# Людовик XV и его эпоха

Александр Дюма

## КНИГА ПЕРВАЯ

### Глава 1. 1710 – 1724

Рождение Людовика XV. – Что произошло после смерти герцога Орлеанского. – Каким образом герцог Бурбонский был назначен первым государственным министром. – Его происхождение. – Его портрет, – Мать герцога Бурбонского. – Людовик XV. – Этикет его двора.

В субботу 15 февраля 1710 года Людовик XIV был разбужен в семь часов утра, то есть часом ранее обыкновенного, по той причине, что герцогиня Бургундская почувствовала первые боли родов.

Король поспешно оделся и отправился к герцогине. На этот раз Людовику XIV ждать почти не пришлось, ибо в восемь часов три минуты и три секунды герцогиня Бургундская родила принца, который был назван герцогом Анжуйским.

Кардинал Янсон крестил новорожденного малым крещением. По окончании этого обряда младенец был положен на колени герцогини Вантадур и унесен на носилках в королевские покои.

Де Буффлер и восемь телохранителей сопровождали носилки.

В полдень де ла Врильер, сын маркиза Шатонефа, государственного секретаря Людовика XIV, поднес новорожденному голубую орденскую ленту, и в тот же день весь двор съехался на него посмотреть.

Этот, только что родившийся, младенец имел уже брата, названного дофином; как мы уже сказали, титул новорожденного был – герцог Анжуйский.

6 марта 1711 года оба принца заболели корью, о чем тотчас дано было знать Людовику XIV. Так как они были крещены только малым крещением, то король немедленно приказал их крестить. Герцогине Вантадур было предоставлено право избрать для обоих принцев в крестные отцы и матери тех особ, которых она сама пожелает. По желанию короля, оба принца должны были наименоваться Людовиками.

Восприемниками дофина при святом крещении были граф де ла Мотт и герцогиня Вантадур, а у герцога Анжуйского – маркиз При и герцогиня де ла Ферте.

8 марта старший из двух братьев умер. Герцог Анжуйский наследовал тогда своему брату и принял, в свою очередь, титул дофина. Этот герцог Анжуйский, внук великого дофина, единственного законного сына Людовика XIV, и есть тот самый принц, который наследовал престол Франции под именем Людовика XV.

***

На другой день после смерти короля Людовика XIV члены парламента под председательством Жака-Антония де Месма собрались в восемь часов утра на заседание. В этом заседании было официальным образом объявлено о кончине Людовика XIV. Королевская власть, за малолетством Людовика XV, перешла к герцогу Орлеанскому , который с этого времени принял титул регента Франции. Кроме официального объявления о смерти короля в заседании парламента было в этот день прочитано и обсуждено духовное завещание Людовика XIV: из всех статей этого завещания две только остались ненарушимыми, а именно – что герцогиня Вантадур примет титул наставницы юного короля Людовика XV, а маршал Вильруа – его наставника.

12-го числа парламент собрался вторично на заседание и издал указ, которым подтверждался первый. В этом втором заседании присутствовал король, на руках своей воспитательницы, и произнес своим тоненьким и писклявым голоском речь, не более как в три строчки, заключавшуюся в следующих словах:

«Господа! Я пришел сюда для того, чтобы доказать вам мое благорасположение. Канцлер мой объявит вам мою волю».

Это были первые политические слова, произнесенные его величеством, за что воспитательница его попотчевала тотчас конфетами.

Что касается приказания, отданного Людовиком XIV на его смертном одре, отправить малолетнего Людовика XV на жительство в Венсен, где воздух, по удостоверению докторов, был чище и здоровее, то оно было в точности исполнено: 9 сентября 1715 года, то есть в тот самый день, когда траурная процессия, сопровождавшая гроб Людовика XIV, шла из Версаля в Сен-Дени для предания земле умершего монарха, юный наследник престола Франции был отвезен в Венсенский замок.

Герцогиня Вантадур старалась дать своему питомцу воспитание самое королевское, хотя в том и не совсем преуспела, ибо с ранних лет развивала в короле понятие о гордости, равнодушии и презрении ко всему.

Однажды Людовик XV, играя золотой монетой, уронил ее на пол. В то время как он нагнулся, чтобы поднять ее, герцогиня Вантадур взяла его за руку и сказала:

– Ваше величество, то, что упадет из рук короля, ему не принадлежит более.

И с этими словами она взяла с пола монету и отдала ее проходившему лакею.

В другой раз королю представлялся господин де Коален, Мецский епископ, наружность которого не совсем была привлекательна. Поэтому, взглянув на него, король воскликнул:

– Ах, как вы некрасивы!

– Я вижу, – возразил прелат, повернувшись спиной, – что королю дают не совсем хорошее воспитание.

И он вышел из комнаты.

Людовик XV недолго находился под надзором женщин:

15 февраля 1717 года герцогиня Вантадур сдала его на руки герцога Орлеанского, который приставил к нему тотчас наставниками маршала Вильруа и аббата Флери (называвшегося прежде Фрежюсом, или Фрежским епископом), которого не надобно смешивать с автором известнейшей книги – «История церкви» (о ней мы уже говорили) – и который был духовником короля.

Воспитание юного короля, вверенное этим двум лицам, также не могло дать блестящих результатов, хотя аббат Флери и был известен своей ученостью. Причина этого заключается в том, что Вильруа и Флери были большие интриганы и более заботились о делах политики, нежели о воспитании и образовании юного короля.

В июле 1721 года – а именно 31-го числа – король, уходя спать совершенно здоровым, проснулся на другой день утром с сильной болью в горле и голове, появилась лихорадка, и к трем часам пополудни боль в горле и голове до того увеличилась, что ребенок должен был снова лечь в постель. Ночь король провел весьма худо: в два часа утра болезнь усилилась. Беспокойство и смущение тотчас распространились по дворцу, а из дворца – по всему городу.

Около полудня герцог Сен-Симон, имевший право приезжать ко двору во всякое время, вошел в комнату короля – комната была пуста. Один только герцог Орлеанский сидел в ней у камина, задумчивый и печальный. Почти в одно время с Сен-Симоном вошел в комнату короля Бульдюк, один из придворных аптекарей, с приготовленным для его величества питьем. За ним следовала госпожа де ла Ферте, сестра герцогини Вантадур, воспитательницы короля. Увидев Сен-Симона, который старался скрыть от нее присутствие регента, она сказала:

– Ах, герцог, вы знаете… Король отравлен!

– Молчите, пожалуйста, сударыня, – отвечал ей Сен-Симон.

– Говорю вам, что он отравлен!.. – повторила она. Сен-Симон подошел к ней и сказал:

– Ведь это ужасно, что вы говорите! Пожалуйста, замолчите.

Госпожа де ла Ферте замолчала, но, может быть, только потому, что герцог Сен-Симон, подойдя к ней, тем самым дал ей заметить герцога Орлеанского.

Что касается последнего, то он ограничился только пожатием плеч при таких словах госпожи де ла Ферте и обменялся взглядами с Сен-Симоном и Бульдюком.

На третий день королю сделалось еще хуже, и доктора начинали уже сомневаться в благополучном исходе болезни. Гельвециус, младший из всех докторов, сделавшийся впоследствии медиком королевы и отцом известнейшего Гельвециуса, предложил пустить королю из ноги кровь. Все доктора восстали против этого, и Марешаль, придворный хирург, объявил, что если бы во всей Франции нашелся только один ланцет, то он и его бы сломал, лишь бы только не открыть кровь его величеству.

Регент, герцог Бурбонский, Вильруа, герцогиня Вантадур и герцогиня де ла Ферте, та самая, о которой мы сейчас говорили, присутствовавшие на этой консультации, пребывали в отчаянии, ибо не видели единогласия между теми лицами, в руках которых находилась жизнь короля.

По приказанию регента послали за городскими докторами: это были господа Дюмолен, Сильва, Камилль и Фальконе.

Означенные доктора явились и после всех споров и разногласий согласились с мнением Гельвециуса, хотя придворные доктора против этого и восставали.

– Господа, – сказал тогда Гельвециус, видя, что нет другого средства заставить окружавших его консультантов согласиться с его мнением, – отвечаете ли вы вашей головой за жизнь короля, если ему не будет пущена кровь?

– Нет, – отвечали доктора, – мы не берем на себя такой ответственности.

– А я, – продолжал Гельвециус, – так отвечаю головой за жизнь короля, если только ему будет сделано кровопускание.

Молодой доктор говорил с такой твердостью и самоуверенностью, что регент, подойдя к нему, сказал:

– Принимайтесь за дело, господин Гельвециус.

Прочие доктора удалились. Гельвециус, оставшись один, сделал королю кровопускание.

Через час, и даже немного менее того, жар у короля значительно уменьшился. К вечеру всякая опасность исчезла, и на другой день король, встав с постели, был уже здоров.

Париж, впавший во время болезни короля в глубокую печаль и уныние, разразился песнями и праздниками при известии о его выздоровлении. Во всех парижских церквах служили молебны, и король, чудом спасенный от смерти, ездил в собор Парижской Богоматери и церковь св. Женевьевы благодарить Бога за свое выздоровление.

Между тем наступал день св. Людовика.

В продолжение нескольких лет – и этот обычай сохранился даже и до наших времен – в день св. Людовика давался в Тюильрийском саду концерт. На этот раз концерт превратился в шумный праздник.

Маршал Вильруа, кричавший сильнее прочих, что король отравлен, изумлялся при виде такого множества народа, собравшегося посмотреть на короля, который беспрестанно прятался и которого Вильруа брал за руку и удерживал при себе, дабы показать его всему народу. Наконец, видя, что как Тюильрийский сад, так и площадь Каруселей наполнены народом и крыши домов усеяны любопытными, он вывел короля на балкон. Тотчас эта бесчисленная масса народа, желая единодушно выразить свою радость, закричала: «Да здравствует король!» Восклицание это передалось на улицы и площади и слилось в общий крик.

– Ваше величество, – сказал тогда Вильруа Людовику XV, – вы видите это стечение, эту толпу, этот народ? Все это принадлежит вам, все это ваше, вы всего этого начальник… Вы можете с этим народом делать, что вам угодно… Он в руках ваших!

К несчастью, эти слова слишком глубоко врезались в память юного монарха! Из этого народа, который в 1721 году кричал с такой единодушной восторженностью: «Да здравствует король!», он сделал народ, который впоследствии, спустя семьдесят два года, кричал: «Vive la guillotine!»

В том же 1721 году Молеврие был послан, по приказанию его высочества регента герцога Орлеанского, в Мадрид для поднесения голубой орденской ленты последнему родившемуся инфанту Испании и для переговоров о браке короля Людовика XV с инфантой и принца Астурийского с принцессой Монпансье.

14 сентября все было решено. От короля Филиппа V прислано было королю Людовику XV письмо, в котором его католическое величество объявлял, что он не только согласен на этот брак, но даже принимает его с большой радостью.

Оставалось только объявить об успехе этих переговоров самому Людовику XV, которому ничего не было еще об этом говорено.

В это время Людовику было одиннадцать лет, а инфанте три года.

Регент назначил день для собрания правительственного Совета. В этом Совете, в присутствии всех высших должностных лиц королевства, Людовику XV должно было быть объявлено об успехе переговоров с Испанским двором и вручено письмо от короля Филиппа V. Но прежде всего надобно было суметь восстать против Вильруа, который, как заклятый враг регента, употребил бы все свое старание, чтобы отклонить короля от предлагаемого ему брака с инфантой. Поэтому регент приискал себе двух помощников: одного он нашел в герцоге Бурбонском, главном блюстителе за воспитанием короля; другого – в Фрежюсе, наставнике короля. Герцог одобрил этот брачный союз и обещал даже в том содействовать по мере возможности регенту. Епископ Фрежюс смотрел на это с холодностью и не во всем соглашался с мнением герцога. Он находил к этому препятствие в летах инфанты, хотя и не был того мнения, чтобы король не согласился на этот брачный союз; обещал регенту быть во дворце в тот день, когда королю будут делать предложение, и объявил, что он, со своей стороны, употребит все старания, чтобы склонить короля к браку, заблаговременно для него устраиваемому регентом.

На другой день после переговоров с этими двумя лицами герцог Орлеанский в условленный час представился к королю. Когда он входил в переднюю, то первым делом его было узнать – у короля ли Фрежюс.

Вопреки своему обещанию, Фрежюс не являлся еще к своему царственному питомцу. Регент послал его искать, решившись не входить к королю, пока не будет при нем находиться его наставник. Через несколько минут явился и Фрежюс, с видом человека, который, ошибшись во времени, старается загладить чем-нибудь свою вину. Регент вошел тотчас вместе с ним к королю, у которого находились уже герцог Бурбонский, маршал Вильруа и кардинал Дюбуа.

Тогда регент тоном самым почтительным и приветливым объявил королю великую для него новость, выставляя на вид все выгоды такого брака и упрашивая его величество дать на это свое согласие. Король, удивленный таким предложением, не отвечал ни слова; через несколько минут у короля показались на глазах слезы. Регент выразительно взглянул на епископа, ибо знал, что весь успех дела может зависеть только от него одного. Епископ сдержал свое слово: после увещаний регента он начал разъяснять королю всю важность и необходимость заключения этого брачного союза, переговоры о котором ведутся от имени самого короля. Маршал Вильруа прервал речь Фрежюса и также начал, со своей стороны, уговаривать короля не отказать в делаемом ему предложении, прибавив:

– Государь, надобно, чтобы вы решились на это добровольно.

Но ни просьбы, ни увещания – ничто не могло подействовать на короля: он по-прежнему хранил молчание. Тогда Фрежюс подошел к нему и сказал нежным и ласковым голосом:

– Ваше величество, не надобно так смущаться… Успокойтесь… Вам желают добра, о вас заботятся. В Совете вы дадите ваше согласие. Не откладывайте только, пожалуйста, вашего желания явиться в Совет.

Но Людовик, несмотря на все эти речи окружавших его, не только был молчалив, но даже неподвижен. Однако наконец он сделал, вероятно, какое-нибудь движение, какой-нибудь знак или жест, потому что Фрежюс, обратившись к регенту, сказал:

– Ваше высочество, король будет в Совете, но ему надобно несколько времени, чтобы приготовиться.

Регент поклонился и отвечал, что он всегда был готов чтить волю короля, и вышел из комнаты в сопровождении герцога Бурбонского и кардинала Дюбуа. Через полчаса король вошел в Совет и по прочтении ему письма короля Филиппа V объявил, что охотно соглашается на этот брак, одобрив в то же время брак принцессы Монпансье с принцем Астурийским.

Этот ответ короля как громом поразил врагов регента, ибо герцог Орлеанский мало того что отныне вступал в близкий союз с тем, кто год тому назад требовал его головы, но, кроме того, дочь его, принцесса Орлеанская, через брак свой с герцогом Астурийским уже стояла одной ногой на ступенях испанского престола.

Тотчас, после изъявленного королем согласия на заключение этих двух браков, герцог Сен-Симон был назначен посланником в Испанию и отправлен в Мадрид, чтобы сделать официальное предложение инфанте вступить в брак с его величеством королем Франции. Герцогиня Вантадур, назначенная гувернанткой принцессы, должна была ехать в Мадрид и привезти ее в Париж. Наконец, герцог д'Оссуна и маркиз де ла Фар съехались в Байонне: один – чтобы засвидетельствовать почтение от имени короля Филиппа V королю Людовику XV; другой, чтобы засвидетельствовать почтение от имени короля Людовика XV королю Филиппу V.

25 октября 1722 года происходило коронование Людовика XV с обычным церемониалом.

Шесть принцев крови представляли собой шесть мирских пэров Франции, чего никогда прежде не бывало: герцог Орлеанский представлял герцога Бургундского, герцог Шартрский занимал место герцога Нормандского, герцог Бурбонский – герцога Аквитанского, граф Шароле – графа Тулузского, граф Клермон – графа Фландрского и, наконец, принц Конти – графа Шампанского. Маршал Вильер, преемник Вильруа по воспитанию юного короля, представлял коннетабля Франции, а принц Роган – гофмейстера двора его величества.

Когда королю возложили на голову корону, то он, вместо того чтобы оставаться в ней, снял ее и положил на престол. Ему заметили, что он сделал это не по правилам церемониала, но король отвечал, что ему больше нравится не соблюсти правил церемониала и отдать свою корону тому, кто ему дал ее.

Следующий, 1723 год был ознаменован весьма важным событием: 16 февраля всей Франции было возвещено о совершеннолетии короля.

Утром того же дня герцог Орлеанский явился во дворец, присутствовал при вставании короля, присягнул ему и спросил его приказаний по делам государственного управления.

22-го числа того же месяца король собрал Совет, в котором объявил о своем совершеннолетии и о том, что, на основании законов государства, отныне он будет управлять Францией. Потом, обратившись к герцогу Орлеанскому, его величество благодарил его за те заботы и попечения, которые были оказаны им при управлении делами королевства, просил его продолжать их и заключил свое заседание тем, что утвердил кардинала Дюбуа в звании государственного министра. Однако кардинал, к великой радости герцога Орлеанского, имевшего сильную против него вражду, недолго оставался в этом звании: 8 августа того же года он умер от каменной болезни. О Дюбуа мы говорить ничего не будем, ибо книга наша носит заглавие «Людовик XV», а вся деятельность Дюбуа относится к эпохе регентства. Однако как герцог Орлеанский ни радовался кончине министра, ему ненамного пришлось пережить его: 2 декабря он умер от апоплексического удара на руках госпожи Фаларис, на пятидесятом году жизни.

Ла Врильер, сын маркиза Шатонефа, который был секретарем Совета регентства, первым был извещен о кончине герцога Орлеанского.

Он отправился донести об этом сначала королю, потом Фрежюсу и, наконец, герцогу Бурбонскому. Будучи того мнения, что этот принц может беспрекословно наследовать титул первого министра, он наскоро списал на всякий случаи присяжный лист по форме присяжного листа герцога Орлеанского.

