колумбии, очень ранним, очень осенним, очень промозглым и туманным утром.

По счастью, корабль продвигался малым ходом, выставив на баке впередсмотрящего, который и услыхал, как рушится в море мой самолет. Но человек, даже одетый в яркий спасательный жилет, мало смахивает на плавучий маяк; и со мною весьма легко могли разминуться, в каковом случае оставалось бы только побыстрее и полегче скончаться от переохлаждения. Особых усилий это и не требовало.

Корабль именовался «Принцем Островов»: небольшой, видавший виды сухогруз, построенный на скандинавской верфи, а ныне совершающий рейсы из Ванкувера, Британская Колумбия, вдоль побережья к северу, до порта Принца Руперта; оттуда – к островам Королевы Шарлотты и назад. Ежели вы не сильны в географии, сообщаю: Ванкувер обретается не слишком далеко от Сиэтла, штат Вашингтон, США.

Все это я разузнал гораздо позже, ибо долгое время был, так сказать, обеспамятевшим. Не в переносном, а в самом что ни на есть буквальном смысле.

«Принц» доставил меня до ближайшей островной гавани, где вызванный по радио геликоптер уже готовился перенести пострадавшего через пролив и доставить прямиком в окружной госпиталь Принца Руперта. Будучи единственной лечебницей, которая обслуживает местность обширную, дикую и редко населенную, госпиталь обзавелся вертолетом и посадочной площадкой – на чрезвычайные случаи вроде моего.

Хотя, признаю, мой несчастный случай был и вовсе исключительным. Конечно, взятые напрокат аэропланы время от времени разбиваются. Подозреваю: и раньше случалось, что уцелеть умудрялся лишь пассажир. Также убежден: получить во время катастрофы пренеприятный удар по голове – не ахти какое диво. Склонен думать, что даже в том госпитале, куда меня определили, разок-другой видали оглушенного, полузамороженного субъекта, не слишком способного тот же час припомнить, как именно стряслось несчастье.

Но, смею предположить, что парень хотя бы догадывался, кто он таков…

* * *

– Поль, дорогой!

Китти, как обычно, ворвалась в больничную палату, не стучась. Принесла свежую газету и целую охапку цветов.

По крайности, она представилась в качестве Китти. Приходилось верить на слово. Полное имя было Кэтрин Дэвидсон: так она уведомила, прознав о моей умственной – точнее, памятной… или памятливой… или незапамятной… ущербности. Сказала, что могу дразнить ее любым из старых добрых любовных прозвищ – да только ни единого не всплывало в мозгу.

Китти озабоченно огляделась:

– И куда же, черт побери, букетик определим? Выговор у нее был особый – чарующий канадский акцент, звучащий чисто по-британски: не обезьянья болтовня лондонского кокни, однако и не изысканная речь высокомерного аристократа – просто хорошее английское произношение безо всяких особых примет. Не спрашивайте, откуда я набрался подобных познаний – понятия не имею. Мысленный компьютер охотно и доброжелательно выдавал всевозможные сведения, по любому и всяческому предмету – за вычетом единственной малости.

Меня самого.

– Попробуй, определи в «утку», – хмыкнул я.

– Вот она, благодарность! – горестно сказала Китти. – Вот награда за любовь и заботу о страждущем! Я подозрительно оглядел огромный букет:

– А вдруг пациент мается сенной лихорадкой, а?

– Раньше не жаловался. Верно?

– Окстись. Я имени-то своего без посторонней помощи припомнить не мог; откуда же знать, какими хроническими недугами обладал?

Последовало краткое безмолвие.

Китти избавилась от обузы, затолкав цветы в кувшин для воды, стоявший на столике. Выскользнула из длинного пальто, бросила одежду на стул. Возвратилась к постели.

– Прости, дорогой. Все время упускаю из виду… Тебе не легче?

– Увы, сударыня. Помимо ваших рассказов, у меня есть бесценный кладезь полезных сведений: ванкуверские газеты. Но сверх этого – ничегошеньки. Вдобавок, никак не могу разобраться в поганой канадской политике… Что, черт возьми, означает ОКРЕД?

– Общественный кредит. Весьма влиятельная партия, – рассеянно пояснила Китти, глядя на меня в упор. Потом улыбнулась: – Но ведь невелика беда. Я хочу сказать, память возвратится и все образуется. А мне и так неплохо известно, кто ты, и откуда… Поль Гораций Мэдден, из города Сиэтла, Соединенные Штаты Америки. Газетный фотограф, работающий сдельно. Очень славный человек, за которого намереваюсь выйти замуж едва лишь он подымется на ноги. И пускай мистер Мэдден поторопится, иначе заберусь к нему прямиком под больничное одеяло.

Я с любопытством рассматривал возлюбленную. Высокая, тоненькая, очень молодая шатенка с маленьким, славным, розовощеким лицом. Непостижимо, но сырые и туманные океанские побережья, кажется, способствуют развитию и распространению такой свежей, румяной красоты. Отчего я делаю подобный вывод, не спрашивайте. Не припоминаю ни других северных берегов, ни иных пышущих здоровьем девиц. Мысль возникла сама по себе.

Китти щеголяла в розовом джемпере, натянутом на розовую блузку с открытым воротом, и в розовых же брюках, бывших, по моему разумению, смехотворно широкими. Даже невзирая на безукоризненную чистоту и безупречно проглаженную «стрелку», они казались мешковатыми и неряшливыми. Брюки явно выбирались не по эстетическим достоинствам, не по фигуре покупались, а просто соответствовали последнему воплю ополоумевшей моды.

Тем не менее девушка умудрилась убедить меня в том, что незримые ноги ее стройны и восхитительны – особенно точеные щиколотки. Предложение разделить с Китти постель – пускай даже больничную – звучало весьма заманчиво. Ежели верить словам собеседницы, очутиться под одним одеялом довелось бы не впервые, и с моей стороны сущим хамством казалось напрочь позабыть о прошлом.

Однако же я решительно произнес:

– Виноват, сударыня! Сейчас моя главная забота не тебя в эту окаянную койку втащить, а самому из нее выбраться! Благодарен за доброе намерение, и все же разрешите перенести матч на другой день. По причине скверной погоды.

Состроив гримаску, девушка расхохоталась:

– Ладно, ладно! Сегодня, так и быть, не изнасилую, коль скоро ты и впрямь стесняешься, милый… Что говорят эскулапы? Когда будет милостиво дозволено выписаться?

– Сдается, меня с большой охотой выкинули бы хоть через десять минут – но все не решаются упустить любопытный объект научных восторгов. Толкутся вокруг, выжидают, надеются присутствовать при великой минуте: к больному возвращаются вожделенные воспоминания детства!..

Настал мой черед скривиться и закончить:

– А пока повтори-ка сызнова: кто я, откуда и каков. Если не возражаешь, конечно. Китти вздрогнула.

– Господи, опять!.. Нет, совсем не возражаю… Вдруг это действительно поможет?

Она присела на краешек больничной кровати.

– С чего начнем?

Розовые брюкв, по ближайшем рассмотрении, слегка пострадали от уличной грязи и вовсе не выглядели безукоризненными. Колокола манжетов набрякли влагой по пути от мотеля, где Китти временно обосновалась. Я скосился в окно. Дождь поливал как из ведра. Удивляться не стоило: хляби небесные разверзлись еще несколько дней назад, прежде нежели я достаточно воспрял духом и телом, чтобы вообще уделять внимание погоде. Отменно мокрый уголок белого света…

Я вздохнул.

– Начнем от печки. Поль Гораций Мэдден обитает в Сиэтле. Городской адрес: Бельвью, Брайтвуд-Вэй, двадцать семь-ноль семь. По твоим словам… Между прочим, что есть Бельвью?

– Пригород Сиэтла. Весьма холмистый. А твой дом стоит на вершине крутого взлобья. И к нему ведет узкая улочка. Чтобы добраться до парадной двери, надобно карабкаться по длинной лестнице.

Голос Китти звучал устало и монотонно. Дивиться или обижаться не приходилось. Кажется, она излагала одно и то же в несчетный раз.

– А не хочешь карабкаться – вкатывай на автомобиле в подвальный гараж: дом достигает фундаментом подошвы холма. Кроме гаража, там еще имеется и фотолаборатория. Безукоризненно чистая и опрятная, чего не могу сказать о прочих помещениях…

– Перечисли прочие.

– Кухня. Столовая-гостиная. Две спальни. Ванная комната. Уборная. Одну из спален ты используешь как рабочий кабинет. Огромная картотека, негативы и отпечатки разложены по шкафам и полкам… Над парадным крыльцом – навес…

Китти с надеждой поглядела на меня:

– Хоть что-нибудь припоминается? Рассказывала она подробно и убедительно, да только я, на беду, все не мог признать описываемое жилище своим.

– Ничего. Должно быть, я обитал в родимых пенатах лишь наездами, от случая к случаю… А сколько здесь, говоришь, провел? Шесть месяцев? Китти кивнула.

– Верно. И прежде по белу свету помотался и поскитался – так ты уверял. Вольный фотограф, искатель приключений и сенсаций. Отсылал домой умопомрачительные вьетнамские репортажи, пока не получил серьезное ранение. После работал на Ближнем Востоке, обслуживал некую нефтяную компанию. Потом уехал на Аляску, где подвизался по той же части: делал съемки нефтепровода. В конце концов кочевая жизнь тебе опротивела, ты решил обзавестись постоянным жильем и время от времени совершать вылазки, но фотографировать уже не то, что ведено, а то, что хочется.

С минуту я обдумывал услышанное.

– Боюсь, не припоминаю ни аза. Хотя человеку, подстреленному во Вьетнаме, полагалось бы помнить об этом, как по-твоему?