Епископ Фрежюс мог бы завладеть в это время министерством; друзья его советовали ему это, и, может быть, он и сам иногда об этом думал. Но Фрежюс был человеком весьма терпеливым и вместе с тем честолюбивым – редкое соединение двух качеств. Притом же он всегда довольствовался тем, чем был на самом деле, предоставляя другим стремиться к высшим почестям. Поэтому он не нашел нужным выразить тотчас своего желания, которое осуществил впоследствии, и первый объявил себя за герцога Бурбонского, зная совершенную его неспособность к административным занятиям.

При известии о смерти герцога Орлеанского все придворные собрались к королю. Герцог Бурбонский предшествовал им. Людовик XV был очень печален: по его влажным и распухшим глазам можно было заметить, что он довольно плакал. Едва только дверь успела запереться вслед за герцогом и придворными, епископ Фрежюс во всеуслышание сказал королю, что так как его величество лишился герцога Орлеанского, то хорошо бы было просить ему герцога Бурбонского, присутствующего налицо, взять на себя труд управления государственными делами и принять должность первого министр», которая, за смертью герцога Орлеанского, остается теперь никем не занятой.

Король внимательно посмотрел на Фрежюса, как бы желая что-нибудь прочитать в глазах его; потом, заметив, что в глазах его выражалось то же, что и в словах, сделал головой знак, что принимает это предложение. Герцог поблагодарил короля, сделав ему низкий поклон. Ла Врильер, весьма довольный скорой развязкой столь важного дела, вынул из своего кармана присяжный лист первого министра, списанный с присяжного листа герцога Орлеанского, и преложил Фрежюсу привести тотчас герцога к присяге.

Фрежюс, обратившись к королю, сказал, что это необходимо, и герцог присягнул королю в верности. После присяги герцог почти тотчас же вышел из кабинета его величества. Толпа следовала за ним, – так что через час после кончины герцога Орлеанского и прежде чем сын его, находившийся в это время в Париже у своей любовницы, был извещен о его смерти, все уже было приведено в прежний порядок.

Скажем здесь несколько слов о герцоге, которому ла Врильер и Флери доставили такой легкий случай наследовать пост герцога Орлеанского.

Герцог Бурбонский был сыном Людовика Бурбонского-Конде, отцу которого Людовик XIV дал в 1660 году герцогство Бурбонское взамен герцогства Альбертского.

Мать его была той самой остроумной девицей де Нант, дочерью Людовика XIV и маркизы Монтеспан, которая осталась известной в истории по своим сатирическим стихам.

В описываемую нами эпоху герцогу Бурбонскому было, следовательно, тридцать два года. Он был высок ростом, худощав и сутуловат; ноги у него были длинные, тонкие, как у жирафа; щеки опалые, губы толстые и подбородок острый. Как видно, наружность герцога не была привлекательна, но один случай сделал ее еще более некрасивой. Однажды зимой герцог был приглашен дофином и господином де Берри участвовать вместе с ними в охоте. Это было в понедельник 30 января – мороз был сильный. Де Берри стоял у небольшого озерка, вода в котором замерзла, а герцог находился на другом берегу озера, прямо против того места, где стоял де Берри. Из леса вылетела куропатка. Де Берри выстрелил. Одна из дробинок, ударившись слегка о лед, отскочила и, полетев в том направлении, где стоял герцог, вышибла ему глаз.

Герцог с довольно большим терпением перенес это несчастье, но де Берри никогда не мог простить себе этого нечаянного случая и постоянно сожалел о герцоге.

Что касается морального портрета герцога Бурбонского, то мы можем сказать только то, что герцог был человеком весьма вежливым и любезным, умел жить по-царски, любил себя показать, имел мало ума и образованности, но зато был большим политиком и бережлив до скупости. Он сберег – наполовину со своей матерью, жившей публично с Жаком Лассе, – более 250 миллионов франков.

Герцог был весьма страстен; он без ума был влюблен в госпожу де Нель, которая вскоре сменила его на принца Субиза. Герцог был в отчаянии. Слух, распространившийся по городу об отчаянии герцога, дошел и до ушей нового обожателя.

– Зачем же герцогу так печалиться, черт возьми, – говорил принц Субиз, – если я позволил госпоже де Нель разделять с ним ее любовь ко мне?

Это позволение нисколько, однако, не утешило герцога Бурбонского, и только тогда он перестал скучать по госпоже де Нель, когда снова влюбился. Предметом его второй страсти была маркиза При.

Герцог был женат, и женат по воле Людовика XIV. Однажды Людовик XIV предписал брак герцога с принцессой Конти, а принца Конти – со старшей дочерью герцогини Бурбонской, сестрой герцога.

Обе матери никак не хотели согласиться на этот брак, но, известно, если Людовик XIV чего желал, то желал самостоятельно: он приказывал, повелевал. Принцесса Конти и герцогиня Бурбонская должны были покориться королевской воле. Впрочем, заключение этих двух браков обошлось королю в 500 000 ливров:

150 000 ливров он пожертвовал герцогу и столько же принцу, а принцессе и герцогине, невестам их, дал каждой по 100 000 ливров.

Еще до вступления в брак их детей между обеими принцессами существовала большая вражда и ненависть. После этого брака они еще сильнее возненавидели друг друга.

Герцогиня Бурбонская любила напиваться каждый день пьяной: этот обычай еще при Людовике XIV был принят почти всеми знатнейшими дамами его двора. Принцесса Конти называла ее бездонной бочкой. Герцогиня отомстила ей за это по-своему – сочинила на нее песню такого содержания:

Pourquoi Vous en prendre a moi, Princesse?

Pourquoi Vous en prendre a moi?

Vous aije ote la tendresse De quelque garde du roi?

Pourquoi Vous en prendre a moi, Princesse?

Pourquoi Vous en prendre a moi?

De votre gout la bassesse, Vaut-il Ie vin queje bois?

Pourquoi Vous en prendre a moi, Princesse?

Pourquoi Vous en prendre a moi?

За что вам на меня сердиться, Принцесса? Я дивлюсь тому.

За что вам на меня сердиться?

Мешаю разве я кому За вами волочиться?

За что вам на меня сердиться, Принцесса? Я дивлюсь тому.

За что вам на меня сердиться?

Ведь к винам вкусу моему Ваш вкус в сравненье не годится!

За что вам на меня сердиться, Принцесса? Я дивлюсь тому.

За что вам на меня сердиться?

Вообще, нужно заметить, герцогиня считалась известной в то время сатирической стихотворицей. Стихи ее, всегда так нравившиеся Людовику XIV, были бичом для всех окружавших ее. Принцесса Палатинская утверждала, что герцогиня была дочерью не Людовика XIV, а маршала Ноайля, и говорила, что знает это наверняка от одного из офицеров королевского конвоя, по имени Бетендорф, который, находясь в карауле в Версале, сам видел, как вошел вечером к маркизе Монтеспан маршал Ноайль.

Маршал вышел от маркизы только на другой день утром, и через девять месяцев после этого визита, как утверждала всегда принцесса Палатинская, Монтеспан родила дочь – герцогиню Бурбонскую.

Но перейдем к Людовику XV. Юный король, только что достигнувший своего совершеннолетия, не хотел, казалось, и думать, что он король Франции. Он был робок и застенчив до неловкости, малоречив до неприличия. Единственным его удовольствием была охота. И в день охоты, возвращаясь во дворец вечером, король давал ужин, к которому созывались не только все участвовавшие с ним в охоте, но и особы, приглашенные по списку. Эти списки читались по возвращении короля с охоты перед всеми придворными – те, которые были приглашены, то есть помещены в список, оставались при короле, неприглашенные же удалялись. Заметим здесь, что одной из прихотей или, лучше сказать, фантазий Людовика XV всегда было оставлять людей, окружавших его, в долгом сомнении и наслаждаться беспокойством и недоумением их.

Король к этикету двора своего предка, престол которого принял, прибавил разделение входов в свои покои. Это были: входы домашние, входы парадные, входы по праву и входы кабинетные.

Тот, кто имел право на вход домашний, мог находиться у постели короля во время его вставания и отхода ко сну. Это право дано было всем принцам крови, исключая принца Конти; кроме того, это право дано было епископу Фрежюсу, герцогу Шаросту, герцогине Вантадур и кормилице короля.

Камер-юнкеры имели входы кабинетные, когда король хотел вставать с постели.

Входы по праву были учреждены только для поклонов и приветствий королю, вставшему с постели и облачившемуся в свой халат.

Наконец, парадные входы, когда король, сидя в креслах, принимал своих придворных.

Вечером, при отходе короля ко сну, правила этих входов были те же, что и утренние, с той лишь разницей, что когда говорили:

«Выходите, господа!», то те, которые имели право на вход кабинетный, удалялись. По выходе последних король давал держать подсвечник по своему выбору.

Это считалось особенной милостью, и тот, кто удостоился принять от короля подсвечник, непременно отправлялся на другой день кричать по всему городу: «Король дал мне держать подсвечник!»

Король более всего оказывал эту милость ла Тремуйлю.

«При дворе, - говорит в своих записках де Вильяр, – ничем другим не занимаются, как только охотой, играми и хорошим столом. Интриг нет, или их очень мало, потому что король еще ни на один предмет не обратил своих юных и прекрасных взоров. Все дамы готовы на интриги, но король еще нет».

### Глава 2. 1724 – 1727

Испанский двор. – Филипп V отрекается от престола в пользу своего сына. – Кончина папы Иннокентия XIII. – Болезнь короля. – Намерение герцога Бурбонского женить короля. – Отсылка инфанты обратно в Испанию. – Королю ищут другую невесту. – Маркиза При. – Ее влияние. – Братья Парисы. – Девица де Вермандуа. – Мария Аешинская. – Граф д'Естре. – Бракосочетание Людовика XV. – Опасения за голод. – Маленькая интрига герцога Бурбонского и маркизы При против Фрежюса. – Падение герцога Бурбонского и маркизы При. – Маркиза При в изгнании. – Она заболевает. – Ее кончина. – Маркиз При.

Между тем как при дворе Французском все веселились, при дворе Испанском сильно скучали.

Король Филипп V, утомясь мирскими удовольствиями, мрачный, молчаливый, посещая все чаще и чаще, для развлечения своего, Эскориал, где находились царские гробницы, думал только о спокойствии, молитве и о монастырской жизни, хотя поддержание его на престоле стоило Франции двадцатипятилетней войны. Наконец, 15 января 1724 года, решившись исполнить свое давнишнее желание удалиться от света, он отрекся от престола в пользу сына своего, принца Астурийского, и удалился в свой Сен-Ильдефонский дворец – мрачный приют, наружность которого была печальнее любого уединенного монастыря.

В то время как Филипп V удалялся от света, папа Иннокентий XIII оставлял свет навсегда, пробыв на папском престоле всего три года. 28 мая Викентий-Мария Орсини был избран в папы под именем Бенедикта XIII.

За десять дней перед этим, то есть 18-го числа, знаменитая Екатерина, взятая графом Шереметевым в плен при осаде Мариенбурга и сделавшаяся впоследствии достойной супругой великого Петра I (который в конце регентства герцога Орлеанского посетил Париж и имел свидание с малолетним Людовиком XV), короновалась императрицей Всероссийской.

Таковы были главнейшие события Европы, когда, слабый здоровьем, король Людовик XV снова сделался нездоров.

Как и в первый раз, болезнь явилась с опасными симптомами, действовала сильно, но от двух сделанных кровопусканий ослабела. За жизнь короля опасались в продолжение трех суток.

Никого эта болезнь короля так не беспокоила и не тревожила, как герцога Бурбонского, – не потому, чтобы он боялся, как герцог Орлеанский, быть обвиненным в отравлении и вследствие сего был бы лишен всех почестей, но потому, что со смертью короля прекращалось и его могущество, а между тем герцогу очень хотелось быть первым государственным министром.

Поэтому однажды ночью, – комната герцога находилась под комнатой короля,

– однажды ночью, говорим мы, герцог, услышав против обыкновения шум и ходьбу в комнате его величества, поспешно встал со своей постели, надел халат и, поднявшись вверх по лестнице, вошел в комнату короля.

Марешаль, придворный лейб-хирург, спавший в комнате, смежной со спальней короля, крайне изумился при виде герцога. Он встал, подбежал к принцу и спросил, что заставило его прийти к королю в такую позднюю пору. Но принц вместо ответа говорил какие-то несвязные, отрывистые слова, которые свойственно произносить только тому, кто помешался в уме. «Я слышал здесь шум… Король болен! Что теперь со мною будет?» – воскликнул герцог с отчаянием. Однако Марешаль его успокоил. Но впечатление было так сильно, что, провожая до лестницы принца, он слышал, как последний говорил сам про себя: «Я ни за что отвечать не буду… А если он выздоровеет, я женю его».

Действительно, если читатель припомнит, будущей супруге Людовика XV было только восемь лет, что откладывало бракосочетание короля по крайней мере еще на шесть лет, если не более. Следовательно, не ранее как через семь или восемь лет король мог сделаться отцом. Но, в случае смерти короля, Франции все-таки нужен был дофин, дабы королевская корона не досталась герцогу Орлеанскому и дабы герцог Бурбонский сохранил свою власть.

Вследствие сего герцог находил необходимым отослать инфанту обратно в Испанию, и это намерение свое он исполнил 5 апреля 1725 года.

Инфанта, возвратившись в свое отечество, нашла Филиппа V снова на престоле, который он на время оставил. Причина этого заключалась в том, что сын его, принц Астурийский, в пользу которого он отрекся от престола, умер через восемь месяцев после своего коронования. Но так как бракосочетание инфанты с королем Людовиком XV было одним из самых заветных желаний Филиппа V, то он смотрел на это возвращение своей дочери как на великую для себя обиду и, в свою очередь, отослал обратно во Францию королеву, супругу Людовика I, и девицу Божоле, ее сестру, предназначенную бракосочетаться с доном Карлосом.

Хотя инфанта и была отправлена в Испанию, король не стал от этого свободнее – инфанту решено было заменить какой-нибудь другой девушкой. Вследствие сего герцог Бурбонский бросил взор на Францию и на Европу, дабы найти принцессу, которая бы по летам своим могла тотчас вступить в брак с королем. Взоры герцога остановились на девице де Вермандуа, его сестре. Таким образом он делался шурином короля и, в случае регентства, мог найти себе опору во вдове короля.

Герцог посоветовался об этом с маркизой При, без согласия которой ничего важного не предпринимал, и маркиза одобрила намерение герцога.

Маркиза имела в это время весьма сильный вес в королевстве. Скажем теперь, каким образом она достигла этого.

В начале XVIII века, то есть эпохи, к которой относится наша история, существовала у подошвы Альпийских гор гостиница. Эту гостиницу содержал некто Парис, имевший четырех уже больших и видных собою сыновей, которые помогали отцу прислуживать проезжающим путешественникам. В 1710 году один провиантский чиновник, отыскивая в горе удобную для проезда дорогу, по которой можно было бы доставить в Италию жизненные припасы и фураж для армии герцога Вандомского, которая в них сильно нуждалась, остановился в гостинице Париса и рассказал хозяину о том затруднительном положении, в котором находился. Парис вызвался содействовать ему вместе с четырьмя своими сыновьями, знавшими все проходы в Альпах. Благодаря им Парис исполнил то, что обещал. Четыре молодых горца благополучно прибыли в Италию с транспортом, которым управляли во время дороги, и были представлены герцогу Вандомскому. Герцог поблагодарил их и определил всех четверых к себе на службу, назначив им состоять при обозах. С этого времени счастье не разлучалось с Парисами, которые по своему уму и способностям могли иметь в будущем большие надежды. Вскоре им представился случай приобрести кроме протекции герцога Вандомского еще протекцию герцогини Бургундской, и вот каким образом. Одна из прислужниц принцессы остановилась больная в гостинице Париса. Здесь ей были оказаны всевозможная помощь и внимание. Возвратившись по выздоровлении своем к принцессе, она рассказала о тех заботах и попечениях, которыми ее окружили во время болезни. С этого времени герцогиня Бургундская, так же как и герцог Вандомский, приняла под свое покровительство братьев Парисов.

В 1722 году Парисы сделали уже себе карьеру, ибо старший из них был назначен состоять при королевской сохранной казне. Притом же маркиза При, предугадывая назначение герцога Бурбонского главным управляющим государственными делами, не упускала из виду братьев Парисов, которых нашла людьми чрезвычайно умными, способными и проникнутыми честолюбием. Поэтому со времени назначения герцога Бурбонского преемником умершего герцога Орлеанского она составила из четырех братьев Парисов совет и препроводила их к герцогу. Маркиза по своему уму и воспитанию уже гораздо ранее этого умела снискать уважение к себе герцога, но теперь, когда ею был составлен комитет из Парисов, уважение к ней герцога перешло уже в истинное удивление.

Всякий проект, всякое изменение по какой бы то ни было части государственного управления, прежде чем быть представленными герцогу, обсуждались и рассматривались маркизой, ум и способности которой приводили в восторг Парисов. Герцог, со своей стороны, также был в восхищении от маркизы, своей любовницы, и радовался тому превосходству над ним, которого он никогда не мог бы подозревать в женщине.

Вот каким образом маркиза приобрела влияние над герцогом Бурбонским, первым государственным министром королевства.

У маркизы, как мы сказали, испрашивали мнения насчет бракосочетания короля с сестрой герцога Бурбонского, и она согласилась на этот брак в надежде, что принцесса Вермандуа, сделавшись, по ее ходатайству, королевой Франции, ни в чем никогда не откажет ей, чего бы она ни просила. Но в первое же свидание с принцессой маркиза увидела, что ей не добиться над сестрой и десятой доли того влияния, которое она сумела приобрести над ее братом, и немудрено, что после этого, расставаясь с нею, она дала себе клятву, что девица де Вермандуа не будет королевой Франции.