Забавно. Я прекрасно знал о существовании страны, именуемой Вьетнамом, преспокойно указал бы ее на географической карте, сумел бы описать климат, назвать обе столицы. А себя во Вьетнаме даже отдаленно представить не мог. Но к подобным выкрутасам головного мозга следовало привыкать. Я пожал плечами:

– Попробуем другие ключики. Говоришь, зарабатываю фотографией? Пейзажными снимками, ежели не ошибаюсь?

– Преимущественно. Также великолепный анималист, прекрасно себя чувствуешь в лесу; знаешь звериные и птичьи повадки; очень терпелив и упорен. Однажды взял меня в поход и чуть не поколотил за неумение держаться тихо и незаметно. А я-то думала, сижу тише мышки, неподвижнее камня! У тебя уйма и прорва специального оборудования: телескопические объективы, дистанционно управляемые камеры, фоторужья… Да, еще пишешь рассказы рыболова-спортсмена, заметки о лесном хозяйстве, нефтяном промысле, добыче угля… Мы же и познакомились благодаря этому.

– Расскажи-ка сызнова.

– М-м-м… Хорошо. Хотя…

Китти проворно осеклась и возобновила повесть:

– Я служу в ванкуверском отделении лесопромышленной компании «Маласпина». Отвечаю… как, бишь, выражаются американцы? За общественные связи. Ты писал статью о канадских дровосеках и меня отрядили помогать.

– Именно?

– К примеру, я просила у компании геликоптер, если тебе требовалось добраться до места, недосягаемого для автомобилей; улаживала формальности, разговаривала с властями. И так далее, и тому подобное.

– Но в море я свалился на самолете, верно?

– Почти. На гидросамолете. А еще точнее, ты нанял «де хэвилэнд бивер». Их берут напрокат все, кому не лень. Пилота звали Вальтерс. Герберт Вальтерс. Ты с ним летал и прежде. Я уехала на восток, в Торонто, по вызову тамошней конторы. Даже не подозревала, что ты улетел, пока не вернулась и не обнаружила записку: «Позвоню в первом же аэропорту». Никто не позвонил… Потом тебя выловили чуть ли не в открытом море, у островов Королевы Шарлотты…

– Над чем же я собирался работать, не припоминаешь?

Китти помотала головой.

– Этого не знает никто, милый. По-видимому, цель путешествия изложили только Герберту Вальтер-су, уже в воздухе. Известно, правда, что ты любопытствовал насчет какого-то крохотного лесного озерка, лежащего в глубине страны. Почему рухнул возле берегов Британской Колумбии – Бог весть. От лесных территорий море отделяется сотней миль. Что на север, что на восток. Я скривился:

– Боюсь, ищейки министерства… как его?

– Министерство транспорта. МИТ, на местном жаргоне. Обязано расследовать все несчастные случаи с летательными аппаратами – от самолета до воздушного шара.

– Да, конечно. Министерство транспорта. Кажется, ребятки остались недовольны мною. Равно как и следователи в штатском из… этой… Канадской королевской конной полиции. Фу-у! КККП… Темноликий субъект присутствовал при первом допросе… виноват, опросе, – и старательно притворялся то ли шкафом, то ли комодом. Не шевельнулся, подлец. Наблюдал и безмолвствовал… Интересно, в чем же меня заподозрили? Убил пилота, изуродовал аэроплан, стукнул себя по башке тяжелым предметом и, моциона ради, поплавал в ледяной воде?

Китти рассмеялась.

– Надеюсь, немедленное тюремное заключение тебе не грозит. Просто кое-кто утверждает, что амнезия пришлась как нельзя кстати, а потому подозрительна.

Осеклась. Опомнилась.

– Ага, подозрительна, – отозвался я.

– Прости, не хотела… В любом случае, как говорят янки, мы здесь не выигрывали. Я потрепал ее по коленке.

– Не сдавайтесь, ваша неотразимость! Давайте выслушаем вдобавок свидетельства нелицеприятные, бескорыстные, отвлеченные… Как я, кстати, умудрился обзавестись канадской невестой? Учитывая собственное американское гражданство и постоянное место жительства в Сиэтле?

Китти улыбнулась.

– По свершении первых деловых встреч ты обнаруживал постоянную склонность шнырять через канадскую государственную границу трижды в месяц, мистер Мэдден. Разумеется: работа звала, чувство долга шевелилось, и так далее… Расстояние равняется, между прочим, жалким ста двадцати милям. Включая платные шоссе и тому подобную чушь.

– Сто двадцать миль – приличный отрезок, – рассудительно заметил я. – Наверное, в Америке было туго с девицами…

Китти быстро поглядела на меня, расхохоталась, умолкла. С минуту мы сосредоточенно созерцали друг друга. Затем девушка склонилась: поцеловать. Лобзание оказалось делом затейливым и нелегким, ибо приступили мы к нему в положении отнюдь не самом подходящем. Воздвигнувшись в состояние, близкое к сидячему, я исхитрился определить Китти поперек собственных коленок и совершить надлежащее губное касание. Удалось. Губы девушки оказались теплыми и послушными. Недавние целомудренные рассуждения полетели к чертям.

По крайности, к ним, к любезным, я и послал свои реплики, имевшие общность с предметами постельными. Заниматься надлежало не раздумьями, а исследованиями, касавшимися дамских округлостей, изгибов и всего прочего, прямо либо косвенно относившегося к делу.

– Поль, прекрати!

Я вздохнул, оставил в покое потревоженный язычок застежки-молнии, отпустил Китти. Оставалось утешаться тем, что, невзирая на погасшую память и приутихшие физиологические реакции, приличествовавшее воздействие вызывало приличествовавшие словеса – коль скоро то и другое можно было в данном разе именовать приличествовавшими. Приличными. Китти поспешно уселась и откинула длинные, каштановые, пушистые пряди со лба долой. Зарумянилась, уподобилась красавице-недотроге (ежели недотрогу можно уравнивать в правах с красавицей).

– Простите, сударыня, – изрек я натянуто. – Но, сдается, тут недавно звучали речи, прямо касавшиеся постелей, изнасилований, полузапретных удовольствий и подобной дребедени. Вероятно, я ослышался. Простите, сударыня, смиренно и клятвенно уверяю: непристойного умысла не было! Не хотел казаться назойливым, ваша светлость!

Китти раздраженно косилась в сторону.

– Не будь ослом! Я просто… Ведь выздоровления пока не заметно, правда? И защелка осталась нараспашку! Что, если войдет сестра милосердия?

– О, боги бессмертные! – изрек я. – Да неужто медицинская сестра способна получить образование и отправлять ежедневные обязанности, не заподозрив, когда и чего ради разнополые особи целуются? Не оскорбляйте врачебную профессию! Фидон!

– Просто… Просто я не люблю… приходить в полный беспорядок, если это… не вызвано истинной потребностью, милый! Понимаешь?

– Разумею.

Она поднялась, оглядела собственную беспорядочную персону, состроила гримаску. Подтянула святотатственно расстегнутую мною «змейку», поправила брюки, одернула джемпер.

– Я… Я вернусь. Непременно. Завтра… – сказала Китти и выпорхнула, подобрав по пути верхние одеяния.

Хмуро и огорченно созерцал я закрывавшуюся дверь. Я чувствовал себя просчитавшимся идиотом. Вдобавок, идиотом, не удовлетворившим естественных, простейших, отнюдь не позорных потребностей. Человек благородный сдержал бы, разумеется, звериные свои позывы, но я человеком благородным не числился. Я состоял пациентом, которому тщательно забинтовали черепную коробку, дабы остатки памяти не улетучились окончательно. Я означался в больничных реестрах как существо беспросветно убогое, пострадавшее умственно и физически, подлежащее всяческой заботе и уходу.

Тем не менее, остатки разумения встревожились.

Изумительная моя невеста заставила всех окружающих без исключения поверить, будто мы не раз и не два переносили и откладывали на грядущий неопределенный день давно обдуманную свадьбу. Кажется даже, не единожды репетировали оную. И все-таки девица вела себя возмутительным образом. Пускай память изменяла мне – и все же простейшая сообразительность подсказывала: двое существ, предположительно забавлявшихся друг с другом на протяжении долгих месяцев, не приходят в растерянность, пытаясь угнездиться перед нежным поцелуем…

Затрезвонил телефон.

Страждущий пациент едва не взвился от неожиданности, но потом резонно рассудил: Китти вызывает больничную палату, обуреваемая угрызениями постельной совести. Я облегченно вздохнул, поднял трубку.

И услыхал мужской голос.

– Хелм? – осведомился голос. Я не мог признать говорящего. Равно как и прозвучавшего слова.

– Хелм? – переспросил я. – Что такое Хелм?

– Это ты, – ехидно сказал голос. И линия смолкла.

## Глава 2

Я медленно положил трубку. Немного посидел, пытаясь опять поставить на ноги маленький, безопасный, уютный, покачнувшийся мир. Больничное существование, в коем не было ничего из ряда вон выходящего – лежи и поправляйся, – устраивало донельзя. Пускай даже наличествовала амнезия. С амнезией можно сжиться. Рано или поздно память вернется. А не вернется – Аллах с нею, никто еще не умирал от потери памяти. Особо сожалеть о ней даже не следовало: подумаешь – бесценная биография! Всесветный фотограф, промышлявший ради блага паскудных журналов! Невовлеченный в бои наблюдатель вьетнамской эпопеи… Пускай истинный мой опыт и превосходил рассказы окружающих многажды – навряд ли в нем наличествовало что-либо, не подлежащее прочному забвению.

Пациент уцелел; это было главным. За мною на совесть ухаживали, я располагал очень славной невестой, готовой разделить страдания; где-то имелся дом, и оставались в небрежении заброшенные дела… Чиновники, правда, задавали вопросы, превосходившие наглостью и дотошностью любые мерки приличия – но это считалось обычной процедурой, положенной после всякой и всяческой воздушной катастрофы. Жаловаться не следовало.

Обычнейший субъект, нарицаемый Полем Мэдденом, по чистому чуду избежал гибели, а сейчас ему надлежало только поправляться и возобновлять бытие с того самого шага, на котором запнулся…

Так оно и было.

До проклятущего звонка.

Теперь же карточный домик рухнул, сметенный несостоявшимся совокуплением и нераспознаваемым голосом в телефонной трубке. Славная невеста оказалась умелой притворщицей. А неблагозвучная фамилия Мэдден подверглась внезапному сомнению.

Глубоко вздохнув, я строго приказал себе не валять взбесившегося дурака. В конце концов, человек, утративший половину разумения, вовсе не являет окружающим выдающийся пример вопиющего здоровья – ни физического, ни душевного. И вполне способен возвести замок ужасов на зыбком песке двух незначащих происшествий. Весьма возможно, что Китти Дэвидсон взаправду и впрямь уродилась привередливой молодой особой, не способной отважно сражаться в постели – тем паче больничной – с оглашенным представителем противоположного пола, ежели наличествует хоть самомалейшая вероятность мимолетного и вполне безобидного постороннего присутствия. Даже с собственным женихом. А по телефону вполне мог позвонить паршивый шутник, вознамерившийся развлечься за счет беспомощного психопата…

Но в Богом забытом госпитале, на Богом забытом Принце Руперте – кто мог измыслить эдакое? И зачем?..

Шестое чувство предупреждало: стерегись. И, черт возьми, не обращай дела шуткой! Возможно, я и приписывал неповинной Китти слишком уж много, но звонок! Звонок! Зачем вызывать простертого страдальца и швыряться загадочными именами, ежели не желаешь извлечь из этого ни малейшей корысти? Бессмысленно. Хелм… Хм… Ничего не значащее словцо. Хелм?.. Холм? Небольшая возвышенность округлой или овальной формы, с пологими склонами и слабо выраженной подошвой? Холмс?.. Великий английский сыщик, сотворенный и от души ненавидимый впоследствии сэром Артуром Конан Дойлом? Или всего-навсего старая добрая скандинавская фамилия, означающая «шлем»? Средневековое черепозащитное приспособление, дожившее доныне? Будь оно при мне в минуту воздушного крушения, память, возможно, и не отлетела бы…

Хелм.

Ежели Хелм – это я (так недвусмысленно сказал голос), то кто же тогда Мэдден?

Невзирая на клятвенные заверения Китти, королевская конная как пить дать навела справки в городе Вашингтоне, округ Колумбия, Соединенные Штаты Америки. Любое несоответствие либо противоречие было бы обнаружено тотчас. Получается, Мэдден имелся в природе. Следовало полагать.

А вдруг наличествовал субъект, именуемый Хелмом, который нанял жилище, учинил в нем фотолабораторию, работал, направо и налево раздаривал визитные карточки, снабженные чужим именем? Если так – то зачем? Если так – то зачем целомудреннейшая Китти Дэвидсон поддерживала маскарад, сыпля неимоверными подробностями касаемо нашей воображаемой предбрачной жизни? Шарахаясь при этом от малейшего поползновения возобновить былые утехи?

Хм1 Хелм… Загадочная личность, упорно считающая себя фотографом Полем Мэдденом. Частный детектив, прилежно следивший за преступниками? Уголовник, бежавший от частного либо правительственного сыска? Шпион? Контрразведчик? Бандюга закоренелый или доблестный страж порядка? В любом случае, загадочный Мэдден (Хелм), похоже, нанял самолет, чтобы добраться до канадской глуши, а очутился едва ли не в открытом океане, за сотни миль от предполагаемой цели без аэроплана, без пилота, без памяти… Потом вынырнула, и весьма кстати – привлекательная молодая особа и назвала этого паяца своим благоверным, суженым, богоданным… Тьфу! Такого и в кретиноскопе не показывают, напомнил я себе. Строишь паскудную мыльную оперу на голом, по сути, месте. Лишь оттого, что сдержанная леди не уступила твоим скотским и достомерзостным вожделениям…

Голова начинала болеть. Я потянулся к лежащей в изголовье газете и буквально силой исторг из черепной коробки неподобающие раздумья. Лечащий психиатр заметил ранее, что я не должен предаваться мыслям тревожным, тем паче мятежным… Ха!

Газетенка уведомляла: проливные дожди затянутся. Слава Тебе, Господи, признали: в этом глухом уголке Вселенной и впрямь не стоит засуха… Близ Ванкувера затопило несколько магистральных шоссе. Начисто смыло небольшой городок… А вот и главное угощение дня:

«ВЗРЫВ НА ПАРОМЕ: ТРИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ЖЕРТВЫ. Среди погибших – руководитель Reformo…»

Н-да. Но следовало благодарить хотя бы за что-то, способное развлечь и развеять невеселые мысли. Я тщательно прочитал заметку. Сдавалось, мину замедленного действия оставили в багажнике старенького форда, перевозившегося на автомобильной палубе. Часовой механизм отладили так, чтобы рвануло ровно пятьдесят миль спустя после отплытия, когда паром, пересекший пролив, причалит в гавани с непроизносимым для цивилизованного человека индейским названием. По счастью, форд запарковали при погрузке ближе к форштевню, отнюдь не в уязвимой середине битком набитого судна. Гром грянул, но большинство пассажиров находилось в это время на верхних палубах, не успев разгнездиться по своим, стоявшим внизу колымагам. Но даже при этом полтора десятка человек пострадали, а трое отправились к праотцам. Среди этих невезучих оказался известный канадский политик, имя которого не говорило мне ровным счетом ничего. Бедолага обосновался в автомобильном салоне, готовя предвыборную речь и справедливо желая относительной тишины. Звали era Эндрью Мак-Нэр, и верховодил он Движением реформы (что бы сие ни означало), известным среди репортерских межеумков как Reformo.

Быстрые и сноровистые действия экипажа помогли совладать с огнем. Капитан исхитрился ошвартовать искалеченное корыто у надлежащего пирса, чем изрядно облегчил работу пожарным командам. Пассажирам помогли сойти на причал быстро и без потерь. Полиция, как водится, чуток запоздала. В сумятице и спешке немало субъектов успели убраться с глаз долой прежде, нежели порт оцепили. Среди бежавших, безусловно, обретались люди, загнавшие минированную машину на паром. По-видимому, франкоязычные конфедераты…

Далее описывался понесенный кораблем ущерб. Даже мысль о том, что бомбу могли подложить личные враги Мак-Нэра, признали невероятной. Ибо в одном из паромных сортиров (или гальюнов?) – газета, к сожалению, не уточнила: мужском или дамском, – обнаружился напиленный на стену посредством аэрозольного баллончика символ. Три буквы. ПНП. Сиречь, знаменитая террористическая банда. Газета упоминала, что в точности такая же аббревиатура обнаружилась в уборной сан-францисского аэропорта Ла-Гуардиа год назад. Непосредственно перед этим погибло семеро. Бомбу подложили в заде ожидания. С той же самой шайкой связывали железнодорожный взрыв, приключившийся в Торонто, и еще несколько меньших злодейств. Разумеется, не утверждалось, будто ПНП несет полную и всеобъемлющую ответственность в каждом из упомянутых случаев, но…

В дверь палаты постучали. Сестры милосердия в прочий больничный персонал имеют милейшую привычку врываться без предупреждения. Стало быть, посетитель.

Я помедлил. Никто не объявился. Постучали снова. Я глубоко вздохнул. То ли королевская конная прискакала допрашивать, то ли, чего доброго. Министерство транспорта зашевелилось…

– Войдите, – процедил я.

Посетительница – миниатюрная девушка – в конной полиции, безусловно, служить не могла: туда принимают лишь огромных, атлетически сложенных орясин мужского пола. И на следователя из числа знакомых не смахивала. Кажется, я вообще не видал этого раскосого личика прежде.

– Здравствуй, Поль, – промолвила незнакомка. Видимо, я все-таки ошибся.

## Глава 3

Вступила она в палату весьма робко и нерешительно. Маленькая, хрупкая, с густыми, черными, коротко стриженными волосами. Тонкие черты, очень красивые на восточный лад. "Что же,-•подумал я, – надлежит согласиться: у мистера Мэддена вовсе не плохой вкус. Существовал этот субъект в действительности, нет ли, девиц он выбирал с полным знанием дела.

А может, их высматривала загадочная личность, неведомая величина по имени Хелм".

На девушке был надет очень изящный, тщательно скроенный, ладно пошитый и пригнанный костюм из плотного твида. С юбкой, а не с брюками. Редкостный по нынешним временам вид пары стройных, не сокрытых штанинами ножек едва не поверг меня, ослабленного недугом, в сердечный приступ. Незнакомка натянула поверх туфель небольшие пластиковые калошки, дабы не угробить обувь, шлепая по лужам; облачилась в красный плащ, а через плечо перекинула кожаный ремень внушительной сумки.

Пора было и мне испровещиться хоть единым словом.

– Приветствую, – молвил я. Девушка остановилась подле кровати, поглядела на газету в моих руках.

– Не ужас ли? – осведомилась она. – Этот жуткий взрыв на пароме. Я все прочитала, пока летела сюда из Ванкувера. Сопровождала пилота и груз.

– Ужас, – ответил я.