Маркизе нетрудно было это исполнить. Она поставила герцогу на вид одно обстоятельство, на которое, говорила она, сначала не обратила внимания, а именно: женив короля на принцессе Вермандуа, герцог попадал в полную зависимость от своей сестры и матери. Честолюбие и гордость их очень хорошо были известны герцогу, поэтому маркизе При нетрудно было отговорить его от этого лестного брачного союза.

Итак, король все еще оставался без невесты, а между тем необходимость требовала женить его. Герцог обратил свои взоры сначала на Россию. При первом слухе об отсылке инфанты князь Куракин написал об этом императрице Екатерине I, наследовавшей в то время после смерти своего августейшего супруга Всероссийский престол. 8 февраля 1725 года императрица предложила Франции взамен инфанты свою дочь Елизавету, но герцог, в условие заключения этого брака, хотел сделать обязательным свое назначение на Польский престол в случае смерти короля Августа. Переговоры, веденные им с этой целью, не имели, однако, успеха.

Тогда-то именно маркиза При устремила свое внимание на Марию Лещинскую, дочь польского короля Станислава Лещинского, свергнутого с престола и удалившегося в Виссенбург, в Эльзасе.

Каким образом мысль женить Людовика XV на дочери изгнанного короля пришла на ум маркизе? Мы объясним это.

Почти за год до описываемой нами эпохи герцог Людовик Орлеанский вступил в брак с принцессой Баденской; представителем его во всех переговорах, предшествовавших этой женитьбе и тянувшихся весьма долгое время, был граф д'Аржансон, второй сын д'Аржансона, начальника полиции и хранителя королевской печати.

В Страсбурге граф д'Аржансон виделся с королем Станиславом и его дочерью и по возвращении своем в Версаль как нельзя более расхвалил красоту молодой принцессы, имя которой среди важных событий, занимавших двор Франции, очень всех заинтересовало.

В это самое время приехал в Версаль граф д'Естре. Этот молодой человек служил офицером в одном из полков, посланных в Виссенбург для содержания почетных караулов при короле Станиславе. Граф д'Естре, происходя из хорошей фамилии, будучи статен и красив собою, понравился молодой принцессе, которая сказала о нем своему отцу и дала заметить графу, что она также, со своей стороны, интересуется им. Тогда король Станислав при первом случае, увидев графа д'Естре и отведя его в сторону, сказал ему, что, благодаря богатству, оставленному им в Польше, которое должно быть возвращено, он может еще надеяться выдать свою дочь за какого-нибудь магната. Но так как, прежде всего, он заботится только о счастье своей дочери, которую очень любит, то соглашается на заключение этого брака не иначе, как если граф присоединит к своему званию, и без того уже известному, какой-нибудь особенный почетный титул, как, например, герцога или пэра. Это предложение отца той, которую он любил и которой не решался открыться в своей любви, привело графа д'Естре в восторг. Он в тот же день отправился в Париж, представился регенту, объяснил ему свое положение, сказал, какое почетное звание предлагают ему условием брака, который осчастливит его на всю жизнь, и просил регента исходатайствовать у короля титул, требуемый от него королем Станиславом. Но регент, надобно заметить, вообще не любил фамилию д'Естре, поэтому он, как бы желая уклониться от просьбы графа, сказал ему, что не занимает еще достаточно важного места, чтобы жениться на дочери короля, хотя этот король в настоящее время и лишился своей короны.

Молодой полковник с отчаянием вышел от регента, к которому тотчас же вслед за ним вошел герцог Бурбонский. Регент, не умевший никогда кому-либо в чем отказывать, был еще встревожен после сделанного им графу отказа. После краткого разговора с герцогом он предложил ему жениться на дочери польского короля Станислава, так как жена герцога, урожденная принцесса Конти, умерла 20 марта 1720 года. Герцог отвечал на это предложение регента, что хорошо бы было до заключения этого брака знать, как еще пойдут дела короля Станислава. Однако настоящая причина его отговорки заключалась в любви герцога к маркизе При.

Мы говорили уже, что маркиза При согласилась сначала на брак короля с принцессой Вермандуа, а потом отвергла этот брак, ибо желала, покуда еще власть и влияние ее стоят на той же степени значения, женить короля на принцессе крови, которая, будучи обязанной ей своим новым титулом – «королева Франции», – была бы ей всегда благодарна. Дочь короля Станислава совершенно подходила под эти ее условия, поэтому она указала герцогу на Марию Лещинскую как на невесту короля. Герцог предложил мнение маркизы совету и на утверждение короля.

Действительно, трудно было найти короля, который находился бы в таком унизительном для своего сана состоянии, в каком пребывал Станислав Лещинский. Бежав со своей женой и дочерью от преследований короля Августа, он сделался изгнанником – декретом польского сейма была назначена цена за его голову. Станислав искал себе убежища в Швеции, в Турции и Цвейбрюкене. Наконец, со смертью Карла XII, он лишился и последней своей опоры и тогда, находясь без помощи, без защиты и без денег, объявил регенту герцогу Орлеанскому о своем бедственном положении. Регент, тронутый его несчастьем, дозволил ему поселиться в одной из деревень близ Ландау. Наконец, узнав, что и под покровительством Франции он не находится в безопасности и что его намереваются похитить, он удалился в Виссенбург, старое командорство, в котором стены наполовину почти обвалились.

В этом уединенном месте Станислав начал наслаждаться тем спокойствием, которое себе искал. Когда господин Сум приехал, от имени короля Августа, с жалобой на гостеприимство, оказываемое Францией свергнутому с престола королю, регент ответил ему:

– Объявите, милостивый государь, вашему государю, что Франция всегда была убежищем для несчастных королей!

Узнав однажды утром, через полученное от регента частное письмо, о неожиданном для себя счастье, он опрометью бросился в комнату своей жены и дочери и сказал:

– Станем на колени и будем благодарить Господа!..

– Ах, отец мой! – воскликнула принцесса Мария. – Разве, по милости Божьей, нам возвращается польский престол?

– Нет, дочь моя! По воле Всевышнего, вы делаетесь королевой Франции!

Как с той, так и с другой стороны торопились с заключением этого брака. Через восемь дней после получения письма от регента король Станислав со своей женой и дочерью находились уже в Страсбурге, где принцессе Марии должно было быть сделано формальное предложение посланниками короля – герцогом д'Антеном и маркизом Бово.

Герцог д'Антен был человек умный, однако в речи своей к польскому королю он сделал один довольно важный промах.

– Государь, – сказал он Станиславу, – его высочество герцог Бурбонский думал сначала выбрать королю в невесты какую-нибудь из своих сестер, а так как главным условием его выбора является добродетель в женщине, то он и обратил внимание на вашу дочь.

На беду для посланника, при этом комплименте присутствовала девица де Клермон, одна из сестер герцога, назначенная гофмейстериной королевы.

– Вот как! – сказала она голосом, который бы все могли услышать. – Д'Антен, стало быть, считает меня и моих сестер безнравственными женщинами?

По прошествии пятнадцати дней Мария Лещинская торжественно въезжала уже в Фонтенбло, а 4 сентября кардинал Роган венчал ее и провозгласил королевой Франции.

Герцог Ришелье не мог присутствовать при венчании, потому что еще с 8 июля уехал посланником в Вену.

В свое время мы говорили о процессе Леблана, кавалера и графа Бель-Иля. Суд, по рассмотрении их дела, оправдал их, и они были выпущены из замков Бастильского и Венсеннского, где сидели арестантами.

Это был первый удар, нанесенный власти герцога Бурбонского и влиянию маркизы При.

Вскоре после этого одно весьма важное обвинение начало, как говорит ла Мотт, парить над ними.

1725 год был годом худым для Франции. В лучшие дни весны и лета солнце почти не показывалось, от беспрерывных дождей земля сильно намокла, хлеб на полях отсырел и не мог созревать. Такое печальное состояние посевов заставляло опасаться голода. Вследствие этой боязни цены на хлеб и муку возвысились до невероятия: хлеб продавался по девяти су за фунт. Все открыто обвиняли в этом маркизу При и ее совет, ибо маркиза При откупила весь хлеб и, как женщина жадная до денег, продавала его по высшей цене. По счастью, неурожая, которого все ожидали, не было; результат посевов вышел вовсе не тот, как полагали: наступили теплые, ясные дни, засветило солнце, и земля на полях скоро просохла.

Урожай был обильный, и так как хлеб, слишком отсыревший от частых дождей, не собирался на хранение, то и цена на пшеницу в скором времени понизилась. С голодом шла на Францию гроза; с наступлением хорошей погоды эта гроза рассеялась. Герцог Бурбонский миновал, таким образом, эту первую опасность, грозившую его благополучию. Дабы показать лучший пример для Франции, падение герцога должно было совершиться само собою, через ненасытную алчность к деньгам маркизы При.

Маркиза не ошиблась в своем расчете, сделав Марию Лещинскую королевой Франции. Она нашла в молодой королеве сердце прямое, благодарное, столь благодарное, что, вопреки правилам этикета, королева принимала маркизу даже частным образом, невзирая на то что маркиза была дочерью господина де Пленефа и любовницей герцога Бурбонского. Правда, что из видов приличия или, лучше сказать, дабы увеличить неприличие, ей дана была должность при дворе, которая некоторым образом защищала, так сказать, ее неаристократическое происхождение. Рассчитывая на свое звание, маркиза думала, что ей уже можно пуститься на какие-нибудь проделки в королевстве. Ненависть ее к Фрежюсу началась со времени вступления герцога Бурбонского в должность государственного (первого) министра. В ожидании различных доходов и денежных сборов, которые алчность к богатству заставляла ее выдумывать под всевозможными предлогами, маркиза При завладела сначала пенсионом в 40 000 фунтов стерлингов, который Англия положила выдавать Дюбуа для поддержания дружеских с ним отношений. Так как эта сумма была потребована от имени герцога Бурбонского и так как епископ Фрежюс не столько был жаден до денег, сколько до славы и могущества, то он оставил этот поступок маркизы и герцога без внимания. Но не то было, когда маркиза захотела забрать в свои руки и те пошлинные сборы, которые сзымались с церквей и церковных имений. Епископ, узнав об этом, приехал однажды к герцогу и объявил, что он хотя и был готов подчиняться герцогу по всем частям его правительственных распоряжений, совесть, однако, не дозволяет ему оставить без своего надзора дела духовные. Епископ прибавил, что его предложение имеет целью облегчить герцога, утомленного государственными делами, в его занятиях и что поэтому дела церкви весьма многочисленны и сложны, заведовать ими одному и тому же лицу довольно трудно. Герцог понимал всю важность сделанного ему предложения, но он не хотел навлечь на себя неудовольствие епископа и предоставил ему в полное распоряжение заведование духовными делами. С этого времени Фрежюс, наставник короля, сделался хотя и невидимым, но действительным помощником герцога по управлению делами государства. В сущности же, Флери (то есть Фрежюс) был более чем первым министром, ибо герцог Бурбонский во всем ему повиновался.

Маркиза При была сильно раздосадована тем, что ей не удалось захватить в свои руки церковные доходы, однако она тотчас рассудила, что ей, удаленной от дел, надобно вооружиться терпением и стараться присоединить к власти герцога другую власть, и, если возможно, такую же могущественную, какая у него была и до сих пор. Вот с этим-то намерением она и устроила брак короля с Марией Лещинской.

Достигнув своей цели, опираясь в то же время на дружбу свою с королевой и на нерадение короля к делам государства, она думала, что если ей удастся удалить Фрежюса от занимаемой им должности, то вся власть перейдет в ее руки.

Герцог Бурбонский, по примеру покойного регента, каждый день приходил заниматься с королем государственными делами, или, лучше сказать, заниматься в его присутствии, а так как епископ Фрежюс всегда присутствовал при этих занятиях, то это не нравилось – не герцогу, ибо один герцог всегда мог во всем поладить с епископом, но маркизе При. Вследствие сего маркиза придумала средство избавиться от этого беспокойного для нее человека: надобно было только уговорить короля заниматься государственными делами не на своей половине, а на половине королевы, подобно тому как Людовик XIV занимался ими на половине госпожи де Ментенон; Фрежюс, как наставник короля малолетнего, а не короля уже женатого, которому не для чего уже было давать наставления, не последовал бы, вероятно, за ним на половину королевы, и тогда бы маркиза При заняла здесь место епископа Фрежюса.

План был обдуман и не замедлил исполниться. Герцог, при первом случае свидания с королем, предложил ему заниматься делами на половине ее величества. Король согласился на это, и герцог объявил ему, что впредь он будет уже являться для занятий на половину его августейшей супруги.

Фрежюс, ничего не знавший об этих проделках, приехал в свой обыкновенный час во дворец и вошел прямо в кабинет его величества. Король еще в нем находился, но через пять или десять минут вышел из кабинета и отправился на половину королевы. Епископ, ничего не подозревая, остался ждать возвращения короля. Видя, кроме того, что герцог, против своего обыкновения, не является в известный час в кабинет, он пожелал узнать причину этого, и ему сказали, что король занимается с герцогом государственными делами на половине ее величества. Епископ возвратился к себе домой и написал своему питомцу письмо в весьма печальных, хотя приветных и нежных выражениях, в котором объявлял, что желает удалиться от двора и будет проводить остальные дни своей жизни в уединении. Ниер, первый камердинер, должен был вручить это письмо его величеству. Через десять минут Фрежюс ехал уже по дороге к Исси, направляясь к духовной коллегии св. Сульпиция, куда он иногда приезжал отдыхать после государственных дел.

Король, окончив свои занятия с герцогом, возвратился на свою половину несколько встревоженный тем поступком, который совершил в глазах своего наставника. Войдя в кабинет, Людовик не нашел уже в нем епископа: он получил только от него письмо.

Удаление от двора раз уже удалось Фрежюсу, и так как оно имело успех, то и на сей раз он решился прибегнуть к этому средству, дабы тем еще более выиграть для себя. Это удаление епископа произвело на короля то же впечатление, что и в первый раз: король заплакал и, дабы скрыть от всех свою печаль и слезы, ушел в гардеробную комнату. Но Ниер, знавший, вероятно, причину слез короля, побежал уведомить о том, что происходило, герцога Мортмара, обер-камергера королевского двора. Через несколько минут Мортмар находился уже при короле.

Людовик XV был еще в своей гардеробной и продолжал плакать.

– Государь, – сказал Мортмар, – я никак не постигаю… Извините меня в этом… Чтобы король мог плакать! Что за беда, что Фрежюс удалился от вас?! Он удалился, вероятно, вследствие каких-нибудь интриг. Вам стоит только сказать: «Я хочу видеть у себя Фрежюса» – и он явится.

– Но кто же осмелится взять на себя исполнение этого приказания?.. Ведь это значит вооружить против себя герцога!

– Кто осмелится? Я, государь! Напишите вашей рукой две-три строчки – и вы увидите!..

– Я согласен! – отвечал король. – Все, что вы будете делать, герцог, все будет хорошо… Я надеюсь. Лишь бы только возвратился Фрежюс.

Мортмар не заставил себя повторять одно и то же два раза. Получив от короля полное разрешение действовать по своему произволу, он отправился прямо к герцогу и объявил ему волю его величества, но не как желание, а как приказание. Герцог сначала начал было препираться, но Мортмар настоятельно требовал исполнения воли короля, просил, чтобы экстренный курьер, который должен ехать от имени короля в Исси за Фрежюсом, был отправлен при нем, на его глазах, и до тех пор оставался в комнате герцога, пока не увидел, что курьер действительно отправился.

После ухода Мортмара герцог пригласил к себе маркизу При и собрал совет ее из четырех человек. Положение было весьма затруднительное: надобно было из него, по мере возможности, выбраться. Один из братьев Парисов предложил похитить епископа в то время, когда его будут везти из Исси в Версаль, и отправить в какую-нибудь отдаленную провинцию, где бы, по королевскому приказанию, он должен был оставаться в изгнании. В случае если бы король потребовал к себе Фрежюса, ему надо ответить, что епископ отказывается возвратиться ко двору. Тогда бы можно было употребить все возможные средства, чтобы развлечь короля: назначать большие охоты, делать какие-нибудь новые праздники, увеселения – словом, все, лишь бы только заставить короля забыть о его бывшем наставнике. Таково было мнение одного из братьев Парисов. Это предприятие было довольно смело, но по причине смелости своей оно-то и могло увенчаться успехом. Курьер, посланный за епископом, гораздо скорее прибыл на место своего назначения, чем то могли ожидать. Со своей стороны, и епископ, вместо того чтобы заставить себя долго просить, тотчас же отправился в обратный путь в Версаль, так что, когда еще шли толки о том, какие бы принять меры, чтобы навсегда удалить от короля Фрежюса, последний был уже у короля.

Во время пребывания Фрежюса в Исси, продолжавшегося только полдня, Гораций Вальполь, живший с 25 мая 1724 года в Париже в качестве английского посланника, был единственным человеком, посетившим в это время Фрежюса. Узнав об отъезде епископа, он тотчас выехал из Исси и, прибыв в Версаль почти в одно с ним время, выказал епископу всю дружбу, которую к нему имеет. Фрежюс всегда помнил этот визит.

Понятно, что возвращение ко двору Фрежюса послужило началом борьбы между ним, Фрежюсом, и герцогом Бурбонским. Хотя герцог и выказывал епископу глубокое почтение и уважение и как он ни старался скрывать от всех, что против него что-нибудь имеет (маркиза При действовала, конечно, так же, как герцог), однако удаление от дел первого министра непременно должно было воспоследовать. Герцог и маркиза, видя, что им угрожает опасность, не думали, однако, чтобы падение их так скоро совершилось: Фрежюс продолжал, как и всегда, оказывать герцогу почести, свойственные его званию; что касается маркизы При, то епископ встречался с нею, как и прежде, редко, всем своим видом показывая, что не обращает на нее никакого внимания.

11 июня король должен был ехать в Рамбуйе, и герцог Бурбонский был назначен сопровождать его в этой поездке. Король уехал первым, сказав герцогу, чтобы он не заставлял себя долго ждать.

Людовик XV, как видно, не худо умел сыграть свою маленькую роль, как говорит в своих записках Вильер.

Герцог собрался было уже ехать, когда капитан телохранителей вошел к нему в комнату и от имени короля объявил ему, чтобы он удалился в Шантильи и оставался там до тех пор, пока королю не угодно будет отдать приказ о его возвращении.

Что касается маркизы При, то, вследствие королевского приказа, она ссылалась в свое поместье Курб-Эпинь.

Маркиза думала сперва, что эта королевская немилость продлится недолго, что на ее счастье нашла туча, что эта туча пройдет, рассеется и что для нее снова засветит солнце. Она уехала с улыбкой на губах, пообещав всем своим друзьям скоро возвратиться к ним, ибо не думала, что ссылка ее продолжится долгое время. Но все надежды ее рухнули, когда, приехав в поместье, она узнала, что госпожа д'Аленкур назначена уже на ее место статс-дамой королевы. Маркиза ясно тогда поняла, что она изгнана из Версаля навсегда. Дабы скрыть от всех свое неудовольствие, а может быть и для того, чтобы рассеять свое горе, она стала давать в поместье праздники, устроила в своем доме театр, играла сама, выучивала превосходно роли и, как говорит маркиз д'Аржансон, «продекламировала однажды триста стихов так, как будто бы с ней ничего неприятного и не случалось».

Однако, невзирая на все это, печаль и тоска в ее сердце не могли остаться незамеченными. Маркиза через некоторое время после своего изгнания совершенно переменилась в своем характере: сделалась задумчивой, печальной, стала видимым образом худеть. Тогда она уже ясно видела, что все для нее кончено, что ей не воротить прежних дней счастья, потому что, лишившись королевской милости, она заметила, что и красота ее с каждым днем увядает. Вследствие сего маркиза решилась отравиться и заранее назначила день и час своей смерти. Понятно, что никто не хотел верить словам этой новой Кассандры.

В то время у нее был любовник, красивый и весьма умный молодой человек по имени д'Амфревиль. Маркиза предуведомила о своей смерти также и его, предсказав, как мы выше заметили, день и число своей кончины.

За два дня до своей смерти она подарила этому д'Амфревилю от себя на память бриллиант, стоивший сто луидоров, и в то же время поручила ему отвезти в Руан, на адрес одной особы, имя которой просила его никому при жизни своей не говорить, бриллианты на сумму более 50 000 экю.

Когда д'Амфревиль, исполнив данное ему поручение, возвратился к маркизе, он не застал ее уже в живых: она умерла в назначенный день и час.

Портрет маркизы, рисованный талантливым Валором и гравированный Шеродом-младшим, сохранился и до сих пор. Художник представил ее держащей на указательном пальце левой руки чижика, которого она учит говорить.

Что касается маркиза При, то он всегда старался делать вид, будто не знает о связях своей жены с герцогом Бурбонским – связях, от которых он не видел никакой пользы. Когда маркиза была удалена от двора в одно время с герцогом, он – с кем бы ни встречался из своих друзей – всем говорил:

– Как вы думаете!.. Жена моя так же в немилости, как и герцог!.. Что же общего, скажите, могло быть между нею и герцогом?..

Маркиз, как видит читатель, твердо решил умалчивать о поведении своей жены.

Маркиз При происходил из хорошей фамилии и был, как мы уже знаем, крестным отцом герцога Анжуйского. Несмотря на свое знатное дворянство, он был, однако, небогат, служил сначала в военной службе, потом по дипломатической части, женился на Агнессе де Пленеф, дочери богатого откупщика, получил за нею большое состояние и по ходатайству своей молодой и хорошенькой жены, сумевшей пленить игрой своего кокетства короля, был назначен посланником в Турин. В этой должности он оставался недолго: в 1719 году он возвратился со своей женой в Париж. Здесь-то увидел ее во всем блеске красоты и богатства герцог Бурбонский и влюбился в нее. Маркиза, понимая всю важность такой победы, решилась, как мы уже знаем, вступить в связь с герцогом.

### Глава 3. 1727 – 1729

Флерк, государственный министр. – Общее спокойствие в Европе. – Кончина некоторых лиц. – Герцог Вандомский, великий приор, – Вольтер и де Роган-Шабо. – Доктор Иэец.

Кардинал Мазарин, умирая, дал Людовику XIV совет никого не назначать более первым министром Франции. Флери, без сомнения, разделял мнение Мазарина, ибо хотя ему очень было легко занять место герцога Орлеанского, умершего, как нам уже известно, в 1723 году, но он от этого отказался и довольствовался правом присутствовать в королевском Совете и титулом государственного министра.

Со времени вступления Флери в должность государственного министра для Франции и даже для всей Европы начинается период мира и спокойствия. Историки и летописцы, за недостатком других, более интересных фактов, начинают тогда вносить в свои записки ряд событий, не имеющих особенной важности, каковы, например, землетрясение в Палермо, пожар в Фонтенблоском лесу, северное сияние в Париже, моровая язва в Константинополе. Затем следует перечень умерших: герцогиня Орлеанская, урожденная принцесса Баден-Баденская, умирает от родов на двадцать первом году жизни; София-Доротея, единственная дочь Георгия-Вильгельма, герцога Брауншвейг-Цельского, королева английская, умирает в Ахенском замке; Франциск Фарнез, герцог Пармский, умирает бездетным, имея от роду сорок девять лет; ему наследует его родной брат; Людовик-Арман Бурбонский, принц Конти, о котором мы не раз говорили, умирает во цвете лет, на тридцать первом году жизни; наконец, герцог Вандомский, великий приор Франции, умирает семидесяти одного года.

Скажем несколько слов об этом герцоге, в лице которого прекращался род Цесаря Вандомского, побочного сына Генриха IV и Габриели д'Естре.

Великий приор был братом того известного в свое время герцога Вандомского, который имел обыкновение обращаться к своим врагам всегда лицом, а к своим друзьям – спиною. Первую свою кампанию он сделал в Кандию против турок под начальством своего дяди – того героя регентства Анны Австрийской, того базарного короля времен Фронды, который бежал из Венсеннской тюрьмы только для того, чтобы предпринять бесполезную экспедицию в Жигелли и умереть потом столь таинственным образом в Кандии.

Великому приору было только семнадцать лет, когда он возвратился из этого похода. Впоследствии он отличился в войне против голландцев, был ранен в Массальском сражении и в 1693 году произведен в генерал-лейтенанты. Он служил вместе со своим братом, иногда и под его начальством, но только до 1705 года, был храбрее его на поле брани и усерднее его исполнял все обязанности по службе. По милости одной дамы он не мог участвовать в сражении при Кассано, за что и лишился благорасположения к себе короля. Тогда он уехал в Рим и провел несколько лет в путешествиях. Король, рассердившись на такую беспечность своего подданного, угрожал ему лишением права получать доходы с церковных имуществ, но приор сам отказался от них и довольствовался только пенсионом. Взятый австрийцами в плен во время проезда через Гризон, он не ранее как в 1712 году возвратился во Францию, то есть в тот самый год, когда брат его умер в Виньяросе, в Испании. После этой кончины великий приор остался последним в роде Вандомов, ибо брат его, известнейший в то время человек, никогда не хотел заботиться о продолжении своего рода. Что же касается приора, то он еще с детства своего вступил в Мальтийский орден и, следовательно, не мог иметь детей. В 1715 году он был сделан генералиссимусом своего ордена, с тем чтобы идти на защиту Мальты, которую турки намеревались осадить. Великий приор отправился в путь, но напрасно: Мальта не была осаждена. Он возвратился во Францию, где тихо и мирно оканчивал дни свои в уединении. Он жил в кругу ученых и литераторов. Шолье и Лафар были ежедневными его гостями, Вольтер и другие литературные знаменитости того времени также часто посещали его.

Великий приор умер среди своих друзей 24 января 1727 года.

Так как мы упомянули сейчас о Вольтере, то скажем, почему он выехал из Франции и отправился путешествовать по Англии.

Вольтер был в весьма дружеских отношениях с великим приором, с герцогом Сюлли и с принцем Конти.

Обедая однажды у герцога Сюлли, он имел с де Роганом-Шабо ссору, которая вынудила его уехать из Франции.

Де Роган в разговоре между прочим выразил о чем-то свое мнение, которое Вольтер, по свойственной ему вольности во всем, опровергнул. Удивившись такому противоречию со стороны человека, которого он вовсе не знал и который казался ему не принадлежащим к его кругу, де Роган спросил с видом гордости и презрения:

– Кто был этот молодой человек, который говорит так громко?

– Молодой человек, про которого вы спрашиваете, – отвечал поэт, – считается первым по своему имени, между тем как вы по вашему – последним.

Тем дело и кончилось.

Но спустя восемь дней, когда Вольтер опять был на обеде у герцога, ему пришли сказать, что кто-то желает поговорить с ним внизу об одном весьма важном деле. Вольтер спустился вниз и вышел на крыльцо. У крыльца действительно он увидел карету, портьера и подножки которой были открыты. В то время как он садился в карету, сидевший в ней человек схватил его за ворот и не выпускал его из своих рук, между тем как другой стал бить его палкой по спине.

Де Роган-Шабо, находившийся в четырех шагах от кареты, закричал своим людям:

– Эй вы, не забывайте, что это Вольтер!.. Не бейте его по голове… Из нее может еще выйти кое-что хорошее!..

Оскорбление, наносимое Вольтеру, продолжалось до тех пор, пока де Роган не сказал:

– Довольно!

Поэт вне себя от гнева возвратился к Сюлли и стал просить его помочь ему отомстить за оскорбление, которое относилось также и к самому герцогу, так как Вольтер был его гостем в то время, как был позван вниз, но Сюлли отказался исполнить просьбу оскорбленного стихотворца. Вольтер за это отомстил ему тем, что вычеркнул в своей «Генриаде» имя его деда.

Принц Конти, узнав об этом происшествии, случившемся в 1725 году, выразился так:

– Эти палочные удары даны были худо, а получены хорошо! Однако Вольтер решил во что бы то ни стало отомстить за себя. Он заперся в своем кабинете, не выходил из дома три месяца и в продолжение этого времени учился постоянно фехтованию и английскому языку: фехтованию – для того, чтобы драться на дуэли с де Роганом, а английскому языку – чтобы жить после дуэли в Англии. Вольтер, без всякого сомнения, надеялся победить своего врага.

По прошествии трех месяцев поэт послал де Рогану-Шабо письмо, в котором вызывал его на дуэль, и притом в таких выражениях, которые не позволяли последнему от нее отказаться. Поединок был назначен, и секунданты назначили уже день, в который он должен был произойти: в этот промежуток времени родственники де Рогана прибегали несколько раз к герцогу Бурбонскому, бывшему тогда регентом, с просьбой об аресте Вольтера, на что герцог сначала не соглашался, но когда они показали ему четверостишие, написанное собственной рукой Вольтера, в котором он нападал на герцога и объяснялся в любви к маркизе При, то герцог приказал его арестовать. Вольтер вторично был отправлен в Венсенн, где пробыл шесть месяцев.

В день своего освобождения он получил приказание выехать из Франции.

По выезде Вольтера из Франции в театре сделалось такое же затишье, как и в политике, – такой же недостаток, как и в событиях.

Поэтому парижское общество, за неимением других, более интересных событий, было весьма заинтересовано двумя случаями, происшедшими один в Париже, другой в Вильер-Котере.

Начнем с Парижа – старшему в семье и почету больше.

Доктор Изец, ректор медицинского факультета, получил записку, в которой его приглашали приехать к шести часам вечера на улицу По де Фер, близ Люксембурга. Приехав на эту улицу, он увидел посреди нее человека, который сделал ему знак, что это он именно его ожидает. Доктор вышел из кареты и последовал за незнакомцем, который прошел с ним не более десяти шагов от того места, где остановилась карета, и постучался в дверь дома, которую тотчас же отворили. Незнакомец сделал доктору знак войти первым. Доктор послушался, но лишь только он переступил порог, как дверь вслед за ним затворилась. Доктор искал своего проводника, но его проводник остался за дверью. Такой странный прием несколько удивил Изеца. Почти тотчас же, как дверь затворилась, вышел швейцар и сказал ему:

– Войдите, сударь, вас ожидают в первом этаже.

Изец поднялся по лестнице. Взойдя в первый этаж, он увидел перед собой дверь, отворил ее и вошел в переднюю, всю обтянутую какой-то белой материей. Не успел он еще опомниться после удивления, причиненного ему такой странной драпировкой, как находившийся в этой комнате лакей, одетый также в белое, с белой напудренной головой, с белым мешком и двумя салфетками в руке, подошел к нему и сказал, чтобы он позволил почистить себе сапоги. Изец отвечал, что это совершенно бесполезно, потому что он только что вышел из экипажа и не имел времени запачкать себе ноги. Однако слуга, не принимая во внимание такой отговорки и отвечая, что в доме, в который он вошел, вообще любят чистоту и опрятность, стал на одно колено перед доктором и принялся чистить его сапоги, после чего отворил дверь и ввел доктора в комнату, так же, как и передняя, обтянутую чем-то белым. Другой лакей, одетый и напудренный так же, как и первый, уже ожидал его здесь. Он повел его в третью комнату, такую же белую, как и две первые, и в которой, как и во всех прочих, стены, пол, потолок, стулья, кресла, столы – словом, все комнатные принадлежности были белого цвета. У камина в больших и широких креслах сидела какая-то большая белая фигура, в белом халате, с белой повязкой на голове и с закрытым белой маской лицом. Белая фигура при входе доктора сделала лакею знак удалиться. Лакей вышел из комнаты и запер за собой дверь.

– Доктор, – сказала тогда белая фигура Изецу, – предупреждаю вас, что я одержима нечистым духом.

Сказав это, она замолчала. Изец стал тогда расспрашивать ее, каким образом дьявол мог в нее вселиться, но на все вопросы доктора высокая белая фигура ничего не отвечала и, как бы ничего не слыша, по причине своей глухоты, занималась тем, что беспрерывно надевала и снимала – одну за другой – шесть пар белых перчаток, положенных возле нее на столе. Странная обстановка всех видимых доктором предметов невольно начала на него действовать: если он что и думал, то разве только то, что был заперт в одной комнате с сумасшедшим. Поэтому им начал овладевать некоторый страх. Этот страх еще более увеличился, когда, бросив взгляд вокруг себя, он увидел развешенные по стенам ружья и пистолеты, которые по своему белому цвету хотя и казались нарисованными на стене, но тем не менее были настоящим оружием.

Впечатление, произведенное на Изеца этим оружием, было так сильно, что он вынужден был сесть, дабы не упасть от страха.

Но наконец он пересилил себя и обратился к белой фигуре со следующими словами:

– Я жду от вас приказаний и прошу вас дать мне их как можно скорее, потому что у меня мало свободного времени!

– Что мне до этого, – отвечала белая фигура, – если я знаю, что за визит вам будет хорошая плата!

На такие слова ничего нельзя было ответить. Поэтому доктор ничего не отвечал и ожидал, что угодно будет белой фигуре приказать ему сделать.

Прошло еще четверть часа и – как прежде – в молчании.

Белая фигура, не перестававшая снимать и надевать себе на руки белые перчатки, сделала наконец новое движение: она дернула за белый шнурок. Раздался звук колокольчика, и два лакея, одетые в белое, тотчас вошли в комнату.

– Подать бинты, – сказала белая фигура вошедшим лакеям.

– Вы хотите пустить себе кровь? – спросил доктор.

– Да. Вы мне выпустите пять фунтов крови. Подобного рода приказание еще более удивило Изеца.

– Кто же вам посоветовал сделать такое кровопускание? – спросил он у белой фигуры.

– Я!.. Исполняйте то, что вам приказывают. Оба лакея находились тут же в комнате: сопротивляться было бесполезно. Изец вынул из кармана футляр с хирургическими инструментами и достал из него ланцет. Так как рука у него очень тряслась, то он нашел лучшим пустить кровь не из руки, а из ноги, ибо отворять кровь из ноги всегда легче.

Лакеи, выйдя из комнаты, почти тотчас же возвратились и принесли все нужные для этой операции препараты. Белая фигура сняла со своей ноги чулок, вязанный из удивительно тонкой белой материи, потом другой, потом третий, и так – до шестого. Когда был снят последний чулок, глазам доктора представилась весьма хорошенькая, маленькая ножка, и он стал догадываться, что имеет дело с женщиной. Он хотел что-то сказать, но белая фигура, грубо протянув ему свою ногу, сказала:

– Начинайте!

Изец сделал кровопускание; однако когда один таз наполнился уже кровью и был подставлен другой, с больным (или с больной – неизвестно) сделался обморок.

Изец хотел было этим воспользоваться, чтобы снять со своего пациента маску и тем самым дать ему возможность свободнее дышать, но находившиеся тут лакеи не позволили этого.

Больного положили на пол, и доктор перевязал ему во время обморока ногу. Через несколько минут белая фигура очнулась и приказала нагреть свою постель, что и было тотчас исполнено. Когда постель была готова и белье в ней нагрето, она подошла к ней и легла. Слуги удалились. Изец остался один со своим пациентом. Он подошел к камину, стал вытирать свой ланцет и, посмотрев нечаянно в зеркало, увидел, что белая фигура встает с постели: она сделала два или три прыжка и стояла уже возле него. На этот раз доктор действительно подумал, что имеет дело с дьяволом, и хотел бежать, но привидение подошло к нему не для того, чтобы его преследовать, а чтобы взять на столе пять экю, отдать их ему и спросить, доволен ли он такой платой.

Изец, думавший только о том, как бы скорее удалиться, отвечал, что он очень доволен.