Два-три мгновения гостья рассматривала меня сверху вниз.

– Прости, не собираюсь навязываться, Поль. Ты когда-то недвусмысленно сообщил, что думаешь о липучках и как не выносишь приставучих. Я отнюдь не собираюсь… Ладно, забудь. Но просто на душе было скверно при мысли, что ты, возможно, лежишь раненый и… гадаешь: а не винит ли тебя Северная авиационная в несчастье, которое постигло Герба?

Она запнулась. Я безмолвствовал. Девушка проворно продолжила с чуть различимым китайским акцентом:

– Об этом и речи нет! Конечно, машину Герба нанял ты – но ведь летать было его куском хлеба! Уверяю: с твоей стороны было даже весьма любезно по-прежнему являться именно в нашу компанию, когда самолет требовался… являться… невзирая ни на что. И ни малейшей вины за тобою не числят. В конце концов, ты понятия не имеешь, как управлять аэропланом; и помочь Гербу, если стряслась беда в воздухе, просто не мог… Утверждают, будто ты все дочиста позабыл. Говорят, подобное сплошь и рядом случается после катастроф. И не нужно каяться, мучиться, выздоровление задерживать лишь оттого, что оказался бессилен в критическую минуту. Даже если… даже если мы теперь не слишком нежные друзья… в любом случае мне следует рассуждать справедливо и с умом… утешить.

– Да, – сказал я. – Справедливость – это чудесно. Еще с минуту гостья изучала меня со странным выражением на лице.

– Вот и все. Пора поспешить или на рейс опоздаю и завязну здесь. Я… конечно, я страшно тоскую по Гербу, но и за тебя очень рада. Рада, что ты уцелел и даже не очень пострадал. Поправляйся, Поль.

Она повернулась и направилась к выходу из палаты.

– Прошу прощения, – окликнул я. Девушка задержалась и неохотно повернула голову:

– Пожалуйста! Мы уже все до последнего словечка высказали друг другу несколько месяцев назад. Я попросту исполнила долг участия и милосердия. Не вынуждай сожалеть о…

– Как ваше имя? – полюбопытствовал я.

* * *

Довольно долго она стояла, точно громом пораженная. Нескончаемый ливень упорно барабанил по стеклам в наступившей гробовой тишине. Потом в больничном коридоре послышались шаги. Девушка вышла из оцепенения.

– Это всерьез? – раздался тихий голос.

– Мне сообщили, что я – Поль Мэдден, который помолвлен и вскоре должен жениться на прелестной девице, именуемой Кэтрин Дэвидсон. А вот о вас ни словечка не произнесли.

– Неудивительно, – с горечью ответила незнакомка, – ежели сведениями снабжала сама суженая. Я промолчал, и китаянка продолжила:

– Врачи, конечно, предупредили, что ты начисто позабыл обо всем, касавшемся катастрофы, и многого не помнишь о себе самом, но… до такой степени?..

Когда она осеклась и умолкла, я неторопливо произнес:

– Как заметно сразу, я не забыл английского языка. И по-испански припоминаю словцо-другое. Кажется, был чуток знаком с несколькими иными наречиями. Помню итог умножения двух на два. Способен разговаривать об американской революции либо гражданской войне, известной также как война между штатами. Знаю о парочке мировых войн, и о заварухе в Корее слыхивал. Даже представляю, в общих чертах, неприятность, приключившуюся во Вьетнаме, однако не знаю ни малейших подробностей, невзирая на то, что предположительно прошел с фотокамерой и блокнотом в руках едва ли не всю кампанию. Могу описать города Нью-Йорк, Сиэтл и Ванкувер, Британская Колумбия. Но себя в этих местах не представляю – разумеешь? Не постигаю, когда и при каких обстоятельствах бывал там, ежели бывал вообще. Не знаю, чем занимался, с кем водил дружбу или заводил шашни… виноват, амуры крутил. Понимаешь?

Девушка тихо сказала:

– Мог бы сразу пояснить и не забавляться моей клоунадой! Я, получается, просто паясничала!

Непостижимым образом, в устах китаянки фраза прозвучала ужасно – только не спрашивайте, почему: понятия не имею сам.

– Прости, не прерывал намеренно… Ты могла ненароком сообщить нечто, способное полностью оживить здравое мое соображение. Вызвать внезапный и неудержимый поток воспоминаний.

– И? Сообщила? Я помотал головой:

– Ничегошеньки. Фишка остается на первом поле. А мгновение спустя прибавил:

– Любые сведения будут неоценимыми. Даже если выставят меня в совсем неприглядном свете.

Гостья нахмурилась, точно пыталась понять: измываюсь я или говорю всерьез. Ну что ж, к этому надлежало привыкать. Многие люди отчего-то весьма цинично смотрят на больных амнезией.

– Хорошо, – выдохнула девушка наконец. – Возможно, ты просто издеваешься, Поль, но все равно: согласна.

Сделав короткую паузу, она, казалось, привела мысли в порядок, а затем посыпала сухими, очень деловитыми фразами:

– Разреши представиться: Салли Вонг. Работаю в Северной авиационной компании. Сижу за главной конторкой в главной билетной кассе. Повстречались мы примерно шесть месяцев назад, кажется, сразу после того, как ты прибыл в Сиэтл. Фотографировать местный птичий заповедник. Потом нанял один из легких гидросамолетов, отправился на труднодоступное северное озеро и несколько дней снимал редкие породы уток. Или водяных крыс, не уверена. С пилотом, Гербертом Вальтерсом, подружился. И впоследствии путешествовал исключительно в его обществе. Герб и я… встречались в то время. Герб любил меня, да тут возник фоторепортер Мэдден… и я… увлеклась тобою…

Салли Вонг перевела дыхание, сделала беспомощный жест.

– Остальное, быть может, восстановишь сам?.. Некоторое время все шло… замечательно. Только тебе встретилась девица, работавшая для того же издания, над той же темой. Вдобавок я начала… принимать наши отношения чересчур серьезно. И, как выражаются нынешние подростки, достала приятеля. По счастью, верный, ласковый и любящий Герб терпеливо ждал, покуда несчастная дурочка опомнится…

Маленькие хрупкие плечи под твидовым жакетом вздернулись и опустились.

– Вот и все, господин Амнезикус. Полегчало? Если нет – возьмусь врачевать ваши мозги дальше. Ведь фамилия Вонг олицетворяет человеколюбие и стремление пособить нуждающемуся.

Девушка резко повернулась и бросилась к двери.

– Мисс Вонг!

Поелику я вообще не припоминал нежданную гостью, то и права обращаться к ней «Салли» за собою не чувствовал. Даже если когда-то и числился возлюбленным.

– Да? – сказала она, поворачивая бронзовую ручку.

– Спасибо.

Она бросила в мою сторону быстрый взгляд, и я с изумлением убедился: глаза девушки набухают слезами. Дверь отворилась и захлопнулась. Мисс Вонг исчезла. Чуть погодя я выбрался из постели.

Ноги повиновались весьма неохотно и все-таки больше не подламывались под весом тела. В конце концов, страдалец Мэдден уже несколько дней совершал великое пешее путешествие в больничный сортир самостоятельно. Я приблизился к зеркалу. Узрел высоченного тощего субъекта, облаченного измятой пижамой, украшенного аккуратным белым бинтом вкруг чела. Парень – Мэдден, Хелм, или как там его еще звали – на неотразимого дамского угодника отнюдь не смахивал. Впрочем, кто постигнет женскую природу?

Той ночью мне приснилось детство. Я вздрогнул, подскочил, уселся на больничной койке, в кромешной темноте и внезапно осознал, что видение было настоящим, чистейшей воды воспоминанием. По крайней мере, так я полагал, хотя образы уже начинали расплываться, рассеиваться и таять. Я пытался вызвать их назад, освежить, исследовать. Эти попытки отправили меня обратно в забытье…

* * *

Врача звали доктором Лилиенталем. Имени я так и не узнал, ибо отношения между нами возникли натянутые, хотя и вежливые.

Я заявил, что чувствую себя лучше, и это было правдой. Рассказал о полночных снах, а о загадочном телефонном звонке умолчал. Передо мною сидел целитель, не следователь.

– М-да, – отозвался Лилиенталь, – отмечается известный прогресс. Но вы испытали очень тяжкую физическую и душевную перегрузку; подсознание, по-видимому, всячески старается оберечь потрясенный рассудок. И, подобно множеству самозваных спасителей, излишне усердствует.

Лилиенталь поколебался.

– Если не возражаете, мистер Мэдден, давайте немного покопаемся и разберемся. Мы по мере возможного дозволяли выздоровлению продвигаться своим чередом, покуда к вам не вернутся утраченные силы, но коль скоро доктор Де-Лонг признал вас относительно окрепшим, попробуем слегка направлять природу. Будьте любезны, изложите происшествие, которое видели во сне. Детское… гм! – воспоминание. С чем оно было связано?

– С охотой. Мы охотились на диких голубей – отец и я.

Лилиенталя даже малость передернуло:

– На голубей? Я ухмыльнулся:

– Точнее, на горлинок. Оставьте, док! Не твердите безмозглому сельскому парню о символе мира и надежде передового человечества…

Кажется, что-то потихоньку всплывало на поверхность и начинало копошиться среди мозговых извилин. До сей минуты я и не подозревал, будто вырос на ферме. И слабенький, чуть слышный голосок подсказывал: вы называли ферму «ранчо». Я продолжил:

– Это лучшая и вкуснейшая дичь на всем американском континенте – от Гудзонова залива до мыса Горн. И куда подевалась профессиональная этика? Если бы я сознался в осложненном гомосексуализме либо заурядном кровосмешении, вы просто кивали бы с надлежащим пониманием и равнодушием. Но пациент упоминает об охоте на разрешенную к отстрелу птицу, об охоте в должный сезон – и вы глядите так, словно я родной матери перерезал глотку затупившимся ножом.