– Ну так тогда можете убираться! – сказала белая фигура.

Доктор этого только и желал. Он опрометью бросился бежать из дома, где натерпелся столько страха.

В комнате, смежной со спальней, он нашел лакеев, которые вышли проводить его со свечами в руках и которые, обращаясь друг к другу, беспрерывно смеялись.

Изец вышел из терпения, а так как к белой фигуре он чувствовал гораздо больше страха, чем к лакеям, то спросил их, о чем они смеются.

– Разве вы остались недовольны, сударь? – отвечали ему лакеи.

– Но… – возразил доктор.

– Вам хорошо заплатили?

– Да.

– Худого вам ничего не сделали?

– Нет.

– Ну так идите за нами и не говорите ничего… Не о чем толковать.

И лакеи проводили доктора до самой кареты, дабы никто после не мог сказать, что в этом доме ему оказан был невежливый прием.

Изец возвратился к себе домой, решив никому ничего не говорить об этом происшествии. Но на другой день к нему пришли спросить, как он чувствует себя после кровопускания, сделанного им накануне в одном из домов на улице По де Фер. Тогда он рассказал о своем происшествии, которое сделалось вскоре повсюду известным и возбудило много о себе толков и предположений.

Другой случай имел конец более трагический и замечателен тем, что даже сам король принужден был играть в нем некоторую роль.

Дворянин П., отправившись верхом на лошади на прогулку в Вильер-Котеретский лес вместе со своим человеком, был внезапно остановлен в нескольких шагах от проезжей дороги одним молодым человеком, который, имея в руках два пистолета, грозил размозжить ему череп, если он добровольно не отдаст всех денег и других ценностей, которые при себе имеет. Дворянин отдал ему свой кошелек, золотые часы с такой же цепочкой и золотую печатку и думал, что от него освободился, но нет: грабитель отнял еще две лошади (одну

– его, другую – его слуги) и объявил, что теперь они могут делать, что хотят, – продолжать свой путь или возвратиться в город, из которого он сам выехал не более как за полтора часа.

Дворянин П, и его слуга посоветовались между собой о том, куда им теперь идти, и тогда барин вспомнил, что недалеко от того места, где они находились, живет в своем небольшом замке один из его старых приятелей. Этот приятель был храбрый офицер, служивший вместе с дворянином П, в последние годы царствования Людовика XIV. Барин отправился вместе со слугой по тому направлению, где должен был находиться замок его приятеля, и действительно, пройдя четверть лье или даже менее того, увидел то строение, которое искал. Владелец замка оказал ему весьма ласковый и дружеский прием. Дворянин П, рассказал тогда о своем происшествии в Вильер-Котеретском лесу. Его прежний сослуживец, сострадая его несчастью, предложил ему деньги и лошадей, но прежде попросил отужинать с ним.

В то время как два старых приятеля садились за стол, вошел молодой человек. Гость вскрикнул от удивления, ибо в вошедшем он узнал своего грабителя. Но удивление его еще более увеличилось, когда его приятель отрекомендовал ему этого молодого человека как своего сына.

Молодой человек, казалось, не узнал того, кого ограбил. Он вежливо поклонился и ужинал совершенно спокойно.

После ужина гость попросил позволить ему удалиться в свою комнату. Приятель тотчас приказал отвести гостю комнату, в которую явился слуга дворянина П, под предлогом раздеть барина.

Оставшись со своим господином наедине, слуга сказал:

– Ах, барин, куда мы с вами попали?! Ведь здесь вертеп разбойников… Сын-то хозяина дома и есть тот самый, который нас ограбил в лесу!.. Наши лошади стоят в конюшне… Я их узнал.

После того ласкового и дружеского приема, который был ему сделан, дворянин П, ни в чем худом не мог подозревать своего прежнего старого сослуживца, зная его всегдашнюю доброту и честность. Поэтому он сразу догадался, в чем дело: не медля ни одной минуты, он отправился прямо в комнату своего приятеля, которого нашел уже в постели и уснувшим, разбудил его и сказал, что человек, ограбивший его в лесу, был не кто иной, как его сын, что он его узнал по лицу и по приведенным им в свою конюшню лошадям, что он сначала не решался сообщить ему эту страшную новость, но что, наконец, по долгу дружбы и совести счел своей обязанностью высказать ему тайну, которая рано или поздно должна была быть открыта правительством. Отчаяние отца, как можно понять, было так сильно, что он лишился чувств, но вскоре, очнувшись и придя в ожесточение, он соскочил с кровати и бросился в комнату сына, который уже спал или притворялся спящим.

На столе, поставленном возле кровати молодого человека, лежали кошелек, золотые часы и золотая печатка приятеля его отца, а возле них – два пистолета.

Молодой человек, видя, что отец его дотрагивается до тех предметов, которые лежали у него на столе, и догадавшись, что его преступление открыто, хотел бежать. Но в то время как он соскочил с постели, отец схватил пистолет и, когда сын его бросился было бежать к дверям, выстрелил из него. Сын упал, вскрикнул и.., испустил последний дух.

На другой день владелец замка отправился в Версаль и донес обо всем королю.

Король принял во внимание его донос и не назначил за это наказания.

Но событием, которое более двух предыдущих заняло в то время умы парижан, была кончина дьякона Париса и чудеса, будто бы происходившие над его могилой.

Франциск Парис был бедным дьяконом, сыном советника Парижского парламента. Он родился в Париже 30 июня 1690 года и умер 1 мая 1727 года. Парис был известен своим благочестием.

В описываемую нами эпоху важным событием при дворе было то, что королева была беременна, и Франция с беспокойством ожидала ее разрешения от родов.

Однако на этот раз Франция обманулась в своих надеждах – королева разрешилась двумя дочками.

Подобная плодовитость не могла не давать надежд на будущее. Людовик XV, желая иметь сына, служил часто молебны, причащался 8 декабря 1728 года публично со своей августейшей суп ругой, и наконец желание его исполнилось: спустя девять месяцев королева произвела на свет первого дофина.

Такое событие было всеобщей радостью не только для Франции, но и для всей Европы, ибо рождение во Франции наследника престола упрочивало всеобщий мир. Король, принося свою благодарность Богу, присутствовал на молебне в соборе Парижской Богоматери и назначил на другой день после рождения дофина в городской Думе обед, на который были приглашены все принцы крови и знатнейшие особы двора. Кроме того, была вычеканена медаль, изображавшая на лицевой стороне короля и королеву, а на обороте – Землю, сидящую на глобусе и держащую в руках дофина, с надписью внизу: «Vota orbis».

Считаем нелишним заметить здесь, что во время первой беременности королевы в Санкт-Петербурге скончалась Екатерина I, императрица Всероссийская, и Ньютон – в Вестминстере.

### Глава 4. 1729 – 1732

Возвращение герцога Ришелье во Францию. – Кончина маркизы Ноль, маршала д'Юкселя, герцога Вилъруа и Адрианы Лекуврер, – Подробное исследование кончины последней. – Восстание на Корсике. – Рождение герцога Анжуйского, второго сына Людовика XV, – Король Виктор-Амедей отрекается от престола в пользу своего сына. – Жизнеописание графини Веррю. – Виктор-Амедей готовит заговор, чтобы снова вступить на престол. – Его арест и заключение в замок Риволи. – Прусский король арестовывает своего сына. – Герцог Орлеанский удаляется от государственных дел. – Король-садовник.

Начало 1729 года ознаменовано одним важным событием, которое вывело парижан из того бездейственного состояния, в котором они находились.

Этим событием было возвращение герцога Ришелье во Францию после многолетнего пребывания его в Вене в качестве французского посланника при Австрийском дворе.

Еще за три месяца до его приезда король Людовик XV в награду за отличную, усердную его службу при Австрийском дворе пожаловал его кавалером ордена Св. Духа.

2 января 1729 года, то есть в самый день своего приезда, Ришелье был приглашен в капитул, и король собственноручно пожаловал ему звезду того же ордена.

Прочими событиями этого года, за исключением только что упомянутого нами, были кончина некоторых известных лиц и рождение у короля и королевы второго сына, названного герцогом Анжуйским.

Начнем с умерших.

Маркиза Нель умирает, и дочь ее, графиня Мальи, которая впоследствии, как мы увидим, будет играть важную роль при дворе, назначается на место ее придворной статс-дамой.

Кроме того, умирают маршал д'Юксель, герцог Вильруа и известнейшая в то время трагическая актриса Адриана Лекуврер.

Смерть первых трех лиц ни на кого не произвела особенно большого впечатления: маркиза умерла потому, что давно хворала, а маршал д'Юксель и герцог Вильруа – от старости: одному было семьдесят девять, другому – семьдесят семь лет.

Но Адриана Лекуврер была во цвете лет, блистала красотой и талантом!

Прежде чем говорить о кончине Адрианы Лекуврер, скажем сперва о ее происхождении.

Адриана Лекуврер была дочерью бедного шляпного фабриканта в Фисме (в Шампанской провинции), который для лучшего сбыта своих изделий переселился со своей фабрикой в Париж и нанял квартиру близ Французского Театра. Такое соседство проявило в маленькой Адриане желание играть на сцене, что вскоре и исполнилось: 14 марта 1717 года она уже дебютировала в роли Монимы, а через несколько дней – в роли Электры и Береники. Через месяц Адриана была принята в королевскую театральную труппу с назначением играть трагические и комические роли. Театральное ее поприще продолжалось тринадцать лет, и эти тринадцать лет прошли для нее среди возрастающих успехов, похвал и рукоплесканий публики. Она принадлежала к той редкой школе драматических артистов, которые трагичны во всяком слове, во всяком движении и которые, не соблюдая иногда размера стиха, умеют сохранить в своей дикции всю его поэтическую гармонию. Не будучи высокой ростом, Адриана так хорошо умела показывать себя большой, что казалась всегда на голову выше всех прочих женщин, поэтому-то про нее всегда и говорили, что она царица, заблудившаяся в кругу актрис.

Ее обыкновенные роли, то есть такие, в которых она играла с наибольшим совершенством, были роли Иокасты, Паулины, Аталии, Зеновии, Роксаны, Гермионы, Эрифилы, Эмилии, Мариамны, Корнелии и Федры.

Приведем здесь один из случаев, который произошел с Адрианой Лекуврер и который наделал в то время много шуму.

Когда в 1726 году, 28 июня, граф Саксонский, ее обожатель, был единодушно избран герцогом Курляндским, она, дабы содействовать ему в приобретении этого титула, который оспаривали у него Россия и Польша, заложила всю его столовую и кухонную посуду за 40 000 ливров. Граф Саксонский, нуждаясь в деньгах, одобрил этот поступок своей фаворитки и рассказал о нем во всех знатных домах, в которые был вхож. К несчастью для Адрианы, предприятие графа не увенчалось успехом.

Принужденный выехать из Курляндии в 1727 году, он возвратился в Париж, лишенный герцогского звания, и вступил снова в связь с одной принцессой, которая, несмотря на незнатность своего происхождения, сумела, однако, более его поддержать свой титул.

До сих пор это были только факты; обратимся теперь к догадкам и предположениям.

За один или за два месяца до смерти Адрианы Лекуврер герцогиня Луиза-Генриетта-Франциска Лотарингская, четвертая жена Эммануила-Теодора де ла Тур Оверньского, герцога Бульонского, влюбилась в графа Саксонского.

Герцогиня Бульонская, которой было тогда двадцать три года, была женщиной пылкой, страстной, легко увлекающейся и большой кокеткой. Говорили даже, что ее горячность не имела границ.

Итак, герцогиня в число своих обожателей выбрала также, как мы сейчас сказали, и графа Саксонского, но граф, неизвестно почему, притворился Ипполитом и не хотел отвечать на склонность к нему герцогини.

Женщина, любовь которой отвергнута, всегда старается отыскать причину, и притом как можно более унизительную, того презрения, которое ей оказано. Причина, которую нашла герцогиня Бульонская в холодности к ней графа, заключалась, по ее мнению, в той связи графа с Адрианой Лекуврер, которая не дозволяла ему иметь другую любовницу. Поэтому она считала Адриану виновницей холодности к себе графа Саксонского и решила отомстить ей за это.

Придерживаясь тогдашних слухов, мы повторим здесь только то, о чем в то время все говорили и писали.

Газета «Бастильский вестник» упоминает в числе прочих лиц, арестованных и заключенных в 1730 году в тюрьму, об аббате Буве, арестованном по делу герцогини Бульонской и актрисы Лекуврер.

Вот дело, за которое аббат Буве попал в тюрьму. Подробности его мы заимствуем из письма девицы Аиссы к госпоже Каландрен, писанного в марте 1730 года. Известие, которое оно содержало, было ново и свежо, потому что Лекуврер умерла только 20 марта.

Решив во что бы то ни стало избавиться от своей соперницы, герцогиня Бульонская заказала с этой целью ядовитые лепешки, а так как надобно было подыскать случай, чтобы передать их Лекуврер, то она выбрала орудием своей мести одного молодого аббата, слывшего в то время за хорошего живописца.

Аббат был человеком бедным. Прогуливаясь однажды в Тюильри, аббат, которому не на что было в этот день пообедать, вдруг был остановлен двумя неизвестными людьми, которые после довольно долгого с ним разговора предложили ему средство избавить его от нищеты: средство это состояло в том, чтобы при помощи его таланта к рисованию добраться как-нибудь до Лекуврер, которая вообще любила все искусства и художества, и заставить ее, при удобном случае, съесть эти ядовитые лепешки под видом особенного какого-нибудь лакомства, до которого она была большая охотница. Аббат, сознавая всю важность такого преступления, отказался от сделанного ему предложения. Тогда незнакомцы отвечали ему, что так как они поверили ему свою тайну, то не соглашаться уже нельзя, и что если он не исполнит того, чего они от него ожидают, то в таком случае он будет приговорен к суду.

Напуганный этими словами, аббат решился на все. Его привели тотчас к герцогине Бульонской, которая повторила ему те же условия и угрозы и отдала ему лепешки. Аббат обещал через восемь дней привести желание герцогини в исполнение.

В этот промежуток времени Лекуврер получает между тем анонимное письмо, в котором ее просили приехать одну или с какой-нибудь особой, на которую она могла бы положиться так же, как на самую себя, в Люксембургский сад. У пятого дерева означаемой в этом письме аллеи она увидит человека, который сообщит ей об одном весьма важном для нее деле. Так как письмо пришло, или было получено, – ибо Лекуврер, выехав из дома рано, возвратилась к себе с одной из своих приятельниц и девицей Ламот, своей подругой, – так как письмо, говорим мы, было получено в самый час свидания, то Адриана села тотчас в карету с двумя своими подругами и приказала кучеру ехать к Люксембургскому саду.

Выйдя из кареты, они отправились по означенной аллее и у пятого дерева действительно увидели мужчину, который подошел к ним сам, – это был аббат Буве. Он рассказал Адриане о данном ему преступном поручении и объявил, что никогда не сможет решиться на такой поступок, добавив при этом, что за неисполнение его он непременно поплатится жизнью.

Адриана поблагодарила молодого человека за открытие ей такой страшной тайны и сказала, что, по ее мнению, это дело надобно довести до конца, что его нельзя оставить без внимания, что она тотчас же поедет к начальнику полиции и объявит ему обо всем. Аббат отвечал ей, что и он был того же мнения, но не сделал этого раньше потому, что боялся могущества своих врагов.

Адриана просит аббата сесть вместе с ней в карету и отправляется с ним к господину Геро, бывшему тогда начальником полиции. Адриана рассказывает, по какому именно делу она приехала к нему с аббатом Буве.

Геро спрашивает тогда аббата, с собой ли у него те лепешки, о которых упоминает в своем доносе девица Лекуврер. Вместо ответа аббат вынимает их из своего кармана и отдает начальнику полиции. По распоряжению последнего приводят собаку, дают ей одну из этих лепешек, и собака через четверть часа околевает.

– Которая из Бульонов дала вам эти лепешки? – спросил тогда аббата начальник полиции.

– Герцогиня, – отвечал аббат .

– И неудивительно… В когда она дала вам это поручение?

– Третьего дня.

– Где?

– В Тюильри.

– Через кого?

– Через двух людей, которых я не знаю.

– И они вам сказали, что они посланы сделать вам это предложение от имени самой герцогини?

– Они лучше того сделали: они прямо представили меня ей.

– И герцогиня подтвердила своими словами все то, что эти два человека вам говорили?

– Все… От слова до слова.

– – Справедлив ли в основании ваш донос?

– Совершенно, – отвечал с видом спокойствия и безбоязненности Буве. – Я готов хоть сейчас сделать с герцогиней очную ставку!

Геро на несколько минут задумался.

– Нет, – сказал он, – теперь ничего этого не надо, на то всегда будет время.

Затем, спросив у аббата его адрес, он разрешил ему ехать к себе домой и, оставшись один с Адрианой Лекуврер, сказал ей после некоторого молчания:

– Будьте спокойны, я буду наблюдать за вашей безопасностью.

По уходе Лекуврер и аббата Геро послал тотчас уведомить кардинала Бульонского об этом происшествии. Кардинал приехал взбешенный, раздосадованный и хотел сперва дело это предать гласности, но друзья и родственники Бульонов не захотели этого, дабы не наложить печать стыда и позора на такую известную во Франции фамилию. Однако через некоторое время об этом деле, неизвестно каким образом и через кого, стало известно, и оно породило множество толков.

Герцог Бульонский, увидевшись со своим братом, мужем герцогини Бульонской, и передавая ему слухи, которые носятся о его жене, сказал, что надобно во что бы то ни стало оградить ее от всякого подозрения и что для этого он должен истребовать приказание, подписанное рукой короля, заключить аббата в тюрьму. Этот приказ выхлопотать было нетрудно. Несчастный аббат был арестован и отправлен в Бастилию. Тут снова его стали допрашивать, но он в ответах своих повторял только то, что говорил и прежде. Ему угрожали, стращали усилением наказания, но он не изменял своих ответов. Ему делали различные выгодные для него предложения, сулили золотые горы, однако он не допускал себя подкупить. Поэтому его продолжали содержать в тюрьме, между тем как дело, за которое он лишился свободы, ни на шаг еще не продвинулось вперед. Тогда Адриана, принимавшая живейшее участие в несчастном аббате, написала письмо его отцу. Отец аббата жил в провинции и не знал о несчастье, постигшем его сына. Приехав в Париж, старик Буве стал хлопотать о разборе дела его сына законным образом, о производстве формального следствия, но, потерпев здесь неудачу, решился обратиться со своим ходатайством прямо к кардиналу Бульонскому, который спросил тотчас у герцогини Бульонской, согласна ла она подвергнуть это дело судебному исследованию по всей строгости законов, так как совесть его не позволяет видеть человека, без вины заключенного в тюрьму. Герцогиня предпочла лучше выпустить аббата из тюрьмы, чем завести с ним формальную тяжбу. Аббат был освобожден.

Старик Буве оставался при своем сыне еще два месяца после его освобождения. По истечении их он уехал обратно в провинцию. Аббат, имевший неосторожность остаться дома один, вдруг пропал, пропал без вести, и никто не знал, что с ним сделалось.

Узнав об этом, Адриана поняла, что герцогиня Бульонская только на время притаилась. На самом же деле желание мстить было в ней так же сильно, как и прежде.

Прошло две недели. Адриана не получала никаких известий ни о несчастном аббате, ни о герцогине. Наконец однажды вечером после окончания пьесы, в которой Адриана играла роль Федры, герцогиня Бульонская пригласила ее к себе в ложу. Удивившись такому приглашению, Лекуврер отвечала, что ей неловко прийти в ложу герцогини, потому что она нехорошо одета, но герцогиня стояла на своем: она велела сказать актрисе, что, каков бы ни был ее туалет, она заранее ее в том извиняет.

– Герцогиня, право, очень любезна, – сказала Адриана. – Если она не осудит меня за то, что я явлюсь в таком наряде к ней в ложу, то меня осудит публика. Впрочем, скажите ей, что я считаю долгом исполнить ее желание и при выходе из театра встречусь с ней.

При выходе из театра герцогиня Бульонская действительно встретилась с Лекуврер, которая ожидала ее у подъезда. Герцогиня нахваливала ее игру, рассыпала актрисе комплименты, делая это, по всей вероятности, для того, чтобы снять с себя всякое подозрение и прекратить слухи, носившиеся о ней по городу.

На другой день Адриана во время пьесы, в которой она играла, почувствовала себя так худо, что не могла даже докончить пьесы. Об этом принуждены были дать знать, и публика, не совсем доверявшая той любезности, которая оказана была герцогиней актрисе Лекуврер, с живейшим участием спрашивала по окончании спектакля, лучше ей или хуже. Ответы были весьма неутешительные: Адриана так вдруг ослабела, что не смогла даже дойти до своей кареты.

С этого вечера здоровье Адрианы видимым образом стало разрушаться. Однако она старалась, сколько было у нее сил, бороться сама с собою и 15 марта снова явилась на сцене в роли Иокасты.

Тогда только публика могла судить о перемене, происшедшей в любимой ею актрисе: Адриана едва слышным голосом произносила слова и с трудом держалась на ногах. Зрители думали, что в этот вечер она не в состоянии будет докончить своей роли в трагедии.

После трагедии «Эдип» шла комедия «Флорентиец». Все считали невозможным, чтобы Адриана явилась в этой комедии исполнять свою роль, как вдруг, ко всеобщему удивлению, она действительно явилась. Видно было, как она боролась со своим недугом, как старалась сопротивляться самой себе; в этот вечер Адриана была очаровательна!

Но увы! Этот дебют был последним ее дебютом, последним прощанием с публикой.

Через четыре дня она умерла в ужасных мучениях. При вскрытии ее трупа оказалось, что ее кишки сильно были заражены антоновым огнем.

Каким образом и кем была отравлена Адриана Лекуврер, никто не знал.

Нелишним будет заметить здесь, что и духовное начальство также, казалось, разделяло с герцогиней Бульонской чувство мести к актрисе Лекуврер: оно не дозволило хоронить несчастную на церковном кладбище!.. Нанятые носильщики вынесли ее из дома в час ночи и украдкой схоронили на берегу Сены, против Бургундской улицы.

Прекрасный портрет Адрианы Лекуврер хранится и до сих пор еще в Корнелии; портрет рисован художником Коапелем и гравирован Древе-сыном.

Герцог Бульонский, муж герцогини, которую все публично обвиняли в том, что она отравила Лекуврер, пережил артистку только на два месяца.

***

Обратимся теперь к политическим событиям. Около этого времени корсиканцы попытались в первый раз восстать против генуэзцев. Восстание это, результатом которого было присоединение Корсики к Франции, кончилось только за два года до рождения Наполеона.

Выше мы уже говорили о той радости, с которой было принято известие о рождении у королевы дофина. С не меньшей радостью Франция приняла и другую новость: королева родила второго сына, названного герцогом Анжуйским. С этого времени, если бы только судьба не стала так жестоко преследовать потомство Людовика XV, как преследовала потомство Людовика XIV, старшая линия королевского дома не могла уже пресечься.

Между тем война против янсенистов и молинистов продолжалась: религиозные споры и разногласия были с той и с другой стороны все те же, что и прежде. Правительство приняло строжайшие меры к устранению этих внутренних беспорядков.

В описываемую нами эпоху один король, следуя примеру Карла V, Христины и Филиппа V, отказался от престола, которым впоследствии снова пытался завладеть. Этот король – Виктор-Амедей II. Он отрекся от престола в пользу сына своего Карла-Эммануила и уехал из Турина в Шамбери, где хотел остаться жить под именем графа Тендского.

Искать уединения заставили его не столько дела политические, сколько любовь его к прекрасной графине Сен-Себастьен. Поэтому тотчас по приезде своем в Шамбери он сделал для нее публично то, что Людовик XIV сделал втайне для госпожи Ментенон: он вступил с ней в законный брак.

Жизнь короля Виктора-Амедея прошла среди двух – довольно замечательных – любовных интриг: с графиней Веррю, о которой мы уже говорили и которая привезла во Францию противоядие для Людовика XV, и с графиней Сен-Себастьен, которая сопровождала его в Шамбери, разделяла с ним скуку уединения и последовала потом за ним в тюрьму.

Так как мы упомянули сейчас о графине Веррю, которая в царствование Людовика XV играла весьма замечательную роль, то скажем здесь о ней несколько слов.

Графиня Веррю была дочерью Люиня от второй его жены (первая жена Люиня жила недолго), которая приходилась в одно и то же время своему мужу женой и теткой, ибо была сестрой его отца, дочерью известной в свое время герцогини Шеврез, о которой нам неоднократно приходилось говорить в книге «Людовик XIV и его век».

От этого второго брака Люинь имел много детей, а так как он не был богат, то старался как можно скорее сбывать куда-нибудь своих дочерей.

Жанна-Альбертина Люинь, родившаяся 18 сентября 1670 года, шестнадцати лет вышла замуж за графа Веррю, вдовствующая мать которого пользовалась везде уважением и почестями и была статс-дамой герцогини Савойской.

Граф Веррю явился с женой к Пьемонтскому двору. Он был молод, красив, богат и знатен. Все эти качества пленили молодую графиню и заставили ее еще более любить своего мужа. Таким образом, первые годы их брачного союза прошли в счастье и благополучии.

Герцог Савойский, увидев однажды графиню Веррю у ее матери, влюбился в нее. Графиня, заметив, что герцог начинает за ней ухаживать, сказала об этом своей свекрови и мужу, которые похвалили ее за откровенность и благоразумие, но не обратили никакого внимания на поведение герцога в отношении к ней. Не видя для себя препятствий, герцог Савойский удвоил свои старания понравиться хорошенькой Веррю, стал назначать у себя, против своего обыкновения, праздники, балы, делая царицею их графиню. Госпоже Веррю не нужно было доискиваться причины праздников и балов у герцога Савойского: она знала, что они делались, собственно, для нее. Она старалась находить предлоги не бывать на них и два раза кряду отказывала герцогу в желании присутствовать на его великолепных праздниках. Понятно, что отсутствие графини Веррю не могло остаться не замеченным на этих праздниках. Однако ей все-таки пришлось бывать на них после, хотя, быть может, и против воли, ибо ее муж и свекровь считали преступлением с ее стороны не ездить на увеселительные вечера к герцогу. Графиня объявила тогда обо всем своему мужу, сказала, что герцог Савойский в нее влюблен, что она знает, для чего герцог оказывает ей все эти попечения, ласки и такую любезную внимательность, но граф отвечал, что если бы и действительно герцог Савойский был влюблен в нее, то все же ей не следует выказывать презрения к нему. Тогда герцог, видя, что ничто не препятствует его любви, сделался смелее и открылся в своей страсти хорошенькой графине, которая снова прибегла к защите своего мужа и свекрови, прося их увезти ее куда-нибудь в деревню, и что если они не хотят сами ехать, то дозволить по крайней мере ей удалиться в какое-нибудь уединенное место. Но и на эту просьбу свекровь и муж расхохотались во все горло и сказали только, что она, вероятно, желает их разорения. Бедной графине оставалось теперь одно средство, к которому она и прибегнула: она притворилась больною, приказала свезти себя на Бурбонские минеральные воды и написала в то же время письмо к своему отцу, герцогу Люиню, в котором просила его приехать повидаться с ней в Бурбон, так как она имеет сообщить ему один весьма важный секрет. Пригласили доктора. Он объявил, что графине непременно надобно ехать лечиться на минеральные воды. Нельзя было не слушаться совета доктора, поэтому свекровь и муж согласились отпустить больную на воды в сопровождении, однако, ее дяди аббата Скаглиа. Лучшего провожатого, казалось, нельзя было найти: аббату было около семидесяти лет, притом же он слыл за человека редкой нравственности.

Но графиня Веррю была так хороша собой, что ею нельзя было не соблазниться. Старик Скаглиа, на попечение которого она была оставлена, так сильно в нее влюбился, что когда графиня увиделась на водах со своим отцом и рассказала ему о той опасности, которой она может подвергнуться, возвратившись в Пьемонт ко двору герцога Савойского, то он вызвался быть защитником и покровителем своей племянницы и храбро идти против всех попыток, которые будут сделаны против ее чести.

Обещание аббата успокоило отца и дочь. Герцог Люинь через три месяца возвратился в Париж, а графиня Веррю отправилась обратно в Пьемонт.

Во время дороги аббат признался своей молоденькой племяннице, что все, что он для нее сделал, чтобы она постоянно при нам находилась, доказывает его пламенную к ней любовь. Отвергнув почти с ужасом такое признание, графиня поняла, что в дряхлом дяде своем нашла себе не защитника, не покровителя, но злейшего своего врага.

Приехав в Турин, она увидела герцога Савойского еще более в нее влюбленным, а мужа своего и его мать более чем когда-либо внимательными к нему.

Покинутая свекровью, не защищаемая мужем, преследуемая, наконец, родным дядей, бедная женщина должна была прибегнуть к одному только средству: броситься в объятия герцога.

Муж, мать его и аббат пришли в сильный гнев и отчаяние, кричали, роптали, но было уже поздно; притом же герцог силою своей власти сумел скоро их урезонить.

Герцог до безумия любил графиню. Почти тотчас же он разрешил ей пользоваться всеми теми правами, которыми пользовалась с постепенностью госпожа де Ментенон при Людовике XIV. Заседание комитета министров герцог назначал всегда на ее половине, исполнял все ее малейшие желания, старался предугадывать их, делал ей множество подарков – деньгами, драгоценными камнями, домами, мебелью, но, взамен всего этого, был ревнив как тигр, держал ее всегда взаперти (сам он тоже не любил никому показываться). Среди всей этой роскоши, богатства и почестей графиня Веррю вдруг заболевает: графиня отравлена. К счастью, герцог имел у себя противоядие. Он давал его принимать графине беспрестанно, не соблюдая ни меры, ни времени, и графиня выздоровела. Через некоторое время она снова заболела – у нее сделалась оспа. Герцог никого не хотел допускать к больной и сам день и ночь ходил за нею до тех пор, пока она не была вне опасности. Этой заботливостью герцог довольно уже показывал, как он сильно любит графиню. Но графиня не хотела никакого другого доказательства в любви к себе герцога, как только того, чтобы он позволил ей пожить несколько на свободе, ибо обожатель ее с каждым днем становился все более и более ревнивым, хотя она никогда не подавала повода к ревности, и еще чаще стал ее запирать. Такая жизнь опротивела наконец фаворитке – она решила вырваться на свободу.

У графини был брат, герцог Люинь, которого она очень любила. Она написала ему, чтобы он приехал повидаться с ней в Турин, назначая срок его приезда к тому времени, когда король будет отправляться в Шамбери. В условленное время Люинь был уже в Турине. Сестра рассказала ему обо всем. Они условились бежать из герцогства Савойского и возвратиться во Францию. Фаворитка, решившись привести свой план в исполнение, начала с того, что стала исподволь отправлять из герцогства свои деньги и драгоценные вещи, оставив из первых весьма небольшое при себе количество, наконец приступила к продаже своих домов и имений и вырученные за них деньги назначила тоже к отсылке во Францию. И вот в одну прекрасную лунную ночь она под покровительством своего брата выехала из Турина верхом на лошади, добралась до Генуи, села на корабль, отправлявшийся в Марсель, и благополучно прибыла в этот город.

Герцог злился, выходил из себя, но, к сожалению, власть его не могла простираться далее пределов его герцогства!.. И в то время как он предавался гневу и отчаянию, фаворитка его была уже в Париже и заключилась в монастырь. Понятно, что, любя свободу, графиня не захотела долго оставаться в неволе, хотя и добровольно присудила себя к монастырской жизни. Она вышла из монастыря, купила дом, великолепно отделала его, стала давать обеды, балы, литературные вечера и, как женщина, исполненная ума и красоты, приобрела себе вскоре тьму поклонников, которых один ее приветливый взгляд, одна ласковая улыбка сводили с ума. Через услугу, которую она оказала королю, доставив ему противоядие, подобное тому, от которого ей и самой пришлось спасти себя от смерти, она приобрела большой вес в свете. Сто тысяч франков, ежегодно издерживаемые ею на картины, на разные художественные редкости, на вспомоществование бедным художникам и писателям, были причиной многих похвал о ней Лафайя и Вольтера. Такая прекрасная, завидная жизнь продолжалась только до 1736 года – в этом году в возрасте шестидесяти шести лет графиня умерла, оставив в завещании друзьям своим полмиллиона франков и сочинив для самой себя эпитафию, которую просила вырезать на своем надгробном памятнике.

Вот эта эпитафия. Она имеет два достоинства – краткость изложения и верность содержания.

C-git dans une paix profonde Cette dame de Volupte, Qui, pour plus grande sdrete, Fit son paradis en ce monde.

Под камнем сим лежит жена, Когда-то жрица сладострастья; Для большей верности, она Жила на свете в полном счастье.

Графиня Веррю оставила после себя сына и дочь, которых герцог Савойский признал своими детьми. Сын умер в ранней молодости, не быв женатым; дочь вышла замуж за принца Кариньянского, потомки которого и до сих пор царствуют в Сардинии.

Говоря о графине Сен-Себастьен, мы сказали, что через свою любовную связь с королем Виктором-Амедеем II она должна была сопровождать его в Шамбери – место, выбранное им для своего уединения, а из Шамбери – в тюрьму. Скажем, каким образом, будучи еще на престоле 1 сентября 1730 года, Виктор-Амедей заключен был 8 октября 1731 года в тюрьму, то есть спустя год после добровольного отречения от престола в пользу сына Карла-Эммануила. Это потому, что, подобно Карлу V и Христине, он тотчас после того, как сложил с себя корону, стал сожалеть, что отрекся от престола, и пытался снова им завладеть, то есть силой или изменническим образом отнять его у сына. Эта попытка ему не удалась: в ночь с 28 на 29 сентября Виктор-Амедей был по приказанию своего сына арестован в замке Монкалье и отправлен в замок Риволи. Что касается супруги его, графини Сен-Себастьен, то она была сослана на границы Пьемонта.

В то время как сын арестовывал в Сардинии своего отца, в Пруссии отец арестовывал своего сына.

13 сентября 1730 года Фридрих-Вильгельм II, сын того Бранденбургского курфюрста, который сделал Пруссию королевством и объявлен был королем ее 18 января 1701 года, отдал приказание арестовать своего сына за то, что последний, по согласию с графом Каттом, хотел, против воли отца, бежать из Прусского королевства.

Принц и граф Катт, его сообщник, были заключены в тюрьму. В это же время герцог Орлеанский, соскучась бесполезной борьбой, которую ему приходилось выдерживать против Флери, решился удалиться от государственных дел и совершенно посвятить себя Богу.

Вследствие этого он подал королю прошение, в котором просил уволить его от должности генерала от инфантерии. Король принял его просьбу и упразднил вместе с тем эту должность.

Эта самая должность, упраздненная еще в 1639 году, после смерти герцога д'Епернона, была возобновлена в 1721 году для герцога Орлеанского, бывшего в то время герцогом Шартрским.

Что касается Людовика XV, то во время всех описанных нами событий единственным и любимым его развлечением – после охоты, церемониалов, слушания обедни и придворных выходов – было рассаживать латук (laitue) и другие растения в своем маленьком саду, который подарил ему от себя на память министр Флери, и смотреть, успешно ли они растут.

Упомянув о Флери, мы забыли сказать где следует о возведении его в звание кардинала.

Указ о его кардинальстве был подписан королем 11 сентября 1726 года.