Лилиенталь вознамерился было оскорбиться, подумал – и расхохотался:

– Touche[1], мистер Мэдден! Возможно, в глубине души я остаюсь безмозглым городским лоботрясом! Давайте, продолжайте повесть об отстреле горлиц!

– Во сне рядом с нами бежала собака, – сообщил я неторопливо. Прикрыл веки, вновь увидел картину ясно и отчетливо, ощутил на лице полдневные солнечные лучи, почувствовал скрипящий на зубах песок южных пустошей.

– Большой курцхаар по имени Бэк. В те дни порода была в Штатах почти неизвестна, старину Бэка ввезли прямиком из Европы —зажиточные фермеры, товарищи моего отца. Главу семьи в малом времени хватил сердечный приступ и пса подарили нам: как выразились владельцы, для того чтобы отличный пойнтер достался знатоку, а не угодил к охотнику-неумехе. Я открыл глаза.

– Извините, мысли начинают блуждать…

– Вот и великолепно, блуждайте мыслями и говорите!

– Пойнтеров, разумеется, не применяют при голубиной охоте, голуби – не куропатки и не фазаны… Вам интересно?

– Просто излагайте.

– Но Бэк рыскал в зарослях и приносил нам подстреленных птиц. Подбитого голубя можно искать до скончания веков, а отец не выносил убивать без толку… В тот вечер мы изрядно задержались, потому что целый час шастали среди кустарника, высматривая последнюю мою добычу. Пес буквально язык вывалил и все-таки обнаружил горлицу…

Я осекся. Ибо явственно увидел себя и отца, выбирающимися из старенького пикапа, остановившегося подле ранчо. Бэк выпрыгнул первым, пока хозяева собирали оружие, патронташи и убитую дичь. Отец направился к воротам, чтобы распахнуть их и дать мне проехать. Шел он медленно и с достоинством.

«Хороший был выстрел, твой последний, Мэттью, и охота задалась на славу. Но только завтра будем иметь подыскивать иное место – иначе голуби всполошатся и вынудятся улететь оттуда навсегда».

Говорил он с явным скандинавским акцентом. И фразы свои строил на довольно чуждый английскому лад.

«Покорми теперь собаку, а голуби станут мною быть ощипываемы».

Лежа на больничной койке, я видел отца точно живого: крупный мужчина, в потрепанной стэтсоновской шляпе, запыленном комбинезоне, со старым двенадцатикалиберным винчестером в руках. Я видел также двустворчатые, ворота ранчо и рядом – столб, на котором красовался почтовый ящик. Адрес, выведенный крупными буквами, был различим издалека:

4-Е ПОЧТ. ОТД., ЯЩ. 75, КАРЛ М. ХЕЛМ

Хелм. Мэттью Хелм. Сын Карла и Эрики Хелмов. Как и уведомил ехидный голос в телефонной трубке. Мэттью Хелм, он же Поль Мэдден. Род занятий первого оставался загадкой, второй числился вольным художником, журнальным фотографом… Чего ради затевался подобный маскарад?

Но последующие годы жизни, где надлежало искать ответ, по-прежнему тонули в забвении, в забвении… Впрочем, не полностью…

## Глава 4

Кто-то обращался ко мне. Я возвратился через долгие годы и несчетные мили из выжженных солнцем юго-восточных краев, из далекого детства – в стерильную больничную палату на канадском севере. Монотонный дождь упорно колотил о безукоризненно прозрачные стекла.

– Простите, доктор?..

– Вам дурно, мистер Мэдден?

– Отнюдь нет.

Приспело время соблюдать осторожность. Предельную. Ибо я в точности определил, что живу под чужим именем уже по крайности шесть месяцев, а в открытое море, как известно, угодил после непонятной воздушной катастрофы. Оба обстоятельства могли оказаться чистейшим совпадением, однако полагаться на это не следовало. Следовало тотчас прекратить откровенные беседы с кем угодно. Лишь самое необходимое, ровно столько, сколько надобно, чтобы врачи и неведомые знакомцы ничего не заподозрили.

– Сдается, мне было тринадцать или четырнадцать… Потом, если не ошибаюсь, вылетел вон из колледжа за остервенелую драку с оравой старшеклассников, пытавшихся припугнуть сопливца… Я осклабился:

– Наверное, считался неисправимым задирой. Оказался в иной школе; окончил ее. Родители чуть ли не в одночасье умерли сразу после этого. Я пристроился работать фотографом в одной из газет Санта-Фе. Столица штата Новая Мексика… Потом сделался местной репортерской знаменитостью… Да, кажется, все происходило в Новой Мексике. А затем…

Внезапно я умолк. Воспоминания лились потоком – и он иссяк. Полностью.

– Продолжайте.

– Увы, – ответил я. – Память передала телеграмму и поставила последнее «тчк». Работал в газете… Больше не всплывает ничего. Еще Альбукерке… Но куда я уехал оттуда?

– Понимаю, – произнес Лилиенталь. Задумчиво насупился, мгновение-другое созерцал меня без единого слова. Неожиданно встал, приблизился к окну и заговорил, обращаясь к серому канадскому ливню:

– Мистер Мэдден!

–Да?

– Я склонен выписать вас. Доктор Де-Лонг заверяет, что физически вы поправляетесь великолепно и нужды в стационарном излечении больше нет. Касаемо душевного здоровья, не думаю, что мы способны помочь вам еще чем-либо. Черепные трещины отсутствуют. Сотрясение мозга не вызвало ничего, помимо временных и совершенно естественных расстройств, которые миновали бесследно. Опасность гематомы – внутреннего кровоизлияния – тоже позади. Что до вашей памяти, полагаю, вы вполне можете управиться с возникшими неудобствами самостоятельно. Если память возвратится – прекрасно. Если нет – я уже говорил: большинство пациентов легко приспосабливаются к потере воспоминаний. Страдают лишь друзья и родные.

После короткой заминки врач развернулся и пристально посмотрел на меня.

– Впрочем, коль скоро вы убеждены, что сумеете выслушать без волнения, либо, того хуже, ошеломления, охотно снабжу вас перед выпиской всеми добавочными сведениями, которыми способен снабдить.

– Какими сведениями? – полюбопытствовал я. – Не дразните, доктор.

Лилиенталь осторожно ответил:

– Мы располагаем довольно занимательной и не совсем обычной информацией. Тревожащей, осмелюсь добавить.

По недоверчивому, испытующему взгляду Лилиенталя я внезапно догадался: невзирая на медицинское образование и обширный опыт, лекарь верит в мою амнезию ничуть не больше всех остальных. Дожидается непроизвольного беспокойства, ищет его признаки на лице больного.

Ухмыльнувшись, я промолвил:

– Падать в обморок – так уж лучше здесь, посреди лазарета.

Лилиенталь кисло улыбнулся в ответ.

– Отлично, мистер Мэдден. Попытайтесь припомнить на досуге, при каких обстоятельствах вы заработали три недавних пулевых ранения в правое плечо. Стрельбу вели из автомата, приблизительно два года назад.

Не скажу, будто не приметил шрамов и не удивлялся быстро проходившей ноющей боли по утрам. Просто не придавал ни тому, ни другому особого значения. Может быть, подсознательно избегал размышлений. Доктор Лилиенталь не зря полагал человеческую психику весьма любопытным предметом…

– Вы уверены?

– Вполне. У доктора Де-Лонга обширнейший опыт в полевой хирургии. Он готов побиться об заклад на любые деньги, что пули выпущены из девятимиллиметрового пистолета-пулемета. Две прошли навылет, но третью привелось извлекать. Разумеется, и обычные пистолеты имеют калибр девять миллиметров, однако, по мнению Де-Лонга, именно скорострельному пистолету-пулемету присуща подобная сосредоточенность боя на близком расстоянии. Ружье или охотничья винтовка исключаются: три патрона повышенной мощи попросту снесли бы вам плечо.

– Простите, но по уверениям невесты, я провел три года во Вьетнаме, служил военным корреспондентом…

– Разумеется, мистер Мэдден, разумеется. Я сощурился:

– У вас довольно-таки неубедительная манера соглашаться с пациентом, доктор Лилиенталь.

– Вы довольно-таки неубедительный пациент, мистер Мэдден.

– Будьте любезны объясниться.

Он ухватил стул, развернул его и уселся верхом, положив руки на спинку, сосредоточенно уставясь в мои глаза.

– Скажем так. Вы и впрямь ощущаете себя мирным, безобидным фотографом, посвятившим последние годы работы исключительно пташкам и зверюшкам? Я хмыкнул:

– В настоящую минуту ваш покорный слуга безобиден аки агнец. Но спрашивать, кем именно себя чувствует, бесполезно: сам не знаю. Пока. Пожалуйста, продолжайте.

– Продолжаю. Для мирного репортера вы располагаете чересчур уж богатой и впечатляющей коллекцией шрамов, природа которых не подлежит сомнению. Так заключил доктор Де-Лонг. Даже для репортера, сознательно искавшего переделок и передряг. Многовато. И прелюбопытнейшая подробность: почти все они полустерты умелым хирургическим вмешательством, пластическими операциями. Словно кто-то заботился, чтобы прилюдно скинув рубаху, вы не привлекли к себе излишнего внимания окружающих. Не вызвали ненужных толков.

– А-а-а! – Я искренне расхохотался: – То-то олухи из королевской конной изучали меня вместе с местными эскулапами! Де-Лонг должным образом уведомил власти? Да?