### Глава 5. 1732 – 1733

Состояние двора. – Людовик XV и королева. – Девицы Шароле, Клермон и Сан. – Графиня Тулузская. – Описание королевской охоты в окрестностях Рамбуйе и Сатори. – Вольность в разговорах. – Ла Пейрони, лейб-хирург двора, и девица Клермон. – Поступок Флери. – Интриги придворных. – Тост короля. – Беспокойства Флери. – Герцог Ришелье. – Госпожа Портайль. – Люжак. – Приказ о выдаче госпоже Портайль пенсии. – Камердинеры его величества. – Госпожа де Мальи. – Дом дворян Нель. – Любовь короля. – Его застенчивость. – Ошибка королевы. – Герцог Ришелье. – Первое свидание. – Флери старается устроить второе. – Госпожа де Мальи одерживает победу, – Ее портрет. – Янсенисты.

К 1 января 1732 года, то есть в эпоху, в которую мы теперь вступаем, двор Людовика XV представлял картину самых невинных и простодушных нравов.

Если Людовик XV и был кому обязан в этой чистоте своих нравов, то это регенту, человеку развращенному, погрязшему в пороках, который сумел предохранить юного короля, своего питомца, отданного под его защиту и покровительство, от той развратной жизни, которую сам вел. И как, должно быть, была довольна своей судьбой та бедная принцесса, которая была привезена из старого командорства Германии для того, чтобы сделаться королевой Франции, когда видела, что она была в одно и то же время женой и любовницей своего августейшего супруга! Мария Лещинская была для Людовика XV лучшей и красивейшей из всех окружавших его женщин, и плодовитость ее ясно доказывала согласие и взаимность супружеской любви. Через девять месяцев после вступления своего в брак с королем она родила, во-первых, дочь, затем, в следующий год, двух дочерей, потом сына, названного дофином, по случаю рождения которого давалось столько праздников, потом герцога Анжуйского, который родился на свет для того, чтобы укрепить за старшей ветвью королевского дома право наследовать престол Франции. За пять лет пять детей, тогда как отцу этого большого семейства не было еще и двадцати одного года!

И при всем этом король жил среди забав и удовольствий, среди любовных интриг. Все эти интриги, сплетаясь, составляли как бы род сети, в которую попадалось сердце каждого, исключая сердце короля: Мария Лещинская была для него единственной любовью, охота – единственным его удовольствием.

Охотничьи поезды времен молодости Людовика XV со всеми этими кокетливыми амазонками, принимавшими в них участие, имели в себе что-то волшебное, баснословное. На охоте короля обыкновенно присутствовали принцессы Шароле, Клермон, Сан, графиня Тулузская, славившаяся своей красотой, все те героини талантливой кисти Ванлоо, которых он сохранил для нас живыми через сто лет после этой баснословной эпохи, – все те охотницы, влюбленные, как Калипсо, и не так целомудренные, как Диана, которые объезжают леса – Рамбуйе, Венсеннский, Булонский, Версальский и Сатори не в колясках, как то делали Монтеспан и Ла Вальер, но на лошадаях, напудренные, убранные в жемчуг и рубины, одетые в богатые амазонские платья, с тонкой зашнурованной талией, с маленькой треугольной шапочкой на голове, кокетливо наклоненной на правое ухо, с длинными шлейфами, касавшимися земли, которые, однако, не скрывали хорошенькой ножки, вооруженной маленькой золотой шпорой.

Но эти охоты, нужно заметить, не всегда проходили благополучно: олени и кабаны дорого продавали свою жизнь знатным охотникам, преследовавшим их с оружием в руках. На одной из этих охот был убит граф Мелен, обожатель девицы де Клермон, но на хорошенькую принцессу смерть графа так мало подействовала, что герцогиня Бурбонская решилась даже сказать на другой день королеве:

– Не думайте, чтобы принцесса Клермон заметила, что обожатель ее умер… Она сделала вид, что ей все равно – жив он или нет!

Затем, по возвращении с охоты, кавалеров и дам встречали во дворце новые удовольствия – шумные и веселые ужины и картежная игра, продолжавшаяся далеко за полночь, игра более серьезная и азартная, чем во время дня, где золото лилось на столы обильной рекой. Король был такой же охотник до карт, как и предок его Генрих IV, только Генрих IV всегда выигрывал, а Людовик XV иногда был в проигрыше. В последнем случае король относился к своему министру Флери. Флери хотя и ворчал, но не мог отказать в уплате кому следует проигрыша короля, ибо рассчитывал, что для его честолюбия гораздо полезнее, если король будет проводить время на охоте и за карточным столом, нежели заниматься государственными делами.

Заметим здесь, что во всех этих собраниях господствовала большая вольность как в обращении, так и в словах. Подобная вольность была в большой моде в ту эпоху. Принцесса Палатинская и герцогиня Бургундская первыми подали пример называть все предметы по их настоящим именам, хотя и не всякий предмет можно назвать в образованном обществе настоящим его именем.

Приведем здесь читателю пример вольности в разговоре того времени.

Однажды вечером, по возвращении с охотничьей прогулки, одна из дам, будучи беременной, почувствовала первые боли родов, что означало скорое разрешение ее от бремени. Все испугались. Это случилось в Ла Мюетте, и потому даму невозможно было тотчас отвезти в Париж и даже, быть может, не имели времени послать за доктором. Король был в большом беспокойстве.

– Ax, Боже мой! – воскликнул он. – Если, как говорят, этой даме нужна скорая помощь, кто же возьмется быть ее акушером?

– Я, государь, – отвечал ла Пейрони, придворный лейб-хирург, находившийся при этом случае. – Мне не раз случалось принимать новорожденных.

– Да, – возразила девица де Шароле, – положим так, но это дело требует практики… А вы, может быть, от нее отстали?

– О! Не беспокойтесь, сударыня, – отвечал ла Пейрони, оскорбившись замечанием девицы Шароле. – Мы не забываем вынимать!..

Шароле, которой каждый год вынимали одного, приняла эту колкость на себя и крайне разгневалась: она тотчас встала и пошла к дверям. Ла Пейрони, несколько смутившись, следил за ней глазами: он думал, что эта острота не пройдет для него даром. Однако он почти тотчас же успокоился, когда, по выходе девицы Шароле из комнаты, раздался всеобщий смех. Уж если сам король смеялся, то мог ли гнев девицы Шароле иметь хоть какую-нибудь силу?

Министр Флери не был причастен ни к одной из этих партий. Причину этого он находил в своей старости или, лучше сказать, ссылался на нее, и Людовик XV весьма радовался тому, что освободился таким образом от надзора Флери как наставника и как министра. Но Флери в подробности знал о всем, что происходило и что делалось на этих собраниях у короля. Чтобы заслужить себе хоть малейшую благосклонность этого старого ментора, всякий старался сделаться его шпионом, и графиня Тулузская прежде всех. Поэтому Флери ни в чем ей и не отказывал.

В маленьких собраниях, нередко бывавших в Ла Мюетте или в Рамбуйе, было однажды, между прочим, постановлено: герцога Пантьевра, сына герцога Тулузского, еще находившегося в младенческом возрасте, сделать преемником должностей его отца, генерал-адмирала французского флота и начальника многих государственных управлений. В этих же собраниях упрочена была будущность маркиза и герцога Антенского, сына от первого брака графини Тулузской. В этих собраниях подготовлено было и падение Шовелена, министра иностранных дел и хранителя государственных печатей. Наконец, в этих собраниях был положен зародыш того стремления к удовольствиям, которое через нередкие отказы королевы в исполнении супружеской обязанности невольно пробудилось в сердце короля.

Если кто и следил более всех за королем в этом новом роде его жизни, то это была девица де Шароле, принцесса. Уже два или три года как она не спускала своих глаз с юного монарха, любовницами которого считали, хотя и без всякого основания, на одних только предположениях, графиню Тулузскую, маркизу Нель, герцогиню Роган и даже герцогиню Бурбонскую.

Однако несмотря на все эти удачи в любовных делах, о которых тогда носился слух, король продолжал быть робким и застенчивым. Хорошенькая Шароле решила во что бы то ни стало победить эту врожденную робость. Она сочинила однажды стихи, переписала их, нисколько не стараясь скрыть своего почерка, и сунула их в карман Людовика XV. Вот эти стихи:

Vous avez 1'humeur sauvage

Et Ie regard seduisant;

Se peut il done qu'a votre age

Vous soyez indifferent?

Si 1'Amour veut vous instruire,

Cedez, ne disputez rien:

On a fonde votre empire

Bien longtemps apres Ie sien!

Вы нравом дики, но за это

Ваш взгляд – огонь любви;

Возможно ли, что в ваши лета

Так хладнокровны вы?

Когда Амур займется вами,

Склонитесь перед ним:

Хотя царите вы над нами,

Но царством он древней своим!

Стихи были нехороши, но они имели то преимущество, что в них ясно высказывалось то, что нужно было высказать, и летописи, из которых мы почерпаем их, говорят, что время, употребленное принцессой Шароле на сочинение этих стихов, не было потерянным временем.

Но Шароле, по ветрености своей, недолго, однако, могла пользоваться благорасположением к себе короля: вскоре заметили, что если она и была виновницей супружеской его неверности, то весьма короткое время.

Как бы то ни было, Мария Лещинская продолжала владеть сердцем своего супруга и имела неограниченную власть во всем том, что не относилось до Флери, перед которым всякая власть была бессильна, не исключая и власти самого короля. Этот министр, будучи чрезвычайно скупым, в особенности был неумолим в тех случаях, когда нужно было выдавать деньги из государственной казны. Королева, славившаяся своей добротой и благодеяниями, нередко издерживала малые суммы, которые получала на помощь бедным. Однажды в Компьене она оставила все, что имела, раздав пособие деньгами и драгоценностями торговому сословию и артиллерийской школе. Возвратившись в Париж, она вынуждена была прибегнуть к займу денег, дабы иметь возможность продолжать карточную игру, от которой не отставала.

Герцогиня Люинь, свидетельница такого неприятного положения, напрасно старалась уговорить королеву просить о прибавке положенного ей жалованья. Ел величество решительно отвергла предложение герцогини, сказав, что она вполне уверена получить от министра Флери отказ, для нее весьма унизительный. Тогда герцогиня Люинь сама решилась ходатайствовать за королеву, явилась к министру и объявила ему о ее положении. Кардинал отвечал, что он обсудит это дело с генерал-контролером Орри.

При первом свидании своем с Орри кардинал-министр действительно говорил с ним о состоянии финансов королевы и приказал ему выдать ее величеству в единовременное пособие сто луидоров из казны. Орри, предуведомленный герцогиней Люинь, упрекнул министра в скупости и заметил, что такую незначительную сумму он, простой частный человек, сам бы мог дать сыну своему, если бы последний, так же как королева, издержал все свои деньги на добрые дела.

– Ну, так прибавьте к этой сумме еще пятьдесят луидоров, – сказал Фрежюс.

Орри на это также не соглашался и отвечал, что ста пятидесяти луидоров будет мало и что он никогда не решится выдать такую ничтожную сумму супруге короля Франции.

Флери, дабы избавиться от возражений своего сослуживца, прибавил еще двадцать пять луидоров. Орри опять не нашел эту сумму достаточной. Министр отвечал, что он прибавляет еще двадцать пять луидоров, и, наконец, Орри довел Фрежюса до того, чтобы королеве было выдано двенадцать тысяч франков.

Выйдя от министра, Орри отправился к королеве, вручил ей означенную сумму и спросил, достаточна ли она для нее. Мария отвечала, что она весьма довольна. Тем дело и кончилось бы, если бы кардинал не пожелал замедлить выдачу этих двенадцати тысяч франков более трех месяцев, так что королева не ранее как только в срок получения своих обыкновенных доходов могла уплатить свои долги и участвовать в игре.

К несчастью, Мария, имевшая еще опору в своем муже, лишилась по своей собственной вине и этой опоры.

По причине ли утомления после частых родов, или вследствие отказов в исполнении супружеской обязанности Мария Лещинская сделалась к своему супругу равнодушной и холодной. Это оскорбляло Людовика и заставило его отдаляться от своей жены, которая, без всякого сомнения, если бы только хотела, могла сделать из него то, что королева испанская сделала из Филиппа V.

Равнодушие и холодность Марии не могли, конечно, привести к благоприятным результатам. И вот однажды вечером, 24 января 1732 года, когда ничего еще не было положительно известно о тайных интригах Людовика XV, последний, сидя за ужином и выпив чрезмерно вина, поднял руку с бокалом и, провозгласив тост за здоровье неизвестной фаворитки, разбил бокал об пол и предложил своим собеседникам последовать его примеру и угадать имя этой неизвестной особы.

Тогда каждый из присутствовавших на ужине называл по имени, какое ему пришло в голову, женщину, в честь которой король провозгласил тост. За ужином сидело двадцать четыре человека, включая и короля: семеро из них указали на герцогиню Бурбонскую, другие семь – на девицу Божоле, а девять – на госпожу Лараге, внучку графа Лассе и герцога Вильяр-Бранкаса, всего только месяц определенную ко двору.

С этого дня все догадки и сомнения исчезли: всякий знал, что у короля есть фаворитка; не знали только, кто именно была эта фаворитка.

Эта тайна беспокоила всех придворных, и в особенности кардинала: все боялись, что новая фаворитка будет иметь влияние на нрав короля.

Герцог Ришелье, принятый по возвращении своем из посольства в Вену с гораздо большим почетом и снова занявший высшую должность при дворе, предложил королю в метрессы жену президента Портайля: это была красивая женщина двадцати трех или двадцати четырех лет, чрезвычайно бойкая, ловкая и нецеремонная в обращении.

Комнатным лакеям поручено было передать все подробности первого свидания короля с этой его любовницей. Король, оставшись чрезвычайно недовольным излишней бойкостью и непринужденностью в обращении своей фаворитки, отпустил ее от себя на другой день утром и сказал своему камердинеру, что не желает ее более видеть.

На следующий день мадам Портайль получила королевский приказ на выдачу ей двух тысяч экю пенсии. Приказ этот был подписан министром Флери.

Получив этот приказ, президентша поняла, что ей ничего уже нельзя более ожидать от короля, и так как она была женщина чрезвычайно ветреная, то и решила продолжать то ремесло, которое уже начала. Вследствие сего она начала заводить любовные интриги со всеми знатными лицами. Наняла великолепный дом на Королевской площади, так как в этой части Парижа жил высший класс общества: в каждом почти доме жил аристократ, человек молодой, красивый собою, имевший приезд ко двору. Госпожа Портайль познакомилась со всеми соседями по правую и левую стороны от своего дома, и не было в этом аристократическом квартале ни одного отеля, который бы она забыла посетить.

Так как президентша Портайль была, так сказать, произведением герцога Ришелье, то всякий боялся последствий того влияния, которое было соединено в лице фаворитки и фаворита. Поэтому, чтобы закрыть миловидной президентше вход во дворец, каждый спешил публиковать о своем похождении с нею. Все эти похождения, собранные вместе, произвели столько толков и суждений, что маркиз Морпа, заклятый враг герцога Ришелье, питавший ненависть ко всем тем женщинам, которых считал преданными герцогу, исходатайствовал у короля приказание лишить президентшу свободы и заключить ее в тюрьму. Король подписал приказ, определив президентшу только не в тюрьму, а в монастырь.

Морпа сам лично привел это приказание в надлежащее исполнение.

Но этим самым министру только вторично напоминалось о том, чтобы он принял меры предосторожности. Составлен был совет из следующих лиц: Флери, экс-наставника, герцогини Бурбонской и трех камердинеров – Бонтана, Лебеля и Башелье. На этом совете большинством голосов выбор пал на госпожу Мальи.

Скажем несколько слов о Нельском доме, который находился в родстве с домом де Мальи.

Старинный дворянский род Нелей, существовавший уже в XI веке, был известен в лице Ансельма де Мальи, опекуна графа Фландрского, правителя его земель, убитого в Лилльском сражении в последний день осады этого города. Герб дома Нелей считался во времена крестовых походов одним из первейших дворянских гербов Франции, и многочисленные ветви этого дома с гордостью и величием представляли вниманию государств свой девиз: «Hogne qui voudra», то есть: «Сердись кто хочет».

Маркиз Людовик III Нельский (или де Нель), старший в роде, вступил в 1709 году в брак с девицей Лапорт-Мазарин, чрезмерное кокетство и ветреность которой обратились в то время в пословицу. Мария Лещинская, при дворе которой она состояла в должности статс-дамы, хотя и знала о непорядочности поведения маркизы, но не делала ей в том упреков. Только когда она узнавала, что мадам де Нель отправлялась куда-нибудь на свидание, то удерживала ее при себе и заставляла читать книги, пропитанные строгой нравственностью и благочестием.

Это была та самая маркиза Нель, о которой говорили за три или за четыре года до описываемой нами эпохи, что она была временно фавориткой короля.

Маркиза Нель умерла в 1729 году, оставив после себя пять детей, из которых все обратили на себя внимание короля.

Первая, Луиза-Юлия, вышла замуж за Людовика Мальи, своего двоюродного брата.

Это та самая, о которой мы намерены здесь говорить.

Вторая, Полина-Фелиция, вышла замуж за Феликса де Вентимиля.

Третья, Диана-Аделаида, сделалась женой Людовика Бранкаса, герцога Лараге.

Четвертая, Гортензия-Фелиция, вступила в брак с маркизом Флавакуром.

Наконец, пятая, Мария-Анна, была замужем на маркизом де ла Турнелем.

Эта последняя была известна впоследствии под именем знаменитой госпожи Шатору.

Итак, из всех дочерей маркизы Нель Флери выбрал только старшую достойной любви короля, но мы уже выше говорили, что Людовик XV, еще робкий, застенчивый и религиозно-нравственный, не был готов помогать своему наставнику в этом важном для себя предприятии. Хотя короля и часто заставали с госпожой Мальи наедине, но так как король говорил только глазами, а не языком и, следовательно, продолжал оставаться робким, то Башелье и Лебелю, двум его камердинерам, поручено было повести эту интригу вперед.