Лилиенталь казался немного смущенным.

– По правде говоря, да. Профессиональный долг велит сохранять врачебную тайну, однако существует еще и гражданский долг. Мы никак не могли быть уверены, что найденные при вас документы не подложны. Или не похищены.

– Значит, решили, будто из хляби морской выуди ли головореза, гангстера, наемника, израненного при совершении загадочных и совершенно омерзительных действий?

Я расхохотался опять.

– Но ведь Китти Дэвидсон определенно сказала: это Поль Мэдден, мой жених!.. О, понимаю: преступный сговор, черный умысел… Как это называется? Поддерживать легенду? Правильно, доктор? Лилиенталь засопел.

– Признаю: исследованию подвергались даже самые мелодраматические теории, хотя королевская конная полиция быстро установила, что личность мисс Дэвидсон, равно как и ее репутация не вызывают сомнений.

Гораздо тяжелее оказалось получить сведения о вас, ибо вы подданный другой страны…

– И?

– Ив конце концов из Вашингтона прибыл ответ.

– Господин Лилиенталь, я сгораю от нетерпения! Скоро воспламенюсь на ваших глазах! Выкладывайте!

– Отпечатки ваших пальцев безусловно совпадают с отпечатками, принадлежащими Полю Горацию Мэддену, добропорядочному репортеру, никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах не нарушавшему законов.

Я вздохнул с невыразимым облегчением – отчасти искренним.

– Н-да, будь иначе, у двери наверняка сшивался бы полицейский охранник. Правильно? Теперь вернемся к моим очаровательным шрамам. С какой стати они смущают вас?

– Принято думать, что мистера Мэддена изрешетили во Вьетнаме, после чего мистер Мэдден выздоровел и занялся более безопасной работой, фотографируя животный и птичий мир.

Воспоследовало молчание. Покорный слуга нахмурился.

– Но если есть разумное объяснение, чем вы смущены, доктор? Что вас грызет?

– Грызет?

Пришел черед нахмуриться Лилиенталю, но врач овладел собою и рассмеялся.

– О, конечно! Грызет… Он опять заговорил серьезно и сосредоточенно:

– Мой гражданский долг исполнен, мистер Мэдден. Пора вспомнить о долге врачебном. Добрый совет лекаря пациенту: не теряйте ни сил, ни времени, пытаясь припомнить нечто, никогда не случавшееся. Но и официальным источникам не верьте всецело.

– Сказкам о Вьетнаме? – осведомился я с небольшой расстановкой. – Балладам о героическом фоторепортере, бросавшемся под обстрел, дабы сделать неповторимые снимки?

– В точности так. Шрамы ваши оставлены оружием холодным и огнестрельным, пулями самых разнообразных калибров. Подобное количество ран попросту невозможно получить в течение одной неудачной стычки. Доктор Де-Лонг до хрипоты твердил об этом полицейским, но вы представляете, как склонны внимать блюстители порядка утверждениям, которые усложняют задачу и обременяют следователей…

Поднявшись, Лилиенталь сухо сказал:

– Насколько разумею, вы вполне готовы к выписке из больницы, мистер Мэдден. Всего хорошего.

– Доктор, – молвил я, – вы, кажется, чем-то изрядно взбешены. Чем же, если не секрет? Поколебавшись, Лилиенталь ответил:

– Сами знаете.

– Пожалуй. Считаете меня лжецом, но полностью увериться в этом не способны. Угадал?

Не проронив ни слова, Лилиенталь помялся. Потом решительно произнес:

– Да. Но, к сожалению, вы правы: полностью удостовериться не в силах.

– Даю честное слово, – сказал я, – сколь бы отвратительным лжецом ни был ваш покорный слуга в забытом прошлом, нынешняя потеря памяти меня постигла доподлинно и неподдельно.

Лилиенталь снова поколебался.

– Желаю удачи, мистер Мэдден. На сей раз голос прозвучал несколько теплее и дружелюбнее.

## Глава 5

До парадной больничной двери меня докатили в кресле на колесах, а дальше предоставили собственной судьбе – и попечению Китти, у которой, сдавалось, наличествовало чрезвычайно сильное стремление заботиться о ближнем. Она участливо довела меня до такси, а такси доставило нас обоих в аэропорт после короткой водной переправы на маленьком пароме, предназначавшемся исключительно для перевозки автомобилей. В этом холмистом и овражистом краю не было, видать, ни единого достаточно ровного и обширного места, чтобы соорудить взлетную полосу, и посему аэропорт Принца Руперта располагался на острове, лежавшем по другую сторону пролива.

Самолет был внушительным реактивным лайнером, чье просторное нутро вмещало многие десятки весьма комфортабельных кресел: прямо исполинский междугородный автобус – только летучий. Мы взлетели по расписанию и взяли курс на юг. Слева по курсу виднелись венчанные снежными шапками горы. Под нами простиралась влажная зеленая шерсть беспредельных лесов. Направо, к западу, полускрытый туманами, обозначался лабиринт островов и скалистых проток, напомнивших мне о Скандинавии – либо скандинавских пейзажах, виденных на фото или на холстах. Впрочем, нынче можно увидеть почти все на свете по цветному телевизору… кретино… скопу?..

Я просто отметил, что утесистый, поросший сосняком и ельником архипелаг очень смахивает на совсем иную страну.

Хотя, пожалуй, над похожей, коль скоро не той же самой, местностью довелось лететь недели две назад, в обществе покойного Герберта Вальтерса, но об этом злополучном путешествии ничего припомнить не удавалось. Двигатели ревели, мы неслись вперед, и я испытывал странное, не слишком неприятное предвкушение. Нет, не надежду, что погребенная в глубинах мозга память внезапно вернется нежданным подарком свыше. Я и так уже получил от подсознания все, что можно было. О прочем доведется гадать, остальное следует восстанавливать самому. К лешему нелюбезные умственные службы! Их добром просили, честью уговаривали! Обойдемся и собственными силами! Мне, можно сказать, бросили вызов. Уважающий себя субъект обязан управляться с настоящим, не рассчитывая на подмогу из прошлого. Ежели это, черт побери, по плечу новорожденному младенцу, я не намерен оказаться хуже малыша!

– Кстати, – спохватился я, поворачиваясь к спутнице, – а куда мы направляемся? В Сиэтл? Китти рассмеялась, пожала мое запястье.

– Нет, милый, не к тебе, а ко мне домой. Прямиком в Ванкувер.

– Похищение человека, – ухмыльнулся покорный слуга. – Если не путаю, карается смертной казнью.

– Но ты ведь не против, дорогой? Бывал у меня прежде, побываешь сызнова. По крайней мере, несколько дней тебе нужен покой и соответствующий уход.

– Конечно, – сказал я. – А ты хорошо готовишь?

– Не беспокойся. Раньше одобрял, и теперь не разочаруешься.

Я и не беспокоился ни о чем, ломимо самой сидевшей рядом девушки. Не шибко она соответствовала образу умной журналистки и уступчивой любовницы – тем паче, любовницы, надеявшейся в урочный час обратиться женой.

Еще доводилось призадуматься о навестившей меня китаянке, чье имя Китти не упомянула вообще ни разу. Китаянка тоже вела себя не самым естественным образом. Ее народ злопамятен отнюдь не меньше любого другого – даже, наверное, чуточку больше. И все-таки бывшая подружка, жестоко мною оскорбленная дщерь мстительного Востока, пролетела пят сотен миль, дабы утешить страждущего изменника и снять с его подлой души тяжелое бремя.

Так она уверяла.

Рассуждать в подобном ключе было, безусловно, вопиющей гнусностью – но бедный, оглушенный, беспамятный мозг не мог отделаться от навязчивой мысли, что, вернее всего, девица проведала о моей амнезии и примчалась проверить, какие сведения мистер Мэдден способен восстановить в извилинах, а какие нет. Это наталкивало на законный вопрос: а на кой ляд Салли Вонг понадобилось наличие моих воспоминаний или отсутствие оных? Да, она служила в компании, предоставившей самолет и пилота. Сказала, будто амурничала с Гербертом Вальтерсом. Только ежели призадуматься по-настоящему, следовало признать любопытный факт: ни малейшего свидетельства, что Герби Вальтерс действительно погиб, не обнаруживалось. А единственной достоверно зарегистрированной жертвой катастрофы был я сам. Рассматривая события под этим углом зрения, который, кажется, никому иному и в голову не пришел, я обнаружил уйму преинтересных возможностей, каждая из коих определенно грозила моему здоровью и благополучию.

Я решил вернуться к отправной точке своих рассуждений, сиречь, к беседе с доктором Лилиенталем, поведавшим: когда Вашингтон запросили об отпечатках моих пальцев, соответствующие ведомства вполне официально сообщили, что отпечатки принадлежат П. Мэддену. А одной из немногих автобиографических подробностей, известных П. Мэддену, наверняка была следующая: он родился и рос в качестве М. Хелма.

Вдруг в позабытом прошлом этот мистер Хелм по неизвестному – всего скорее, преступному – поводу переменил имя? Да так переменил, что ни в единой правительственной картотеке не сохранилось ничего, кроме новых данных о новоявленном Поле Мэддене?

Фу! Неосуществимо. И немыслимо. И невозможно для заметающего следы одиночки. Несколько лет я служил газетным репортером. Водил автомашину. Платил налоги. Должны были, обязаны были наличествовать груды записей, касавшихся Мэттью Хелма, юного фотографа. Не имея понятия, брали у меня когда-нибудь отпечатки пальцев или нет, я все же резонно рассудил: при подобном роде занятий хоть однажды, а требовалось разрешение властей, удостоверение, пропуск – ибо Новая Мексика буквально кишит секретными объектами. Отпечатки пальцев Мэттью Хелма безусловно покоились в архивах, вместе с прочими сведениями о его персоне.

Также нельзя было не учитывать высокую вероятность того, что Мэттью Хелм служил в армии; хотя ничего подобного я не припоминал. Короче, все десять отпечатков, с их узорами, завитками и петлями, наверняка и несомненно хранились где-то под ярлыком «Хелм». Но вашингтонский компьютер невозмутимо изрыгнул «Мэдден»…

Оставался единственный разумный вывод.

Я не был заметавшим следы одиночкой. Некто весьма влиятельный и высокопоставленный велел тщательно перепрограммировать электронный мозг, дабы тот указывал на Мэддена, если нажимают кнопку «Хелм».

Отлично. Положение чуток прояснялось. Пожалуй, этот же некто обосновал меня в Сиэтле, снабдив нужными визитными карточками, жилищем, фотокамерами, лабораторией и прочими неотъемлемо сопутствующими прелестями. Создал несуществовавший ранее образ. Легенду.

А задавать себе эдакие труды, производить на свет Божий репортера Мэддена, специализировавшегося на снимках живой природы, могли только затем, чтобы парень спокойно выполнил важное секретное задание… Вопрос: какое именно?

Я скривился. Тут оставалось лишь строить догадки.

До чего же странно, если пораскинуть мозгами…

Лежал спокойнехонько в чистой уютной больнице; предстояла еще, по крайности, неделя тщательного лечения у квалифицированных докторов, которые лишь улыбались и плечами пожимали, когда я спрашивал о сроке выписки… Вдруг – бац! – необъяснимый телефонный звонок, непонятные посетители, непостижимые признания. И врачи начинают лезть вон из кожи, стремясь поскорее избавиться от вашего покорного…

Что приключилось?

Кажется, ничего особенного.

Кто-то, правда, взял и взорвал канадский паром…

* * *

– Смотри! – воскликнула Китти. – Мы почти прибыли!

Ванкувер оказался живописным городом, обрамлявшим огромную морскую бухту и, в свой черед, обрамленный белой горной грядой. Аэропорт располагался в равнинной дельте реки Фрэзера, к югу от города, на весьма приличном расстоянии. Поскольку дожидаться, покуда вывезут багаж, было незачем – я прилетел с маленькой дорожной сумкой, где покоились лишь пижама да зубная щетка, а у Китти наличествовал крохотный чемоданчик, отлично умещавшийся меж сиденьями, – такси подкатило тотчас и помчало нас обоих прочь.

– В гостиницу «Ванкувер», пожалуйста, – велела Китти водителю и тесно прижалась ко мне, положив на колени коричневый кожаный ридикюль. Покосилась, пояснила:

– Пересядем в мой автомобиль. Не хотелось бросать малыша на аэродромной стоянке; загнала в гараж гостиницы, уплатила, попросила приглядеть. А к самолету приехала на гостиничном лимузине.

Улицы были влажны после недавнего ливня, однако для разнообразия сквозь тучи пробилось яркое солнце. Ехать пришлось долго, минуя многочисленные длинные мосты. Наступил ясный, погожий день, и все мои предшествовавшие умозаключения показались чистейшей воды бредом. В конце концов, я просто бедолага с не вполне выздоровевшей головой, которая почти не припоминает прошлого. К чему валять вопиющего дурака? Измышлять загадочную вашингтонскую личность, маяться манией величия, связывая поспешную и нелюбезную выписку с окаянным взрывом подло заложенной бомбы?..

Китти положила на мое предплечье мягкую ладонь:

– Опять задумываешься над ненужным? – упрекнула она. – Сию минуту прекрати. Забудь об утраченных воспоминаниях! Лучше обмозгуй меню сегодняшнего обеда. Могу соорудить великолепное филе горного лосося и еще припасла бутылочку того дивного австралийского вина, из тех, что ты привозил в прошлый раз. А если плотно есть не желаешь – скажи, придумаю что-нибудь вкусное и очень легкое…

– Ни в коем случае. Звучит изумительно, просто слюнки текут.

Я посмотрел в окно такси.

– Удивительно: все кажется ужасно знакомым. Гостиница «Ванкувер»? Большое старомодное здание в центре города? На углу улиц Буррарда и Джорджии, правильно? Черт возьми, отлично представляю отель – но вот себя глядящим на него представить не в состоянии. Точно читал подробный иллюстрированный путеводитель – и только.

– Тубо, Рекс, тубо! – рассмеялась Китти. – На сладкое обещаю ванильное мороженое с домашней клубничной подливкой. Сразу избавишься от привкуса больничной стряпни… И угощу рюмочкой мексиканского ликера. Тоже тобою привезен. «Калуа», верно?

Я знал: «Калуа» – коричневая жидкость, напоминающая крепко разведенный спиртом черный кофе. Но когда и как доставил эту мерзость нареченной своей – хоть убейте, вспомнить не мог. Зато напрашивался новый, интересный вывод: я был пламенным ухажером и галантным кавалером. А человек, получивший серьезное, секретное задание, снабженный тщательно подготовленной легендой, навряд ли стал бы эдак ухлестывать за хорошенькими девицами восточной и западной выделки, ежели страсть не имела прямого либо косвенного отношения к делу. Агента не внедряют в сопредельную страну, чтобы предоставить ему возможность невозбранно резвиться и упражнять мужские достоинства с посторонними, никому не потребными дамами…

Китти произнесла:

– Дорогой, когда приедем в гостиницу, пожалуйста, будь умницей и слушайся меня во всем!

Голос прозвучал натянуто и немного странно.

Я покосился.

Китти направляла на меня извлеченный из ридикюля маленький никелированный пистолет.

Автоматический.

## Глава 6

Предательство было наигнуснейшим, безо всякого сомнения, и вашему покорному слуге, пожалуй, следовало бы вознегодовать, разъяриться и взбелениться. Но я подсознательно ждал чего-то недоброго: девица не внушала полного доверия. Да и другие подозрения возникали. В преизбытке.

Я вспомнил: в аэропорту Принца Руперта никого не обыскивали, никого не прогоняли сквозь детекторы металла. У Китти не возникло ни малейших затруднений. Я уставился на оружие.

К вящему изумлению моему, встроенный в мозгу компьютер исправно и проворно уведомил: «Астра-Констебль», самовзводный, с открытым курком, калибра 38 АПК. АПК значит «автоматический пистолет Кольта», их давно прекратили выпускать, но патроны, предназначавшиеся для этой системы, использовались другими фирмами.

И пистолет, припомнилось мне, вовсе не никелированный, а хромированный…

Тревожила странная и неуместная мысль. Я не просто вспомнил точные сведения о марке и особенностях «Астры», я отлично знал, как ею пользоваться. Откуда у респектабельного и миролюбивого фотографа-анималиста Поля Мэддена столь изрядные огнестрельные навыки? Должно быть, из глубины душевной постучался и попросился наружу зловещий и загадочный субъект по имени Хелм. Ни дать, ни взять – доктор Джекилл и мистер Хайд!

Я видел: девушке стрелять не хочется. Это могло сыграть решающую роль. Малейшая заминка мнимой любовницы спасла бы меня, дозволила ударить Китти, при необходимости уложить водителя и бежать, бежать со всех ног и куда глаза глядят…

Черт возьми, а и в самом-то деле: куда бежать? И что делать, убежав? Правда, неведомый голос в телефонной трубке наверняка был нитью – надежной или тонкой, – связывавшей меня с непостижимым прошлым. Но распознать голоса я не сумел. Правда, Салли Вонг продолжала, вероятно, заведовать билетными кассами Северной авиационной, адрес коей можно было сыскать в телефонном справочнике – но шестое чувство предупреждало: соседство очаровательной китаянки, бывшей возлюбленной покойного Герберта Вальтерса, может окажется не слишком безопасным в минуту горькой нужды.

Убежища у вашего покорного слуги не имелось, а ежели имелось, то сам он об этом не знал.

Да и так ли уж хотел я очутиться в укрытии?

Ответив себе честно – сиречь, отрицательно, – я угомонился.

В конце концов, неизвестный некто не пожалел трудов, дабы заслать меня в Канаду и продержать здесь целых шесть месяцев. Затем я, должно быть, сглупил. Ошибся. Ибо едва ли агенту велели преднамеренно искупаться в проливе Гекаты, заработав при этом жестокую амнезию.

Меня смутно беспокоило ощущение, что пострадала профессиональная гордость – какой бы ни была настоящая моя профессия. Сейчас наличествовал выбор: либо завершить глупость, учинив потасовку и удрав быстрее лани подальше от хорошенькой, лживой, коварной неумехи и ее хромированной «Астры» – либо повиноваться, двинуться туда, куда скажут, и постараться хоть чуток прояснить истинное положение вещей.

Девица, в сущности, была самой крепкой веревочкой, привязывавшей меня к прошлому. Все говорило о том, что я напропалую старался познакомиться с нею. А Китти вряд ли причинила себе столько ненужных, лишних хлопот, чтобы попросту прикончить Мэддена-Хелма.

Ускользнув от нее, упустив случай разузнать, в чем же, собственно, дело, я впоследствии неизбежно уподобился бы слепцу, ощупью разыскивающему в громадной библиотеке книгу, которую все равно прочесть не сумеет.

В глазах Китти промелькнуло внезапное опасение.

– Поль, не вздумай! Не делай ничего… опрометчивого. Пожалуйста!

Просьба чуток запоздала. Я уже сам решил вести себя смирно.

– Парадом командуешь ты, милочка, – сообщил покорный слуга, совершенно успокаиваясь. – Как насчет церемониального марша горных лососей? Китти неподдельно обиделась:

– Не надо! – попросила она. – Пожалуйста, не язви! Ты… ты не понимаешь! Тебе не желают худого. Просто… просто задержат ненадолго, спрячут – ради твоего собственного блага. Твоего здоровья! Пожалуйста, постарайся понять!

Я подметил, что и голос, и дуло «Астры» заметно понизились. Безусловно, таксист не числился сообщником. Он лавировал в густом автомобильном потоке, ни сном ни духом не подозревая о разыгрывающейся за спиною драме – точнее, мелодраме. Наконец, водитель свернул в узкую боковую улицу, стиснутую двумя высоченными домами, затормозил у черного входа в гостиницу. Ливрейный привратник – настоящего швейцара черному ходу не полагается – шагнул вперед, приветствовал прибывших, пособил покинуть машину и вытащить из багажника немудреные наши пожитки.

Спутница предусмотрительно держалась у меня за спиной. «Астра» до поры до времени исчезла из виду, но правая рука девушки отчего-то копалась в открытом ридикюле…

– Уплати этому славному шоферу, дорогой! – сказала Китти. Я избавился от нескольких канадских банкнот, совершенно просохших, однако вовсе не ставших новее и глаже после недавних морских купаний. Равно как и остальное содержимое бумажника. Таксист недовольно хмыкнул. Привратник принял скромные чаевые не моргнув глазом.

– Давай-ка сперва зайдем пропустим по коктейлю, милый, – предложила Китти. – Домой добираться неблизко.

Последняя фраза предназначалась, разумеется, для общественного потребления.

Когда мы очутились в просторном, старомодном вестибюле, девушка произнесла:

– Теперь, пожалуйста, шагай прямиком к парадной двери.

Мы прошествовали мимо портье и постояльцев, разместившихся по диванам и креслам. Я невольно ежился, благодаря Бога и оружейных мастеров за то, что «Астра» – самовзводный пистолет и при опущенном курке требует сильного, сравнительно долгого нажима на гашетку, чтобы выпустить первую пулю. Китти, вероятно, слабо и смутно представляла, как управляться со внушительным девятимиллиметровым стволом – а это, с огнестрельной точки зрения, делало девицу вдвое опаснее любого закаленного и хладнокровного конвоира.

– На улицу, и до тротуарной бровки, – указала Китти.

Взглянув искоса, я удостоверился, что лицо ее побледнело от волнения и покрылось испариной. Это не вызвало у вашего покорного слуги ни малейшей радости. Китти вполне могла непроизвольно, с бухты-барахты отправить меня к праотцам и потом закатить великую покаянную истерику. Держа в обеих руках сумку и чемодан, я с преднамеренной, нарочитой неловкостью оттиснул дверь плечом, дабы спутница убедилась в моей временной полуникчемности.

Мы очутились на широкой оживленной улице. Точно по сигналу, рядом с нами остановился подкативший черный мерседес. Темноволосый, мускулистый субъект выбрался наружу. Его потертый, поношенный костюм и джемпер-"водолазка" выглядели почти неприлично для обладателя колымаги ценою пятнадцать тысяч. Правая рука тонула в кармане пиджака.

– На переднее сиденье, мисс! – возвестил субъект. – Живее, мы препятствуем движению! А ты швыряй пожитки на пол и забирайся ко мне!

Спустя мгновение мы устремлялись прочь. Темноволосый, расположившийся бок о бок со мною, рассеянно извлек револьвер – курносый кольт – и поиграл им, словно стремился вызвать у соседа умеренное любопытство.

На шофере красовалось форменное кепи. Еще один атлет – широченные плечи, толстая багровая шея. Восседавшая рядом с водителем Китти глубоко вздохнула, как человек, избавившийся от бремени тяжкой ответственности. Расстегнула длинный розовый дождевик. Откинулась на спинку, обессиленная, расслабившаяся – точно пробежала целую милю под палящим солнцем.

Предательство, подумалось мне, совсем не легкая задача для этой особы.

– За вами следили по дороге из аэропорта, мисс? – полюбопытствовал мой охранник.

– Нет… не скажу наверняка. Не хотела вертеться и озираться.

– Конечно, следили! Но, думаю, в гостинице вы от них оторвались. Проверим. Кстати, представляюсь. Дуган. А это – Льюис. Вы, кажется, мисс Дэвидсон. А со мною рядом сидит воскресший из мертвых господин Мэдден. И обстоятельства столь чудесного воскрешения надобно выяснить, верно?

– Мне обещали, что Мэддену зла не причинят!

– О, разумеется, мисс! – охотно согласился Дуган. – Мы добрей овечек, верьте слову. И пальцем не тронем, даже пальцем!

Китти напряженно смотрела сквозь ветровое стекло. Чуть погодя тщательно расправила и одернула розовые брюки, снова запахнула дождевик, точно ей ни с того ни с сего стало зябко.

Ехали еще дольше, чем от аэропорта. Шофер, которого звали Льюисом, петлял поначалу, как делающий сметки заяц, нырял в паутину переулков, не упускал возможности юркнуть в любую попадавшуюся арку. Потом, удостоверившись, что за нами не движется «хвост», парень вырвался на шоссе и путешествие сделалось более спокойным.

Я, говоря мягко, не пришел в восторг, услыхав, сколь спокойно представляется Дуган. И глаз покорному слуге завязывать не пытались, а это было вконец нехорошо. Либо ребяток не волновало, кому, сколько и чего именно смогу я наболтать (сие представлялось маловероятным), либо они заранее порешили, что никому, ничего и никогда разболтать не сумею… Пожалуй, кое-кто совершил чудовищную глупость, не оглушив Китти в такси и не задав тягу…

Вихрем одолев десяток миль по магистральному шоссе, Льюис повернул на проселок и ринулся дальше, минуя раскисшие от ливней поля, рощицы, ручьи, бурлившие коричневой глинистой водой. Снова собирались тучи, погожий день, похоже, обращался воспоминанием, столь же приятным, сколь и мимолетным.

Автомобиль снова повернул – на узкую дорогу, бежавшую меж двух изгородей. Впечатляющих изгородей, сооруженных из колючей проволоки, протянутой по металлическим кронштейнам. Дорога вела к белым, теряющимся меж зеленых деревьев строениям. Промелькнула маленькая опрятная вывеска:

САНАТОРИЙ "ИНАНУК[2]"

Я непроизвольно и лениво погадал: то ли это словцо заимствовано из языка эскимосов, то ли местные остроумцы намекали, что перед вами уютный уголок. Не считая приличествующей медицинским заведениям белой покраски, санаторий вполне мог бы сойти за обычнейший кемпинг или мотель. Виноват: бунгало и коттеджи, где располагаются постоем разноплеменные туристы, как правило, не снабжены толстыми решетками на окнах. Это было вторым, и вопиющим отличием.

У главного здания, близ парадного входа, поджидали три фигуры в накрахмаленных белых халатах. Двое мужчин и женщина. Молодой блондин, с лицом почти привлекательным – его, правда, портили сонный взгляд и пухловатые щеки – отделился от комитета по встрече. Парень был плечистым, с хорошо развитыми, сильными руками.

– Веди себя пристойно, – посоветовал сидевший рядом Дуган. – Видишь, как принимают? Как ОВНП!

– Кого? – не понял я.

– Особо важного нового пациента, – пояснил Дуган. – Прояви благодарность и не закатывай скандала. Всем легче будет, и проще.

Мерседес негромко скрипнул тормозами. Дуган распахнул дверцу.

– Приглядывай в оба, Томми, – посоветовал он светловолосому крепышу. – Чересчур уж большим паинькой держится. Будь начеку… Тэк-с, Мэдден, выметайтесь.

Я вымелся. Дуган и Томми сноровисто заняли позиции по бокам и самую малость поодаль. Профессионалы! Привыкли укрощать самых строптивых и усмирять самых буйных! При необходимости, ежели я брошусь на одного, другой ударит сзади; а на обоих сразу при такой расстановке сил напасть немыслимо…

Нападать я, впрочем, не собирался, а посему и покорного слугу никто не колотил. Пока, во всяком случае. Мы дожидались второго мужчину и женщину, облаченную, пониже халата, в плотные нейлоновые чулки. Выдалась минута спокойного размышления, и весьма кстати выдалась, ибо надлежало решить, обязан ли я предупредить благородное собрание. Странно, я даже не представлял, какого свойства предупреждение должен сделать – просто шестое чувство твердило: рассуди и реши. Но ни рассудить, ни решить я не успел, запутавшись в подсказках из мозговой подкорки.

Они выстроились передо мною. Мужчина был высок, хотя до моих собственных шести футов четырех дюймов не дорос. Поседелые виски, респектабельный, уверенный, внушительный вид. А женщина!.. Боги бессмертные! Отродясь не видал особи женского пола, способной хотя бы отдаленно сравняться в уродстве с этим страшилищем. По крайности, насколько мог припомнить – а помнил я весьма немного.

Речь не о теле – никаких выдающихся телесных искривлений либо несуразностей не отмечалось. Дама обладала обычными конечностями, повиновались они должным образом, суставы сгибались, мышцы сокращались, да и сухожилия, кажется, работали добросовестно. Ноги как ноги: не слишком соблазнительные, однако вполне пристойные. И руки вполне людские: две ладони, десять пальцев. И туловище соответствовало устоявшимся представлениям о приемлемых пропорциях.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

У фехтовальщиков нанесенный укол, выигранное очко (франц.).

2

Непереводимая игра слов: «Ин-а-нук» (In a nook) означает по-английски «в укромном уголке».