Этот Башелье, игравший довольно замечательную роль в описываемую нами эпоху, в которую история есть не что иное, как только один перечень любовных интриг, был сыном кузнеца, который оставил свою родину и свое ремесло и последовал за герцогом Рошфуко. Герцог сделал его сначала своим камердинером, а потом исходатайствовал ему должность камердинера королевского гардероба. Король через некоторое время дал ему дворянское звание. Вскоре он умер и оставил после себя сына, который, купив должность у Блуина, сделался таким образом одним из четырех камердинеров Людовика XV и умер, в свою очередь, в звании смотрителя Луврского дворца, выдав еще при жизни дочь свою замуж за маркиза Кольбера.

Что касается Лебеля, сын которого служил одним из четырех камердинеров короля, то он служил при дворе в должности гоффурьера.

Госпоже Тансен, той самой, которая во времена регентства герцога Орлеанского играла столь важную роль при дворе, ибо была наложницей герцога, поручено было вести с надлежащим успехом интригу между королем и госпожой Мальи. Эта госпожа Тансен, славившаяся своими любовными похождениями, имела в описываемую нами эпоху прямое отношение к Фрежюсу, у которого она была тем же, чем была и при кардинале Дюбуа , то есть шпионом.

В то время как Тансен подготавливала госпожу Мальи для короля, Лебель и Башелье старались все более и более выведывать его тайные намерения и чувства.

Король находил госпожу Мальи очаровательной, но тем не менее сердце его, однако, продолжало принадлежать королеве. Поэтому результат свидания был тот, что он послал Башелье предуведомить королеву, что эту ночь он проведет с нею.

Королева отвечала, что как ей ни прискорбно, но она не может принять к себе на ночь его величество.

Этого только и желали два искусителя – Флери и наперсница его Тансен.

Людовик XV не принял этого отказа. Он во второй раз послал камердинера, в третий, но камердинер возвращался все с тем же ответом.

Тогда Людовик XV, выйдя из себя от гнева, поклялся, что отныне не будет иметь ничего общего с королевой и что никогда не потребует от нее исполнения ее долга.

В это самое время вошел герцог Ришелье. Он был послан к королю друзьями госпожи Мальи и, без сомнения, был уже извещен через секретное письмо одного из двух камердинеров о домашней неприятности короля.

Герцог завел разговор о королеве. Людовик, не перестав еще гневаться, рассказал ему о случившейся с ним неприятности. Ришелье спросил тогда короля, может ли он жить с такой пустотой в сердце и что действительно ли он употребил все возможные усилия, чтобы остаться верным своей супруге. Король, вместо того чтобы дать ответ, глубоко вздохнул: тогда герцог произнес имя госпожи Мальи.

Это имя пробудило приятное воспоминание в уме и сердце Людовика: он признался, что Мальи ему нравится, что она очаровательна и что она была бы прекрасной фавориткой. Эти слова короля привели к тому, что герцог тотчас же назначил день свидания.

Но это свидание, по причине врожденной робости и застенчивости короля, не имело никакого успеха: несколько сделанных вопросов и ответов, не имевших даже, если можно так выразиться, и тени любви, были единственным результатом этого свидания.

Госпожа Мальи с гневом вышла от короля. Она считала себя игрушкой или жертвой какой-нибудь западни. Ей казалось невозможным, чтобы человек молодой и красивой наружности, которому она была представлена и которому, следовательно, стоило только протянуть руку, чтобы получить за это от женщины все, чего он от нее домогается, был до такой степени робок: подобная робость, по ее мнению, походила уже на презрение.

Со своей стороны, король также был весьма недоволен и стыдился самого себя. Он считал свой стыд притворным и дал себе слово, если подобный случай еще представится, не впадать более в такую ошибку.

Это обещание, которое король дал самому себе, было тотчас сообщено госпоже Мальи и понудило ее вновь попытать счастья на втором свидании. Только на этот раз уже сам Фрежюс, знавший лучше всякого другого характер своего питомца, приготовил ее к борьбе, ободрив ее своими советами и наставлениями.

Госпожа Мальи, решившись на все, вышла от Фрежюса, чтобы отправиться прямо к королю.

При виде прелестной искусительницы Людовик XV почувствовал ту же робость, какая овладела им и при первом свидании. Но госпожа Мальи, так же как и король, дала себе клятву не выйти от короля, пока не достигнет своей цели, если бы даже ей пришлось взять роль короля, так как король играл ее роль.

Мальи сдержала свое слово. Людовик XV, будучи атакованным, оказал весьма слабое сопротивление и вскоре от обороны перешел в наступление. Одержать победу было очень легко: госпожа Мальи только и желала быть побежденною!.. Через час или даже, быть может, менее того она вышла от короля и возвратилась к Флери, у которого встретила герцога Ришелье и госпожу Тансен. С этого дня Мальи сделалась фавориткой короля. Наконец исполнилось то, чего так желали.

Госпожа Мальи была действительно той женщиной, которая могла быть достойной любви Людовика XV и вместе с тем полезной для планов и намерений министра Флери.

Она родилась в 1710 году и, следовательно, была в одних летах с королем. Наружность ее заключала в себе что-то величественное и грациозное. Голос ее был несколько груб, но этот голос смягчался, делался сладким и нежным, когда разговор касался любви. Ее большие, прелестные, выразительные глаза исполнены были огня и блеска. Мальи была брюнеткой с правильными и тонкими чертами лица, несколько продолговатого.

Имея тихий и кроткий нрав, без гордости и честолюбия, не сведущая в делах государства, неспособная на ложь и обман, ненавидящая сплетни и интриги, она была чрезвычайно полезна и необходима для хитрого и коварного министра!.. И только по прошествии нескольких десятков лет она была оправдана в том мнении, которое имели о ней ее современники: будучи фавориткой короля, она любила его потому, что он был любезнейший и красивейший из всех лиц своего двора и своего королевства. Стараясь, по мере возможности, любить его втайне, она никогда не желала воспользоваться его к ней благорасположением. В продолжение всего того времени, покуда продолжалась эта королевская к ней милость, она ни разу не просила чего-либо для себя или для своих родственников и всегда довольствовалась теми малыми подарками короля, которые даже самый простой гражданин постыдился бы сделать своей возлюбленной. Делая долги для своего туалета, который был всегда изыскан, платя из своего собственного кармана за все издержки на различные удовольствия, в которых король принимал участие, она была так мало требовательна, что не имела даже приличной обстановки в своей квартире, так что в 1741 году, то есть спустя девять лет после связи своей с королем, у нее не было ни канделябров, ни приличных подсвечников, ни серебряных игорных марок для принятия своего августейшего обожателя, когда он приезжал к ней играть в карты. При таких обстоятельствах она принуждена была всегда прибегать с просьбой к своим соседям, которые охотно давали всегда ей на подержание вещи, недостающие в ее квартире.

Два человека в особенности восставали против этой интриги: де Мальи и маркиз Нель, то есть отец и муж.

Мужу приказано было, по королевскому повелению, прекратить всякое сношение со своей женой. Отца же, дела которого находились в весьма расстроенном состоянии, заставили молчать тем, что дали ему в единовременное пособие 500 000 ливров.

За некоторое время до описываемых нами событий, то есть в январе (21-го числа) 1732 года, в Версале подписан был брачный договор принцессы Шартрской с принцем Конти, которые на другой же день (22 января) были обвенчаны кардиналом Роганом.

Этот принц Конти был сыном того знаменитого Конти, о котором мы не раз уже говорили и который, скончавшись в 1727 году, оставил преемником своих имений, своих должностей и своего имени графа де ла Марша.

Спустя несколько дней мать принца Конти, принцесса Мария-Терезия Конде-Бурбонская, постоянно ссорившаяся со своим сыном и в продолжение этой ссоры продолжавшая, однако, строить свой роскошный отель, умерла на семидесятом году жизни.

Из рода Конти осталось всего только два лица – принц Конти, только что женившийся, и дядя его, великий приор, известный своим умом и своей ученостью.

Этот принц был человеком храбрым, решительным, обходительным, любезным, чрезвычайно живым и расточительным. Однажды конюх его пришел ему доложить, что у лошадей нет в конюшне ни сена, ни овса. Взбесившись из-за такой беззаботности своего управляющего, принц позвал его к себе. Управляющий свалил вину на казначея. Принц велел позвать к себе своего казначея, который донес, что в сундуках его светлости денег нет никаких и что поставщик лошадиного фуража не согласен отпускать свой товар без денег.

Случай был довольно важный. Принцу на этот раз пришлось в первый раз призадуматься.

Подумав немного, он спросил своего казначея:

– А кто нам верит еще в долг?

– Никто, ваша светлость, исключая поставщика дичи, – отвечал казначей.

– Так прикажите тогда дать моим лошадям пулярок и рябчиков, – сказал принц.

2 июня происходило крещение новорожденного герцога Шартрского. Восприемники его, король и королева, дали ему имя Людовик-Филипп.

Это был тот самый принц, который, будучи отцом Филиппа-Эгалите и дедом короля Людовика-Филиппа, вступил в законный брак с прекрасной Анжеликой Монтессон.

Просим припомнить читателя, что в предыдущей главе мы говорили о чудесах, будто бы совершавшихся над могилой дьякона Париса, следствием чего стали большие беспорядки.

1732 год был действительно замечательным годом по религиозным распрям и несогласиям.

Флери решил положить конец этим беспорядкам, на которые бывший первый государственный министр как принц королевской крови не так много обращал внимания, но которые должны были очень заботить первого министра, его преемника, носившего вместе с тем титул кардинала. Флери не был человеком, который бы решился действовать по методу Людовика XIV или Ришелье. Он был сульпиец и, следовательно, враг янсенистов. Имея тихий и кроткий характер, он не мог позволить себе жестокое гонение и преследование враждебной секты. Поэтому он назначил духовный совет, в котором приказал обсудить внимательно положение дел галликанской церкви… Как бы то ни было, борьба с янсенистами была делом нелегким: к этой секте принадлежали весь парламент и некоторые знатнейшие особы королевского двора.

В последних числах описываемого нами 1732 года ничего особенного не случилось, кроме того разве только, что Вольтер поставил на сцене свою «Заиру», которая имела огромный успех.

### Глава 6. 1733 – 1736

Кончина польского короля Фридриха-Августа II. – Декларация сейма об условиях нового избрания. – Людовик XV держит сторону Станислава. – Россия и Австрия предлагают в польские короли принца Августа, сына покойного короля. – Отъезд Станислава. – Кавалер де Тианж. – Станислав избран королем. – Русская армия идет на Варшаву. – Станислав удаляется в Данциг. – Осада Данцига. – Желание Франции иметь на севере оборонительный пункт против России. – Граф Плело, французский посланник в Дании. – Бегство короля Станислава. – Война с Австрией. – План кампании французских войск. – Бервик и Вильяр. – Граф Бель-Иль. – Герцог Ноайль, – Кавалер д'Асфельд. – Граф Саксонский. – Король Карл-Эммануил. – Герцог Броглио. – Герцог Коанъи. – Принц Евгений. – Граф Мерси. – Кончина герцога Бервика. – Взятие Филиппсбурга. – Битва при Парме, – Пожалование чинами, – Гуасталльское сражение. – Взятие Неаполя и покорение Сицилии доном Карлосом. – Положение французских войск в конце 1735 года. – Игра Европы. – Венский мир. – Европейские государства. – Бракосочетание герцога Ришелье. – Рождение герцога Фронсака. – Театральные пьесы «Альзир» (Alzire). «Блудный сын» (Le Enfant prodigue), «Наследство по завещанию» (Ie Legs) и «Ложное признание» (les Fausses Confidences).

После этого длинного периода мира, или войны, не имевшей никакой особенной политической важности, совершилось одно событие, которое несколько нарушило всеобщую тишину в Европе.

1 февраля 1733 года на семьдесят втором году жизни в Варшаве скончался польский король Фридрих-Август. Сын его, избирательный принц Саксонский, наследовал по праву свое курфюршество, но не мог наследовать польский престол, так как польский престол был избирательным.

Этот король, Фридрих-Август, был тот самый король, который свергнул с престола Станислава, тестя Людовика XV.

3 мая собрался государственный сейм.

На заседании этого сейма было постановлено обязательным правилом следующее: только польские дворяне могут иметь право на избирательные голоса; дабы пользоваться этим правом, надобно было быть не только польским дворянином, но и происходить от отца и матери католиков; никто другой, кроме примаса , не может провозгласить избираемое лицо королем, под страхом, в противном случае, быть объявленным врагом своего отечества; самое избрание должно быть совершено не ранее и не позднее 25 августа того же года.

Еще в марте, а именно 17-го числа, король Людовик XV объявил всем посланникам, аккредитованным при Французском дворе, что он ни одно государства не допустит восстать против свободы этого избрания.

Побудительной причиной такой резолюции была некоторая демонстрация примаса и других польских дворян в пользу короля Станислава.

Целью этой демонстрации было предложить польскую корону отцу королевы Франции.

Выслушав сделанное ему предложение, Станислав поник головой и сказал:

– Я знаю поляков: они меня выберут, но поддерживать не будут!

– Будьте только выбраны, – отвечал ему Людовик XV, – а я вас уж поддержу.

На это обещание своего зятя Станислав принял сделанное ему предложение и объявил, что сам будет стараться о своем избрании Соперником его по престолонаследию был, без сомнения, курфюрст Саксонский принц Август, сын покойного короля.

Россия и Австрия, видя, что Франция держит сторону Станислава, объявили себя в пользу принца Августа.

Россия снарядила флот в Балтийском море.

Австрия же сделала все нужные распоряжения, дабы воспрепятствовать Станиславу проезжать через ее владения.

20 августа, то есть за пять дней до того числа, на которое назначено было избрание Станислава на польский престол, некто кавалер де Тианж, имевший большое сходство с королем, еще более увеличил это сходство, нарядившись в его платье и надев на голову шляпу, которую тот постоянно носил.

Эта перемена имени и костюма произошла в Берни, близ Парижа, куда Станислав приехал из Варшавы.

В Берни настоящий и мнимый король расстались, отправившись в разные стороны.

Тианж, принимаемый за Станислава, отправился по дороге в Бретань, где 26 августа в шесть часов вечера сел на корабль в виду народа и при громе портовых орудий.

Что касается Станислава, то он должен был сухим путем прибыть в Варшаву в сопровождении одного только кавалера д'Андело. Дабы предохранить себя от всякой опасности, король надел на себя черный парик и камзол серого цвета весьма скромной отделки. Что касается кавалера д'Андело, то он оделся в костюм более богатый, ибо должен был выдавать себя за господина, между тем как королю надобно было играть роль простого гражданина. Оба они сели в худую, старую карету и выбрались на плохих почтовых лошадях на дорогу к Мецу. Но как ни стара и подержанна была эта карета, тем не менее она была французского фасона и, въехав в любой город Австрийской империи, могла вызвать у всех подозрение. Вследствие сего кавалер д'Андело объявил Станиславу, что с таким экипажем, как у него, уехать далеко нельзя. Остановившись в гостинице, кавалер д'Андело попросил содержателя ее узнать, не продается ли в городе у кого-нибудь немецкий тарантас. Хозяин навел справки и сказал, что нашел такой экипаж. Надобно было этот экипаж осмотреть и поторговаться в цене с тем, кто его продавал. Так как д'Андело чувствовал большую усталость, он попросил короля взять эти хлопоты на себя. Король согласился с просьбой своего спутника, и карета была куплена на деньги короля.

Король и д'Андело потребовали лошадей и отправились в дальнейший путь.

До Берлина они ехали благополучно, но, когда они подъезжали к столице Пруссии, им начали устраивать у заставы длинные допросы: купец (то есть Тианж) и приказчик его (то есть Станислав) с честью выпутались, однако, из этой ловушки.

Во Франкфурте-на-Одере они встретили племянника маркиза Монти, бывшего в то время французским посланником в этом городе. Они сели в его карету, в которой король, дабы обмануть шпионов, занял четвертое место.

Наконец 8 сентября Станислав въехал в Варшаву.

Избрание его на престол, назначенное в 25-й день августа, было отложено до 11 сентября.

Итак, король приехал вовремя, ибо ему надобно было показаться народу и бороться за самого себя.

10-го числа он, верхом на лошади объехал всю Варшаву при криках и приветствиях всего народа.

11 сентября стали собирать голоса: все были за Станислава, все единодушно признавали его королем Польши.

Князь Вьешновицкий, литовский канцлер, один только был против этого избрания. Он вышел из собрания вместе с некоторыми недовольными, которые, собственно из угождения ему, старались быть на его стороне.

В этот же самый день, то есть 11 сентября 1733 года, примас мог бы провозгласить польским королем Станислава, но он надеялся, что ему удастся удалить как-нибудь князя Вьешновицкого, который, как мы сказали, был против Станислава и не хотел выехать из Варшавы. Как бы то ни было, но на другой день Станислав был провозглашен королем, вопреки желанию литовского канцлера и его приверженцев.

Но случилось то, что предвидел Станислав: дабы сделать избрание его на польский престол ничтожным и не имеющим никакой законной силы, русская армия пошла на Варшаву. Сто тысяч поляков, соединившись для того, чтобы избрать своим королем Станислава Лещинского, удалились в провинции, узнав о приближении русской армии. Польское войско было слабое и расстроенное, без всякого порядка и дисциплины, а между тем помощь, обещанная Людовиком XV, еще не подоспела. Приверженцы Станислава старались, однако, ободрять его и не поддаваться и говорили, что, для того чтобы иметь успех, нужно только выиграть время. Они бросили взор на разные укрепленные места, могущие служить убежищем королю, и выбор пал на Данциг, вольный город, находившийся под покровительством польского короля.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru