Александр Казанцев
Мост дружбы

И чтобы пропасти пропасть,

Пусть мост закроет «злую пасть».

ОТ АВТОРА

Роман-мечта? О чем мечтать, если миру грозит всеобщая ядерная гибель? Естественно, не о конце цивилизации, а о продолжении жизни на Земле. Но тогда людям надо наводить мосты через пропасти, разделяющие их сообщества. И в первую очередь американцам и советским народам, оказавшимся в угрожающем противостоянии.

Но они разделены океанами, льдами и мировоззрением!

При взгляде на земной шар с Северного полюса даже очертания континентов (как подметил в своей картине художник Виталий Лукьянец) напоминают в Евразии, где раскинулась наша страна, – медведя, а в северной части США – ягуара. Однако они соединяются через Северный полюс наикратчайшей прямой. Когда-то она была трассой беспримерных перелетов наших славных летчиков Чкалова, а вслед за ним Громова.

Так не создать ли ныне там воздушный мост? Увы, это вызовет сжигание такого количества горючего, что не только оставит наших потомков без важнейшего сырья для их изделий и даже пищи, но и вызовет загрязнение среды обитания.

Еще менее приемлемы караваны судов, пробивающихся вслед за ледоколами через паковые льды ценой огромных материальных затрат, потерь и опять-таки загрязнения океана.

Уж если мечтать о мосте, соединяющем материки, то о таком, где движение возможно без расхода энергии. Летает же сама собой в пустоте выведенная в космос орбитальная станция! Прокладываем же мы тысячекилометровые трубопроводы! А если удалить из них воздух и разогнать там поезда до умопомрачительных скоростей? Но для этого пришлось бы зарыть в землю идеально прямые и большие, как в метро, трубы. Это нереально даже для мечты, если она не оторвана от действительности.

Выдающийся немецкий писатель Бернгард Келлерман в начале века написал роман «Туннель», где герои прорывали туннель под дном Атлантического океана, создав «гимн капитализму».

Если же мечтать о соединении «трубопроводом» материков, то преимущества водной среды напомнят о себе: не надо рыть и вывозить землю, достаточно погрузить трубу в океан и не дать ей всплыть (даже в полярных условиях!).

В основу романа-мечты автор положил свой фантастический роман «Арктический мост», написанный полвека назад. И как ни накалилась с тех пор атмосфера в мире, торжество разума неизбежно над безумием выгоды, ибо нет у людей иного выхода.

МОСТЫ ЖИЗНИ (сонет)

И вспыхнула мечта-идея

Искоренить всемирный страх:

Международного сабвея1

Подводный мост спустить во льдах.

Непроходимые торосы, -

Их стороной не обойти, -

Неразрешимые вопросы

Вставали злобно на пути.

И звезды холодно смотрели,

На Землю устремив свой взор,

Где люди дерзкие посмели

С природою затеять спор.

Чтоб на планете дольше жить,

Мосты придется проложить.

Автор

ПРОЛОГ

Образование без воспитания

как колесо без оси.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Дни моей юности, нежная любовь… к заводу! К небольшому металлургическому заводу, который кажется таким крохотным, отделенный от Магнитогорского исполина металлургии лишь пологим горным перевалом, через который не так давно проложили, наконец, широкую колею.

В далекие послестуденческие годы я работал в Светлорецке (назовем его так) главным механиком. И вот спустя десятилетия мне привелось снова свидеться со своей инженерной родиной.

Завод, построенный чуть ли не в демидовские времена на месте, где была вода и руда (первое, что требуется для металлургического производства), выжил в наше время гигантских, самых больших в мире доменных печей, рядом с которыми даже представить неловко светлорецкие домны. Но у этих «маленьких», условно говоря (размером все же с многоэтажный дом), печей была и остается немаловажная особенность. Никакие металлургические колоссы не могут дать чугун марки «черный соболь», металл такой чистоты, как эти «малютки». Промышленное объединение, каким ныне стал завод, объединяет не только металлургические цехи, сталепроволочный завод, узкоколейную железную дорогу, рудники, но и лесное хозяйство с угольным цехом, где древесный уголь выжигается вполне дедовским, но надежным способом, позволяющим выплавлять металл не на коксе, без всякой примеси вредной серы.

Узнав о награждении родного завода орденом Трудового Красного Знамени, я на правах ветерана послал директору Векову поздравительную телеграмму, а в ответ получил приглашение приехать в Светлорецк для участия в торжествах.

И случилось так, что попал я туда в лютую стужу, принесшую тяжкие испытания. И я увидел, как боролись в наше время со стихией люди моего любимого с юности завода.

Бывший при мне сменным инженером мартеновского цеха, а потом, уже без меня, его начальником, Миша Веков в первые дни войны ушел на фронт военным инженером третьего ранга, а закончил войну в Берлине генерал-майором инженерных войск.

И первое, с чем я столкнулся, приехав на отложенные из-за бедствия торжества, была генеральская форма, которую Веков извлек из шкафа и неожиданно и для меня, и для всего коллектива надел ее. Ныне директорам заводов уже не присваивают генеральских званий, как во время Великой Отечественной войны, но то, что директор завода надел в эти дни свою былую, ставшую узковатой форму военачальника, без слов и приказов мобилизовало людей завода, заставило их почувствовать себя так же напряженно, как и в военные годы.

И я постараюсь описать то, что видел там своими глазами, познакомить читателя и с директором Вековым, и со старым такелажником Денисюком, меня еще помнящим, и с молодым инженером Степаном Корневым, занявшим былое мое место главного механика, и с его маленьким братишкой Андрюшей, в котором я усмотрел задатки человека, способного осуществить великую техническую мечту, которой я и посвящаю свой роман.

Глава первая. ЛЕД И МЕТАЛЛ

Генеральный директор промышленного объединения «Светлорецкий завод» Веков удивил всех, явившись в заводоуправление в былой своей генеральской форме, тридцать с лишним лет хранившейся в его шкафу. Но было это отнюдь не причудой старого ветерана, а психологическим расчетом. Это было единственным, чем он дал понять о значении поставок высококачественного металла, который издавна спорил со шведским. И надел он былую форму именно тогда, когда выполнение поставок оказалось под ударом.

Войдя в кабинет и скинув шинель, директор включил селекторную связь:

– Семнадцатый? Я Веков. Держитесь? Знаю, что вам нужно. У меня этого нет. Останавливаться запрещаю. Отвечаете головой.

В тоне его был лед, в голосе – металл.

Седеющие брови генерального сошлись. Селектор сигналил.

– Кто? Докладывайте. Вы понимаете, что это значит? Равносильно прорыву фашистского танкового корпуса. Не приходилось? А мне приходилось. И приходится нам всем припомнить теперь, что это такое. Насколько понизился уровень? Катастрофа, говорите? Паника? А где Корнев? Все едет?

Директор встал и неожиданно оказался низенького роста. Военная выправка у него уже не чувствовалась, но лицо с тяжеловатыми чертами было сурово, седая голова стрижена ежиком, темные глаза жгли. В свои семьдесят лет он был полон сил и энергии.

Генеральный повернулся на характерный звук, присел и взял трубку крайнего телефона.

– Я Веков. Докладываю, товарищ министр. Положение угрожающее. Мороз против нас. Уровень воды снижается. Понимаю. Останавливаться запретил. Жду толкового человека. Доложу.

Генеральный задумчиво положил трубку, тяжело вздохнул и на мгновение опустил голову, но тотчас вздрогнул, как от выстрела, повернулся к селектору:

– Начальник транспорта! Где поезд? Когда же он придет, черт возьми? Остановите движение по всей дороге, гоните состав молнией. Хоть сами толкайте на подъемах. Там мой главный механик. Выполняйте.

Потом переключил селектор:

– Штаб! Как у вас? Понижается? А вы сидите у проруби и ждете погоды? Или когда ваш пруд превратится в пар вместе со льдом? Мысль нужна, новые идеи, действие, борьба!

Веков бессильно откинулся на спинку кресла. «Под Волховом трудно было, когда Петька Корнев погиб, верный его помощник. Что ж, молодые они тогда были. Но теперь-то еще напряженнее, если на то пошло! Эх, Петька, Петька, дорогой мой капитан! Внука твоего к себе главным механиком взял. На него теперь вся надежда. Вот если бы ты здесь был, что-ни будь придумал бы! А он все едет! Мало ему широкой колеи из Магнитогорска, узкоколейку старую выбрал. Вот теперь и тащится, как паровозик детской железной дороги!» И генеральный даже плюнул в сердцах.

Поезд, которого так ждал директор, приближался к Светлорецку. В нем ехал молодой инженер Степан Корнев вместе с младшим братишкой Андрюшей, которого взял у больной бабушки. Родители их еще пять лет назад погибли под Свердловском в автомобильной катастрофе. Обеспечив бабушку уходом, – она со времени эвакуации из Ленинграда так и жила с детьми, а потом с внуками, застряв в маленьком уральском городке, – Степан забрал Андрюшу. Ехать кружным путем через Магнитогорск было далеко, а по узкоколейке, построенной из экономии акционерами еще до революции, рукой подать. Хорошо, что Веков оживил эту «игрушечную дорогу», чтобы иметь выход на две магистрали и интенсивнее работать заводу.

Андрюша от этого путешествия со старшим братом был в восторге.

Его занимало все: и паровозики, смешные, совсем игрушечные – ему больше всего хотелось поуправлять таким паровозиком, – и крохотный пассажирский вагончик, словно предназначенный для ребят, но переполненный сейчас дядями и тетями, и забавная узкая колея, по которой можно идти, расставив ноги – одним валенком по одному рельсу, другим – по другому.

В замерзшем окошке вагончика Андрюша горячим дыханием протаял глазок и с замиранием сердца смотрел на округлые горы со снежной проседью лесов, на тяжелые, опушенные белым мехом лапы подступавших к поезду елей, на скованную льдом речку, похожую на занесенное шоссе, вьющееся рядом с колеей.

Но больше всего занимал Андрюшу его старший брат Степан, которого он так давно не видел. Крупный, несколько грузный для своих лет, чуть скуластый, как и Андрюша, но с тяжеловатой нижней частью лица, с густыми, властно сведенными бровями, уверенный, немногословный, он олицетворял для Андрюши силу, ум, благородство… Если бы не присущая старшему брату сдержанность, Андрюша так и сидел бы рядом с ним и держался за его большую жесткую руку. Но мальчик боялся выдать себя и наблюдал за братом исподтишка – с любопытством и гордостью.

Еще бы! Ведь Степана, несмотря на его молодость, назначили главным механиком огромного металлургического завода.

Перед самым Светлорецком поезд вошел в туннель. Стало темно, шум колес усилился и отдавался в ушах. Андрюша припал к своему глазку, но ничего не видел. Свет в вагончике не включали. Степан чиркнул зажигалкой – и все стало незнакомо вокруг. Андрюше показалось, что он совсем в другом поезде мчится по непостижимо длинному туннелю, который ведет… «Куда он ведет? Степан говорил с соседом об американцах, которые взвинчивают гонку вооружений. Может быть, туннель и ведет к ним, и если вынырнуть перед ними, они перестанут грозиться? И чего им надо? В войну вместе воевали. Все пули, пули! Вот лучше, чтоб поезд к ним мчался бы как пуля!»

Наивная детская логика, а есть и в ней здравый смысл! Правда, узнай Степан мысли братишки, он вряд ли одобрил их.

И в тот же миг стало светло, снова рядом оказалась замерзшая речка, а впереди расстилалось снежное поле (как потом узнал Андрюша – пруд), а за ним виднелись высокие заводские трубы.

С вокзала поехали на присланной за ними черной директорской «Волге».

Улицы были тихие и белые. Впереди вырисовывались уже близкие доменные печи. В морозное небо из них вырывались огненные факелы, что-то там рычало, шумело, скрежетало – непонятное, таинственное… Ведь Андрюша никогда не бывал на заводе. И в этом царстве машин, огромных, быстрых, могучих, в царстве металла, грохота, огня и движения Степан был главным – главным механиком, царем машин, хозяином всего оборудования. «Вот бы стать таким, как Степан!..»

Степану еще не отвели заводской квартиры, он жил за перегородкой у рабочего-такелажника Денисюка, которого очень ценил за необыкновенную изобретательность во всем, что касалось поднятия тяжестей.

Алексей Денисович Денисюк был уже немолод. Он хромал на правую ногу. Фронтовое ранение. Желтые концы его пшеничных усов упрямо торчали вперед.

Он сам открыл дверь приехавшим:

– Здоровеньки булы, Степан Григорьевич! Жинка зараз самовар поставит, с морозца хорошо чайку…

Едва Степан и Андрюша вошли в комнату, а Денисюк внес чемоданы, за перегородкой зазвонил телефон. Оказывается, директор завода узнал, что главный механик уже приехал.

– Пока вы устраиваете свои семейные дела, – раздраженно говорил он в трубку, – у нас завод без воды остался, доменные печи останавливаются! Вы понимаете, что повлечет за собой остановка завода? Прошу немедленно явиться ко мне.

Озабоченный Степан велел Андрюше ложиться спать и позвал Денисюка пойти вместе с ним на плотину, посмотреть уровень воды в пруду.

Андрюша стал умолять брата взять его с собой. Хоть бы на плотину посмотреть, около завода постоять, побыть вместе со Степаном… Тот не стал спорить: пусть идет парень, в конце концов, ему следует привыкать к заводской обстановке.

Короток зимний день. На улице успело потемнеть, в окошках зажглись огоньки. Шли вдоль заборов. Два раза Андрюша попадал в сугроб, пока не пригляделся. Стало как будто еще холоднее, и Андрюша тер рукавицей нос и щеки, стараясь не отставать от Степана и Денисюка, который, несмотря на хромоту, шел удивительно быстро.

Около плотины стояла маленькая будочка, за нею простирался лед пруда. Фонари плотины и освещенные окна домов цепочкой очерчивали берег, а на противоположной стороне огоньки едва различались.

В будочке было тоже холодно, но не чувствовалось ветра. Степан и Денисюк рассматривали крашеную планку с делениями и качали головой.

Андрюша мысленно повторил фразу Степана, что уровень воды в пруду понижается катастрофически. Тело его напряглось, словно он готовился к прыжку или удару.

Всем существом своим он ощущал катастрофу. Андрюша не понимал, чем она вызвана, но расспрашивать брата ему не хотелось, и он только незаметно дотронулся до его полушубка.

– Вот так, – задумчиво сказал Степан. – Кажется, Алексей Денисыч, это единственное в мире, чего тебе не поднять…

– То ж так, – согласился Денисюк и вздохнул.

Степан пошел к директору, а Денисюк повел Андрюшу спать.

Мальчик решился расспросить своего нового знакомого, которого он называл мысленно запорожским казаком. Прихрамывая, тот шел рядом и объяснял:

– То ж тут устройство немудреное, дидово, уральское. От старого заводика осталось. А теперь тут вон яка махина дивная! Краще, чем у нас на Украине – Донбассе или Кривом Роге. А вода тут как идет? В пруде накопляется. Для того на плотине уровень воды держат, как треба… На завод вода течет по громадной трубе, вроде туннеля. Ее потом насосами на домны и мартены качают, для охлаждения. А без охлаждения никак не можно, бо производство металлургическое.

– Что же теперь будет? – допытывался Андрюша.

– То не добре, Андрей Григорьевич. Воды не станет – домны останавливай. А долго простоят – «козел» будет.

– А что такое «козел»?

– То ж когда металл у печи застынет. Домну тогда рушить треба. Денисюка кликнут: подымай, друже, глыбу металла, до ямы вырытой передвигай – и зараз у землю. Так и похоронят «козла». Бают, немало таких «самородков» в уральской земле зарыто. И брешут, будто бывало, что и инженера зараз хоронили. Стрелялись. То не добре. В дидово время было…

– Нет! – протестующе воскликнул Андрюша. – Степан не будет! И вот увидите, он не даст домнам остановиться.

– Як же не дать? – вздохнул Денисюк. – Як ее подымешь, воду-то бисову? Зараз не зацепишь…

Директор Веков распекал главного механика. Он считал это своим долгом воспитателя молодых кадров, долгом командира важнейшего «фронтового» участка:

– И я воюю, и вы должны чувствовать, что воюете! Понижается не только уровень воды в пруду, которым вы ведаете, товарищ главный механик, а понижается соответственно выпуск нашего металла.

Степан мрачно стоял перед маленьким седым человеком в военной форме и молча выслушивал горькие слова. Рядом с директором сидел главный инженер, тоже седой, рыхлый, большой. Как начальник штаба, созданного в связи с чрезвычайным положением, он встал с постели и по требованию директора явился на завод.

Директор Веков никогда не щадил себя, да и никого, кто работал вместе с ним. Он считал, что на работе следует гореть… Ну а если горишь – так и сгораешь… На своего главного механика он давно имел зуб за постоянный срыв им же самим названных сроков ремонта машин и прокатных станов. Молодой инженер Корнев всегда старался назначить срок самый короткий, не жалел себя, чтобы в него уложиться, но… часто краснел перед бушующим директором.

– Вы на фронте, товарищи инженеры! – внушительно сказал Веков и даже ударил по столу кулаком. – Придумывайте, изобретайте, чувствуйте себя саперами, черт возьми!.. Там, на передовой, каждому из вас пришлось бы быть сапером!

Главный инженер, держась за сердце, сказал:

– Взрывать надо, Михаил Сергеевич, уж коли о саперах вспомнили.

– Возьметесь? – взглянул на Корнева директор. – Дед твой у меня сапером был…

– Взорву, – решительно сказал Корнев.

– Ну, смотри, товарищ главный механик… если домны остановятся, не взыщи…

– Не остановятся, – спокойно ответил Корнев, чувствуя, как внутри у него все холодеет. Он знал, что домны не должны остановиться, но он никогда прежде не руководил взрывными работами.

– Выполняйте, – приказал директор.

– Есть выполнять! – по-военному повторил Корнев и, резко повернувшись, вышел из кабинета.

Веков посмотрел ему вслед, переглянулся с главным инженером, похлопал себя по золотому погону и сказал:

– Двойную тяжесть, Борис Александрович, я ощущаю, как эполеты эти снова надел. А тут не только с людьми, а еще со стихией воевать приходится, да еще кадры воспитывай.

– Да… смена нужна, – вставил главный инженер.

– Завод не должен встать, не должен! – вскочил директор. – Не для того нас сюда поставили, чтобы мы с вами сводку о поражении сообщили.

– Но что же делать?

– Бороться, взрывать, выдумывать, черт возьми! В этом Корневе что-то есть… Саперская кровь… дедова. Но если он сорвется… – Не договорив, директор снял с вешалки шинель и, надевая ее на ходу, пошел в цехи.

Глава вторая. ТРУБА

Степан начал воспитание младшего брата в тяжелые для себя дни. Он решил прививать ему нужные черты характера и любовь к технике с практических дел. Зимние каникулы позволили ему взять Андрюшу с собой на взрывные работы.

Андрюша был счастлив и серьезен.

По узкоколейке ехали на ручной дрезине. Андрюша вместе с рабочими качал приводной рычаг, а Степан сосредоточенно думал. Въехали в удивительно узкое устье туннеля, совсем не похожего на Московское метро, а скорее напоминавшего ствол пушки. Андрею казалось достаточным протянуть руку, чтобы коснуться стенок. В ушах шумело, ветер бил в лицо, словно дрезина неслась по туннелю с невероятной быстротой.

Внезапно появился свет. Пришлось сощурить глаза. Солнце, небо, снег – все сверкало.

Поворот – и железная дорога вышла к речке.

С насыпи виднелись ледяные наплывы, еще не занесенные снегом. Вода, которой не было прохода по дну, поднималась по трещинам и разливалась поверх льда, тут же замерзая.

Степан сказал, что это наледи.

Со льда на берег взбежал офицер в полушубке, молодой, сероглазый, и взял под козырек.

– Саперы тридцать девятого запасного саперного батальона производят подрывные работы! – отрапортовал он главному механику.

Это была помощь, которую оказывала армия заводу.

Степан поздоровался с офицером за руку.

Андрюша спустился на лед к причудливому натеку, который напоминал школьную карту морского берега с заливами и бухтами.

Ему сразу пришло в голову, что он морской путешественник, открывший новые земли. И он стал давать названия заливам и бухтам. Ледяная корка была тонкой и сразу затрещала у него под ногами. Степан строго закричал на него. Пришлось вернуться.

Пошли осматривать место взрывов.

Во льду зияли огромные воронки с конусообразными ребристыми краями. Битый лед сверкал гранями, местами вспыхивали крохотные радуги. Хрустели льдинки.

Андрюша заглянул в одну воронку и увидел песок. Это было дно.

Раздался свисток.

– Сейчас будут взрывать, товарищ главный механик, – сказал молодой офицер. – Пройдемте в укрытие.

Степан повел Андрюшу следом за офицером к береговой скале. Лицо его было спокойно, но Андрюша чувствовал, как нервно сжимается ладонь брата.

Скала закрыла место подрывных работ.

Андрюша не отпускал руки Степана, напряженно глядя на верхушку скалы. Ему хотелось заткнуть пальцами уши, но он стеснялся это сделать. И вдруг в небо совершенно беззвучно взвился огненный столб с черным облаком вверху. Только потом грянул взрыв. Андрюша даже присел, потянув за собой Степана. Сверху сыпались осколки льда.

Пошли смотреть воронку.

Ожидаемых результатов новый взрыв не дал.

Степан кусал губы. Стало ясно, что взорвать лед перемерзшей реки не удастся.

Не останавливая взрывных работ, Степан вместе с Андрюшей поехал на завод.

Дрезина довезла их до вокзала. Дальше Степан решил идти пешком через пруд.

Он шел в глубоком раздумье по протоптанной в снегу тропинке. Андрюша, боясь помешать брату, плелся поодаль. На пруду было ветрено, и мороз хватал Андрюшу то за нос, то за щеки.

Недалеко от плотины на льду толпились рабочие. Андрюша узнал среди них Денисюка.

Степан подошел к ним.

Андрюшу поразило, что лед был двух уровней. Огромная трещина расколола пруд, и береговая часть ледяного покрова оказалась выше остальной, осевшей вместе с понижающейся водой.

Когда рабочие расступились, Андрюша заметил под образовавшимся ледяным сводом трубу. Прежде она проходила в глубине пруда, и по ней текла вода на завод. Теперь осевший лед оказался ниже, и труба была суха.

Рабочие скалывали лед над трубой, чтобы он не повредил ее.

Степан остановился и, наклонив крепкую шею, о чем-то задумался. Андрею казалось, что брат что-то изобретает, и он задерживал дыхание, словно мог этим помочь ему…

– Знаешь, Андрюша, – сказал Степан, – кажется, я нашел…

Сердце у Андрюши застучало.

– Что нашел? – почти беззвучно спросил он.

– Нашел, как спасти завод. Видишь ли, я вспомнил, что у нас на силовой станции бездействует огромный насос…

– Подожди, – прервал взволнованный Андрюша, – не говори! Я сам…

– Что – сам? – удивился Степан.

– Я должен сам придумать то, что ты придумал, – сдавленным голосом проговорил Андрюша.

Тот на миг только взглянул на брата. Может быть, Степан в этот момент и увидел бы в характере мальчика нечто новое, но он был слишком поглощен заботой о заводе, пришедшей ему в голову спасительной идеей. К тому же он увидел, что по льду пруда впереди нескольких человек шагал низенький военный в высокой генеральской папахе.

Андрюша напряженно смотрел вслед брату, направившемуся к директору завода.

Маленький генерал внимательно выслушал Степана.

– Поставить насос из силовой? – переспросил он.

– Да, Михаил Сергеевич! Воды в пруду достаточно. Насос будет выкачивать ее и гнать на завод, по этой трубе. – Корнев показал на зияющее надо льдом отверстие трубы.

– Какой вам нужен срок?

– Дня два-три, – ответил главный механик.

– Слушайте, вы, главный механик, – повысил голос директор. – У меня доменные печи стоят! – Директор понизил голос почти до шепота: – А если «козел»? Вы понимаете? Каждый час к прямому проводу требует Москва!..

– Есть в два дня! – сказал Степан.

На льду началась неистовая работа. Заколачивали в дно пруда сваи, подвозили бревна. Плотники делали сруб, электрики тянули с завода линию электропередачи. Денисюк возглавлял доставку знаменитого насоса, который стоял, как уже знал Андрюша, в подвальном помещении силовой станции.

Андрюша боялся пропустить момент, когда привезут насос, но уже наступила ночь, а его все не везли.

Степан, увидев Андрюшу в такой поздний час на пруду, прогнал его домой спать, но тот не послушался. Сначала он спрятался за бревнами, а потом, улучив момент, залез в трубу, в ту самую, по которой текла прежде вода на завод и которая теперь была суха.

Чтобы не быть замеченным, Андрюша заполз в трубу подальше. Она была большая, почти как тот туннель, по которому они недавно ехали. Можно было свободно сидеть. Через светлое устье Андрюша видел копошащихся на льду людей, а его в темноте трубы не заметить.

До Андрюши доносились голоса рабочих, очевидно сделавших перекур. Говорили, как и Степан в поезде, об американцах, которые непременно хотят установить свои ядерные ракеты в Европе.

Утомленный впечатлениями дня, волнениями за Степана, Андрюша свернулся клубочком и незаметно заснул в своем убежище.

Во сне труба казалась ему туннелем, снаружи вокруг нее была вода, а сверху – лед пруда… и почему-то по трубе американцы что-то посылали…

Разбудил его грохот, гулко отдававшийся в металлических стенках. Андрюша проворно выполз на лед.

Тарахтел огромный трактор.

Место работ было ярко освещено электрическими фонарями. Электрики успели дать свет.

По пруду на гигантских, сколоченных из бревен санях везли насос: округлую громаду металла с зияющими отверстиями для присоединения патрубков.

Андрюша побежал к трактору. Рядом с санями шел Денисюк и кричал на трактор, как на лошадь:

– Гей, гей! Не хромай, налегай! Спать не будемо!

Один из инженеров докладывал Степану:

– Нужны чугунные патрубки. Из готовых не подберешь, по размеру не подходят… Придется отливать новые, обрабатывать… Это займет несколько дней.

– Слушайте, вы, инженер, – жестко сказал Степан, – считайте, что вы на фронте. Если бы мы с вами сорвали наступление, нас бы расстреляли…

– Да, но… – опешил инженер.

– Возьмем готовые патрубки. Чтобы подошли к насосу, поставим свинцовые прокладки. Подгоним по месту.

– Свинцовые? – поразился инженер. – Конечно, будет скорее, но…

– Выполняйте! – распорядился Степан.

Прошло два дня. На льду пруда выросла деревянная будка. В Андрюшину трубу уже нельзя было залезть: к ней через патрубок был присоединен огромный насос, скрытый в будке. Там же, на одной с ним оси, стоял мощный электромотор. Однако воды все еще не было. Насос никак не хотел засасывать воду. Очевидно, как предположил Степан, в приемный трубопровод, опущенный в пруд, попадал воздух.

Степан не спал двое суток, не давая отдыхать ни Денисюку, ни другим рабочим и инженерам. Все падали с ног, но на Степана не жаловались.

Андрюша тоже почти не покидал места работ.

У Степана лицо стало серым, глаза ввалились, голос охрип, но по-прежнему был жестким.

Директор вызвал к себе Степана и разнес его за срыв срока.

Степан вернулся от него мрачный и безжалостный. Он не давал никому даже закурить, требовал предельного напряжения сил.

Почти сутки понадобились, чтобы пригнать свинцовые прокладки к патрубкам, чтобы оградить всасывающий трубопровод от попадания воздуха.

На Степана было страшно смотреть. Денисюка увезли на подводе.

И наконец насос пошел.

Андрюша в это время стоял около будки. Услышав в ней крики, он припал ухом к трубе. Металл жег его холодом, но он не замечал этого, он слышал только, как бурлит, клокочет в трубе вода…

Андрюша был счастлив. Это сделал его Степан!

На лед пришел генеральный и благодарил главного механика, хлопал его по плечу, смеялся, потом взял под руку и повел на завод. Оглянувшись, он увидел Андрюшу и поманил к себе.

– Здравствуй, молодой человек, – сказал он. – Благодаря твоему брату доменные печи пошли. Сейчас будет первый выпуск чугуна. Пойдем посмотрим.

Андрюша потерял дар речи.

Он прошел через проходную вместе с директором и Степаном. Охрана почтительно пропустила их. Андрюша изо всех сил старался показать, что ничуть не удивлен.

Но на заводе его все не только удивляло, а ошеломляло: и паровозики-кукушки, с пронзительным свистом толкавшие огромные ковши на колесах, и ажурные мостовые краны над головой, предупреждающе звонившие колоколом, и скиповый подъемник с вагонеткой, которая сама собой ползла в гору, и запах гари, дыма, жженой земли и еще чего-то, и наконец – люди, ловкие, бесстрашные и умелые, в широкополых шляпах с приделанными к полям темными очками.

На литейном дворе доменного цеха в земле были сделаны канавки, в которых должен был застывать чушками чугун. Здесь-то и пахло горелой землей. Рабочие в светлых комбинезонах что-то делали около желоба.

И вдруг двор осветился. Посыпались искры, и ослепительно яркая жидкость потекла из пробитого отверстия. Люди отскочили, прикрываясь рукавицами.

Генеральный директор, который ростом был чуть выше Андрюши, обнял его за плечи и стал шутить, смеяться, что-то говорить… Андрюша понял, как любит директор свой завод, доменную печь, расплавленный металл.

По литейному двору торопливо шел полный седой человек. Сняв меховую шапку-ушанку, он издали махал ею директору.

Андрюша узнал главного инженера.

Главный инженер совсем запыхался. Подойдя к директору, он с трудом произнес:

– Насос отказал, Михаил Сергеевич. Я приказал остановить доменные печи.

– Как отказал?! – крикнул генеральный директор.

Степан побледнел. Андрюша испугался за него. Ведь он после трех бессонных ночей едва держался на ногах.

– Конечно, эти свинцовые прокладки мигом растрясло, как и следовало ожидать. Они деформировались, и теперь воздух проникает в трубу, – сердито говорил главный инженер.

Генеральный повернулся к Степану:

– Еще раз сорвать водоснабжение завода я вам не позволю! Идите! Быть там, пока насос не пойдет!

Степан повернулся и зашагал прочь.

Андрюша не знал, что ему делать.

Директор ласково взял его за руку:

– Я тебя провожу. Эх, мальчик мой, ведь это же металл, металл, который ждут. И как ждут!

В голосе его была такая горечь, что Андрюша сам готов был рассердиться на Степана за то, что насос у него остановился.

Глава третья. ПРИЗНАНИЕ

Прошла зима, вскрылась речка Светлая, сошел с пруда ледяной покров, поднялся уровень вешних вод, а около плотины так и осталась стоять деревянная будка с насосом, выручившим завод зимой.

Ранним утром, выйдя с завода, Степан прошел мимо будки и с особым вниманием посмотрел на нее. Сколько суток проведено здесь! Говорят, материнское чувство крепнет во время бессонных ночей у детской кроватки.

У Степана было почти материнское чувство к насосу, который он все-таки пустил зимой. Да и ко всему заводу – тоже. Вот и сейчас он шел с завода после двадцати восьми часов, проведенных в доменном цехе, где ремонтировали механизм подъема конусов. Степан Григорьевич считал долгом главного механика быть там. Несмотря на угар, он не уходил и не позволял уходить до окончания ремонта всем, кто был вместе с ним. К утру домна пошла.

Возвращаясь домой, Степан думал о насосе, о домне, о людях, которым подавал пример своей неистовой работой, об Андрюше – его ведь следует воспитать в этом же духе, сделать инженером… «Наверное, он еще не ушел в школу».

Он действительно еще застал Андрюшу дома, обрадовался, растрепал ему волосы и велел как следует позавтракать. Но сам есть не стал. Болела голова.

Открыв окно, Степан смотрел, как братишка перебегает улицу. Собственно, это была не улица, даже и не просека в лесу, а просто нетронутый сосновый лес с приютившимися под сенью старых сосен маленькими, доверчивыми елочками.

Степан с наслаждением вдыхал лесной воздух.

Живешь одним заводом и не замечаешь, как проходит весна. Оказывается, на березках уже листва… И сколько оттенков зелени, если сравнивать сосны и ели, березы и траву… Хорошо бы пойти в лес с ружьем, не думать о колошниках и мартенах… Поспать бы на мху… или выкупаться в Светлой… Впрочем, конечно, купаться еще рано.

Может быть, действительно пойти в лес и там выспаться? Позвонить об этом заместителю? Со времени промерзания Светлой и установки насоса на пруду, после десяти дней и десяти ночей, которые провел Степан без сна на льду, старый директор стал относиться к своему молодому помощнику лучше, сердечнее. Да, десять суток без сна!.. Трое суток до первого пуска воды по трубе… и еще семь суток после объявленного Степану выговора за срыв срока и остановку насоса, который он сам же и надумал установить…

Пришлось отлить и обработать новые патрубки…

И все-таки завод пошел!..

Теперь Степан стал другим – давал сроки «с запасом», а потому больше их не срывал.

Зазвонил телефон. Степан снял трубку.

Говорил директор Веков. Он требовал, чтобы Корнев немедленно явился к нему.

Не в привычке Векова справляться, спал ли главный механик… и не в правилах Корнева напоминать об этом.

Превозмогая головную боль, Степан Григорьевич пошел в заводоуправление.

Веков ждал его. Был он теперь в штатском, мирный.

– Ну, главный механик, славный механик! – встретил он его, выходя из-за стола и идя навстречу. – Кто старое помянет – тому глаз вон! За выговор «насосный» зла не имеешь?

– Не имею, товарищ генеральный директор, – сухо ответил Корнев.

Директор усмехнулся:

– Ну, давай руку, поздравляю! С правительственной наградой. С орденом «Знак Почета», которым наградила тебя Москва за пуск завода зимой… наградила по моему представлению.

– Орден? – удивился Степан.

– Да, брат! И выговор и орден – за одно и то же. В этом, так сказать, диалектика… Сумей понять. Выговор тебя кое-чему научил. Орден – тому признание.

– Признание?

– Да, Корнев, признание. Садись. Разговор серьезный. Инженерное образование ты получил, но знай – образование без воспитания как колесо без оси. Вот эту ось мы старались приладить к твоему колесу. И теперь…

Низенький директор вернулся на свое место за столом и уселся в вертящееся кресло. Степан сел на жесткий стул. В кабинете директора стояли только жесткие стулья с высокими неудобными спинками, как на железнодорожном вокзале.

– Признание, – продолжал директор, – и в первую очередь мое признание. Я приказал заготовить тебе документы. Поедешь в Москву.

– В Москву? А как же завод?

– Это хорошо, что ты не представляешь себе завода без себя… и себя без завода. Вижу – мой ученик. Все же поедешь в Москву получать орден. И явишься к нашему министру. Только что с ним о тебе говорил по прямому проводу.

– Обо мне с министром? – настороженно спросил Степан.

– Да, Степан Григорьевич, о вас. Наш главный инженер, как вы знаете, безнадежно болен. Едва ли в строй вернется. Вот министр и хочет с вами, товарищ Корнев, познакомиться. По моему совету, конечно… – Перейдя со Степаном на «вы», директор подчеркнул особое значение того, что он сказал.

Степан понял все и почувствовал, как жар приливает к лицу.

– Разве я могу быть главным инженером такого объединения? – воскликнул он.

– Ну, не главным инженером, – поправил директор, – а исполняющим обязанности главного инженера, а там посмотрим. Вот так. – И он впился острыми, близко поставленными глазами в зардевшееся лицо молодого инженера. – Мне показалось, что ты научился со мной работать, – снова перешел директор на короткую ногу со Степаном. – Себя, да и других не жалеешь. Не рисковать. Чувствовать, что важно. Стену не ломать, а обходить. Запретов не нарушать. Держать помощников в неослабном напряжении. Знать, что работа – цель жизни. Все мы – для нее! Ты это понял. Хвалю!

– Михаил Сергеевич! Спасибо! – срывающимся голосом выговорил Степан.

– В напряженной обстановке выдвигаются быстро, – поучал генеральный. – В другие годы тебе бы долго пришлось выбиваться. А сейчас, получив признание, знай: первое дело – дисциплина, производственная и финансовая. Помните, товарищ будущий главный инженер, о бухгалтере. Он и первый помощник вам, он же и «недремлющее око государства» одновременно! До сих пор вы были только инженером, а предстоит вам стать руководителем. Многое понять придется.

– Пойму! – Степан неожиданно встал с жесткого стула.

В позе его было что-то торжественное.

Директор тоже поднялся.

– Когда ехать? – спросил Степан.

– Сегодня.

– Но ведь пассажирский поезд уже ушел.

– Для тебя к товарному экспрессу прицепят служебный вагон. К министру едешь! Пассажирский поезд ты еще перед Прудовкой обгонишь. Кстати, проследи за быстрым продвижением наших грузов.

– Понятно.

– Иди готовься к отъезду. Имей в виду: на тебя курс держу, потому что на молодежь у меня ставка. Ночь-то спал?

– Не спал.

– В пути выспишься.

– Есть выспаться в пути! – весело ответил Степан и почти выбежал из кабинета.

Он ликовал. Да, ликовал! Получить в его годы, с его небольшим инженерным стажем такое высокое назначение, стать главным инженером крупного объединения с рудниками, металлургическим заводом и машиностроительными цехами – это неслыханная победа!

Степан забыл об усталости, он даже насвистывал что-то, хотя отличался редким отсутствием музыкальности.

Идти сразу домой было нельзя, пришлось заглянуть на завод, чтобы передать заместителю дела «на время отъезда» – ведь говорить о возможном назначении на пост главного инженера недопустимо!

Степан вернулся домой почти одновременно с Андрюшей и, как только тот показался, объявил ему о своем отъезде.

– В Москву? – удивился Андрюша. – Зачем?

Степан пожал плечами:

– Я не могу сказать тебе всего. Но кое-что скажу. Получу в Москве орден, которым меня наградили.

Андрюша даже подпрыгнул:

– Орден? Ленина? За что?

Степан рассмеялся:

– Нет. «Знак Почета». За установку насоса.

– Так ведь тебе же за это выговор объявили!..

– Выговор – за опоздание. А за пуск завода – орден. Такова диалектика, дорогой мой братец Андрюша! – И Степан взъерошил волосы у него на голове. – Достань из-под кровати чемодан.

Андрюша сначала торжественно пожал брату руку, а потом бросился исполнять приказание. Никогда еще мальчик не был так горд, как в этот момент, стоя на четвереньках перед кроватью и вытаскивая из-под нее пыльный чемодан. Степан – орденоносец! Там, в Москве, одобрили его идею, оценили, что он не спал десять суток и пустил завод! Значит, из Москвы виднее!

– Подожди! – вдруг вскрикнул Андрюша и сел на пол, смотря снизу вверх на брата. – А как же бак?

– Бак? – нахмурился Степан Григорьевич.

Нефтяной бак, на котором давно стерлись буквы «Нобель», старый, никому не нужный, стоял, примыкая к новому школьному зданию. Огромный, наполовину врытый в землю, он занимал часть предполагаемой спортивной площадки, Андрюша от имени пионерской организации школы – он был председателем совета отряда – приставал к брату, настаивая, чтобы он, как главный механик завода-шефа, распорядился убрать бак. Сначала брат обещал это сделать, хотя и говорил, что поднять бак очень трудно и дорого. Но он все-таки обещал. И вот теперь он уезжает, а в школе скоро начнется спортивный сезон…

– Бак? – повторил Степан, отворачиваясь. – Видишь ли… положение несколько изменилось. Ты не знаешь, что такое финансовая дисциплина. Я не могу оплатить работы, связанные с подъемом бака, ибо подобные расходы нигде не предусмотрены.

Андрюша не верил ушам:

– Но ведь ты обещал!

Степан поморщился:

– Я не могу послать рабочих за пределы завода. Подобное распоряжение повредило бы делу… и мне… И вообще это недопустимо. На месте главного инженера я бы этого не позволил.

Андрюша вскочил, тонкий, бледный, со взъерошенными волосами. Глаза его сверкали, на скулах выступили красные пятна.

– Ты не можешь так говорить! Что подумают ребята и директор, которым я от твоего имени обещал!

Степан усмехнулся:

– Что ж… очевидно, ты поторопился, ибо…

– Что – ибо? – почти плачущим голосом закричал Андрюша. – Ибо мой брат не умеет держать слово!

– Ну как ты не понимаешь? – не обращая внимания на Андрюшину резкость, мягко сказал Степан. – Обстоятельства изменились. Не всегда возможно поступать опрометчиво. Расходы, деньги… А что я скажу бухгалтеру?

– Сын главного бухгалтера завода у нас в школе учится, – наивно сказал Андрюша.

– Какой он еще ребенок! Я начал его любовно воспитывать, а он на меня смотрит гневными глазами! В кого это ты такой огнеопасный? Не беда, постоит еще перед школой ваш бак. Горючего в нем давно нет. Вот кончится год, предусмотрим специальные расходы на ваш дурацкий бак, тогда…

– А мы не будем ждать! Не будем! – топнул ногой Андрюша. – У нас ребят много… Тысяча! Алексея Денисовича Денисюка попросим, он нам скажет как… Все возьмемся, так вытащим!.. И пусть тебе будет стыдно!

– Ну и дурак! Тысяча ребят! Это тебе не сказка про репку. Даже если Жучка в штаны тебе вцепится – не поможет! Здесь не просто люди нужны, а деньги, ибо потребуется построить целое сооружение… козлы такие здоровенные, к которым тали и подъемные блоки можно привесить… Иначе бак не вынешь.

– Нет, вынем, – твердил Андрюша.

На шум из-за перегородки вышел хозяин квартиры Денисюк. Сощурившись, теребя свисающий ус, он озорно посмотрел на Андрюшу:

– То же кочет! Кочеток! Чи правда, чи нет, Денисюка тут поминали?

– Да вот, – пренебрежительно махнул Степан рукой, – с твоей помощью школьники хотят нефтяной бак вытащить.

– То ж можно, – неожиданно заверил Денисюк.

– Пустой разговор, Алексей Денисович, – сказал Степан, укладывая вещи в чемодан. – Тут ты ничем не поможешь. Сейчас время трудное. Денег у завода нет строить целое сооружение, чтобы проклятый бак вынуть. Пусть стоит пока…

– Нет, не пусть стоит! – перебил Андрюша.

– Когда ты научишься вежливости? – повысил голос Степан.

Алексей Денисович погрозил Андрюше пальцем и пригладил у него на голове озорной хохолок.

– Раз грошей немае, так и не треба никаких грошей, – сказал он.

– Без затрат не сделаешь, – буркнул Степан.

– Можно и без грошей, – упрямо повторил Денисюк и подмигнул Андрюше. – Про тот бак я еще от моего хлопца, от Дениски, слышал. Зараз бак выну.

– Так ведь нет же ни людей, ни средств! – раздраженно отмахнулся Степан.

– Да я ж так разумию: не треба ни рабочих, ни талей. Я бак так вытащу. Один.

– Нет у меня сейчас времени для шуток.

– Та я ж без шуток, Степан Григорьевич. Один выну.

Андрюша, полуоткрыв рот, смотрел на Денисюка. Степан сердито снова махнул рукой. Потом все-таки спросил:

– А как вынимать станешь?

– Так то ж вам виднее, Степан Григорьевич, – лукаво сощурился Денисюк. – Вы инженер, вам и решать, как вынимать, раз Денисюку не поверили. А он вынет.

– Некогда мне спорить, – сказал Степан. – Вон машину за мной прислали. Андрей, поедешь меня провожать?

– Не поеду, – опустив голову, сказал Андрюша, потом поднял глаза на Денисюка. – А вы взаправду бак один вынете?

Тот рассмеялся:

– Тильки ты ж мне и поможешь заодно с Дениской.

– Да мы всей школой, Алексей Денисович! Я уже говорил…

– Э-э… нет! Один я буду подымать. Вы с Дениской мне трошки поможете. Тильки втроем будемо.

– Зачем ты ребенка дразнишь, Алексей Денисыч? – сердито сказал Степан и с силой захлопнул чемодан.

– То ж вы дразните, Степан Григорьевич, то не я. Вы насос на пруду поставили – то добре! А мы вам бак зараз вынем без всяких средств – и то добре!

И Денисюк вышел из комнаты.

Степан хмуро посмотрел ему вслед.

– Поглядим, – решительно сказал он и распорядился: – Андрей, снеси чемодан в машину. Я позвоню директору, попрощаюсь.

Андрюша взялся за чемодан и сердито поволок его на улицу. Лицо его было напряженным, сосредоточенным, как у брата, когда тот шел по пруду к будущему месту установки насоса. Андрюша тоже пытался решить непостижимую для него задачу: как это можно вынуть бак из земли без людей и приспособлений?

Глава четвертая. БАК

По всему светлорецкому заводу прошла молва о том, что старый Денисюк с двумя парнишками взялся вынуть из земли нефтяной бак. Никто не мог понять, как ухитрится он это сделать.

Андрюша, взволнованный и гордый предстоящим участием в поднятии бака, тщетно ломал голову, но отгадать замысел Денисюка не мог. Дениска тоже ничего не знал об идее отца.

– И не пытай, – сказал он Андрюше. – Батьку знаю – не скажет.

А Денисюк молчал. Только рано утром, когда поднял ребят, чтобы идти с лопатами к баку, сказал:

– Я так разумию, Андрей: догадаешься, как бак поднять, – чоловиком станешь.

Андрюша промолчал. Но одно дело – решить быть таким же изобретательным, как Денисюк, другое – разгадать замысел старого такелажника, который в прошлом был и матросом и сапером.

Начатая у бака работа показалась Андрюше, который ждал всяких чудес, скучной. Пришлось окапывать врытый в землю бак. Конечно, не окопаешь – не вынешь!..

Денисюк после ремонта домны взял отгул. Завтра было воскресенье. Дениска отпросился из ремесленного училища, куда перешел учиться из школы.

Андрюша получил разрешение от директора школы пропустить субботние уроки. К выходному дню предстояло закончить все подготовительные работы.

Школьники вызвались помочь, но Денисюк отказался. Хитро посмеиваясь, изредка поплевывая на руки, он с покрякиванием выбрасывал землю лопату за лопатой, постепенно окапывая весь бак.

К обеду бак окопали, но до дна было еще далеко.

Неожиданно пришел сам Веков.

– Ты что задумал, товарищ Денисюк? – спросил он, осмотрев место работ.

Андрюша, искоса поглядывая на директора, продолжал выбрасывать землю.

Денисюк выбрался из канавы, отер рукавом пот со лба, поздоровался с генеральным за руку и оперся о лопату:

– Бак вынимаем, Михаил Сергеевич.

– Вот что, товарищ Денисюк. Не годится такая кустарщина. Я пришлю с завода людей с талями и блоками, бревна для козел. Надо делать по-настоящему. Школа – наша подшефная.

– Никак не можно, товарищ директор. Бак мы одни подымать будемо.

– Что за чепуха? Почему одни?

– Об заклад ударили, Михаил Сергеевич, – сказал Денисюк и выразительно подмигнул, – с инженерами… Дозвольте заклад выиграть, – и он указал на канаву.

– Ага, понятно, – сказал Веков, словно догадавшись. – Ну, добре, добре!

По-хозяйски обойдя бак, он не спеша подошел к ожидавшей его «Волге».

Денисюк посмотрел ему вслед, подмигнул Андрюше и взялся за лопату.

Дениска, широкоплечий, крепкий, признанный силач среди мальчишек, работал весело и, казалось, ни о чем не думал.

Скоро жена Денисюка, тетя Оксана, принесла всем троим поесть. Когда они обедали, из школы выбежала шумная гурьба мальчишек. Они остановились и молча смотрели, открыв рты, как обедают трое героев дня. Никто не понимал, как будут поднимать бак.

К вечеру канава вокруг бака стала глубокой, как траншея. Старый Денисюк приказал подкапываться под дно бака…

Под дно! Андрюша просиял. Под дно!.. Так вот зачем нужно дно! И Андрюша сразу понял все… Как же он раньше не мог догадаться!.. Только так и можно поднять бак без всяких усилий! Ох, и голова же у старого Денисюка!

Мальчики продолжали яростно подкапываться под бак.

Андрюша шепотом сказал Дениске о своем предположении. Тот удивленно посмотрел на него:

– Да что ты! Ай да батька!

Андрюше стало немного обидно. Дениска похвалил не его за догадку, а отца. Но в следующий миг Андрюша уже возмущался собой. Он только догадался, а старый Денисюк придумал. Даже Степан не мог придумать, а Денисюк придумал! А если он, Андрюша, догадался, когда увидел, что под дно подкапываются, это значит, что и он когда-нибудь станет изобретателем… Только он больше никому не скажет о том, что догадался: пусть не подумают, что он хвастается…

Не подозревал тогда Андрюша, какую роль в его жизни сыграет эта догадка!

К вечеру, совсем измученные, Денисюк и два юных помощника пошли спать.

Андрюша даже не смог раздеться – он упал на кровать и мгновенно заснул.

И тотчас, как ему показалось, его кто-то стал будить. Андрюша думал, что это Дениска требует, чтобы он разделся, и решил ни за что не просыпаться. Но чьи-то сильные руки подняли его с кровати и поставили на пол.

Андрюша открыл глаза. За окнами, в лесу, было еще сумрачно. Чуть светало. Денисюк улыбался Андрюше.

– Пишлы! – скомандовал он.

Денисюк торопился прорыть траншею до двух часов дня, когда кончится на заводе первая смена и рабочие пойдут домой. Конечно, кое-кто завернет к школе. Старый такелажник считал себя артистом и готовил «представление».

Школьники тоже явились, и все с лопатами. Денисюк прикинул оставшийся объем работы и велел им делать из выкинутой снизу земли метровый вал вокруг всего бака, чтобы тот оказался как бы в земляной чаше.

К назначенному времени около школы собралось много народу. И как бы случайно туда заехал директор.

Все шептались, ничего не понимая. Близ окруженного земляным валом бака не было видно никаких подъемных приспособлений. Правда, одна лебедка была, но далеко в стороне. От нее к баку шел трос, которым Денисюк, приставив лестницу, еще в самом начале работы зацепил за имевшееся на самом верху бака ушко.

– Ну как, Архимед? – весело окликнул Денисюка генеральный. – Дай тебе точку опоры, и ты перевернешь мир?

– То можно, – в тон ему отозвался Денисюк. – Бак повернем, а мир еще в октябре семнадцатого повернули…

– Это верно, – согласился директор.

Выполняя приказание Денисюка, Андрюша с Дениской тянули от школы пожарный рукав. Собственно, тянул один только Андрюша; Дениска остался у пожарного крана.

Неожиданно громким басом Денисюк рявкнул:

– А ну, давай, хлопцы, давай, як на пожар!

Андрюша стал на земляной вал и направил из брандспойта струю воды вниз, в траншею.

– Что это он? Размыть канаву, что ли, хочет? – послышались голоса из толпы.

Дениска разматывал второй рукав.

Скоро канава стала наполняться сначала в две, а потом в четыре струи.

Денисюк скромненько отошел в сторону и принялся сворачивать козью ножку. Генеральный предложил ему сигарету, но тот отказался.

В толпе теперь начали понимать, что задумал старый Денисюк. Кто-то в восхищении цокал языком. Денисюк не оборачивался, только в узких глазах его играли огоньки.

Андрюша задыхался от гордости. В глубине души он гордился и самим собой. Он все-таки догадался!.. Может быть, он тоже станет изобретателем? Металл, конечно, тяжелее воды, но… Ведь это Архимед заметил, лежа в ванне, что тело в воде становится легче на столько, сколько весит вытесненная им вода. А если пустой бак погрузить в воду, так он вытеснит столько воды, что она куда больше будет весить, чем железо бака… Вот и получается, что железо можно сделать плавучим, если оно имеет форму бака, корабля или даже трубы, когда у нее концы закрыты…

Толпа гудела. Вода наполняла траншею, и огромный нефтяной бак всплывал, как судно в шлюзе. Он поднимался у всех на глазах, вырастая из-под земли.

Школьники кричали «ура!». Генеральный жал Денисюку руку. Андрюша сиял, а Дениска в общей суматохе закурил.

Бак поднимался вместе с уровнем воды в канаве. Как и всякое судно, он имел осадку, приблизительно около метра. Теперь становилось понятным, зачем сделан вокруг бака метровый вал. Земляная чаша нужна была для того, чтобы вода, наполнив ее, поднялась выше земли на метр и дно всплывшего бака оказалось вровень с землей, даже чуть выше. Вода немного просачивалась через земляные стенки чаши, но уровень ее неизменно повышался. Бак продолжал всплывать, он казался теперь непостижимо огромным. Ребята, глядя на него, запрокидывали головы.

Денисюк палкой определял, где находится дно бака, поднялось ли оно над землей.

– Добре! – крикнул он. – Гей, хлопцы, Дениска, Андрюшка! Дуй до лебедки! Натягай трос!

Дениска с Андрюшей стремглав кинулись к лебедке и стали крутить ручки. Трос натянулся. Бак поплыл в сторону лебедки. Толпа оживилась. Бак заметно двигался от одного края чаши к другому.

– Добре! – крикнул Денисюк.

Взяв лопату, он подошел к земляному валу там, где бак придвинулся к нему вплотную.

– Зараз наш бак на мель сядет, – пообещал он.

В толпе уже поняли, что он задумал. Несколько рабочих взяли у школьников лопаты, чтобы помочь Денисюку прорыть земляной вал. По мере того как они уменьшали толщину вала, вода просачивалась все сильнее и наконец хлынула из чаши потоком.

Бак стал оседать. Трос натянулся.

Краем бак стоял на твердой земле. Натянутый канат держал его за ушко на весу.

Вода вытекала из земляной чаши. Бак больше не плавал на воде.

Двое рабочих сменили ребят у лебедки. Денисюк командовал. Трос укорачивался, бак стал заметно накреняться, как бочка, когда ее наклоняют, чтобы опорожнить.

Толпа ревела. Добровольцы быстро раскидали часть земляного вала, на который валился теперь бак. Еще несколько минут, и под натяжением троса бак настолько накренился, что центр его тяжести прошел над ребром, которым бак опирался на землю, и бак сам собой опрокинулся, повалившись выпуклой стороной на землю.

Толпа с громкими криками кинулась к баку, и, толкая его, покатила прочь от школы, как гигантское колесо. Денисюк едва успел освободить трос, зацепленный за ушко.

Генеральный подошел к Денисюку:

– Велик заклад был?

– Да ни, невелик, – отозвался тот. – Нашла коса на камень. Инженерная коса на рабочий камень.

– С кем поспорил? – допытывался директор.

– Да тут с одним… – усмехнулся Денисюк.

Генеральный понял, что ничего от него не добьется.

– Каков заклад, не знаю, – сказал он, – а премию от себя назначу.

– То добре! – расплылся Денисюк.

Толпа, откатив бак, вернулась. Решили качать Денисюка.

Под громкие крики его стали подбрасывать высоко в воздух. Он взлетал, и руки его нелепо болтались, словно принадлежали не ему. Когда Денисюка опустили, генеральный усадил его в «Волгу» и торжественно повез на край города, где жил старый такелажник. Уезжая, директор распорядился прислать к школе помпу, чтобы откачать воду из ямы, оставшейся от бака. Потом бульдозер засыплет ее землей. Здесь будет спортплощадка.

Андрюша и Дениска пошли к пруду. Вода в нем была еще ледяная, но они все-таки выкупались.

Андрюша лег под скалой на солнцепеке. От пруда пахло рыбой, из леса несло смолой. Закрытые веки казались прозрачными, по лицу расплывалось ласковее тепло, все тело приятно болело. Надвигался сон, глубокий, мягкий, теплый…

Говорят, что после усталости снов не видишь. Андрюша не мог бы сказать, что видел сон. Это не был сон с видениями и событиями. Может быть, это мысль продолжала работать и во сне… Он видел бак почти наяву или думал о нем… Но плавучий бак почему-то походил на знакомую ему с зимних дней трубу, которая тянется в глубине пруда и напоминает туннель, если в нее забраться…

Андрюша проснулся отдохнувшим и, главное, с таким чувством, будто он сделал какое-то важное открытие. Он сел и оглянулся. Солнце садилось, и тень от горы протянулась до половины пруда. Казалось, что в пруду две воды: одна – темная, другая – светлая.

Рядом, раскинув руки, спал Дениска, крупный для своих лет парень, с квадратным лицом и светлыми, коротко остриженными волосами.

Андрюша задумался. «А что, если это вовсе не пруд, а море?.. А на другом, темном берегу – Америка! Американцы ведь интересные люди. Вот если бы еще они не грозились ядерными ракетами! Построить бы мост на ту сторону пруда… К американцам, что ли? А вот здорово было бы, если бы к ним взаправду мост можно было построить! Надо инженером стать… и научиться изобретать, как Степан и Денисюк… Денисюк сначала был матросом, плавал по морям. Значит, и мне тоже надо стать матросом, поплавать по морям… И потом учиться на инженера!..»

Андрюша окончательно проснулся, вскочил, расправил плечи, глубоко вдохнул воздух. Хотелось крикнуть во всю силу легких, хотелось сделать что-нибудь необыкновенное, сдвинуть эту скалу, что ли!.. Хотелось жить, что-то придумывать, открывать!.. Новая сила рвалась из него, и он крикнул звонко, весело, задорно, крикнул, чтобы услышали его на том берегу, чтобы отозвался его голос в горах.

И эхо ответило ему сотнями голосов, ликующим гулом гор.

Андрюша, пораженный, взволнованный, слушал разбуженные им раскаты.

КНИГА ПЕРВАЯ. МОСТЫ ВМЕСТО БОМБ

Налево пойдешь -

врагов там найдешь,

Направо пойдешь -

в воине пропадешь.

Иди мирно по мосту.

Совет мудреца

Часть первая. ПРИЗЕМЛЕНИЕ МЕЧТЫ

Не тот – фантаст,

кто увлечен

фантазией,

А тот – фантаст,

кто увлечет

фантазией!

Глава первая. ДВЕ ТАЙНЫ

Не было большего горя на свете, чем у Ани Седых.

Едва перешла она в десятый класс, как потеряла самое дорогое, самое близкое существо, горячо любимую маму.

Все произошло так неожиданно. Милая, заботливая, хлопотливая мама, всегда так прихорашивавшаяся перед зеркалом прежде, чем идти в школу, терпеливо-спокойная, никогда не сердившаяся, ласковая мама весной вдруг слегла, когда муж ее, знаменитый полярный капитан Иван Семенович Седых готовился к навигации. Пришлось ему отложить свой отлет в Архангельск.

У мамы оказался рак! Ей ничего не сказали, знали об этом только Иван Семенович да Аня, которой отец нашел нужным сказать об их несчастье.

Аня никогда не думала, что эта страшная болезнь может развиваться с такой непостижимой быстротой. И в те дни, когда Аня всю себя отдавала уходу за мамой, хоть и переходила из девятого класса в десятой, мамы не стало.

Иван Семенович, как никто другой, понимал состояние дочери. Огромный, обычно шутливо-грубоватый, шумный, он стал тихим, удрученным, неумело заботливым, видя страдания девочки. На кладбище, стоя рядом с подругой жены, директором школы, где и жена работала, и Аня училась, он, перекинувшись с директрисой словами и получив ее одобрение, принял решение взять Аню с собой в полярный рейс на корабле «Дежнев». Новые впечатления от плавания излечат бедняжку, маму все равно не вернуть, а жить надо.

Так и получилось, что в капитанской каюте, вернее в салоне, примыкавшем к ней, оказалась Аня, дочь капитана Седых.

В былое время пройти кораблю за одну навигацию по всему Северному морскому пути считалось редкой удачей. Но после сооружения ледяного мола в полярных морях и подогрева остывшего течения Гольфстрим в Карском море термоядерной установкой «Подводное солнце» «Дежнев» несколько раз прошел отгороженную от полярных льдов незамерзающую полынью из конца в конец вдоль сибирских берегов, трижды побывал и на острове Диксон, в бухте Тихой, и на Чукотке, и на многих полярных станциях.

Повидала Аня Север с его незаходящим солнцем, а потом удивительными, неисчезающими нежными ночными зорями, ледяными полями, сдерживаемыми тоже ледяной, но искусственной стеной, поднимающейся над уровнем воды с самого дна; познакомилась с полярниками, людьми особого склада, вселяющими бодрость и веру в жизнь, готовыми к преодолению любых трудностей, кому ни бури, ни морозы нипочем.

Настоящие льды повстречал «Дежнев» в Чукотском море, где мол достраивался, и в Беринговом проливе, в конце арктического своего плавания. Здесь Аня увидела Арктику, какой она была до начала постройки «Мола Северного».

Девушка стояла на палубе, тоненькая, несмотря на меховую свою одежду с капюшоном, скрывавшим ее толстые светлые косы, и куталась в еще мамин длинный красный шарф.

Море было суровым, холодным, с появившимися откуда-то льдинами. С буйной яростью налетали вдруг молниеносные метели (снежные заряды). Издали они казались серыми наклонными столбами, скользящими по морю. Все вокруг в эти мгновения наполнялось крутящимся снегом, скрывалось в белой мгле. А когда снова появлялся свет, то Аня могла разглядеть, как удирают от корабля перепуганные медведица с медвежонком. Грязновато-белые, они, забавно вскидывая задами, были одновременно и неуклюжи и ловки. Они мчались по льду как серны, а бултыхнувшись в воду, плыли как дeльфины.

По-иному вели себя тюлени на льдинах, ленивые, безразличные к корабельным гудкам. Где-то здесь неподалеку должны встречаться моржи и котики, живущие невероятно большими стадами, но Аня их не видела.

Естественно, что ей хотелось делиться с кем-нибудь своими впечатлениями. С папой об этом не поговоришь, слишком ему все это знакомо. Другое дело – молоденький матросик Андрюша Корнев, решивший после школы изучить Арктику, и он точно так же, как и Аня, радовался всему, что видел.

Они сблизились с ним за время плавания. И вот теперь, когда «Дежнев» вошел в Берингов пролив, Андрей оказался рядом с Аней. Оба долго и молча смотрели на серый горизонт. И матрос сказал:

– А там, совсем близко – Америка. В хорошую погоду, говорят, можно берег угадать.

– Холодно, – поежилась Аня.

Он накинул ей на плечи свою матросскую куртку и не позволил снять.

– Вот таким же вроде холодом и разделены мы с Америкой, – глубокомысленно произнес Андрей.

– Руки замерзли, – отозвалась Аня, не слишком вникнув в смысл сказанного.

– Это потому, что за металлические реллинги держалась.

Он снял ее перчатку и стал дыханием отогревать ей пальцы.

– Какие тонкие, – заметил он, перебирая их.

– Уже согрелись, – смутилась Аня, осторожно высвобождая руку.

– Да я на них надышаться не могу, – признался Андрюша.

Ане даже стало жарко и вместе с тем радостно на душе. Она улыбнулась и дала согреть другую руку. И казалось ей, что нет никакого холода в мире, и всюду так же тепло и радостно, и всем должно быть так же хорошо, как ей сейчас. А он сказал:

– Мне нужно открыть тебе одну самую важную для меня тайну.

Аня невольно задержала дыхание. Она знала, знала какую тайну он откроет ей!

Но ошиблась. Тайну, о которой она догадывалась, он ей не открыл, а рассказал совсем о другом, самом для него главном (конечно, после того, в чем пока не решился признаться!).

Аня слушала, впитывая каждое слово. Теперь эта тайна стала их общей, спаяла их. И по тому, какой близкой и важной показалась Ане заветная Андрюшина мечта, она поняла, как дорог ей и сам мечтатель!

И потом во время частых встреч на юте они только и говорили, что о заветном замысле Андрея. А о самом для них важном и волнующем не сказали ни слова.

Навигация для «Дежнева» закончилась поздно. Во Владивосток прибыли уже осенью, в школу Аня безнадежно опаздывала. Она думала, что полетит в Москву вместе с папой, но вышло иначе. Отец получил приказ после необходимого ремонта корабля во Владивостоке вести его через Индийский океан, Суэцкий канал, Средиземное море в Черное, в Николаев, чтобы там, на судостроительном заводе поставить «Дежнева» на капитальный ремонт. А потом прибыть в Москву для получения важного назначения.

Аня пришла в ужас от мысли, что вернется в пустую московскую квартиру одна. И, сама не отдавая себе в том отчета, не меньше страшилась и расставания с Андрюшей. И тогда с чисто женским умением повела Аня атаку на отца. Лаской, слезами, рассудительной логикой доказывала она, что должна не возвращаться в школу, а плыть и дальше с ним; к экзаменам же на аттестат зрелости, чтобы сдать их экстерном, подготовиться в пути. Нужно только послать сейчас телеграмму директору школы. Та все поймет и позволит!

Иван Семенович был крут с подчиненными, имел прозвище «Седого медведя», но у дочери был в подчинении, перечить ей не мог, подкрепив к тому же ее женскую логику своей, мужской: «Пусть девочка посмотрит мир: Калькутту, Суэц, Стамбул. Когда-то ей еще удастся повидать все это! А экзамены, что ж, она к ним подготовится, умом не обижена!»

Все эти аргументы говорили в пользу сумасбродной Аниной идеи, но была еще одна невысказанная, но едва ли не самая важная причина – не расставаться с Андрюшей.

Об этом умудренный жизнью Иван Семенович даже и не догадывался, исполняя желание дочери.

Ремонт во Владивостоке затянулся. Старенький был корабль «Дежнев», и непросто оказалось подготовить его для кругосветного путешествия, чтобы дотянул он до заводских доков в Николаеве.

И все это время было счастливейшим для Ани с Андреем.

Они скитались по Владивостоку, плавали в бухте Золотой Рог на шлюпке, ходили в тайгу за орехами и не расставались.

Теперь даже Иван Семенович Седых это заметил, хмыкнул себе в усы, решил, что поможет дружба эта затянуться ране, от потери горькой оправиться, и ничего не сказал.

Плавание по Тихому и Индийскому океанам прошло без особых событий. Только водный простор был иным, изменчивым: то синим, то свинцовым, то гладким, то свирепо вздыбленным.

В Калькутте, несмотря на зимний месяц, стояла жара.

Пестро одетые прохожие ходили медленно, словно спешить им некуда. Мужчины кто в европейском костюме, кто в белых штанах и многие с чалмой, но не в виде обмотанной вокруг головы белой материи, как у мусульман, побывавших в Мекке, а в форме своеобразного головного убора, распадающегося на два потока, обрамляющих лоб, сходясь на его вершине, где часто виднелось украшение. Женщины, кроме едущих в автомобилях леди, одетых по преходящей европейской моде, носили преимущественно национальное сари. Десять метров цветной материи с тысячелетним искусством и отточенным вкусом так драпировали фигуру, что оттеняли ее женственность, с картинно накинутым на голое плечо концом цветной полосы. Все это вместе с гордым видом индийских красавиц с пятнышком между бровями тонко подметила Аня, обратив на это внимание Андрюши. Он же наблюдал контрасты города: пестроту прилично одетых пешеходов и сидящих на раскаленных панелях жалких нищих в рубищах, изможденных, худых, голодных.

Великая страна набирала силы, но не избавилась еще от наследия колониализма и предрассудков прошлого. Не изжиты были еще касты, в том числе «неприкасаемых», считавшихся кое-кем полулюдьми, хотя конституция сделала их равными со всеми, и среди хорошо одетых пешеходов были прохожие и из их числа.

Советских моряков, да и Аню с Андреем, на улицах индийцы встречали дружелюбно.

Потом – снова Индийский океан. Африканские берега, Красное море с удивительными, видными на дне красноватыми водорослями, из-за которых море получило свое название. Наконец, Суэцкий канал. Совсем узкий.

Аня воображала, что по одну его сторону Африка, а по другую Азия. Об этом можно было бы поспорить, но ей так хотелось почувствовать себя между двумя континентами!

Суэцкий канал с его шлюзами, автомобильной дорогой вдоль него и другими дорогами, уходившими и в Африку и в Азию, показался Ане очень тесным. Корабли с трудом могли в нем разминуться. А в одном месте Андрей показал ей торчащие из воды мачты. Оказывается, здесь были до сих пор еще не поднятые суда, затопленные во время захвата канала израильтянами, едва не дошедшими до Каира. Здесь разгорелись тогда горячие бои.

Шумный, знойный и пыльный Суэц был переполнен разноязычной толпой: англичане и шведы, американцы и африканцы, французы, греки, наконец, арабы из всех стран арабского мира, включая Египет. Не встречалось собственно египтян, потомков древних феллахов, которые, живя и ныне на берегах Нила, сохранили былой язык фараонов и строителей пирамид. Теперь египтянами считаются арабы, захватившие страну тысячу лет назад.

После Суэца – Средиземное море.

Оно показалось Ане особым, не похожим ни на полярные моря, ни на пройденные океаны. Ленивое, тихое, спокойное, с отраженным поистине летним (в зимние месяцы!) небом.

Здесь, в Средиземном море, у Ани и состоялся столь важный для всей ее жизни разговор с отцом.

Они стояли рядом на капитанском мостике. Седых строго следил, чтобы штурман и рулевой точно держали заданный курс, имея на это особо веские причины. Аня не знала о них, у нее были свои важные причины.

– Ну что, тростиночка? О чем поведать хочешь? Или я не догадался?

– Папка, милый, ты всегда все знаешь, но боюсь, что сейчас ошибаешься.

– Или не хотела поговорить?

– Нет, здесь ты прав. Но вот о чем, не догадаешься!

– Будто не знаю. Насмотрелся за время пути на одну парочку.

– Ах нет, папка! Совсем не то!

– Иль не об Андрюшке Корневе речь пойдет?

– О нем. Ты опять прав.

– Я же говорил.

И Аня стала вполголоса рассказывать о том, как Андрюша раскрыл ей в Беринговом проливе, когда они проходили мимо Америки, свой сокровенный замысел, которым пока не делился ни с кем, кроме Ани. И вот теперь, сам не решаясь поговорить с Иваном Семеновичем, просил Аню открыть отцу их тайну.

Иван Семенович, выслушав дочь, присвистнул.

– Вот удружили! – пробасил он. – Нашли консультанта. С американцами дружить захотели. А ты хоть знаешь, какова она, современная Америка? Обо всем вы слышали, читали, а не понимали! Думаете, «бенди-бренди, джинсы-джимсы»? Нет!

– В Америке не была. А ты бывал, их встречал. Ты все знаешь, потому мы с Андрюшей решили все тебе рассказать.

– Тогда мне придется повторить вам, как оно есть на самом деле. Вот мы по Средиземному морю плывем, и я «в оба» за курсом слежу. Почему, думаешь?

– Ну, из-за тех, кто на корабле.

– А еще больше из-за американцев! Мало того, что они ядерные вооружения наращивают и любые переговоры об их сокращении срывали – лишь бы в Европу свои ракеты с ядерными боеголовками сунуть. Их монополии страсть как любят свой нос совать в чужие страны. Всех себе подчиненными, купленными или припугнутыми считают. Так даже древние римляне, захватив весь прилегающий к этому Средиземному морю мир, не решались делать. А эти современные, просвещенные, «свободолюбивые», всей своей ягуарной тяжестью на островок в ближнем их море, как на маленькую зверюшку в сельве навалились и растерзали. Да еще и облизываются, уверяют, что «целый народ освободили». А по правде, так за колючую проволоку концлагеря, в который остров превратили, согнали. Да чего там! Будто газет не читала, радио молчало?

– При чем же здесь курс корабля?

– Вот и приходится, дочка, ухо востро держать. Эти нахальные янки тут поблизости «мир насаждают».

– Да разве миротворческие цели у них могут быть?

– Все знают: Израйль под их крылышком на Ливан напал, чужую страну захватил, всех неугодных – за колючую проволоку в концлагеря. По нацистскому рецепту, по какому немало людей при Гитлере погибли. А теперь в такие же концлагеря для арабов. И только за то, что они арабы! Американцы переговоры там затеяли и сами в них как посредники участвовали, а в лагерях для беженцев из Палестины – резня, тысячи убитых женщин, стариков, детей.

– Так ведь не американцы же!

– Как же! Они даже возмущались, слезы лили, а сами потихоньку Израйль по головке гладили. А потом…

– Что потом?

– Еще полтора года назад во главе с американцами высадились в Ливане натовские миротворческие силы.

– Чтобы не было междоусобной войны.

– И началась там другая «миротворческая», «в одни ворота».

– Почему «в одни ворота»? Что за футбольный язык?

– Да потому, что в эти минуты, когда мы мимо плывем под советским флагом, корабли шестого американского флота подошли к ливанской столице и расстреливают ее из артиллерийских орудий. Вот тебе и миротворцы!

– Какой ужас! По радио слушаешь, не чувствуешь, что это рядом!

– Кстати, о футбольном языке. Адмирал с линкора «Нью Джерси» хвастал, что один снаряд, выпущенный с его корабля, оставит воронку размером с футбольное поле. Видишь, какие «миротворческие футболисты»! Но беда в том, что кратеры с футбольное поле образуются не на спортивных площадках, а в густо населенных жилых кварталах города и прилегающих к нему деревнях. И мирные жители превращаются в угольки. И некоторое время даже светятся в темноте. Вот какие «пальмовые веточки»!

– Но как это возможно? Как на это весь мир смотрит?

– Невозможно, но происходит, потому что твои янки во всем мире считают себя и полицейскими и хозяевами.

– Почему мои! – возмутилась Аня. – Никакие не мои! Я просто не понимаю.

– А они понимают, что им стрелять безответно по городу сподручно с кораблей. Свой «военный бизнес» предпочитают делать с комфортом. А дома у себя войны сто лет не нюхали, только богатели от нее твои американцы.

– Капиталисты и рабочие – не одно и то же. Зачем ты так?

– Хочу пронять тебя, а ты своего Андрюху проймешь. Так почему я так строго за курсом слежу? Да потому, что эти «джинсы-джимсы», чтобы им, их «кровавому миротворчеству», никто не помешал, объявили зону вокруг своего флота особой и всякий появившийся в ней корабль или самолет – вражеским.

– Как так вражеским? Войны нет и формальных врагов у Америки быть не может!

– Не может. Верно! Сенат американский войны не объявлял. Но «миротворческими делами» с уничтожением во имя их мирных жителей заниматься не возбраняется, как видим. Для этого твоим американцам санкции сената не требуется. Зачем война, если воевать можно и без ее объявления? Напал во имя непрошеной «свободы» на чужой народ. Напал «во имя мира» на чужую землю. Впрочем, не «нападать с помощью оружия», а, по терминологии того адмирала, «играть в футбол в одни ворота». Безнаказанно притом и без свидетелей в виде нежелательных кораблей или самолетов в зоне. Вот и я не имею права командой рисковать, под их миротворческий прицел попасть. Приходится за курсом следить, чтобы в «преступную мирную зону» ненароком не попасть.

– Это ужасно, что ты рассказал. А я знала, как «не знала»!

– А ты говоришь: американцы!

– Не все же такие!

– Не все, но дающие приказ и делающие бизнес на войне – таковы! Им кровь с рук не отмывать. Она где-то там на суше проливается. Даже в бинокль не видно. У них дело техническое, подал снаряд в казенную часть, нажал спуск, от грохота ухмыльнулся, и опять заряжай. В день по полтысячи выпускают. Производительность труда, как у Форда! Да ты прислушайся. До нас грохот канонады докатывается.

– Я думала, где-то там гроза.

– Не гроза, а угроза, и не тайная, а явная. Так что пусть лучше ваша «американская тайна», которую твой Андрюха выдумал, тайной останется.

На капитанский мостик по крутому трапу взлетел взволнованный радист в распахнутом кителе, Анин знакомый, молодой паренек, рыжеватый, кудрявый, радиолюбительством увлекался:

– Иван Семенович, товарищ капитан! Торговый теплоход торпедирован. Недавно в Гданьске в судоверфях на воду спущен. Шел из Триполи и из «проклятой зоны» выйти не успел.

Иван Семенович преобразился, выпрямился, усы дыбом:

– Координаты?

– В ста милях отсюда. На юго-юго-восток.

– Курс зюйд-ост-ост! – крикнул капитан вахтенному в рулевой рубке.

Аня широко открытыми глазами смотрела на отца.

– Разложить на палубе советский флаг, чтобы с воздуха видно было! – громовым голосом командовал он. – Полундра!

«Дежнев» застал «Фредерика Шопена» еще на поверхности. Вернее, только его высоко поднятую корму со свежевыкрашенным на верфи рулем и поблескивающим на солнце, словно отполированным винтом. Очевидно, в трюме скопился воздух и не давал кораблю затонуть окончательно.

– Эй, на юте, на баке! Готовить шлюпки! – гремел бас капитана. – Геть с мостика, – последнее относилось к дочери.

Аня ни жива ни мертва скатилась по трапу на палубу. Там она, притаившись за переборкой, наблюдала, как матросы снимают с шлюпок брезенты, бросают на скамейки пробковые пояса и спасательные круги.

Андрей старательно греб в паре со своим корабельным другом Васей. Аня смотрела им вслед. Ее в шлюпку не взяли, как она ни просилась.

Для того чтобы рассмотреть торчащую из воды корму, Андрею приходилось оборачиваться через плечо; Аню же он видел все время. Она перегнулась через реллинги и всматривалась в море.

Волны были округлыми и казались небольшими. Однако черные точки – головы людей, держащихся на воде – заметно поднимались и опускались. Шлюпки тоже то взлетали, становясь силуэтами на эмали неба, то проваливались, полуприкрытые валом.

Советские моряки на передних шлюпках подбирали из воды людей.

Шлюпка Андрея шла одной из последних. Но даже с нее различить Аню было нельзя: «Дежнев» развернулся. Зато на торчавшей из воды корме тонущего судна Андрей увидел одинокую фигуру. «Неужели капитан с погибшего корабля?»

– Люди под правым бортом! – крикнул рулевой.

Андрей – он сидел на левом борту – вытянул шею.

– Сушить весла! – послышалась команда.

Андрей видел, как с поднятого Васиного весла капает вода. А за этим веслом, то поднимаясь, то опускаясь, по пояс высовывались из воды два человека. Они все время были на одном расстоянии один от другого, будто сидели на разных концах бревна.

С шлюпки бросили пробковые пояса.

Андрей совсем близко от себя увидел слипшиеся волосы и ястребиный профиль человека, поднявшего из воды руку.

– Зачем пробками швыряешься? – с сильным кавказским акцентом крикнул пловец. – Веревку бросай! Давай скорей веревку!

Вася встал и бросил линь. Человек поймал его на лету и опустился в воду по плечи. Около него тотчас всплыла длинная труба, на которой он, очевидно, сидел верхом. На противоположном ее конце все еще держался другой человек. Ему бросил линь Андрей.

Через минуту обоих спасенных втащили в шлюпку.

– Трубу жалко бросать! – говорил, поблескивая антрацитовыми глазами, кавказец. – Замечательная труба оказалась, хорошо плавает, герметическая… Прямо не труба, а символ взаимовыгоды: обоим оказалась полезной – и советскому человеку и американцу. Пожалуйста, знакомься. Мистер Герберт Кандербль. Мы с ним в воде познакомились. Это инженер. Застрял в Триполи перед самым американским вмешательством. Решил выбраться на торговом пароходе… А я – Сурен Авакян. Тоже инженер, только советский… Хочешь мой мокрый заграничный паспорт? Эх, какую хорошую электростанцию бомбы погубили!.. Ай-яй-яй!.. Как в Ираке!..

Американец спокойно стоял в шлюпке, скрестив руки на груди. Андрею бросилась в глаза развитая челюсть его неестественно длинного лица.

– Ссеньк-ю! – кивнул он Андрею.

Андрей понял, что американец благодарит его. Но мистер Кандербль не ограничился благодарностью: он снял с пальца перстень с крупным бриллиантом и протянул его советскому матросу. Андрей растерянно замотал головой. Американец быстро и неразборчиво заговорил.

– Слушай, это совсем не простое кольцо, – переводил Авакян. – Понимаешь, искусственный алмаз. Говорит, сам сделал.

И все же Андрей не решился взять. Он почему-то вспомнил потопленный американцами корабль. А этот, высокий, с крупной челюстью, чувствовал себя здесь как на прогулке, хлопал матросов по спинам и все время говорил:

– О'кэй!

Из воды вытащили двух перепуганных до бесчувствия женщин.

– Братишки! Опять заходит, гад! Гляньте! – крикнул Вася.

Американец оглянулся, но не туда, куда указывал матрос, а на него самого. Такой уж был дивный голос у Васи. А если бы американец слышал, как Вася поет! Какой баритон!..

Над водой, совсем низко, летел невесть откуда взявшийся самолет с треугольными, примыкающими к корпусу крыльями, тяжеловатый с виду, но… Он стрелял из пулеметов по шлюпкам.

Андрей с Васей переглянулись, не веря глазам.

Авакян крикнул:

– Ложись! – и потащил книзу американца. – Ваши объявили, что все мы в этой зоне считаемся врагами! Ва!

Рухнул с неба обвал. Грохочущие звуки падали на хрупкую шлюпку, как раздробленные утесы…

Вскоре рев реактивных двигателей смолк вдали.

Матросы и пассажиры шлюпки поднимали головы, провожая взглядом удаляющийся самолет. Не сделает ли он еще заход?

Не поднялись только Вася с Андреем. Оба лежали окровавленные, привалившись к разным бортам.

– Ай-яй-яй!.. Какое дело! – сокрушенно щелкал языком Авакян.

Американец достал из кармана промокший, но безукоризненно чистый платок, решив, видимо, сделать Андрею перевязку.

– Мертвый ведь, – сказал один из матросов.

До американца дошел не столько смысл, сколько тон сказанного. Он резко повернулся и покачал головой. Тут его взгляд остановился на одном из спасенных, которого, очевидно, имел в виду матрос. Человек лежал лицом книзу. Его черные жесткие волосы слиплись от крови. Американец повернулся к Андрею.

Шлюпка подходила к «Дежневу». Сверху спустили не веревочный штормтрап, а парадный – лестницу со ступеньками и перилами, – чтобы удобнее было поднять раненых.

Кандербль сам взял на руки советского матроса, на окровавленный мизинец которого он все-таки надел свой перстень с искусственным алмазом. Авакян старался помочь ему нести Андрея, но только мешал.

Испуганная, бледная Аня тщетно вглядывалась в лица моряков, пытаясь отыскать Андрея. И вдруг она увидела его, окровавленного, на руках у незнакомого человека с нерусским длинным лицом. Глаза ее наполнились слезами. Она пошла впереди Кандербля, указывая дорогу в лазарет…

Южное ленивое море катило округлые валы – отзвук не утихшего где-то шторма.

Воздух в трюме торпедированного корабля, видимо, нашел выход, и подсохшая корма его теперь быстро погружалась. Скоро она скрылась под водой.

Через все море к солнцу пролегла золотисто-чешуйчатая дорожка.

Глава вторая. ПОСЛЕДНЯЯ ИСКРА

Андрея и Васю, состояние которых казалось безнадежным, поместили в отдельную каюту – корабельный «изолятор».

Две узкие койки, тяжелая металлическая дверь, чуть наклоненная стенка с круглым иллюминатором, запах моря, свежей масляной краски и лекарств… И рядом – тихая, скорбная Аня, добровольная сиделка.

Андрей первое время все беспокоился о Васе, слыша, как хрипело и клокотало у него в простреленном горле. Повернуться, посмотреть на друга Андрей не мог – перебит был позвоночник…

Андрей все понимал. Он знал, что Вася умирает. Все знал и о себе… Это у монголов была такая жестокая казнь: человеку переламывали хребет и бросали его. Он долго и мучительно умирал. К нему могли прийти друзья и родные. Они лишь рыдали над ним, но не могли спасти…

Аня не уходила даже ночью. Андрей через полуоткрытые веки наблюдал за ней. Милый, бесконечно дорогой профиль… А кончик косы, выбившийся из-под белой косынки и попавший ей в руки, совсем промок. Верно, она думает, что им незаметнее, чем платком, вытирать уголки глаз.

Умирающий в какой-то момент становится мудрее окружающих. Врачи с ученым видом еще выписывают рецепты, медсестры старательно делают уже ненужные уколы, сиделка то поправит подушку, то сбегает за льдом или лекарством… а умирающий понимает все…

Андрей смотрел на Аню долгим, пристальным взглядом. Он словно старался запомнить ее, уходя…

Андрей понимал все. Он познавал предсмертную мудрость, он уже почти мог отдалиться от мира, спокойно созерцать его со стороны. Но вдруг, затмевая все – и боль, и отчаяние, и мудрость старца, – откуда-то из глубины накатывалась на него неистовая жажда жизни. Жить, жить! Во что бы то ни стало жить! Вот она, Аня, близкая, нежная!.. В ней – светлая жизнь с надеждами, мечтами… Ведь они мечтали совершить что-то необыкновенное… И неужели теперь ничего не будет сделано? Ничего не останется?.. Стены каюты сдвинутся еще теснее… совсем сдавят… потолок опустится к самым глазам… а глаза закроются… И Андрей усилием воля приоткрывал веки, видел дорогой профиль, пушок на щеке, видел жизнь и не хотел, не мог отказаться от нее…

Полный черных провалов и ярких пятен, надвигался бред. Последние впечатления, обрывки сцен, неясные мысли и образы странно перемешивались в обожженном жаром мозгу…

Напрасно Аня то и дело поправляла мешочек со льдом у Андрея на лбу. Мозг его пылал, губы запеклись. Аня наклонялась к ним, улавливая едва слышные слова. Но что она могла понять в мгновенных вспышках затуманенного сознания!

Андрей шептал. Аня почему-то старалась запомнить, что он шептал. Запомнить она еще могла, но понять…

– Холод… холод… – повторял он, и Аня прикрывала его тремя одеялами, хотя озноба у него не было. – Холод между континентами, – продолжал он, и Аня вспоминала их разговор об Америке. И вдруг он явственно произнес: – Америка… – Потом он, должно быть, переживал последнюю драму в море. Он твердил: – Бак, плавающий бак… нет, плавающая труба… длинная, очень длинная труба… На одном конце советский человек, на другом – американец… Труба – как туннель…

Он впадал в забытье, замолкал на час, потом начинал метаться и опять бредил плавающей трубой. И вдруг вспомнил самолет.

– Обгоняет звук… Вот это скорость! – отчетливо говорил он с закрытыми глазами. – И это в воздухе… А воздуха нет… Дышать нечем… (Аня дрожащей рукой тянулась к кислородной подушке, а он отталкивал шланг.) Не будет сопротивления воздуха, – неожиданно говорил он. – Из трубы ведь можно воздух удалить… Тогда скорость еще больше…

И Андрей обжигающей рукой сжимал занемевшие Анины пальцы и все шептал, шептал:

– Не нужно холода… ведь на обоих концах трубы были люди… Кольцо хотел подарить… А труба была под водой… И пусть будет под водой… как в пруду… не помешает кораблям, льдам… ничему не помешает!.. Будет длинная, длинная… На одном конце Америка, на другом – Советский Союз…

Аня понимала, что он снова поверял ей тайну, как недавно в Беринговом проливе, вновь рассказывал о своей идее, подтвержденной, как ему казалось, недавней трагедией – подводная плавающая труба-туннель между континентами.

Бедняжка! Можно ли его разочаровывать в такую минуту?

В воспаленном мозгу Андрея проходила титаническая работа: воспоминания детства, впечатления дня и думы о будущем – все это смешалось, взаимодействуя, как в неведомой химической реакции, слилось, подтверждая что-то новое, никогда не существовавшее…

Во всякой болезни кризис наступает, кризис проходит. А после кризиса…

Аня поняла, что кризис у Андрея миновал. Он больше не бредил, был в полном сознании, но каким-то отсутствующим взглядом смотрел в угол каюты и ничем не интересовался. Его новое состояние было еще ужаснее бреда.

Вася умер.

Аня накрыла его с головой простыней. Он лежал на койке, утонув в матрасе, какой-то странно плоский.

Аня боялась мертвеца, но еще больше она боялась оставить с ним Андрюшу. И, дрожа от ужаса, она продолжала сидеть, не шла к врачу…

Андрей не мог не знать, что Васи не стало: не хлюпало больше в Васином горле. Часы на Аниной руке тикали, но не заглушали ударов ее сердца.

Андрей, конечно, все знал о Васе…

Но его теперь ничто не интересовало. Его уже не было с Аней.

Она наконец поняла это и решилась на самое последнее, жестокое средство… Она хотела хоть чем-нибудь воздействовать на Андрея, хоть на миг возбудить в нем интерес к действительности.

– Ведь Вася умер…

Андрей не отвечал, равнодушный, спокойный.

Аня наклонилась к нему близко, словно не веря своим глазам, и повторила:

– Ты слышишь? Васи нет… умер он… Неужели же ты…

– Знаю, – только и сказал Андрей.

Это произнес уже не Андрей. Это сказал кто-то другой, чужой, далекий. Аня не выдержала и в слезах выбежала из каюты. Она долго рыдала на груди у судового врача Елены Антоновны Барулиной.

Васю унесли. Андрей безучастно наблюдал, как возились два знакомых ему матроса, как болталась у Васи худая татуированная рука, когда его неловко вытаскивали в коридор, чтобы там положить на носилки.

Васину койку откинули к стене. В каюте стало просторно и пусто.

Пересилив себя, Аня вернулась к Андрею и снова не узнала его. Она решила быть около него до конца.

…Два дня Андрей молчал, ни разу не позвал Аню.

Аня не понимала, откуда у нее берутся силы. Она боялась уснуть, пропустить малейшее Андрюшино движение.

На третий день после смерти Васи, когда Аня дремала на своей табуретке, Андрей вдруг позвал ее:

– Аня!

Девушка подумала, что ей послышалось, но на всякий случаи нагнулась к больному:

– Андрюша, милый, ты звал меня?

Андрей помолчал, потом сказал:

– Да нет… уже не надо.

– Почему? Ну скажи, что ты хотел…

Андрей молчал.

– Что-нибудь важное?

Умирающий кивнул.

Аня стала на колени, наклонилась, ощущая виском худую щеку Андрея:

– Говори.

– Понимаешь, я теперь не о себе… не о нас… я о других думаю…

Ане было больно это слышать, но, нежно припав к Андрею, она боялась шевельнуться. И, верно, что-то живительное было в ее женском прикосновении. Андрей заговорил более связно:

– Особенно теперь жаль уходить, Аня. Я ведь такое придумал…

– О чем ты? О нашей тайне? Ну скажи! Об Америке? О плавающей трубе? – с чисто женской находчивостью стала выпытывать Аня.

– Разве ты уже знаешь? – как будто удивился он.

– Ты же сам мне рассказал в Беринговом проливе. Говорил про холод между нами и Америкой.

– Разве? – слабо прошептал Андрей, силясь что-то вспомнить.

– Ты еще хотел, чтобы я попросила совета у папы! – вдохновенно продолжала Аня.

– Да?

– Ну конечно! Папа очень серьезно к этому отнесся. Сказал, что это будущее человечества и выход из современного тяжелого для всех тупика.

Аня выдумывала, но чутьем, не рассудком, знала, что только так могла сейчас говорить тяжело больному Андрюше, только так могла вернуть ему интерес к жизни!

– Ты слышишь, Андрюша, милый! – тормошила она его.

И в Андрее произошла перемена, голос его окреп. Аня уже слышала его, не наклоняясь. Он говорил размеренно, словно рассуждая с самим собой:

– У людей нет иного выхода. Только выбор между двумя путями: или общей гибелью всего живого или… наведение мостов. Кто это сказал или я сам придумал? «Чтобы пропасти пропасть – Мост накроет злобы пасть».

– Это ты сам, сам придумал, Андрюша, – уверяла Аня, чувствуя, как у нее холодеют пальцы. Только умирающий юноша мог заговорить словами мудреца, даже поэта!

И вдруг, словно от поднесенного факела, у Ани возникла ее собственная идея. Как в фокусе, собрались ее непрестанные мысли о спасении Андрея и зажглись ярким, новым светом.

– Ты… ты… будешь жить! Ты сильный, – говорила она, сжимая его худые руки, – ты должен осуществить свой замысел!

– Кто-нибудь другой… Ведь надо много продумать.

– Нет! Не другой! Только ты! Ты можешь разработать все, ты будешь это делать! Сейчас же… вот здесь…

– Ну что ты! В постели?

– Ну конечно же!

И снова Аня рыдала на груди у Елены Антоновны.

– Девочка ты моя! – гладила ее русые волосы Барулина, милая, грузная женщина. – Ну как же я могу такое разрешить? Умирающему – и вдруг работать!…

– Вы ничего не понимаете, Елена Антоновна… Простите, пожалуйста, что я так сказала. Нет, вы просто не видели, как он преобразился, все это мне снова рассказывая. Это его последняя искра. Ее нужно раздуть… Вот увидите, он будет работать, думать… у него появится снова желание жить.

– Ты просто сумасшедшая, Аня. Тебе нужно отдохнуть. Я пожалуюсь Ивану Семеновичу.

– А я ему уже говорила. Он сказал, что это бред…

– Ну, вот видишь…

– Нет, это он про Андрюшу сказал… то есть про его замысел. Нет, просто ему трудно представить все. Ведь он, как никто другой, знает, сколько времени нужно плыть между континентами… А тут – поезда пролетают расстояние между СССР и Америкой за полтора-два часа… Вы только подумайте, Елена Антоновна!

– Но вот Иван Семенович – он ведь не только моряк, он и знающий инженер, – если он говорит…

– Так и он говорит, что Андрюше нужна зацепка за жизнь… А тут такая идея! Разве ради нее не стоит вернуться в жизнь?

Елена Антоновна улыбалась.

– Психотерапия… – начала сдаваться она. – Ну что ж, пусть думает – ведь ему никто не запрещает думать.

– Так ведь не только думать! Чертить надо…

– Нет, девочка! Лечить прежде всего нужно тебя. Человек в гипсе лежит, повернуться не может…

– Я все устрою… вы только позвольте… Его все время не было с нами… со мной… А когда он опять заговорил о своей идее, то был живой… Вы понимаете? Живой! И он оживет, если сделает проект. Я прилажу над его койкой чертежную доску. Вот так… – И Аня стала проводить в воздухе рукой какие-то линии.

Елена Антоновна слушала уже без улыбки.

Андрей с волнением ждал Аню. Он все время смотрел на дверь. И вдруг дверь открылась, и в ней показалась сияющая Аня с фанерным щитом для объявлений, который самочинно сняла в коридоре.

Андрей ничего не сказал, только закрыл глаза и улыбнулся. Впервые улыбнулся за время болезни.

У Ани все было продумано. Она примостила самодельную чертежную доску над Андреем так, что он мог чертить, лежа на спине. На щите вместо бумаги она булавками приколола чистой стороной санитарный плакат.

Андрей был неузнаваем. Он даже дал Ане несколько советов. Спросил, нельзя ли достать на корабле кое-какие книги. Потом спросил, здесь ли еще кавказец-инженер и американец.

Аня отточила карандаш, дала его Андрею.

Наступила торжественная минута. За открытым иллюминатором шелестели волны. Переборки, как и всегда во время хода корабля, чуть заметно дрожали.

Андрей едва мог удержать карандаш в совсем ослабевшей руке.

Он уже собирался чертить, но вдруг перевел взгляд на Аню:

– Аня… карту Полярного бассейна.

Аня убежала за картой, которая висела в кубрике, в матросском красном уголке. Андрей лежал, положив руку с карандашом на грудь, и снова тихо улыбался.

Наконец карта была принесена и закреплена на той же доске.

Он провел свою первую линию. Это была линия через всю карту, линия, соединившая через Северный полюс Мурманск с Аляской, СССР с Америкой, два континента, по кратчайшему пути.

Глава третья. МОСТЫ ВМЕСТО БОМБ

По небу над морем летели низкие лохматые тучи. Увязавшиеся за кораблем чайки срезали крылом пенные гребни.

Дул встречный ветер. Капитан Седых, сердито сопя, отвернулся от него. Было время, когда к любому ветру Иван Семенович становился лицом, бриз и шквал веселили ему душу, он готов был помериться силами хоть с ураганом. Потому, быть может, и пошел инженер-судостроитель Иван Седых в моряки, стал штурманом дальнего плавания, а потом и капитаном. Полярные моря учили его уму-разуму. Поначалу был он без меры удалым да озорным. Любили про него рассказывать всякое. Раз, говорят, поспорив на бутылку коньяку, он белого медведя, как бабочку, поймал. Сошел на льдину да и накрыл ему голову сачком, сделанным из мешка, пропитанного хлороформом. Зверь уснул. Ночью потом проснулся, на корабле переполоху наделал. Сам же штурман Седых и пристрелил его из винтовки. Потом пообтерся Иван Семенович во льдах, безудержная и опрометчивая отвага сменилась продуманной смелостью. Когда отвечаешь не за свою только голову, а за весь экипаж корабля да за пассажиров, другим становишься. Собственно, для того и пошел в море судостроитель, чтобы по примеру адмирала Макарова мудрость познать; мечтал он создать гидромониторный ледокол, который водяными струями лед бы перед собой резал. Но все не удавалось. Взяли его «наверх» на руководящую работу, инженерство его вспомнили, еле снова на корабль вырвался. И вот теперь опять езжай в Москву за назначением. Снова выдвигают.

Дергая себя за ус, Седых наблюдал, как дочь подошла к Сурену Авакяну и американцу.

Был он в скверном настроении, только что поспорив с дочерью. Увозить надо девку скорее. Конечно, парня жаль, Андрейку, так не приставить же Анку к его креслу, на ноги ему уже не встать.

Аня шла по палубе навстречу Кандерблю и Сурену Авакяну, о чем-то жарко спорившим.

Следя за ней из-под насупленных бровей, Иван Семенович недовольно хмыкнул: «И этот еще американец навязался на седую голову! По радио с самим командующим американским флотом связался. Тот за ним эсминец высылает. Скоро в море встреча произойдет. Видать, важная птица!.. Карты-то небось пришлось раскрыть. Вот такие и втираются, шпионят…»

Аня подошла к американцу. Иван Семенович плюнул от злости. Плюнул и отвернулся. Ветер ударил ему в лицо…

Аня была уверена, что Андрею необходим человек, могущий влить в него новые силы. С Андреем уже случилось чудо, и Аня научилась верить. Еще недавно лежавший в гипсе, как в гробу, он был далек от всех живых. И вот – брошенный ему линь, линь его собственной дерзкой идеи, помог ему выбраться из небытия. Он снова живет, и не только на корабле, но и в будущем, для которого проектирует грандиозное сооружение… А теперь, во время работы, у него, естественно, появились сомнения… Поэтому ему и нужны сейчас поддержка и признание, нужны, как укол камфоры… иначе он выпустит линь из рук. И отец не единственный инженер на корабле. Есть и помоложе. А задуманное Андреем только молодым и строить!

Кандербль, споривший с Суреном, кто виноват в гражданской войне Ливана, не обратил на Аню никакого внимания.

Аня гордо вскинула голову.

– Вы знаете, – обратилась она к Авакяну, – я к вам с очень важной просьбой. Навестите нашего раненного Андрея Корнева.

– Корнева? Слушай! – обрадовался Cypeн. – Это очень хорошая идея. И знаешь, мы с этим американским инженером вместе пойдем. Он захочет. Я ему сейчас скажу.

«Американский инженер! – У Ани даже сердце остановилось. – Ведь мост-то в Америку! А вдруг забракует, убьет тем Андрея? Вот он какой бурбон… Будто и не видит никого, кто около него стоит».

Сурен уже говорил Кандерблю о посещении лазарета.

– О'кэй, – сказал Кандербль и равнодушно скользнул взглядом по девушке.

Вместе с Суреном, впереди Ани, он размашисто зашагал в лазарет. Там их встретила доктор Барулина. Она растерялась, узнав, что американец хочет идти к больному, который что-то там чертит…

– Прошу извинить, господа, – сказала она, почему-то обращаясь так не только к Кандерблю, но и к побагровевшему Авакяну, – раненый в очень тяжелом состоянии. К нему нельзя… Нет-нет, к нему решительно нельзя.

Кандербль разозлился. Видимо, он совершенно не привык к отказам и ограничениям. Грубо повернувшись спиной, он зашагал прочь.

– Вас одного я пущу, – не дав Сурену выговорить и слова, вполголоса сказала Елена Антоновна. – А насчет американца, простите, должна посоветоваться с капитаном… Аня, проведи, товарища… – И Елена Антоновна виновато улыбнулась.

Сурен уже не мог на нее сердиться. Она проводила его до изолятора, многозначительно приложив палец к губам. Потом дружелюбно кивнула. Сурен приободрился и взялся за ручку двери.

– Ва! – воскликнул он, распахивая дверь. – У вас что, сестричка, потолок протекает? Почему без зонтика входим?

Аня рассмеялась:

– Я вам все объясню. Он изобретатель. А это лечение.

– Почему доской изобретателя лечишь? Что за медицина?

– А смотрите, как он окреп, как повеселел!

– Чего он там делает под доской, в подполье?

– Он чертит.

– Слушай, смеяться хочешь – пойдем на палубу. Там громче можно. Зачем больного тревожить?

– Нет, вы посмотрите, что он начертил.

Сурен недоверчиво подошел к койке, заглянул под доску.

– Где тут матросик, который нас из воды тащил? Ва! Замечательный парень! Слушай, что это у тебя нарисовано?

– Железнодорожный мост-туннель в Америку, – сказала Аня.

Сурен дипломатично закашлялся.

– Посмотрите, пожалуйста, – попросил Андрей.

Сурен сел на корточки и заглянул на доску снизу:

– Постой, подожди… Что такое? Ай-яй-яй!.. Это что? Под водой труба плавучая? Так ведь я же на такой трубе верхом сидел! Ай-яй-яй! Зачем же не я, а ты изобрел? Для чего меня инженерному делу учили, когда матрос мне чертежом горбатый нос утирает! Ай, матрос! Замечательный матрос!

– Ну конечно, – за Андрея объясняла Аня. – Через весь Ледовитый океан от Мурманска до Аляски, прямо по меридиану, протянется металлическая труба размером с туннель метро.

– Плавающий туннель, говоришь? Всплыть захочет – чем держать будешь?

– Стальными тросами и якорями, брошенными на дно океана. Труба будет идеально прямой, никаких поворотов, уклонов, подъемов! – с воодушевлением продолжала Аня.

– Ва! – вскочил Авакян. – Понимаю! – И он протянул к Ане изогнутый крючком палец. – Прямое железнодорожное сообщение из СССР в Америку по плавающему подо льдом Арктики туннелю! Подводный понтонный мост!..

– На глубине ста метров, – вставила Аня.

– И поезда – как пули в стволе… Скорость тысяча…

– Две тысячи, – перебил теперь Андрей.

– Верно, браток! Две тысячи километров в час – два часа езды. В Америку можно будет на ярмарку ездить. Слушай… – Он взъерошил черные волосы. – Очень просто, гениально просто! И, честное слово, осуществимо! Возьми к себе помощником!

Андрей, счастливый, закрыл глаза. Он выслушал первую экспертизу инженера, рассмотревшего его проект!

– Слушай, – продолжал Авакян. – Знаешь, у этого американского инженера не голова, а фонарь в две тысячи свечей. Попрошу капитана, чтобы позволил ему прийти к тебе. Идея у тебя международная!

Возбужденный Андрей сделал попытку приподняться на локте.

Аня бросилась к нему:

– Что ты, Андрюша, милый! – А глаза ее сияли. Разве мог больной несколько дней назад сделать такое движение! Произошло чудо.

Сурен Авакян сидел в салоне капитана и дымил трубкой. Грузный, седой Иван Семенович сердито расхаживал перед ним.

– Американцу? – остановился он перед Суреном. – Это ты подожди. Зачем американцу?

– А почему не показать ему корневскую идею? Ведь вы же говорите, что она выведенного яйца не стоит.

– Ты брось меня цитировать! Другими цитатами пользуйся. Видно, забыл, в какой обстановке живем, предъядерной! Самого только что в море искупали. Американцы!.. Видать, мало с ними дела имел. С имперскими амбициями.

– Знаю, знаю… враги и так далее… Простые люди везде хорошие. Сближаться с ними надо, общие интересы искать… Мост-то мы ведь к американскому народу строить хотим, а не к какому-нибудь сенатору. С врагом общих интересов не бывает! Понимаешь? На одном корабле «Земля» жить, друг к другу с палубы на палубу придется ходить. Трап нужен. А топить всем вместе корабль никому не следует. Ты ж капитан, знаешь!

– Очень понимаю! – совсем рассвирепел капитан. – Так ты что же? – Он выпрямился во весь свой гигантский рост и угрожающе подбоченился. – Ты что же, решил советские идеи разглашать, иностранцам передавать? Ты знаешь, какие у меня тут инструкции? – И он показал рукой на сейф.

Авакян отмахнулся:

– Ну вот! Теперь сразу опасность разглашения. Чего? Бреда?

– Не знаю чего. Там разберутся. Важно, что разглашение.

Авакян в сердцах засунул горящую трубку в карман и поднялся:

– Далеко пойдешь, капитан. Ба-альшим начальником будешь!.. Инструкции умеешь выполнять!

И Сурен выбежал из салона.

Слепая ярость накатилась на Ивана Семеновича. Он мог бы сейчас заломать медведя, а не то что этого «горца кахетинского». Но, как это ни странно, больше всего Иван Семенович негодовал на себя самого…

Американский самолет делал круг над «Дежневым».

От лежащего в дрейфе советского корабля только что отошел катер с американского эскадренного миноносца, увозя инженера Герберта Кандсрбля…

У реллингов стоял Сурен Авакян. Он долго мучился, не решаясь рассказать американцу о замысле Андрея Корнева. Всем своим существом Сурен понимал нелепость наложенного капитаном запрета, но внутренняя дисциплина сдерживала его. Капитан на корабле был высшим представителем Советской власти. И все же Сурен не сдержался, намекнул американцу, чтобы узнать, как он будет реагировать на предложение построить мост между СССР и Америкой.

– Через Берингов пролив? – спросил он.

– Нет. Через Северный полюс.

Американец холодно сказал:

– Я инженер, а не психиатр.

А подробнее рассказать американцу о проекте Андрея Сурен не решился, сам себя ругая проклятым перестраховщиком.

Спускаясь на присланный за ним катер, американец вдруг вспомнил:

– Хэлло, Сурен! Если не мост, то торговые отношения нам построить было бы неплохо.

– Мы еще создадим Общество «Мосты вместо бомб»! – многозначительно сказал Сурен.

– О'кэй! – усмехнулся американец. – Я предпочел бы, чтобы оно было инженерным.

– Оно таким и будет!

– Без конфронтации! – уже с катера крикнул Кандербль.

Американские офицеры с катера смотрели хмуро и, видимо, не одобряли дружелюбных реплик Кандербля.

За кормой катера осталась пенная дорожка.

«Дежнев» стал разворачиваться, и дорожка эта холодной чертой отделила советский и американский корабли.

За кормой эсминца взметнулась волна.

В небе назойливо кружил истребитель.

– Слушай, – говорил Сурен, сидя вместе с Аней около койки Андрея, – Кандербль сильно жалел, что тебя не увидел. Понижаешь, энтузиаст оказался. Мы с ним договорились, что создадим общество. Ты поступишь в институт, начнешь изучать английский язык. Станешь инженером – без этого тебе теперь нельзя. Возглавишь общество. Оно и поднимет твой проект!..

Андрюша был счастлив, силы возвращались к нему, он уже верил, что все это действительно будет так. Он – инженер… и много других инженеров – друзей проекта. И даже в Америке появятся такие друзья…

– Там есть «Врачи против ядерного безумия», физики, даже бизнесмены. Теперь еще и инженеры будут! Непременно будут!

Аня смотрела на Сурена благодарными глазами.

– И уже есть три члена общества, – с улыбкой сказала она.

– Нет, три с половиной! – поправил Сурен.

– Кто же наполовину?

– Американец.

– Будет когда-нибудь и он полностью с нами. А мы, Андрюша, уже сейчас с тобой…

– Всей душой! – торжественно подтвердил Сурен. – Давай руку! Соединим материки.

И три руки соединились под самодельной чертежной доской: смуглая волосатая рука Авакяна, нежная рука Ани и худая, нервная рука Андрея Корнева.

Неужели эти руки могут соединить не только сердца друзей, но и континенты?!

Глава четвертая. ГЕНЕТИЧЕСКИЙ КОД

Машина таксиста въехала прямо на территорию судостроительного завода, где встал в доке на ремонт полярный корабль «Дежнев».

Матросы вынесли больного на руках. Шофер открыл заднюю дверцу, стараясь удобнее усадить пассажира с парализованными ногами. Две женщины сопровождали его: молоденькая поместилась вместе с ним на заднем сиденье, постарше, полная – на переднем, рядом с шофером.

Пожилой капитан корабля в кителе и в фуражке с крабом провожал отъезжающих. Был он огромного роста и напутственные слова говорил басом.

Прямо с завода отправились в аэропорт.

В пути шоферу привелось услышать такой разговор:

– Это поразительное явление в медицине, – говорила сидевшая с ним рядом женщина-врач. – Вы сами увидите подлинные чудеса. Поначалу хирурга-изобретателя медики не хотели признать. Называли выскочкой и еще невесть кем. Не хотели поверить, что гипс, которым все мы привыкли пользоваться – отживший анахронизм. Сельский врач Илизаров предложил простенький, казалось бы, аппарат с двумя раздвигающимися кольцами, которые закрепляются к здоровым частям поврежденной кости. И происходит удивительное явление – ткань между обломками кости начинает восстанавливаться, как бы снова расти в соответствии с генетическим кодом, заложенным в первичных клетках организма. Я не слишком заумно вам объясняю?

– Нет, что вы, Елена Антоновна! Вполне понятно для десятиклассницы.

– Школьнице понятно, а многие авторитеты от медицины ни понять, ни принять такие «чудеса» не пожелали. За свой гипс, которым, кстати, и я на корабле для Андрюши пользовалась, исступленно держались.

– Как же без гипса? – спросила Аня.

– Я же сказала. Аппарат с кольцами держит разломанные кости, а в месте разлома они зарастают. Илизаров обратил внимание, что если кольца раздвинуть, то все пространство между разошедшимися частями кости вскоре заполняется костным образованием (раньше говорили о костной мозоли), вокруг которого образуется мышечная ткань. И он стал дерзко удлинять конечности, даже и не сломанные. Более короткую ногу наращивал в искусственном разломе, пока та не сравнивалась по длине с другой. Люди забывали об ортопедической обуви! Так переферийный врач ваял живые ткани, даже целые органы, как скульптор. Недаром соратник по путешествиям Тура Хейердала, повредивший себе ногу при альпийском восхождении, напрасно лечась у западных светил, приехал в Курган. А вернувшись оттуда, готовый к новым путешествиям, назвал Илизарова «МИКЕЛАНДЖЕЛО ОТ ОРТОПЕДИИ».

– Как хорошо сказано! Ты слышал, Андрюша? К кому попадем.

– Да ноги у меня целы. Не ходят только.

– Только! – усмехнулась Елена Антоновна. – Но и на твой недуг замахнулся курганский волшебник. Он не просто рискнул укорачивать или удлинять руки или ноги у людей с природным уродством (у карликов или великанов). Он открыл, что причина воспроизводства тканей заложена в так называемых ствольных клетках. И он научился управлять их ростом. Эти клетки разрастались по тому коду, который был заложен в них еще до детства. Любопытно, что мировой рекордсмен по прыжкам в высоту Валерий Брумель, изуродованный в мотоциклетной катастрофе, потерял всякую надежду нормально ходить. Лечившие его врачи ему это не гарантировали. Он попал к Илизарову, и тот надел на его ногу свой аппарат; когда кость ноги в месте перелома стала зарастать, как вспоминает Брумель, ему снились «детские сны».

– Впал в детство, – пошутил Андрей.

Аня радостно повернулась к нему. Он впервые пошутил за время болезни.

– После «второго», если хотите, своего «детства» спортсмен снова прыгнул на двести восемь сантиметров, доказав, что и с переломанной ногой можно прыгнуть выше головы.

– Мне бы так. Я как раз и хочу выше головы прыгнуть.

– Прыгнешь, дорогой, прыгнешь! Илизаров подметил, что рост тканей по генетическому коду происходит как на стадии формирования организма и сделал дерзкий вывод, о котором врачи и слышать не хотели, что свойство, скажем, ящерицы регенерировать свой потерянный хвост можно пробудить у высших животных, даже у человека!

– Что? – спросил Андрей. – У человека можно хвост отрастить, который у его предков был на месте копчика?

– Я рада, что ты шутишь, Андрей, – серьезно отозвалась Барулина. – Но надо сказать, что у человека в генетическом коде хвост предков не предусмотрен, так же как и жабры. Это предыдущие звенья эволюционного развития.

– Так что? У человека можно отрастить отрезанные руки или ноги? – почти возмутился Андрей.

– Вот именно. Это как раз и сделал Илизаров.

– Ну знаете! Не напрасно ли вы меня к такому фантазеру везете?

– Андрюша, ты забыл, что мы не к фантазеру везем, а фантазера везем, – пожурила друга Аня.

– Простите меня, – неожиданно вмешался шофер такси. – Я слушал, вы об Илизарове говорили и кое в чем вроде сомневаетесь. Так я хочу вам о своей семье рассказать. Дочь у нас родилась без бедра.

– Как без бедра? – ужаснулась Аня.

– Да вот, от туловища сразу колено выросло, а там икра, ступня, все в нормальном размере, а бедра нет. Четырнадцать лет ей было, когда мы к Илизарову в руки, наконец, попали.

– Вот как! – заинтересовалась Барулина. – И что же он, посмотрел вашу девочку?

– До этого мы четыре года ждали с ней своей очереди. Такой в Кургане наплыв к Илизарову. Представляете? Я уж боялся, что вырастет дочь и не получится у нее новый рост бедра.

– И как же? – с еще большим интересом спросила Барулина.

– Вырастил, понимаете, вырастил Гавриил Абрамович, золотой человек, кабардинец лихой! – восторженно воскликнул шофер. – Теперь девушка как девушка. Протез свой на костре в лесу сожгла. Торжественно! У всех на виду. Замуж собирается, а боится – родятся ли у нее дети с руками, с ногами?

– А вы? У вас все в порядке с наследственностью? – строго спросила Барулина.

– С наследственностью у нас с женой все ладно. Да вот до шоферства я на рыболовном траулере плавал. И попали мы под радиоактивный дождь. И представьте себе, далеко от Тихого океана, где взрыв ядерный был, близ Гренландии, а на дочке, позже родившейся, сказалось!

– Вот видите, – вмешался Андрей. – Какая маленькая у нас планета! Считаться людям с этим придется.

– Спасибо доктору, – продолжал таксист. – Раньше бы его в святые причислили.

– Теперь он Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета, профессор, всемирная известность.

– Прямо не верится, – проговорил Андрей. – Хоть жалей, что у меня ноги целы.

– Позвоночник поврежден. Гавриил Абрамович, я слышала, позвоночниками как раз занялся. И знаете что его побудило? Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что опять спортсмен тому причина, вернее, штангист. Все мы у телевизионных экранов любовались им, удивительным мастерством, отвагой, ловкостью, изяществом, владением телом, артистичностью. И вдруг падение. Паралич от повреждения позвоночника.

– И как же? – спросили и Андрей и Аня.

– Очень может быть, вы с ним в коридорах курганской клиники на собственных ногах встретитесь. Я как об этом новом интересе Илизарова узнала, тотчас решила вас обоих к нему отправить.

– Замечательный он и врач и человек, этот кабардинец, профессор Илизаров, – сказал шофер. – Приехали. Я пойду за носилками, чтобы нашего больного прямо к самолету доставить1.

1 В отношении работ профессора Илизарова автор не допустил никакого вымысла, представив лишь его замыслы осуществленными, а в судьбе дочери таксиста, который как раз вез его на встречу с Илизаровым, принял непосредственное участие.

Для больных с поврежденным позвоночником в Курганском институте профессора Илизарова был построен новый корпус, который еще не начал заполняться пациентами. Им предстояло первыми воспользоваться методикой Илизарова. В числе этих первых пациентов-позвоночников и оказался, к своему счастью, Андрей Корнев. Ему не пришлось ждать очереди несколько лет, как дочери таксиста.

Во время «профессорского обхода» Илизаров пришел к Корневу в палату. Вторая койка в ней была еще пуста.

– Обновляете корпус, молодой человек. Говорят, мы оба с вами изобретатели. Одной веры, одной неприкаянности? – с приветливой веселостью обратился к Андрею профессор.

Был он плотный, кряжистый, с высоким лбом и правильным профилем горца, с пышными смоляными усами, еще не седой, с внимательным взглядом, одновременно и проницательным и требовательным.

Когда он ощупывал спину Андрея, тот чувствовал удивительную ласковость чутких профессорских пальцев.

Несколько минут было достаточно профессору (был он прославленным диагностом), чтобы установить все, что требовалось ему узнать.

– Когда меня спрашивают о моей методике, – объяснял он кому-то в белом халате из числа сопровождавших его, вероятно, журналисту или кинематографисту (там снимали картину о достижениях его института), – я отвечаю, что у меня несколько тысяч методик. Каждый больной – своя методика. Вот вашему Корневу, – обернулся он к Ане, выскользнувшей вместе со всеми из палаты, – придется удалить пару позвонков.

– Как же без них? – ужаснулась Аня.

– Будем выращивать ему новые. Вернее, он сам будет себе выращивать. Организм-то ведь его. Мы только при сем присутствуем.

– И костный мозг? – с прежним испугом спрашивала Аня.

– А как же без костного мозга? Без него позвонки не вырастут. Все как положено природой. Мы на нее, на природу, и полагаемся. Это она лечит, утерянное восстанавливает. К ней, великой матушке, только подход надо иметь. В этом и суть наших открытий. В биологии, – внушительно добавил он.

– Профессор, а я… я могу здесь остаться?

– Увы, нет, милая девушка. Сегодня мы подселим к вашему Андрюше напарника. Потом плясать вместе будут. Сестры у нас есть, няни тоже, все родственники теперешних или будущих наших больных: рассчитывают на послабление в смысле очереди. – И он улыбнулся. – А вы, собственно, кто ему будете? Сестренка?

Аня зарделась.

– Невеста.

– Невеста? А я вас за школьницу принял. Извините.

– А я действительно школьница.

– Тогда, дорогая, придется вам сначала школу кончить. Надеюсь, в десятом, последнем классе? Одиннадцатый еще не ввели?

– Я экстерном буду сдавать на аттестат зрелости. У меня мама умерла.

– Это жаль. Ай-ай, как жаль! Всем сердцем сочувствую. А папа где?

– Он полярный капитан. Седых. Может быть, знаете?

– Ну как не знать! Он меня как-то на остров Диксон подбрасывал. Серьезный капитан. Весь в дочку. – И он снова улыбнулся. – Он что, плавает сейчас в море?

– В Москву за назначением его вызывают. А я с ним плавала после нашего горя.

– Правильно сделали, девочка, правильно. И сейчас надо правильно поступить, в Москву лететь. А он, Андрюша ваш, сам к вам явится на своих ногах, вприпрыжку, то на одной ноге, то на другой, это я вам обещаю.

– Ах, профессор, я вам так благодарна!

– Благодарят за дело, а не за слова.

Сопровождавшая профессора «свита» в белых халатах почтительно ждала, когда этот сверхзанятый человек, у которого каждая минута расписана, закончит с девушкой свой сердечный разговор.

Аня вернулась к Андрею.

– Он сказал, что ты сам ко мне придешь, прискачешь на одной ножке, потом на другой. – И она засмеялась.

Андрюша тоже улыбнулся.

Когда в следующий раз профессор зашел к Андрею, он распорядился, чтобы ассистент принес в палату киноаппаратуру и показал фильм о пациентах института.

– Понимаешь, Андрюха, – запросто обратился он к Корневу. – В нашем деле нужно, чтобы ты проникся верой в успех дела. Ведь лечить-то себя будешь ты сам.

Андрей непонимающе поглядел на Илизарова.

– Вот то-то! Я твоей Ане все объяснил, не знаю, успела ли она передать тебе до своего отъезда. Словом, посмотришь, что нам уже удавалось сделать. И тогда вместе с тобой тебя и вылечим.

Андрей кивнул.

Ассистент принес в палату экран, свертывавшийся в трубку, и установил его так, чтобы оба пациента могли видеть. Кинопроектор поставили между койками.

Андрей смотрел, чуть приподнявшись на локте, словно старался сблизиться с экраном, стать участником того, что развертывалось перед ним. Даже папку с эскизами своего проекта, которым все время продолжал заниматься, отодвинул чуть в сторону.

Пляж. Девушка в маске выходит из воды. Почему в маске? Она ступает по песку, и видно, что одна нога ее короче другой на пол-икры.

Другой кадр. Музыки не слышно, картину показывают больным в «немом варианте». Но очевидно, звучит вальс. Пары кружатся в танцевальном зале. Ассистент, заменяя диктора, говорит:

– Попробуйте узнать девушку, которая выходила из воды с укороченной ногой.

Крупным планом видна танцующая девушка. Она останавливается и с улыбкой надевает на себя маску. Андрей сразу узнал в ней купальщицу. Камера опускается. Видны ножки в модных туфельках на высоких каблуках. Они совершенно одинаковы и красивы.

На носилках в институт Илизарова вносят попавшего в аварию тракториста. У него перелом руки и ноги. Ассистент говорит:

– Это лучший тракторист нашей области, он должен был через два дня участвовать в соревновании механизаторов.

Едет трактор в поле, из кабины выглядывает только что виденный на носилках тракторист. Ассистент поясняет:

– Он смог все-таки принять участие в соревнованиях и занял второе место. Вы видите его выходящим из кабины с кольцами на руке и ноге.

Снова меняются кадры.

– Не удивляйтесь. Сейчас вы увидите игроков в настольный теннис. Оба партнера попали к нам в институт накануне со сломанными руками. Как видите, кольца не так уж мешают им играть.

– А вот карлик и великан. У них почти одинаковые туловища, но разной, ненормальной длины руки и ноги. Один из них приехал из Венгрии, другой из Чехословакии. Вы видите их перед операцией. Один едва достает до груди другого. А в этом кадре они стоят рядом с Гавриилом Абрамовичем. Все трое одинакового роста.

Один за другим проходили перед изумленным взглядом Андрея кадры документального фильма, показывающие волшебство курганского врача-изобретателя.

Собака с перебитым хребтом и висящими лапами.

А вот она мчится с лаем за велосипедистом, в котором Андрей узнал показанного перед тем человека с ампутированными ниже колен ногами. Ступни, которых прежде не было, жали на педали.

– Как же делаются суставы? – спросил Андрей у ассистента.

– В генетическом коде, который управляет ростом восстанавливаемой конечности ноги, или руки, или позвонков, как будет у вас, предусмотрено развитие органа, каким он должен быть. Здесь и суставы, и пальцы, которые тоже с суставами. Все вырастает. Надо только дать этому волю, включить механизм роста.

Демонстрация картины, по замыслу профессора, была одной из процедур, предшествующих операции, мобилизуя силы организма. Поэтому, узнав, как Андрей, работая на койке в корабельном изоляторе над своим проектом, вернул себе волю к жизни, Илизаров похвалил тех, кто дал Андрею эту возможность. Он и здесь позволил ему продолжать свою изобретательскую работу.

Приближался день операции.

Андрея увезли в операционную на каталке, полностью раздев и прикрыв чистой простыней. Ему было немножко холодно, но он оставался совершенно спокоен и исполнен веры в чудодейственную методику профессора Илизарова.

Из-под белой маски хирурга, лежа под ярким софитом, он увидел знакомые теплые глаза, вопрошающие и требовательные. Хирург молча спрашивал о самочувствии больного и требовал от него… помощи, в невероятной для недавнего прошлого операции. Потом его повернули лицом вниз. И он уже ничего не помнил.

И вот наступила самая важная фаза лечения. Организм Андрея сам начал восстанавливать недостающее в нем звено.

И это действительно сопровождалось детскими снами. Андрей сразу вспомнил рассказ Елены Антоновны о Валерии Брумеле.

Кто не видел в детстве, как легко поднимаешься в воздух и летишь над землей, ощущая не только потерю веса, но и чувство гордости перед людьми там внизу, которые, задрав головы, смотрят на парящего в высоте.

Ни с чем нельзя сравнить радость такого свободного полета. Жалеешь о пробуждении. Видно, не напрасно связывали такие сны с ростом человека.

Росла нога у Валерия Брумеля – и он летал во сне.

Вырастала вновь часть позвоночника у Андрея, и он ощущал необыкновенную власть над телом, способным летать.

Просыпаясь, он неподвижно лежал, как всегда на спине, и ему хотелось удержать свою только что владевшую им способность после небольшого напряжения взмыть в воздух над койкой. И ему в полусне казалось, что он действительно висит над кроватью, и тело, подчиняясь его воле, двигается по воздуху к двери, выплывает в коридор, вызывая радостные крики сестер и недоуменные возгласы врачей. Коридор словно удлиняется, стены его становятся вогнутыми, Андрей летит уже не мимо дверей палат, уже не видит огромных окон, за которыми виднелся прилегающий к корпусу сад института, он летит внутри бесконечно длинного цилиндрического туннеля. И он знает, что над его головой – сотня метров воды и толща полюсных льдов, а под ним – бездонная океанская глубина. Скорость полета все увеличивается. Воздушные струи хлещут по лицу, развевают на нем больничную пижаму. И вдруг приходит мысль: «А зачем воздух в туннеле? Там должна быть пустота, чтобы ничто не мешало движению». И сразу полет Андрея становится легким, неощутимым. Уже близка Америка!

Андрей приоткрыл глаза и увидел горящую под потолком лампу, прикрытую абажуром. Неужели он снова уснул?

Но теперь одна мысль владела им. Труба Арктического моста должна быть герметичной и лишенной внутри воздуха, чтобы он не препятствовал огромным скоростям поездов. Но тогда потребуются шлюзы, воздушные шлюзы и на станции отправления, и на станции прибытия, как на орбитальных космических станциях. Надо сейчас же набросать, как это может выглядеть.

И Андрей, окончательно проснувшись, нащупал рукой заветную папку со всеми его эскизами, начатыми еще а корабельном изоляторе.

Работая здесь над своим проектом, поощряемый в этом профессором Илизаровым, Андрей тоже ощущал полет, полет мысли.

Если этот полет мысли выливался в неумелые рисунки (пока еще не чертежи!), то сновидения Андрея вылились совершенно неожиданно для него в стихи.

Андрей проникся таким доверием к Гавриилу Абрамовичу, что, когда тот расспрашивал (не без заднего умысла), какие он видит сны, Андрюша признался ему что написал об этом стихи.

Гавриил Абрамович в этот раз пришел в палату один, без свиты. Услышав о стихах Андрея, он сел у кровати, положил руки на колени и сказал:

– Давай, Андрюха, читай. Мне это надо услышать с медицинской точки зрения прежде всего.

Андрей победил застенчивость и прочитал:

Я могу летать, как птица,

Если только напрягусь.

И совсем мне не приснится,

Что с земли я поднимусь.

Оторвусь, винтом взовьюсь,

Напугаю всех бабусь.

Бабки скажут: «Это ангел!»

Дети скажут: «Черномор!»

Сто ученых в высшем ранге

Заведут ученый спор:

«Раз такое может быть,

Институты все закрыть!»

Я наук таких не знаю

Почему и как лечу,

Просто-напросто летаю,

Если только захочу,

Над лесами, над домами

С высоты махаю маме.

Самолет поднимет папа.

Я пристроюсь ему в хвост.

Он захочет меня сцапать,

Я, как Чкалов, – раз под мост!

Я и в космос поднимусь,

Если только не проснусь.

Профессор Илизаров бил себя по коленкам и радостно хохотал.

– Ой удружил! Ну и пациент же у меня! Это же не просто стихи, это медицинское исследование! «Отражение роста человека в его подсознании». Чуешь? Показывай теперь, что еще в технике натворил.

Андрюша, продолжая смущаться, вынул из папки рисунки и эскизы задуманного им сооружения и стал объяснять.

Илизаров внимательно просмотрел все и забросал Андрея вопросами:

– А как у тебя поезда будут двигаться? Как ты удержишь от всплытия свою трубу? А как ты воздух будешь оттуда удалять? А какие двигатели для разгона вагонов применишь? Сколько энергии понадобится?

Андрей не ожидал, что медик может задать столько технических вопросов. Но это ведь был не обычный медик, а врач-изобретатель, создавший множество аппаратов и приспособлений, до которых инженеры додуматься не могли.

– Вот что, Андрюха, – сказал Илизаров, поднимаясь со стула. – Стихи у тебя светлые, но детские. (В смысле – для детей.) И проект у тебя светлый и опять же детский, но для взрослых, которые пока что дети. Надо тебе, друг мой, учиться, стать инженером. Вот тогда ты сможешь ответить на вопросы, которые я тебе задал, и еще на сотни вопросов, которые и задать не могу. И мост через океан для будущих взрослых людей построишь.

Профессор Илизаров сам пришел проститься с Андреем, когда тот выписывался из больницы:

– Ну как, моряк, инженер будущий, поэт, возьмешь меня с собой в Америку? Имей в виду, времени у меня мало. На дорогу больше двух часов в один конец уделить не могу.

– Значит, вас, Гавриил Абрамович, мой Арктический мост устроит, когда он будет построен.

– Вот то-то! – И Илизаров озорно подмигнул. – Теперь куда? В Москву, к своей зазнобе?

– Нет, на Урал, на завод к брату. До их узкоколейки здесь рукой подать. И институт там есть. Филиал индустриального.

– Ну давай, давай, беги! Благо бегать уже можешь. – И доктор крепко обнял своего пациента.

Глава пятая. У СТАРШЕГО БРАТА

Изменившимся, почти неузнаваемым возвращался после выздоровления Андрей Корнев в Светлорецк. Из коренастого порывистого папенька, чуть упрямого, но мягкого и общительного, он превратился в замкнутого человека с пристальным, смущающим взглядом, одержимого, упорного, непреклонного. Но только таким смог выжить Андрей Корнев, сразу став взрослым, даже постарев.

Андрей думал о Степане. Авторитет брата по-прежнему был для него велик. Степан был, несомненно, выдающимся инженером. Он справился с обязанностями главного инженера, до сих пор работал на этом посту и был известен на Урале как способный руководитель.

Мнение Степана о плавающем туннеле было для Андрея особенно важным. Он нервничал, подъезжая к знакомым местам, представлял себе встречу со Степаном, их беседу о проекте.

В свое время братья расстались холодно. Все произошло из-за упрямства Андрея, который перед институтом непременно хотел поплавать по морям. Степан соглашался, что не стоит сразу после десятилетки поступать в институт, но считал необходимым Андрею поработать у него на заводе. Сейчас Степан в письмах был по-старому ласков, радовался Андрюшиному решению учиться…

Но что он скажет об идее плавающего туннеля?..

В коридорах заводоуправления была суета,

Директор Веков поехал на аэродром встречать начальство, а Степан Григорьевич, как и подобает производственнику, остался на заводе.

– Это тоже политика! – подняв вверх палец, вполголоса сказал Милевский, по поручению Степана привезший сюда Андрея.

Он ввел его в приемную главного инженера. Здесь в напряженных позах сидели несколько человек, не проявившие к Андрею никакого интереса.

Величественная секретарша с крашеными волосами приветливо улыбнулась ему, разговаривая сразу до двум телефонам.

– Степан Григорьевич просит передать, – говорила Она в одну трубку, – что инструкцией главка это не предусмотрено. – И тут же брала вторую трубку: – Нет, нет! О приеме на работу он велит обращаться в отдел кадров. – Потом снова говорила в первую: – Простите, он будет с вами разговаривать, если у вас разрешение банка. Нет-нет! Он не намерен поступать против правил. Уверяю вас… и генеральный директор тоже не захочет… Я вас не понимаю… Кому это нужно? – И она раздраженно положила обе трубки. – Садитесь, пожалуйста, – сразу изменила она голос. – Вы ведь Андрей Григорьевич? Степан Григорьевич приказал мне позвонить на железную дорогу и ускорить движение вашего поезда. Вас нигде не задержали? Садитесь, прошу вас.

За дверью слышался громкий голос. Обе половинки ее, обитые черной клеенкой, вдруг распахнулись, и из кабинета вылетел красный, вспотевший человек.

Кто-то поднялся к нему навстречу:

– Ну как?

Первый безнадежно махнул рукой, достал платок и поплелся из приемной.

Секретарша проскользнула в кабинет и тотчас вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

– Товарищи, – обратилась она к ожидавшим, – у главного инженера сейчас будет совещание. Ничего не поделаешь! – И она, сделав загадочное лицо, пожала плечами.

Люди неохотно поднимались.

– Проходите, – шепнула секретарша Андрею.

– Пожалуйста, Тереза Сергеевна, доложите, что я доставил сюда Андрея Григорьевича. Дозвольте ручку! – шептал секретарше Милевский.

Протянув для поцелуя руку, она говорила в телефон:

– Нет-нет. Степана Григорьевича нет в кабинете. Откуда я знаю? Вероятно, пошел по цехам.

Андрей вспомнил, что Лев Янович в пути называл эту даму Стервезой Сергеевной. Он вошел в кабинет.

Степан поднялся. Плотный, крепкий, но начинающий рыхлеть, он не успел согнать с лица начальническое выражение, с которым только что распекал подчиненного. Увидев младшего брата, он тепло улыбнулся и стал сразу другим, давно знакомым Андрею, родным.

Андрей протянул руки, пошел ему навстречу и вдруг увидел, что лицо Степана снова изменилось. Оно продолжало улыбаться, но как-то по-другому – голова опустилась, втянулась в плечи. Он поспешно вышел из-за стола и пошел к Андрею, но смотрел куда-то через голову брата.

Андрей невольно обернулся и увидел за своей спиной огромную сутулую фигуру человека в картузе. У Андрюши даже захватило дыхание.

– Андрейка! Гляди, матрос мой! Вот оказия! Здорово! – загремел басом вошедший.

– Здравствуйте, Иван Семенович! Как вы долетели? – заботливо спрашивал Степан Григорьевич.

– Здорово, здорово! Это что же, брат, что ли, твой? Вот не знал. А ведь верно, оба Корневы, – пожимал руку Степану, а потом Андрею заместитель министра.

Стоявший сзади маленький седой директор объединения смотрел на Степана строгими глазами из-под лохматых бровей. Тот едва заметно пожал плечами.

– Встал на ноги? А ну-ка, повернись! Крепок!.. Мужицкая кость. Садись, пиши Анке записку. Ну, а как твоя грандиозная идея? Будешь строить лестницу на Луну? А?

Андрей сжал губы; при этом скулы его выступили яснее, щеки слегка провалились.

– Спасибо, я напишу Ане, – сдержанно сказал он.

– Ну, вот что, князья удельные, – обратился Седых к Степану и его директору: – времени мало, пойду цеха посмотрю.

– Позвольте сопровождать вас, Иван Семенович, – предложил Степан.

– Нет уж, уволь! Я сперва с рабочими и мастерами потолкую, а потом к тебе в кабинет приду. Вы уж извините, князья удельные, – усмехнулся Иван Семенович.

– Как прикажете, – развел руками Степан, учтиво улыбаясь.

Седых с шумом вышел из кабинета. Голос его загромыхал в приемной. Директор Веков все-таки пошел проводить его.

Степан остался стоять посредине комнаты.

– Вот так, – сказал он, когда дверь плотно закрылась. – Начальство… А вы, оказывается, знакомы? Да, ведь правда, он недавно еще плавал капитаном. Головокружительная карьера! Заместитель министра! Прекрасно знает, как руководить. Понимаешь, Андрей! Это нужно уяснить и тебе. Он пошел по цехам, которых не знает… Но по должности не мне, а ему дано решать вопросы в объеме моего завода. А все цеховые дела решает не начальник цеха, а главный инженер или директор… А вместо мастера распоряжаться должен начальник цеха… А ты знаешь, какому руководителю легче живется? Не тому, кто все возможности завода покажет, а тому, кто ни разу не ошибется. И, чтобы не ошибиться, он должен знать тысячу табу, тысячу запретов и ограничений, налагаемых банком, Министерством финансов, моим министерством, тем же самым Седых, который умеет разносить таких, как я, как умею я разносить своих подчиненных… За невыполнение плана меня только пожурят, ну, снимут с работы… а за нарушение табу – отдадут под суд. Да, теперь я уже не ошибаюсь! Умею назначать сроки, составлять планы, знаю все запреты.

Степан замолчал, продолжая взволнованно ходить по кабинету. Наконец он остановился, закурил и спросил Андрея:

– О какой это идее он с тобой говорил?

Андрей очнулся, ошеломленный речью брата.

– Идея? – переспросил он. – Я все тебе расскажу… потом.

– Правильно. Сейчас прежде всего экзамены. Вот и все.

В маленьком пассажирском поезде иногда становилось особенно светло, а порой горы, как шторами, прикрывали солнечный день.

У окна вагона сидела девушка, ясная, милая, то оживленная, то задумчивая, сидела, подперев подбородок тонкой рукой, сама тоненькая и легкая.

Поезд делал крутые повороты. Паровозик чуть ли не проносился мимо своего собственного последнего вагона.

Глядя в окно, девушка вскрикивала:

– Ой, как интересно! Что это? Речка Светлая? Неужели так близко облака? И мы въедем в них? Как на самолете?

Глаза ее сияли, светились радостью, удивлением, любопытством.

Вагончик качало. Пассажиры мерно клевали носами.

Притихла и девушка. Она продолжала смотреть в окно, но глаза ее стали другими. Видела ли она то, что пробегало мимо? Может быть, она слышала какую-то музыку, думая о своем?

Дрогнула тонкая бровь, рука отвела непослушную русую прядь. Почему вдруг расширились ее глаза? И сразу сузились… и даже изменили цвет: серые – стали темнее.

О чем она думает?

Недавно она была счастлива, очень счастлива, и летела домой из университета, смеясь и напевая. Ей хотелось броситься на шею каждому, кто попадался ей на пути. А дома ее ждала еще одна радость – в Москву вернулся папа с Урала. И Аня повисла на шее у огромного, седого, сильного и родного, пропахшего табаком и одеколоном после бритья – значит, ждал дочь! – Ивана Семеновича Седых.

Теперь рассказывать, рассказывать! Его Анку принимают в университет! Она только что была на собеседовании для медалистов. Смешно! С ней говорили о музыке, спрашивали, часто ли она бывает на концертах, кого любит из композиторов и музыкантов, что чувствует, когда слушает музыку… Она отвечала, что не может понять, что именно говорит музыка, но у нее часто подступает комок к горлу; она думает вместе с композитором… и не знает о чем; она становится чище, лучше, светлее, когда слышит музыку, и ей хочется любить. Беседовавший с ней пожилой человек улыбнулся и опустил глаза. Он сказал, что такая девушка им подходит. Теперь Аня счастлива: она – студентка!

Иван Семенович любовался красавицей дочкой и, посмеиваясь, вручил ей в награду письмо от «корабельного дружка».

Аня прочла письмо и разрыдалась. Она плакала, и слезы капали на листок, размазывая ровные строчки. Потом свернулась калачиком на диване, жалко вздрагивая всем телом.

Андрюша, Андрюшка, чудный, замечательный! Как он много перенес! Какое счастье – наконец он на ногах… Приехал к брату… Будет поступать в институт… Как могла она минуту назад смеяться?.. И месяц назад быть счастливой? Бесчувственная, черствая!.. Как смела она оставить Андрюшку в Кургане среди калек!..

И девушка плакала слезами радости и досады, любви и обиды… И, плачущая, была чудесна.

Всего готов был ждать от дочери Иван Семенович, но только не мгновенного ее решения сейчас же ехать в Светлорецк, к Андрюшке Корневу.

Свое решение Аня объявила отцу немедленно, с горящими и еще влажными глазами.

Иван Семенович разбушевался, даже прикрикнул на взбалмошную дочь. В сердцах изорвал в клочья конверт злополучного письма, оставленный Аней на столе в столовой.

Анка, глупая, заперлась в своей комнате и оттуда кричала, что все равно поедет, потому что любит.

«А что она понимает в любви в свои неполных восемнадцать лет! Эх, Анка!..»

Иван Семенович кусал желтоватые усы.

Два дня шла домашняя война, и сильный противник, вооруженный полувековым опытом, грозный на суше и на море, сдался…

Иван Семенович ничего не смог поделать. По его совету Анка взяла из университета справку о том, что ее зачисляют студенткой, а потом забрала оттуда все документы, чтобы сдать их в Светлорецкий институт. Иван Семенович вручил ей деньги на дорогу, адрес его знакомой рабочей семьи в Светлорецке и, горько обиженный, не поехал провожать сумасбродную девчонку на Казанский вокзал… и даже машины не дал. Послал по телефону телеграмму о ее выезде и стал мрачно один пить водку в столовой.

Ане было жалко отца, она проклинала себя за эгоизм, но ведь она же любила Андрюшку – и этим было сказано все! Нет эгоизма большего, чем эгоизм любви.

И вот она уже совсем близко к Андрюшке! Почему только паровозик так медленно взбирается в гору? Сосны едва отодвигаются назад, словно гуляешь по лесу с корзинкой для ягод в руке.

Как жаль, что после веселых уклонов всегда бывают трудные подъемы…

На подъеме стоял человек. Он уже давно заметил дымок паровоза, но паровозику еще предстояло немало покрутить, прежде чем он доберется до этого места.

И наконец он показался из-за поворота, устало пыхтя и еле таща довольно длинный поезд из игрушечных платформ, товарных и пассажирских вагонов.

Собственно, пассажирский вагон в этом поезде был один. И человек, дожидавшийся поезда, пробежав несколько шагов вместе с вагоном, схватился за поручень, подтянулся и вскочил в тамбур вагона.

Чья-то сильная рука помогла в решительный момент.

– Что же ты, брат, так?

– Да ноги у меня, как новые, – ответил вскочивший.

Он прошел в вагон, где сидела девушка у окна.

Некоторое время он наблюдал, как вздрагивают ее брови, как переводит она глаза, равнодушно-далекие… И вдруг округляются они…

– Андрюша!

Он берет ее руки в свои и сжимает ее тонкие пальцы. И улыбаются, улыбаются оба…

– Вот ведь куда вышел встречать! – говорит одна женщина другой, и в голосе ее – хорошая зависть.

– Да, прошло наше время, – вздыхает другая.

Молодые люди уходят в тамбур, открывают дверь и садятся на ступеньки. Они говорят, говорят, говорят…

– Как же ты надумала?

– Потому что к тебе…

– Значит, помнишь?

– Глупый, люблю!..

– Правда?

Она прижимается щекой к его плечу:

– А вот испугаю!

Он смеется:

– Нечем.

– Сказать? – И, не дождавшись ответа, шепчет ему в самое ухо: – Я решила… я решила, что мы теперь всегда будем вместе…

– Как вместе?

– Ну, я с тобой буду… Конечно, мы поженимся.

– Поженимся? – Он обнимает ее за худенькие плечи, и рука его дрожит.

– Испугался? – лукаво говорит она.

– Я? Нет… только почему же я первый не сообразил?..

– Потому что глупый, у тебя только Арктический мост в голове.

– Надо было предупредить Степана! Мы сейчас же с вокзала поедем в загс… подадим заявление.

Аня смеется и гладит Андрюшину руку, пересчитывает его пальцы. Вот теперь она знает, что такса счастье!

Андрею хочется поцеловать девушку. Он робко оглядывается. Но в тамбуре никого не осталось, чуткие пассажиры все ушли в душный вагон. И Андрей целует Аню… У обоих кружится голова… И они целуются снова и снова до тех пор, пока не раздается покашливание сзади.

Это вошел в тамбур старичок кондуктор с флажками.

– Светлорецк, детишки. Подъезжаем! – говорит он, пряча улыбку.

Приходится вставать. А так можно было ехать сто лет! Нет гор красивее, нет реки прекраснее, нет времени счастливее!

Наступил вечер, и, конечно, ехать в загс с вокзала было уже поздно. К тому же Аню неожиданно встретил Андрюшин дружок, Денис Денисюк, отец которого, рабочий завода, знакомый Ивана Семеновича по Кривому Рогу, прислал за Аней, чтобы привезти ее к ним в семью. Андрей настаивал было, чтобы Аня ехала не к Денисюкам, а к нему, но Аня решила, что до загса неудобно.

Когда Андрей, придя домой от Денисюков, сказал Степану о своем решении жениться, брат пришел в неописуемую ярость.

– У тебя есть голова или нет? – едва сдерживая себя, говорил он. – Ромео и Джульетта! Одному девятнадцать, а другой семнадцать лет!

– Скоро будет восемнадцать.

– Так вас, сопляков, и в загс-то не пустят.

– Пустят. Аня узнавала. Для женщин бывают исключения… даже в шестнадцать лет.

– Глава семьи! – издевался Степан, глядя на побледневшего брата. – Ну что мне с тобой делать? Проекты, женитьбы! Ну, на – занимай всю квартиру, а я пойду учиться к профессору Гвоздеву.

Раздраженный, он вызвал на ночь глядя машину и поехал в цеха. Вернулся только под утро.

Андрей тоже не спал. Он твердо решил, что они с Аней не будут жить у брата. В институтском общежитии им, конечно, предоставят комнату для семейных. Все должно выясниться завтра, когда Аня отнесет свои документы в институт.

Действительно, назавтра все выяснилось.

Аня, счастливая, поражаясь всему, что видела, – заводу, городу, пруду, – отнесла в институт, куда держал экзамены Андрей, документы и справку из Московского университета о том, что ее зачисляли студенткой.

Но нет света без тени: Андрея приняли, а ее нет.

У директора института профессора Гвоздева был свой взгляд на «девиц, помышляющих об инженерстве». Он считал, что в большинстве случаев они идут учиться зря. Выйдут замуж, народят детей, бросят работу, и пропали все государственные средства, затраченные на их обучение. Есть для женщин и другие специальности, кроме строителей, механиков и горных инженеров. И ко всем девицам «с косичками и без оных» профессор Гвоздев относился сурово.

Вот почему ни в чем не убедила его и Анина справка из университета. Гвоздев нашел формальный предлог: пропущены все сроки, – и отказал ей.

– Я ни за что не уеду в Москву! – сказала Аня, вытирая слезы, когда они с Андреем шли из института.

– Зачем же в Москву? – спросил Андрей. – Ведь мы же… подали заявление в загс.

– А общежитие?.. Ты ведь сам сказал, что у брата не будем жить… Вот придется теперь ждать! – со слезами в голосе говорила Аня. – Но я все равно не уеду, буду около тебя. Расскажи мне, какие еще институты есть у вас в Светлорецке?

– У нас больше нет институтов… ни одного.

Аня опять заплакала.

Андрей не знал, что делать, смутился. Он не переносил женских слез. Он хотел остановить ее хоть чем-нибудь, хоть на минуту:

– Слушай, Аня… ну не плачь… знаешь… я ведь пишу стихи.

– Стихи? – удивилась Аня и посмотрела на него украдкой.

– И у меня есть стихи… Понимаешь… они мне очень теперь помогают…

– Разве ты поэт?

– Послушай, но это не те, что я написал у Илизарова. Это – в поезде.

С жизнью в бой вступай смелее,

Не отступай ты никогда,

Будь отчаянья сильнее -

И победишь ты, верь, всегда!

– Вот как? – Аня робко улыбнулась. – Как ты сказал? Будь отчаянья сильнее… Здорово! Ну хорошо, буду, – тряхнула она волосами и стала вытирать слезы. – А техникумы здесь есть?

– Есть! – обрадовался Андрей. – Лесной. Жаль, это никакого отношения не имеет к Арктическому месту. И есть медицинский…

– Медицинский? – оживилась Аня. – А помнишь корабельный госпиталь? Я тогда себе слово дала, что если… ну, понимаешь… если… то я на всю жизнь пойду в медицину.

– Так ведь я же… Ну, выздоровел…

– Раз меня не пускают в технический мир – пойду в медицинский! Жаль, у вас здесь нет консерватории!

И они поцеловались прямо на улице…

Проходившая старушка покачала головой, мальчишка свистнул с забора, а проезжавший шофер засигналил.

Глава шестая. ДОКЛАД

Консерватории в Светлорецке не было, но Дворец культуры был. И каждое утро Андрей слушал там игру Ани на рояле. И полюбился ему этюд Скрябина (Соч. 2 э 1), который Аня играла особенно проникновенно.

В медицинский техникум она все же поступила и стала все дни просиживать за книгами и тетрадками. И каждый вечер Андрей приходил к Денисюкам, чтобы видеться с Аней. Дениска был рад старому другу.

Огромный, мускулистый, с квадратным лицом и пробивающимися усами, Денис окончил ПТУ и работал на заводе водопроводчиком. Он увлекался тяжелой атлетикой и астрономией.

– Да я ж тебе дам глянуть в мою подзорную трубу-телескоп! Сам сварганил. Марс побачишь.

– Неужели и каналы видно? – интересовалась Аня.

– Да ни, каналов не видать. А звездочка горит добре.

Андрей не интересовался астрономией, он весь была своем проекте, но Аня увлеклась Денисовой трубой, и Андрей даже ревновал Аню если не к Денису – это было бы смешно, – то к его трубе.

Однажды Андрей принес письмо от Сурена.

– От Сурена? – заволновалась Аня. – Где же он?

– Адрес странный – город не указан… он ведь на такой работе… – объяснил Андрей.

Аня понимающе кивнула.

– Поздравляет с поступлением в институт, велит стать инженером. И напоминает про общество «Мосты вместо бомб». Помнишь?

– Ну конечно, помню, Андрюшка – всплеснула руками Аня. – Что же мы с тобой думаем? Надо же собирать друзей проекта!

– Верно, – согласился Андрей. – Я прочитаю доклад в студенческом кружке в институте.

– А я? А Денис? Нужен городской доклад.

Так и порешили. Молодым ведь все кажется просто.

Светлорецкий индустриальный институт помещался в старинном демидовском доме с толстыми, как в монастырях, стенами и в новом, пристроенном к нему, корпусе со светлыми, широкими окнами и стенами в полтора кирпича.

Зимой в новом здании было отчаянно холодно, а в старом жарко. Поэтому в перерыве между лекциями студенты бежали из нового здания в старое погреться, а из старого в новое покурить и хоть немного прийти в себя после «бани».

Едва раздавался звонок – и два потока людей устремлялись навстречу друг другу, сталкиваясь в коридорах, устраивая веселую толчею, в которой каждый студент со смехом пробивался в своем направлении.

Это стало институтской традицией. И даже в сентябре, когда еще не начинали топить и в обоих зданиях была одинаковая температура, студенты в перерыве все равно устраивали свою обязательную толчею.

Но даже старшекурсники и преподаватели не припоминали такой давки в коридорах института, как после доклада Корнева о постройке моста в Америку через Северный полюс.

Между скептиками и энтузиастами разгорелся жаркий спор, который иногда напоминал потасовку.

– Четыре тысячи километров! Гигантомания какая-то! Нефтепровод такой не уложить, а здесь…

– А трубу в один километр можно построить?

– Ну, можно…

– Помножь на четыре тысячи. Возьми в помощь счетную линейку.

– Э, брат!

– Что «э»?

– А что вы думаете, Никандр Васильевич?

– Что ж, человек значительно раньше начал мечтать о полете, чем полетел…

– Но ведь это не просто мечта… он подсчитал!

– Николай! Не шуми! Имей в виду, английский язык будешь сдавать не в девятой аудитории, а на Клондайке, в салуне Кривого Джима. Только не рассчитывай в поезде повторить – не успеешь! Скорость слишком велика.

– А что ты думаешь? Какие станции строим? Каналы через пустыню прорываем? А трубу утопить не сумеем?

– Вот именно – утопить! А ты представляешь, как ее спустить?..

– С якорями он здорово придумал! Получается цепной мост, подвешенный ко дну, перевернутый вниз головой…

– Вот насчет «вниз головой» – это верно. Только так и можно такое выдумать!

– А ты выдумаешь? Ты и задания-то у других списываешь.

– Полегче!

– Ты сам не толкайся!

– Товарищи, дайте пройти профессору Гвоздеву.

– Семен Гаврилович! А как вы на это смотрите?

– Простите, товарищи, спешу, спешу. О вас же надо заботиться. А доклада не слышал, ничего сказать не могу. Простите, дайте пройти…

После перерыва первым в прениях выступил инженер завода Милевский.

Студенческая аудитория была накалена. На доклад, оказывается, даже с завода пришли!

Лев Янович, сытый, солидный, некоторое время постоял на кафедре, как бы давая всем на себя посмотреть, потом начал проникновенным голосом:

– Дорогие товарищи, коллеги, друзья! Я не хочу касаться проблемы международных отношений. Мне кажется, что найдутся более компетентные товарищи, партийные или из комсомола, которые дадут всему докладу надлежащую оценку. Я коснусь только технической стороны. Однажды кто-то предложил вздорную идею просверлить земной шар насквозь, проложить туннель-скважину к антиподам, к американцам, скажем, из Светлорецка куда-нибудь в Сиэтль. По мысли шутника или безумца, вагон должен был, все ускоряя движение, падать до центра земли, а потом взлетать до ее поверхности в силу инерции, плавно теряя скорость. Любопытнейший проектик!

– Никто тут такого проекта не предлагает. Ближе к делу! – крикнул кто-то из толпы около дверей.

Милевский поморщился:

– Думаю, что проект моста через Северный полюс принадлежит к числу подобных же гримас мозга.

Аудитория зашумела:

– Доказательства! Опровергайте по существу!

– С технической точки зрения, – громко начал Милевский, – проект Арктического моста не выдерживает никакой критики. Нарисовать перевернутый цепной мост, может быть, красиво или забавно, но другое дело – опустить на дно восемь тысяч якорей на стальных тросах, что практически сделать невозможно. Напомню, что глубины там достигают пяти и более тысяч метров! А сама труба? Советским людям с немалым трудом удалось в свое время высадить героев-полярников на дрейфующие ледяные поля Северного полюса. А здесь нам придется пройти всю трассу по льдам, взрывать их, спускать в полыньи трубы… А как доставить их на Северный полюс? Автор проекта рассуждал тут о пятнадцати миллионах тонн металла. Да ведь это же немалая доля годовой продукции всей советской металлургии. Значат, все закрыть, все остановить чуть ли не на год и отдать металл для потопления в Ледовитом океане?

– А морской телеграфный кабель, по-вашему, тоже топят в океане? – снова прервал оратора неизвестный оппонент. – Мост перебросить можно даже через пропасть!

Милевский взглянул было на председательствующего студента, но тот, видимо, считал реплики в дискуссии допустимыми.

– А как выправить мост, будь он построен? – раздраженно продолжал Милевский. – Как протянуть его по линеечке, которой пользуется при черчении студент-первокурсник, подающий здесь реплики?

Студенты в дверях расступились, оглянулись. Послышался смех.

Лев Янович был доволен. Ему показалось, что студенты рассмеялись его остроте.

– А вибрация? – повысил он голос. – А подводные течения? Они будут тащить одну часть трубы в одну сторону, а другую – в другую. Жалкая железная соломинка переломится в глубине океана, погубив неисчислимые человеческие труды… А как беззащитно, уязвимо будет подобное сооружение! При первом же накале международных отношений туннель будет взорван бомбой или миной, затоплен, безвозвратно уничтожен, и все пятнадцать миллионов тонн металла, миллион тонн стальных канатов, все поезда, пассажиры и обслуживающий персонал, все двадцать миллиардов рублей будут похоронены на дне! Все нелепо, все! Наивно до смешного! Давайте посмеемся. И не будем создавать «орден рыцарей затонувшего туннеля».

Никто не смеялся.

Лев Янович кончил и, печальный, торжественный, сошел с кафедры Большой аудитории. Слушатели молча переглядывались. Кое-кто улыбался, некоторые осторожно оборачивались к Андрею, который сидел с краю в одном из задних рядов.

Лев Янович Милевский не мог прийти в себя от возбуждения. Ему явно было не по себе, он морщился, ерзал и все время оглядывался вокруг. Он ушел сразу же после объявленного перерыва, не дождавшись других выступлений.

Через полчаса Лев Янович галантно прикладывался к ручке Терезы Сергеевны:

– У себя ли Степан Григорьевич? Нельзя ли к нему по важнейшему делу?

– У всех, положительно у всех срочно! Неужели и ваша рационализация тоже такая срочная? – устало спросила Тереза Сергеевна.

– Если бы только одна рационализация! – вздохнул Лев Янович и, нагнувшись к ее свисающей почти до плеча серьге, шепнул: – Личное… семейное… Степана Григорьевича…

Тереза Сергеевна молча поднялась и провела Льва Яновича в кабинет.

Вернувшись, она загородила грудью дорогу начальнику мартеновского цеха, высокому кудрявому красавцу, обычно проходившему к главному инженеру без препятствий.

– Простите, Степан Григорьевич просил позже. Он сейчас говорит с Москвой… – И она осталась стоять у двери.

Корнев взволнованно ходил по кабинету.

– Мальчишка! Сумасшедший! – сквозь зубы бросал он.

– Он компрометирует вас, Степан Григорьевич! – проникновенно говорил Милевский. – Именно о вас я сразу подумал. Мечтать о связях с враждебной социализму Америкой! Это неслыханно, Степан Григорьевич! У меня остановилось сердце. Что будет, если узнают в журналистских кругах?

– Это же в самом деле глупо! Глупо и вредно! Вредно и опасно! – с сердцем сказал Степан.

Открылась дверь, и заглянула Тереза Сергеевна:

– Степан Григорьевич, возьмите трубку.

– Я, кажется, просил… – зло обернулся к ней Степан.

Тереза Сергеевна многозначительно опустила глаза:

– Из райкома…

Лев Янович схватился за голову и отвернулся.

Похолодевшей рукой Степан взял трубку:

– Корнев. Слушаю. Хорошо. На бюро райкома? Когда? Буду. Есть. Привет.

Милевский почтительно попятился к двери.

– Надеюсь… не по этому поводу, – пробормотал он.

Степан Григорьевич даже не взглянул на него.

– Какой дурак! Какой Андрюшка дурак! – тихо проговорил он.

Дверь за Милевским закрылась. Тереза Сергеевна шестым секретарским чувством поняла, что к Степану Григорьевичу никого пускать нельзя.

Степан думал. Дело может обернуться самым неприятным образом, Андрей перешел все разумные пределы. Идея его – нелепица. Каждому ясно, что к ней нельзя отнестись серьезно. Но, оказывается, серьезно отнестись надо, потому что идея стала поводом для необдуманного общегородского доклада, по существу, очень ошибочного! Как на это еще посмотрят… И если в райкоме уже знают, если на бюро хоть краешком заденут этот вопрос, то Гвоздев тотчас заявит, что это по просьбе Степана он принял в институт младшего брата Корнева. Всем станет очевидно, что Степан должен отвечать за действия Андрея. Притупление бдительности коммуниста Степана Корнева!

Степан стал расхаживать от окна к окну, поглядывая на заводской двор, где бегал паровозик-«кукушка», гремели сцепки вагонов, тяжело пыхтел компрессор, визжала дисковая пила в прокатке…

Вошла Тереза Сергеевна:

– Я звонила к вам домой, Степан Григорьевич. Андрюша уже дома.

Степан поднял на нее сразу запавшие глаза. Кто она? Колдунья? Читает мысли?

– Машину! – приказал Степан.

– Уже подана.

«Нет, она все-таки хороший секретарь! Ничего не скажешь…»

– Андрей! Пройди ко мне, – крикнул Степан из коридора в полуоткрытую дверь комнаты брата.

Андрей проводил Аню и Дениса до выхода и сказал, чтобы они подождали его на улице. Сам прошел в кабинет Степана.

– Ну?.. – встретил его Степан, стоя посредине комнаты, чуть втянув голову в плечи, сжав кулаки.

Андрей даже отступил на шаг – ему показалось, что брат готов броситься на него.

– Тебе мало того, что я всю жизнь делал для тебя? Тебе надо стать поперек дороги? – понизив голос и еле сдерживая себя, заговорил Степан.

– Милевский про доклад рассказывал? – спокойно спросил Андрей.

– Идиот! – заорал Степан. – Чем ты рискуешь! Ничем! Ты еще ничего не приобрел, терять нечего! А я из-за тебя рискую всем… Именем… дорогой в будущее…

– Карьерой, – поправил Андрей.

Лицо его покрылось красными пятнами. Он стоял перед Степаном, тоже опустив голову и чем-то напоминая его.

– Карьерой? Это слово не из нашего социалистического обихода. Ты бредишь капитализмом. Готов преклоняться перед ним. И твое самомнение автора заумной идеи тоже из арсенала капиталистических отношений…

– Ты карьерист! – отрезал Андрей. – Тебе ли говорить о социалистических отношениях! С ними не очень-то вяжутся твои поучения.

– Ах, ты таким языком заговорил! Ладно. Теперь я буду приказывать. Завтра же ты объявишь о несвоевременности своего дурацкого доклада. Нет, постой! Это было бы глупо. Ты переименуешь его. Назовешь его научно-фантастическим. Будете там бредить Арктическим мостом и полетом на Марс.

– Не сделаю этого. Не вижу в Арктическом мосте ничего научно-фантастического. Это реальный проект.

– Молчи! «Реальный проект»!.. Ты понимаешь, как могут истолковать твою затею? В какое время живешь?

– Перестань кричать на меня!

– Я не только кричу на тебя, я учу тебя, я кормлю тебя…

– Так не будешь ни учить, ни кормить! Спасибо за все! – И Андрей резко повернулся к двери.

– Подожди, дурак! Скажи спасибо, что я тебя не прибил. Ты же меня компрометируешь…

– Не пробуй задержать меня.

– Я разделаюсь с тобой, вот что!.. Подожди… Снова в больницу попадешь… только для умалишенных…

Андрей спокойно вышел из кабинета Степана и почти выбежал из коридора в переднюю. За его спиной что-то загрохотало. Может быть, Степан что-то бросил вслед Андрею или просто уронил стул на пол.

– Что с тобой, Андрюша? – кинулась к нему на улице Аня. – На тебе лица нет…

Андрей прислонился к забору, закрыл глаза. Он тяжело дышал.

Из дверей вышел Степан Григорьевич и, не обращая внимания на молодых людей, сел в машину.

– В заводоуправление! – приказал он шоферу.

– Пойдем к тебе, мы уложим тебя, Андрюша, – просила Аня.

– Туда? Никогда! – сквозь зубы процедил Андрей.

– Та что ж хлопца неволить? Пойдем до нас. Батька рад будет, – предложил Денис.

Андрей не пришел ночевать домой.

Наутро, узнав, что ректор института профессор Гвоздев исключил его из числа студентов за «ошибочное, порочное выступление», тотчас завербовался вместе со своим другом Дениской Денисюком на Север, чтобы работать над завершением строительства «Мола Северного» в Чукотском море.

Аня в слезах провожала их обоих. И она и Андрей переживали, что загс устанавливает такие долгие сроки после подачи заявления. Пришлось желанную женитьбу отложить.

На бюро райкома, созванного для оказания помощи прилегающим колхозам в уборке капусты, которой грозили заморозки, после заседания, прощаясь со Степаном, первый секретарь райкома, подтянутый, в полувоенной форме, коротко стриженный, с сощуренными, словно приглядывающимися глазами и щетинистыми усиками Николай Николаевич Волков, спросил:

– Где братишка твой, Степан Григорьевич? Хочу попросить его повторить у нас в райкоме свой интереснейший доклад, как мне передали. Мост в Америку!

– Боюсь, несвоевременно, – робко заметил Степан.

– Напротив, товарищ Корнев. Именно сейчас американцам стоит подсказать, каким путем идти человечеству.

Степан помчался домой, потом к Денисюку, но Андрея с Дениской уже не застал. Они уехали по широкой колее в Магнитогорск и оттуда улетели на Чукотку.

Часть вторая. ДРУЖЕЛЮБИЕ ВМЕСТО НЕНАВИСТИ

Бомбы ненависти разъединяют людей,

Деловые мосты их соединяют.

Глава первая. ОПТИЧЕСКИЙ ПРИЦЕЛ

В квартиру старушки Ольдсмит позвонили.

Недавно потерявшая мужа, прикованная к креслу на колесах, покинутая детьми, миссис Ольдсмит боялась всего на свете. И конечно, неожиданных звонков, да еще и таких настойчивых, требовательных. Старушке было непросто подкатить свое кресло к входной двери.

Вошедший, вернее сказать, вломившийся посетитель в шляпе набекрень, обросший неопрятной бородой, с бегающими глазками и дергающейся щекой, грубо осведомился, кто здесь живет и много ли тут шляется народу? Второй выжидал за дверью.

Миссис Ольдсмит запричитала, что сыновья забыли мать, замужняя дочь далеко в Калифорнии, соседи перестали навещать.

– Совсем пропадаю, – со слезами в голосе закончила несчастная хозяйка маленькой квартиры.

– Ладно, не бурчите, миссис как вас там! Небось от пачки долларов не откажетесь? Сразу к вам все соседи сбегутся на угощенье. И замуж, чего доброго, еще раз выскочите.

– Доллары? За что, почтенные джентльмены? Чем я могу их заработать? Слаба ногами. Только и могу, что в кресле ездить.

– Вот в кресле сидя и заработаете. Чтоб не рыпаться, никуда не заглядывать.

– Куда не заглядывать? – совсем испугалась старушка.

– В соседнюю комнату, которую мы у вас снимем на неделю, не больше. Вот за эту пачку долларов. Здесь пятьсот. Можете пересчитать.

– Пятьсот долларов! – не веря ушам, прошептала старушка.

Бородач хохотнул и сунул пачку денег бедной миссис Ольдсмит.

– Еще лучше будет, если паралич разобьет вас, мэм, не только на ноги, но и на язык. За то и платим. Моему парню, что ждет за дверью, нужны уют и тишина. Как в гробу. Чтобы вдохновиться здесь и делать свой бизнес. За это и платим, О'кэй! Или нет?

– Что вы, что вы, джентльмены! Конечно, о'кэй! Я проглочу свой язык и за меньшую сумму. Да вы хоть взгляните на комнатку. Бомбоньерка! В ней дочка до замужества жила. Все там прибрано еще ею. Правда, давно не подметалось. Так у меня пылесос есть. Вы уж как-нибудь сами.

– Ладно, ладно, мэм, заткнитесь. Мы пылесос возьмем. Нам пыль ни к чему, на ней следы остаются. А вам в комнатку своей сбежавшей дочери заглядывать не советую. Мой совет, как топор, что доску, что голову мигом расколет.

– Да куда уж мне! Видите, на колесах из комнаты в комнату еле езжу, никак привыкнуть не могу.

– Ничего, мэм. Привыкать уж не так долго осталось.

И, снова хохотнув, бородач внес багаж ожидавшего спутника, хорошо одетого, рано полысевшего, важного, презрительно щурившего левый глаз, с лицом холеным и гладким. Багаж его состоял из массивного штатива я изящного деревянного футляра.

Хозяйка подумала, что, быть может, этот благообразный джентльмен, нуждающийся в тишине и вдохновении, из музыкантов и будет трубить в какой-то хранившийся в футляре инструмент, чем отвлечет ее от грустных мыслей.

Но она ошиблась.

Благообразный джентльмен, распрощавшись с бородачом, кое-как пропылесосившим комнату, достал из бокового кармана фотокарточку трех малышей с миловидной их матерью, водрузил ее на стол и, трогательно полюбовавшись на них, вздохнул.

Затем он деловито раскрыл футляр, но достал оттуда не саксофон, не скрипку или гитару, а винтовку с оптическим прицелом.

Оружие это он умело закрепил на штативе, предварительно наведя ствол на строящуюся наспех для предстоящего митинга трибуну.

Потом сел в неудобное старое кресло и задумался.

Кривой Джим вовсе не был кривым. У него укоренилась привычка прищуривать левый глаз, словно постоянно прицеливаясь. Его феноменальная способность проявилась еще в детстве, когда он служил мальчишкой в тире. Он мог на потеху посетителей выбить любую указанную ему цель, заставить завертеться мельницу, запрыгать клоуна, упасть навзничь негра, возбуждая у зрителей желание выстрелить не хуже парнишки, чем снискал благосклонность хозяина. Босс даже извлекал из этого вундеркинда добавочную прибыль, устраивая платные представления с участием малолетнего снайпера.

Еще тогда к нему присмотрелись люди черного бизнеса.

А когда он, прозванный уже Кривым Джимом, разорился после попытки держать собственный тир, потерял всякую надежду найти себе работу, словом, крепко сел на мель, не зная, как прокормить семью, ему предложили использовать его способности.

Сперва он подумал, что его хотят сманить в армию снайпером, по потом понял, что его «снайперский бизнес» будет «избирательным» и проходить не в тропических джунглях или сельве, а если в джунглях, то в каменных, что, вообще говоря, его больше устраивало, поскольку он не разлучался бы с горячо любимой семьей. Что касается «целей», которые ему назывались, то он относился к ним так же беззлобно, как и равнодушно, считая их просто принадлежностью своего «бизнеса», и только.

Платили ему сносно, если не сказать хорошо. На работу вызывали не слишком часто и всякий раз в разные города. Устройство там на квартиру и на «рабочее место» брали на себя люди синдиката, которые и нанимали его…

Неоценимым качеством Кривого Джима, помимо его феноменальной меткости, наряду с ценной молчаливостью считалась и его безукоризненная репутация процветающего бизнесмена, уважаемого соседями домовладельца и человека благообразного, религиозного, умеренных консервативных взглядов, словом, солидного.

Кроме того, он был педантичен, аккуратен, а также сентиментален (немецкая кровь!). На «работе» за ним никогда не оставалось никаких следов, и синдикат не знал из-за него неприятностей. Он работал, и только, а лишние подробности его не интересовали. К тому же, чтобы прокормить свою семью, а также помочь родственникам, постоянно бедствующим из-за проклятых кризисов, у Джима других возможностей достаточно заработать не было.

А для круга знакомых благообразного мистера Пфальца (сына оберштурмбанфюрера СС, приютившегося в Штатах) он делал свой бизнес, связанный с поездками в другие города.

В нерабочее время с гангстерами Джим компании никогда не водил. И в душе даже презирал, считая людьми безнравственными.

Сейчас он был готов к «работе». Предстояло ждать, а это он умел. Пусть хоть два-три дня, хоть неделю, пока эти смутьяны раскачаются и доставят «цель» на трибуну.

Майкл Никсон ехал в город автостроителей прямо из Нью-Йорка, где встречался с самим Гессом Холлов, объявившим, что ЦК партия приняло решение о выдвижении Майкла Никсона себя кандидатом в сенат от штата Автостроителей. ЦК учел, что имя его хорошо известно из-за «Рыжего процесса», проходившего в печальной славы городе Дейтоне. В свое время там на «обезьяньем процессе» судили учителя, осмелившегося преподавать богопротивную теорию Дарвина. Обвиняемый использовал суд для пропаганды своих богопротивных идей. Поэтому Майкла предусмотрительно стали судить не как агента Москвы, выступавшего в защиту русского строительства ледяного мола вдоль сибирских берегов, «что могло вредно отразиться на климате Америки», а за то, что он якобы воспользовался рецептом еще одного коммуниста, известного среди писателей под именем Теодора Драйзера, подсказавшего, как ловки можно отделаться от нежелательной девушки, утопив ее во время катания на лодке. И Майкл Никсон был обвинен именно в этом. И даже вещественное доказательство, представленное суду, было «заимствовано» у того же Драйзера – помятый как бы от удара по голове фотоаппарат и пленка из него с заснятой на ней до ее гибели «его девушкой Амелией Медж», тело которой не удалось найти на дне реки, откуда «достали» фотоаппарат. И Майкла Никсона приговорили за убийство мисс Амелии Медж к казни на электрическом стуле (чего тщетно добивались и на суде в Калифорнии в отношении прославленной и ложно обвиненной, подобно Майклу, Анджелы Дэвис, ныне члена ЦК Компартии США). Майклу Никсону удалось перед самой казнью бежать с тюремного двора на геликоптере. (Впоследствии подобный побег был повторен знаменитым гангстером.) Но тогда, после невообразимого шума, поднявшегося вокруг процесса над Майклом, и его бегства, группа гангстеров, похитивших по заданию своего синдиката мисс Амелию Медж, в знак своего восхищения проделкой осужденного выпустила свою пленницу на свободу и Верховный суд США вынужден был Майкла Никсона реабилитировать, а Aмелия Медж на некоторое время стала самой модной фигурой Америки. Ее даже хотели выбрать «королевой красоты», и ради этого она отреклась от красного Майкла Никсона, но вопрос отпал из-за деликатной неясности с ее девственностью, поскольку она долго пробыла в лапах у подонков общества, а унизительное медицинское обследование с омерзением отвергла. Однако для «королевы красоты» уверенность в ее чистоте считалась необходимым условием.

Майкл Никсон в полной мере использовал судебную трибуну для разоблачения мракобесия воротил капиталистической Америки, которые, прикрываясь пресловутой советской угрозой, готовы были ввергнуть страну и весь мир в губительную для всех ядерную войну.

Стать первым сенатором-коммунистом было крайне ответственно и не менее трудно, ибо средств на предвыборную кампанию у партии было мало и слагались они из доброхотных пожертвований рабочих-автомобилестроителей.

Майкл Никсон остановился в дешевеньком отеле, где коридором служила наружная площадка с перилами и крутой железной лестницей вместо лифта.

Он не ждал никаких посетителей и был удивлен, когда негр-портье, у которого он только что взял ключ от убогого номера, позвонил по телефону, что к нему идет гость с чемоданом, которого провожает мальчик-посыльный.

Майкл пошарил у себя в кармане и обрадовался никелю, который может дать парнишке на чай.

В дверь постучали.

Майкл сам открыл дверь и увидел высокого незнакомого человека с удлиненным лицом и тяжелой нижней челюстью.

Когда Майкл сделал движение по направлению к мальчику-посыльному, незнакомец, взяв у того чемодан, жестом руки остановил Майкла и сам сунул парнишке доллар.

«Ого, – подумал Майкл, – кого это, столь щедрого на чаевые, принесло ко мне?»

– Прошу вас, сэр, проходите, – предложил он.

– Герберт Кандербль – инженер, – представился вошедший. – Я знаю вас и именно поэтому пришел к вам. По делу, – многозначительно добавил он и уселся в кресло, непринужденно заложив правую ногу на выступающее колено. – Мистер Майкл, я слышал, что вы выдвигаете свою кандидатуру в сенаторы от штата.

– Да, сэр, я собираюсь это сделать, – нерешительно произнес Майкл Никсон, стараясь угадать, что нужно этому самоуверенному джентльмену.

– Меня это устраивает, – продолжал гость. – У вас, конечно, на выборную кампанию денег маловато. Но не думайте, что я предложу вам достаточно долларов. Сказать по правде, у меня их нет. Я предоставлю вам нечто, что дороже денег, ибо заинтересован в вашей победе и отстаивании в сенате кое-каких идей, о которых мы с вами еще потолкуем.

– Не рано ли сейчас начинать с меня деятельность лобби, мистер Кандербль?

– Нет, не рано. Вы здорово вели себя на суде, великолепно, по-изобретательски бежали с тюремного двора на геликоптере и шумно реабилитировались в связи с появлением вашей невесты живой и здоровой.

– Которая, между прочим, отказалась от меня, как от приверженца враждебной страны.

– Полцента ей цена, – отрезал Кандербль. – Однако истинно деловые люди заметили вас. И я среди них. Я хочу подкинуть вам одну идею, с которой познакомился в условиях неотвратимой, казалось бы, своей гибели у берегов Ливана.

– Вот как?

– Идея принадлежит русским. Один из них плыл со мной на бочкообразной трубе после потопления нашими доблестными моряками чужого мирного корабля, на котором мы с ним находились. Другой русский выручил меня из воды. Кстати, он был тогда тяжело ранен, не знаю, остался ли в живых. Когда я покидал советский корабль «Дежнев», мой сотоварищ по «трубе спасения» выкрикнул мне вслед один лозунг, который мог бы привести вас в сенат.

– Что вы? Русский лозунг приведет в конгресс США?

– Не русский, а глобальный лозунг всех людей, живущих на земле.

– Какой же это лозунг?

– «МОСТЫ ВМЕСТО БОМБ!»

– О'кэй, сэр! Ведь мир борется против ядерных бомб. Эта борьба неразрывна с моей предвыборной платформой. Но при чем здесь мосты? Вы имеете в виду контакты с русскими?

– Я имею в виду реальный мост, грандиозное инженерное сооружение – плавающий подводный туннель, который мог бы связать наши противостоящие друг другу страны: США и СССР. Я отмахнулся было от этой идеи. Но теперь, после зрелого размышления, вижу в ней обещающую возможность оживления нашей американской промышленности, занятой выпуском мирной продукции, конвертеров, строительства канатных заводов, электростанций, железных дорог – миллионы новых рабочих мест. Возьмите себе на вооружение этот предвыборный лозунг и названные мной перспективы, и вы победите. Тогда и будем говорить о нашей совместной борьбе в сенате. О'кэй?

– Я подумаю, сэр. Этот лозунг не противоречит линии моей партии.

– Я еще принес кое-что для вашей предвыборной борьбы.

И Кандербль стал расстегивать принесенный мальчиком-посыльным чемодан:

– Пожалуйста, Майкл, снимите свой пиджак.

– Вы собираетесь боксировать со мной, Герберт? – пошутил Майкл.

Кандербль с уничтожающей серьезностью посмотрел на него.

Митинг у ворот автомобильного завода был назначен на одиннадцать часов утра.

Люди собирались заблаговременно, сбивались в кучки, о чем-то спорили, размахивая руками. Все новые группы стекались из прилегающих к площади улиц.

Полицейских почему-то не было. Это казалось странным. Ведь рабочие соберутся не для пения псалмов, а слушать будущего красного сенатора и говорить о своих профсоюзных делах.

Когда-то первый автомобильный король Генри Форд наводнил Америку дешевыми автомашинами, доступными рядовым американцам, выведя тем страну на путь Великой автомобильной державы. Беря с покупателей меньше своих конкурентов, он платил рабочим больше, чем они, но ставил условие не состоять в профсоюзе.

С тех пор много утекло и воды и бензина. Наследник Генри Форда-старшего, его внук Генри Форд-младший давно уже отказался от былых дедовских запретов. Заработки на его заводах не больше, чем, скажем, у «Дженерал моторс», цена его автомобилей не меньше, чем у других фирм, а рабочие состоят в профсоюзах, но и теряют работу, как члены профсоюзов в других местах. Теперь каждый работающий думал, как бы не лишиться работы, а владельцы заводов – как бы не обанкротиться. Страх стал движущей силой в городе автомобилестроителей. Впрочем, как и во всех других местах «процветающей» страны самых богатых и самых нищих американцев.

Вот перед такими американцами и должен был говорить на митинге Рыжий Майкл, коренастый, широкоплечий «свой парень» с веснушчатым лицом, носом-картофелиной и озорными глазами.

Многие считали, что у него нет никаких шансов пройти в сенат, и видели в его выдвижении в кандидаты партийную тактику, позволяющую выдвижением кандидатов в президенты и вице-президенты, а сейчас и в сенаторы укрепить влияние левой партии, ненавистной владельцам всех мастей, у которых денег на выборы было куда больше, чем у коммунистов, а следовательно, и шансов на успех.

Кривой Джим скучающе наблюдал, как заполнялась площадь народом, как расставили на ней репродукторы, установили на трибуне микрофоны, похожие на утиные головы на тонких змеиных шеях.

Это было удобно, можно заблаговременно прицелиться.

Подняв раму окна, он неторопливо и обстоятельно навел скрещивающиеся в оптическом прицеле нити на средний микрофон, мысленно воображая себе человека, который окажется перед ним, о ком он решительно ничего не знал, даже его имени. Должно быть, один из тех, кто лезет в болтуны, чтобы зашибать доллары.

Джим холодно прикидывал, где окажется сердце у оратора. Был он по природе своей «сердобольным», не обижал ни кошек, ни собак, не выносил ничьих страданий и стремился делать свой бизнес так, чтобы длительной боли клиенту не причинять и чтобы дело кончилось быстро и безболезненно для обеих сторон.

Пока на площади начнется кутерьма и паника. Джим спокойно выйдет из так удобно расположенной квартиры, предварительно опустив раму и присыпав старой пылью разъем и даже прикрыв его припасенной паутиной. Этих полицейских ищеек не так уж трудно сбить с толку, особенно если они не стремятся идти против синдиката.

И Кривой Джим после первого и единственного своего выстрела бистро смотается к своим трем любимым деткам, получит возможность побаловать детишек гостинцами.

Он всегда так отмечал получение гонорара от синдиката.

Его отец, оберштурмбанфюрер СС, тоже в своем кабинете, где при допросах не всегда царила мертвая тишина, держал на столе карточки своих чад, в том числе и маленького Отто, которого в Америке стали звать Джимми (ох уж эти американцы!).

Особый подарок нужен Марте, которая скоро наградит его еще одним младенцем. Если это будет, наконец, девочка, он начнет по старинке копить ей приданое.

Все было готово у Кривого Джима.

Майкл Никсон, вознамерившийся стать сенатором, взошел на трибуну.

Репродукторы разносили по площади его голос, и Кривой – Джим отлично слышал его слова. Он решил поиграть со своей жертвой, как кошка с мышкой, дать ему поболтать немного.

«О чем он там говорит? Конечно, о ядерных бомбах. Все только и болтают о них, словно ничего нет интереснее. Ну кто будет их применять в самом деле, чтобы лишиться всего, что имеешь? Постой, он не просто о бомбах вспоминает, а еще и о каких-то мостах. И верно, мосты нужны между народами, и папаше оберштурмбанфюреру Пфальке мост был нужен, чтобы попасть через океан. Воздушный. Мосты, когда надо, всегда к месту.

Ну ладно, пожалуй, хватит. Что он еще хочет? Строить мост через океан? Через Северный полюс? Да его не на тот свет надо отправить, а в психиатрическую лечебницу для проведения опытов, о которых мечтал отец. Жаль, нет таких отцовских лечебниц. Приходится таких буйнопомешанных успокаивать другими добросердечными средствами».

Кривой Джим, привычно щурясь, заглянул в оптический прицел, чуть отвел ствол винтовки в сторону, чтобы перекрест нитей пришелся на сердце Рыжего Майкла.

«Ну еще что? Ну давай, давай, залепляй уши. Обещаешь с помощью подводного моста через Ледовитый океан оживить американскую промышленность? Покончить с безработицей? Всех на тяжелую работу тянешь? Может быть, и Кривого Джима пригласишь какие-то там железки таскать? Сейчас мы тебе железку в сердце пошлем, вернее, свинчатку. Мгновенно и безболезненно. Благодарить надо! За квалификацию!»

Кривой Джим нажал спусковой крючок. Винтовка привычно чуть отдала в плечо. Майкл Никсон, Рыжий Майкл, имени которого Кривой Джим даже не знал, должен был упасть замертво на руки стоявших подле него политических боссов. Ведь Кривой Джим не промахивался, в особенности при стрельбе с комфортом. Кривой Джим поторапливался смотаться, пока там начнется кутерьма. Он уже набрал пылесосной пыли, чтобы засыпать разъем оконной рамы, и вдруг услышал продолжающуюся речь как будто живого Майкла. Или ока записана была на ленту? Но, взглянув на трибуну. Кривой Джим на мгновение потерял власть над собой. Его профессиональное самолюбие оказалось задетым. Этот оратор продолжал говорить, словно пуля не угодила ему под третье ребро. Быть такого не может! Оптический прицел, штатив, упор, верный глаз Кривого Джима!

«Подожди! Вызываешь, как говорится, на „бис“! Получай!»

Кривой Джим прицелился еще раз, чего ему никогда не приходилось делать! Что скажут боссы из синдиката? Позор! Фигура перед микрофоном стала ненавистной. Второй хлопок, пуля никак не могла пройти мимо цели, не могла! Тут был точный расчет!

Но Майкл продолжал говорить.

А на площади все-таки началась кутерьма! Значит, пули все-таки долетели до чертовой трибуны! В толпе зашумели, в ней сам собой открылся живой коридор в направлении дома, откуда еще не сбежал Кривой Джим.

Надо уходить, пока не поздно. Первый раз у Кривого Джима не осталось времени, чтобы замаскировать пылью и паутиной разъем рамы окна и собрать свое оборудование. Им овладел жуткий страх за себя. Он поспешно выскользнул из комнаты. Старуха, должно быть, не услышала хлопков или трусила. Осторожно Джим прикрыл за собой выходную дверь, через задний ход поднялся по наружной лестнице на верхний этаж, там перешел в самый крайний подъезд дома, выходивший не на площадь, а на другую улицу. Там спустился по парадной лестнице, смешался с возбужденной толпой и, забыв о своей прославленной молчаливости, стал громче всех кричать, требуя ареста негодяя, покушавшегося на оратора.

Непостижимым образом оратор был жив и здоров, и его огненная, известная по фотографиям «Рыжего процесса» шевелюра горела на солнце.

Джим ничего не понимал. Ужас овладел им. Неужели угас его талант и он подобен теперь всем ублюдкам, которым не подыскать заработка? А дети? Как же он мог промахнуться? Как мог?

Но Кривой Джим напрасно корил себя. Он оба раза не промахнулся. Пули его винтовки с оптическим прицелом дважды ударились в область сердца Майкла Никсона, и дважды расплющились об надетый под белоснежной рубашкой с распахнутым воротом панцирь пуленепробиваемой стали, патент на которую был выдан Американским патентным ведомством на имя инженера Герберта Кандербля.

Кривой Джим выбрался из толпы и в самом подавленном настроении побрел домой. Народ на площади за его спиной бурлил, требуя вмешательства полиции. Но стражей порядка не было, они явно не спешили прибыть на место происшествия. Джим даже пожалел о своей поспешности и оставленной винтовке с оптическим прицелом. И как теперь сложатся его отношения с синдикатом?

Шансы у Майкла Никсона на избрание сенатором штата благодаря «усердию» Кривого Джима необычайно возросли.

Глава вторая. ЗАКОН ВЫГОДЫ

Под ярким южным солнцем город выглядел ослепительно белым. Он меньше всего походил на американские города из стекла и бетона со стандартными небоскребами, крикливыми витринами и рекламами, с шумными сабвеями-подземками, с обрывками прочитанных газет на тротуарах и тоскливо ожидающими у светофора автомобилями.

Столица Соединенных Штатов Америки скорее напоминала тихую провинцию. Уютные, скрытые зеленью домики, тихие улочки, двух-, трехэтажные дома на проспектах, колонны на фронтонах зданий, парки, памятники: Вашингтону – остроконечный, устремленный вверх обелиск. Линкольну, изображенному сидящим в мраморном павильоне, со ступенек которого выступают ораторы на митингах, и еще много других памятников, даже, быть может, слишком много для всего лишь 250-летней истории американского государства; наконец, неторопливость прохожих, южная лень и какая-то старомодность как отличительная особенность Вашингтона.

Прохожие, водители, владельцы и пассажиры автомобилей – преимущественно негры. Ведь едва ли не больше половины населения столицы США, расположенной в южном округе Колумбия, – цветные!

Белых больше встретишь в центре, у правительственных зданий департаментов, около Капитолия…

Стеклянный купол Капитолия, где заседают палата представителей и сенат, возвышается над деревьями густого, аккуратно выметенного и подстриженного парка. По горячей асфальтовой аллее, заложив руки за спину, расправив атлетические плечи, быстрым шагом, словно гуляя, а не направляясь в свой офис – в Америке по делу люди идут не спеша, а вот гуляют обязательно «бегом», – шел молодой кандидат в сенатора Майкл Никсон. Он оказался перед внушительным зданием Верховного суда США. Широчайшая мраморная лестница вела к ослепительно белым колоннам. Однако посередине нее проложили деревянную времянку с перилами. По ней, как по пароходному трапу, спускались несколько почтенных старцев. Правда, доски портили архитектуру, но отвечали официальному требованию наличия перил на любой лестнице.

Мистер Майкл Никсон увидел сухопарую фигуру члена Верховного суда мистера Ирвинга Мора и задержался, чтобы приветствовать его, высокого, худого, с бородкой «под дядю Сэма», с великолепным лбом мыслителя и тонким носом аристократа. Тот заметил молодого человека, которого по комплекции можно было принять за игрока в бейсбол или профессионального боксера легкого веса. На солнце веснушчатое лицо Майкла, как и волосы, отливало медью. Старик опустился на ступеньку и, обменявшись приветствиями, подал ему руку.

Член Верховного суда Ирвинг Мор был тем самым дополнительным членом суда, для которого поставили новое кресло рядом с прежними, огромными, с высокими спинками, тяжелыми ручками и благородно старыми. При конфликте президента или конгресса с Верховным судом, могущим принятый закон объявить противоречащим конституции, сделать ничего невозможно, но… увеличить число членов суда не запрещено, чтобы изменить в нужную сторону соотношение голосов судей.

Выборы их превращались в жестокую политическую борьбу. Новый состав Верховного суда с Ирвингом Мором не замедлил проявить себя, отменив несколько реакционных законов, ограничивающих права на забастовки и права на свободу мыслей и убеждений.

Ирвинг Мор совсем не был коммунистом, но это не мешало ему самым приветливым образом говорить с Майклов Никсоном:

– Хэлло, Майк! От души желаю видеть ваш бюст в галерее Капитолия, который там вынуждены будут поставить. Правда, не все ваши будущие коллеги придут в восторг от этого… впрочем, как и от ваших взглядов. Не говоря уже о завидной молодости оригинала. В части исконных чувств дряхлого к молодому к ним присоединяюсь и я.

– Полно, мистер Мор! Хотел бы сохранить вашу молодость к своему будущему юбилею!

– О'кэй, мальчик! Сохраняйте свою, это будет куда лучше! Впрочем, о деле, мой друг. Мистер Игнэс лично просил меня об одолжении. Он хочет запросто видеть вас у себя.

– У себя? – поразился Майкл Никсон. – Что общего может быть у миллионера Игнэса, если не ошибаюсь, члена Особого комитета промышленников, хозяев страны, и у коммуниста Никсона?

– Но ведь коммунист-то почти сенатор! К тому же проведший «Рыжий процесс»! – лукаво сказал мистер Mop. – Во всяком случае, я вам советую пойти ему навстречу, хотя бы сегодня, после конца вашего предвыборного бизнеса. По счастью, я избавлен от необходимости звонить вам по телефону в ваш офис и, несомненно, быть записанным на пленку! – И мистер Мор засмеялся.

Будущий сенатор смутился:

– Вот видите, сколько нужно сделать, мистер Мор…

– О, мой милый друг, впереди еще много борьбы за лучшую участь американцев!

– Желаю удачи, мистер Мор.

– Мистер Игнэс заедет за вами хотя бы вот сюда, чтобы не дразнить парней из газетных трестов.

В назначенный час мистер Майкл Никсон был напротив здания Верховного суда.

Мистер Боб Игнэс уже ждал его в своем великолепном «крайслере», огромном, словно плывущем по мостовой, широком, как удобная лодка.

– Хэлло, мистер сенатор! Я настолько уверен в вашей победе на выборах, что рискую так обращаться к вам. Мечтаю выпить с вами коктейль трех чертей. У меня дома есть эта дьявольская смесь.

– Хэлло, мистер Игнэс! Говорят, смесь соляной и серной кислоты называется по-русски «царской водкой».

– Садитесь, прошу вас. Царской водкой вас мечтают угостить менее проницательные бизнесмены. Я хотел бы с вами просто поболтать.

Боб Игнэс был худой и лощеный джентльмен лет за пятьдесят, с бритым умным лицом, редеющими, гладко зачесанными волосами и светлыми проницательными глазами.

Автомашина быстро мчалась по улице, догоняя впереди идущий автомобиль, который оказался полицейским.

Мистер Игнэс притормозил.

– Пусть лучше эти господа проедут, – сказал он вполголоса. – Терпеть не могу с ними встречаться!

Претендент в сенаторы расхохотался. Игнэс подмигнул ему:

– Все фирмы отказались страховать мой автомобиль. Они терпят на мне убытки. Им ведь нет дела, что из штрафов, которые я заплатил по милости едущих впереди господ, можно составить целое состояние.

Полицейская машина свернула за угол, и тогда мистер Игнэс показал, почему ему приходится платить много штрафов. «Крайслер» летел по средней черте улицы, отпугивая все машины, приводя в ужас пешеходов.

– Прошу извинить, Майк, – переходя на фамильярный тон, всегда знаменующий в Америке установление деловых отношений, сказал мистер Игнэс, – везу вас в свою местную хижину. Я снимаю небольшую квартирку в одном доме, где могу останавливаться, приезжая в Вашингтон. С отелями всегда возня, телеграммы, заказы… Бывают дни, когда в Вашингтоне толчется слишком много народу. Так что прошу извинить меня за мой вигвам.

Через минуту машина остановилась около фешенебельного дома на самой аристократической улице Вашингтона. Один этаж этого дома и снимал мистер Игнэс.

В подъезде, перед запертой дверью, мистер Игнэс нажал кнопку, после чего из стены раздался женский голос:

– Хэлло, кто там?

– Это я, дорогая, с гостем, – ответил стене миллионер.

– Сейчас, мой мальчик! – воскликнул женский голос, и за дверью что-то щелкнуло. – Пожалуйста, проходите.

Игнэс распахнул дверь, за которой никого не оказалось.

Гость и хозяин поднялись по ковровой лестнице на второй этаж. В раскрытой двери квартиры их ожидала стройная, но уже чуть поблекшая дама, дорого и со вкусом одетая.

– Как это мило! Я так рада вам, сэр! – и она протянула руку Майклу.

Тот низко поклонился.

– Ну, вот наше небольшое гнездышко, – сказал мистер Игнэс.

Хозяйка провела Майкла в просторную комнату, в которой было на редкость мало мебели. Но то, что стояло, было дорогое и удобное. В «гнездышке» Игнэса, как прикинул Майкл, было не меньше двухсот квадратных метров.

– О, сэр! Вы были в России! – говорила хозяйка. – Это моя родина. Я учу Боба русскому языку.

– Я только плавал около ее берегов и неожиданно попал в СССР, – ответил Майкл. – В детстве.

– Как бы я хотела хоть взглянуть на эти берега! Боб обещает взять меня с собой, когда в следующий раз поедет в Москву.

– В следующий раз, в следующий раз! – отмахнулся мистер Игнэс и проводил гостя в кабинет. – Вы видите, здесь еще не все устроено. Приобрел несколько картин русских художников. Хочу выдержать стиль… не пускаю сюда крикливую западную мазню.

– Это желание вашей супруги?

– О нет! Я с нею лишь вспоминаю русский язык, который был языком моего детства.

– Неужели? – удивился Майкл.

– Моя мать, голландка, была замужем за русским Игнатовым. Увы, они разошлись, когда мне было четыре года. Отец оставил меня у себя, мать вернулась в Голландию. И Боря Игнатов, представьте это себе, жил в Москве. Но отец умер во время русской революции, мать обратилась к Советскому правительству с просьбой отправить меня к ней… И вот я считался голландцем, но всегда говорил о голландцах «они»… Затем – умноженное наследство, наконец Америка, и я стал американцем и даже миллионером. А мог бы стать марксистом…

– Стать марксистом никогда не поздно, – пошутил коммунист Майкл.

– Один раз я понял, что это полезно. Видите этот электрический камин? Я включу… Как будто мерцают горящие угли… Он мне памятен – я купил его, когда еще жил в Голландии. Я затащил к себе русских туристов и показывал им этот камин. Они, конечно, были марксистами. Я играл на бирже… Акции ближневосточных нефтяных компаний… Я спросил русских – это было перед передрягой на Ближнем Востоке, – почему повышаются мои акции. Я страшусь беспорядков, но мне жалко продать лезущие вверх акции.

– Что же ответили вам русские?

– Посоветовали мне посчитать Маркса.

– И вы?

– Я продал акции. Начался суэцкий кризис, нападение англичан и французов на Египет и все, что потом произошло. Я избежал огромных убытков и велел переплести «Капитал» Маркса в дорогой переплет.

– Прочитали?

– Прочитал. Конечно, много интересного.

– Кому?

– Не только вам, мистер коммунист, но и грамотному капиталисту. Что касается меня, то я усовершенствовал Маркса.

– Вот как! – усмехнулся Майкл. – Об этом вы и хотели поговорить с марксистом?

– И об этом тоже. Курите сигару. Это моя страсть. Помню, я доказывал русским гостям, что если я, купец, покупаю и продаю и у меня нет рабочих, у которых я отнимаю, как я потом узнал, «прибавочную стоимостью, то я просто занимаюсь коммерцией. Вкладываю деньги, где они дают наибольший экономический эффект. И я сделал для себя открытие: есть закон, движущий и регулирующий все жизненные явления человеческого общества. Это „закон выгоды“.

– Закон выгоды?

– Вот именно. И этот закон действителен и для того сложного, смешанного мира, в котором мы живем. Если бы отдельные его части, Майк, не были так разделены, то мы бы могли назвать наш мир «капиталистической коммуной»! Каково? Неплохо?

– Два слова, взаимно исключающие одно другое.

– Это если не учитывать «закона выгоды». Выгода, если тонко разобраться, вовсе не требует исключения капитализмом коммунизма и коммуной – капитализма. В том-то и дело, что они прекрасно могут существовать рядом к всеобщей выгоде!

– Сосуществование с капиталистами?

– Подождите, подружитесь со мной – и вы станете неомарксистом – «коммунистом чистой выгоды»!

– Стоп, мистер Игнэс, стоп! Не пробуйте сблизить меня со сторонниками конвергенции! Я даже в шутку от классовых позиций не отступлю.

– Но в сторону шутки, – продолжал миллионер. – Я перехожу прямо к делу. Мой «закон выгоды» властно повелевает капиталистическому миру идти на сближение с коммунистическим, создавая единую мировую экономическую систему. Называйте ее капиталистической коммуной или как хотите еще, неважно.

Майкл Никсон внутренне забавлялся неграмотным и наивным философствованием самонадеянного капиталиста. Однако что-то было в словах Игнэса, заставлявшее Майкла остаться и продолжать беседу.

– Мы разговариваем без масок, славный мой Майк. Перед вами я не стану прихорашиваться. Как вы читали в газетах, я недавно вернулся из Москвы. Я был бы плохим бизнесменом, если бы, имея дело с Россией, не интересовался ее торговыми возможностями. Нет-нет, не шпионаж! Боже меня сохрани! Я родился в этой стране. Только экономическая… конечно, платная информация. Бизнесмен всегда за все платит. И вот мой наблюдатель – он, как и я, католик, я его зову просто Лев Янович, – наряду с обычными сведениями, сообщил мне о воскрешении очень любопытной идеи какого-то русского инженера построить плавающий туннель между Советским Союзом и Америкой. Мне это очень кстати. Тут начинается мой бизнес. Я не хочу предлагать вам союз, но не прочь иметь с вами общность действий.

– В чем общность действий? – насторожился Майкл, вспомнив недавнее посещение его инженером Гербертом Кандерблем, заинтересованным в том же проекте подводного плавающего туннеля, предложенного русскими.

– «Закон выгоды» повелевает освежить, реконструировать мир, слишком долго внутренне враждовавший. В самом деле, подумайте, сколько времени можно гнать металл в пушки и бомбы, танки и каски? Нужно или воевать, или выбрасывать всю эту дорогую рухлядь. Но воевать?.. Мой бог! Вы меня извините, я – жизнелюб. Я боюсь за этот камин и за эти картины… И за вашего покорного слугу, у которого еще все зубы целы. Сейчас не те времена, когда можно было читать известия с фронтов. Фронт грядущей войны будет повсюду: и в Москве, и в Дайтоне, и в Вашингтоне… А я здешний житель, – я не хочу быть на фронте! Как же быть? Закрывать заводы? Выбрасывать на улицу безработных, чтобы они занялись на досуге революцией? Вот вы – будущий сенатор. Что придумает ваш сенат?

– Он так же разнороден, как и мир, мистер Игнэс.

– Вы правы. Но он будет более слитным, если все поймут «закон выгоды». Вместо пушек и бомб можно производить тысячи вещей и продавать их… на ту сторону. Вот в этом выгода! И не будет у нас безработных, и не будем мы дрожать от страха, что разоримся или распадемся на атомы, что в конечном итоге почти одно и то же.

– Что вы предлагаете, мистер философ?

– Я предлагаю деньги. Я финансирую вашу избирательную кампанию, поскольку заинтересован в вашем избрании в сенат, где вы станете защищать наши ныне совпадающие интересы.

– О! Вы ошиблись, пригласив меня для такой цели в свой дом. Члены моей партии не продаются.

– Боже вас упаси так расценить мое предложение! Я вовсе не считаю, что все в мире продается, все покупается. Я уважаю вашу принципиальность. Но я деловой человек и понимаю, что такое избирательная кампания.

– Мы проведем свою избирательную кампанию силами класса, интересы которого представляем.

– Ах, боже мой! – вскочил с места мистер Игнэс. – Я родился в России. И, представьте, знаком с историей русской революции. И знаю, как миллионер Савва Морозов помогал деньгами революционерам.

– Савва Морозов сочувствовал революционерам. Можно вспомнить еще более разительный пример. Фридрих Энгельс был владельцем фабрики, хотя их с Саввой Морозовым нельзя ставить рядом, но все же они не покупали революционеров ради собственной выгоды.

– Ах, только не троньте мой «закон выгоды»! Он всеобъемлющ! Я уважаю Фридриха Энгельса, читал все его труды и не вижу, почему интересы различных классов не могут совпадать в каких-то вопросах. Скажем, в том, чтобы всем выжить на земле, предотвратив губительную термоядерную войну, которая стала бы последней. Или в том, чтобы осуществлять взаимно выгодные проекты. Сегодня, как предлагает это известный инженер Герберт Кандербль, осуществить совместно с Россией советскую идею подводного плавающего туннеля между США и СССР, завтра, может быть, совместный полет на Марс русских и американцев. Летали же они вместе в космосе, и неплохо летали, никому не во вред. Сегодня я вложил немалые деньги в открытие после парижской, как и в тридцатые годы, снова нью-йоркской международной выставки реконструкции мира, потому что думаю о завтрашнем дне. Ведь принимают же в той выставке участие и коммунистические страны. Значит, полезны совместные действия!

– Я не отрицаю общности действии, но пусть она строится на совпадении (пусть временном) классовых интересов, а не на купле-продаже.

– О'кэй! – вздохнул мистер Игнэс, с уважением глядя на своего гостя. Он подумал, что этот парень доставит кое-кому хлопот в сенате, если пройдет в него.

Глава третья. КЛЮЧИ МЕЧТЫ

Знаменитый инженер, автор и строитель Мола Северного, Герой Советского Союза Алексей Сергеевич Карцев был очень раздражен. Это было видно и по выражению его еще молодого узкого лица с тонкими, почти иконописными чертами, и по тому, как нетерпеливо расхаживал он по каюте, служившей ему рабочим кабинетом все годы ледовой стройки.

У него только что побывал его старый друг Денис Денисюк, работавший на стройке «водопроводчиком», установщиком труб, и рассказал, что машинист передвижной электростанции Андрей Корнев придумал небывалое сооружение – какой-то мост через Северный полюс в Америку.

Алексей Сергеевич видел в этом замысле карикатуру на свою собственную, уже осуществленную идею ледяного мола, который протянулся на четыре тысячи километров вдоль сибирских берегов, отгородив от Ледовитого океана незамерзающие теперь полярные моря. И этот парень, находясь, очевидно, под влиянием великого арктического строительства, мысленно повернул сооружение на девяносто градусов, поставил его не вдоль берега, а перпендикулярно ему, – оставил те же четыре тысячи километров и получил, видите ли, мост!..

Ох уж эти изобретатели! Сколько их, выдумывающих вечный двигатель или еще какую-нибудь чепуху, притом непременно грандиозную! Гигантомания какая-то! Впрочем, это можно понять. Живем в эпоху великих работ…

Алексей Сергеевич вышел на палубу и взбежал по трапу на капитанский мостик.

Эпоха великих работ! Вот ее детище – Тургайский канал, которым уже вторые сутки идет ледокольный гидромонитор, – искусственное тысячекилометровое ущелье, соединившее через великие сибирские реки Арктику с Каспием.

Карцев смотрел на опасно близкие каменные стены с буграми и морщинами – узором, созданным «стихийной» силой направленного взрыва. Стены уходили под самое небо и там почти смыкались, оставляя узенькую глазурную полоску синевы. Золотистые края ущелья были освещены солнцем, но на дне, где текли теперь воды Енисея, лежала вечная тень. Вода за бортом корабля казалась тяжелой и маслянистой, впереди, освещенная прожектором, отливала металлом.

На экране бортового телевизора виднелась беспредельная Тургайская степь, видимая с привязного, парящего над ущельем корабельного аэростата. По степи скакали всадники, приветствуя аэростат и плывущий внизу корабль.

Эпоха великих работ! Повернутые вспять сибирские реки, оросившие пустыни Средней Азии; новый материк плодородия, поднятый энтузиазмом молодости; атомная энергетика, позволяющая оставить каменный уголь для химии потомков; расселение городов – миллионы вырастающих по берегам рек и в лесах чудесных домиков, отлитых в переносные формы из новобетона, миллионы портативных вертолетов, поднявших буквально всю страну на воздух от мала до велика, от десятилетних школьников до восьмидесятилетних академиков, новый транспорт, позволивший людям жить среди природы и только летать на службу в города. Эпоха великих работ! Она не может не гипнотизировать…

Алексей Сергеевич уже меньше сердился на горе-изобретателя, которому надо будет как-нибудь помягче объяснить, что нельзя поставить предполагаемый мост на быки – глубина океана пять километров и льды всегда дрейфуют, – нельзя подвесить мост к аэростатам – ветер их сорвет и угонит…

На мостик поднимался Денис Денисюк, огромный, грузный, с квадратным лицом, пышными усами и узкими хитроватыми глазами.

За ним неторопливо шел худощавый молодой человек с потрепанной папкой в руках.

– Ах, это ты! – сказал Алексей Сергеевич, узнав одного из своих рабочих. – Что ж, пойдем ко мне.

Они прошли в каюту. Главный инженер, ничего не спрашивая, сел за стол, взял папку из рук Корнева и стал листать ее. Он не поднимал глаз, но Денис заметил, что у него покраснели уши. Андрей Корнев сидел на краешке стула, напряженный, стиснув зубы.

Алексей Сергеевич вскочил:

– Что ж ты молчал до сих пор? Я ведь думал, что…

– Бред? – спокойно спросил Андрей.

– …а тут оказывается – технический блеск! – И Алексей Сергеевич, обойдя стол, подошел к Андрею.

Тот из вежливости тоже встал, слегка недоумевая. Главный инженер в упор рассматривал его лицо с грубоватыми, твердыми чертами.

Что он хотел в нем увидеть? Быть может, самого себя, каким он был много лет назад, когда обнародовал полудетскую идею ледяного мола и провалился с нею на диссертации?

– Почему молчал? Да не ко времени было, – ответил за Корнева Денис. – Да и жизнь… Она того и гляди обгонит мечту.

– Нет! – живо возразил Карцев. – Жизнь не может обогнать мечту, как человек свою протянутую вперед руку. А в твоей руке оказалась идея…

– Идея младенческая была, – словно оправдывался Андрей. – Нужно было сперва самому вырасти.

Алексей Сергеевич печально покачал головой. Нет, он не узнавал себя, удачливый инженер, в этом крутолобом и рано возмужавшем молодом человеке с дерзкими огоньками упорства или даже одержимости в глазах, с угрюмо ползущими к переносью бровями и плотно сжатыми, словно закушенными губами.

И в самом деле, если разобраться, история Мола Северного – история удач. Каждый противник проекта вносил в него что-нибудь новое, поднимал проект, а вместе с ним и его автора. Как ни была несовершенна карцевская идея преобразования Арктики, но в ней нуждалась страна, для которой круглогодичная навигация в полярных морях становилась необходимостью. И поэтому молодой Карцев быстро выдвинулся. А кто стоит теперь перед прославленным инженером? Нет, не горе-изобретатель, как подумал было Карцев, а скорее человек с нелегкой творческой судьбой…

– Не ко времени было, – повторил Денис.

– Да-да… – рассеянно сказал Алексей Сергеевич. – Идея, не созвучная времени… Как ты сказал? Нужно самому вырасти?

– Да он для того ж и в Арктику пошел. Зараз и заочный институт закончил в прошлом году. В том у хлопца сила!

– И продолжал год работать на стройке простым рабочим?

– Готовился, Алексей Сергеевич. Хотел пройти через все профессии, которыми придется руководить. Мечтал Арктику изучить, где буду мост строить.

– Будешь?

– Буду! – решительно заявил Корнев.

– Слушай, – Алексей Сергеевич обнял Андрея за плечи, – ты, оказывается, крепкий орешек! Не сразу раскусишь. Или не орешек, а еж. Иголки во все стороны…

– Дикобраз, – подтвердил Денис.

– Почему же? – улыбнулся Андрей. Он редко улыбался, и улыбка меняла, молодила его лицо. – Я к вам без иголок.

– Нет, друг, и меня уколол. Впрочем, за дело. Важно другое…

– Арктический мост.

– Конечно, но и сам ты важен… Денис мне шепнул… Ты, словно в монастырь схимником, на нашу стройку ушел, порвал с Большой землей… с самыми близкими людьми.

Андрей Корнев поморщился:

– Нет, друзья у меня были. Вот Денис, например… А с моей судьбой не всякий свою свяжет.

– Неистовый ты какой-то… Да, верно, таким и надо быть…

– Так как же проект?

– Проект? Видишь ли, Андрей… Проекта у тебя нет.

– Как нет? – нахмурился Корней.

– Если ты настоящий инженер, сам поймешь, что папка твоя – это совсем не проект… даже не техническое задание…

Андрей Корнев опустил голову и густо покраснел.

Алексей Сергеевич положил ему руку на плечо:

– Видишь ли, я вот говорю с тобой как старший, а ведь годами недалеко от тебя ушел. Пути у нас разные… а мечта – одна. Один умный человек говорил мне, что важна не только мечта, но и ключи к мечте. И если мечта – у человека, то ключ к этой мечте всегда у народа.

– Ключ не находят. Ключ делают, – твердо сказал Корнев.

– И я о том же… Вот соображаю, сколько времени нашему ледоколу плыть до Каспия, а там «вверх по матушке по Волге» до Москвы. Что, если нашим инженерам не дать на гидромониторе скучать, позволить им до конструкторских дел добраться? А? Как ты думаешь, Корнев, вычертят ключ?

– Если бы… вместе с вами, – сказал Андрей, с надеждой глядя в глаза Карцеву.

Денис неожиданно сгреб обоих инженеров в объятия и столкнул их:

– Дюже добре, товарищи созидатели! Еще одна великая арктическая стройка будет!

В московском Гипромезе, во Дворце проектов, где тысячи советских инженеров проектировали металлургические заводы для многих стран мира, произошло маленькое, но сенсационное событие. Рядового, ничем не примечательного проектировщика Корнева вызвал к себе заместитель Председателя Совета Министров СССР Николай Николаевич Волков.

Вспомнили, что Степан Григорьевич Корнев когда-то был главным инженером уральского завода, метил высоко, но потом «загремел»: это о нем, о человеке, «не делающем ошибок», «особом» типе руководителя, в свое время приспособившемся к определенным условиям, была напечатана статья в «Правде». Словом, карьеры у Степана Григорьевича не получилось. Он прослыл неудачником, стал желчным и неприятным в общении.

И вдруг теперь вызов в Совет Министров. Речь могла идти только о крупном назначении. Ведь Степан Григорьевич все-таки был человеком знающем и безусловно одаренным.

Волков прислал за Корневым свой великолепный турбобиль – машину-мечту, которая лишь только в воздух не поднималась и могла превращаться в комфортабельную лодку, а по шоссе развивала громадную скорость, в городе сама обходила препятствия, тормозила… Обо всем этом рассказала возбужденная девочка-секретарша с выпученными голубыми глазами и торчащими в стороны косичками. Но на Корнева ее слова не произвели впечатления. Он сказал, чтобы шофер Волкова подождал его, пока он закончит какой-то расчет.

Вскоре торопить Корнева пришел заместитель директора Гипромеза. Степан Григорьевич, плотный, большой, не спеша снял нарукавники, надел висевший на плечиках пиджак, поправил перед зеркалом галстук и, неторопливо шагая, пошел в гардеробную за пальто.

Однако по лестнице, где его уже не видели, он спускался сломя голову, прыгая через несколько ступенек.

Николай Николаевич Волков, высокий, прямой, заметно поседевший, сам ввел к себе в кабинет Степана Григорьевича.

– Ну, здравствуй, инженер! Давно не виделись. Обрюзг ты маленько… Спортом не занимаешься.

– Занимаюсь техникой и только техникой, – многозначительно сказал Степан Григорьевич, выжидательно глядя на Волкова.

– Слышал я, заводы для заграницы проектируешь.

«Ах, вот что! Конечно, речь пойдет о руководстве зарубежным строительством. Что ж, не так много крупных инженеров свободно говорят по-английски», – удовлетворенно подумал Корнев.

– А помнишь, как людей из цехов на капусту гнал, передо мной в райкоме отчитывался? – лукаво щуря глаза, спросил Николай Николаевич.

– Отчитываться всегда приходится, – неопределенно ответил Степан Григорьевич.

– Вспоминаю я наш последний разговор в Светлорецке. Если помнишь, о технических сооружениях и заграничной, так сказать, погоде речь шла. В тех условиях мосты между континентами трудно было строить. А теперь что ты об этом сказал бы?

– То же самое, Николаи Николаевич. Коммунизм и капитализм непримиримы.

– Вот как? Непримиримы-то они, конечно, непримиримы, но… – Николай Николаевич встал и подошел к окну, – но жить-то ведь надо. Тогда были дни угрозы глобальной ядерной катастрофы. Но человечество неспособно постоянно жить в таких условиях на разных «идеологических берегах». А раз жить, значит, переходить разделяющую их преграду.

– Как переходить?

– Да лучше не вброд, а по мосту. Как думаешь? – усмехнулся Волков. – Помню, в районном масштабе мост построим вместо парома – общая радость. А теперь, может быть, в глобальном масштабе пора? А?

Николай Николаевич словно размышлял вслух. Степан Григорьевич почтительно кивал головой.

– Человеческая мысль не знает предела, – говорил Волков. – Впереди достижений человека летит его мечта. Пожалуй, главное в механизме прогресса – найти ключи мечты, с помощью которых человек сможет отомкнуть будущее, приблизить его, сделать днем сегодняшним. Он нашел эти ключи к космическим скоростям, способен уже теперь перенестись за какие-нибудь минуты с одного края континента на другой, сможет догнать метеор, улететь в космос…

– Ключи мечты! – воскликнул Корнев. – Это хорошо, поэтично и точно, Николай Николаевич.

Волков кашлянул:

– Человек всегда мечтал быть богатырски сильным, но лишь в прошлом веке нашел способ заметно умножить силу своих мышц.

– Изобрел паровую машину, электрический мотор, подъемный кран, – подхватил Корнев.

– А теперь отважился умножить способности своего мозга, поднять их до уровня «гениальности».

– Бесспорно так! Всеобъемлющая электронная память! Быстрота мышления, равная скорости электронных процессов, скорости света!

– Вот видишь, товарищ Корнев, что произошло в технике, пока мы с тобой не виделись. Менялась и политическая погода.

– Конечно, – поспешил согласиться Корнев.

– Не раз вспыхивали и затухали очаги сражений в Азии, Америке, Африке, на Дальнем и Ближнем Востоке, наконец, накалялась обстановка в Европе. И вспомни, всякий раз, как холодная или горячая война сменялась некоторым потеплением, штилем, народы жадно тянулись друг к другу, полные взаимного интереса и симпатий. Но солнечный день, как ты знаешь, на любом материке, на любой широте порой сменяется днем пасмурным. И не раз на нашей с тобой памяти затягивалось небо земли тучами агрессии и провокаций. Временами холодало на земном шаре.

– Холодало, – подтвердил Степан Григорьевич.

– Но пойми, товарищ инженер, менялась политическая погода, а политический климат оставался неизменным. – Теперь Волков уже не размышлял как бы с самим собой, а превратился в мудрого агитатора, взошедшего на трибуну. – На земле существовали две политические системы и должны были или продолжать существовать, идеологически враждуя, но участвуя в общем прогрессе человеческой культуры, или столкнуться в непоправимой для человечества истребительной войне.

– Не дай бог! – воскликнул Степан Григорьевич.

– Верно. Ее не хотят почти все люди, каких бы они ни были религиозных или политических взглядов, в каких бы странах ни жили. И вот это желание подавляющего большинства людей, населяющих земной шар, определяет политический климат земли на длительное время. Если хочешь знать, товарищ инженер, то этот политический климат позволяет говорить сейчас о мобилизации всех технических возможностей человечества для всемерного сближения народов, пусть даже на разных материках.

– Вы… вы хотите сказать, Николай Николаевич…

– Да, товарищ Корнев, я хочу сказать, что настало время вернуться к студенческому разговору о строительстве диковинного моста через моря и льды на другой континент. Понимаешь, не мог я нигде найти следов того ретивого выдумщика. Проблемы взаимодействия стран сложны. Вот и пришлось тебя пригласить. Рассказывай, где твой брат?

Холодный пот покрыл лоб Степана Григорьевича. Он молча полез в карман, вынул платок, из-под платка взглянул на Волкова. Мысль работала быстро, четко.

Значит, он нужен не сам по себе, а только как брат изобретателя, могущий дать его адрес!

Корнев скомкал платок и сунул его в карман. Он хотел сказать Николаю Николаевичу, что брат давно порвал с ним всякие отношения, но промолчал.

– Так поможешь нам разыскать его? – спросил Волков.

Решение пришло к Степану Григорьевичу мгновенно. Он не мог уже вернуться в Гипромез прежним незаметным проектировщиком, он ехал в Совет Министров, чтобы изменить свою жизнь, и он изменит ее!

– Хорошо, Николай Николаевич. Если нужно решить техническую проблему связи с Америкой, то… я найду вам Андрея. Я вообще постараюсь быть вам полезным.

– Ну, разумеется, ты же неплохой инженер, с опытом. Брат твой затеял великое дело. Ему придется конкурировать со многими другими идеями. С воздушной трассой, с атомными субмаринами… и еще найдутся…

– Я понимаю, – встал Корнев. – Я отыщу Андрея, он работает на одном строительстве…

– Заранее благодарен. Тащи его ко мне… Скажи ему, что не зря он мечтал. Мечта подобна прожектору на корабле прогресса. Она освещает ему путь, продвигаясь вместе с ним.

Выйдя из кабинета Волкова, Степан Григорьевич вынужден был принять валидол. Он долго сидел на мягком диване, держась за сердце, расстегнув воротник. Его покрасневшее лицо было жестко, морщины прямы и глубоки.

Отдышавшись, он подошел к секретарю и спросил, где находится гидромониторный ледокол строительства Мола Северного.

Секретарь ответил, что «Северный ветер» сейчас проходит Великий Тургайский канал.

Глаза четвертая. ТЕНЬ И СВЕТ

Андрею не спалось, и он вышел на палубу. Назад уплывали редкие огоньки. Видно, кое-кто из жителей новых домов на берегу все еще ложился спать по-городскому поздно. Но светлые точки стали попадаться все реже и наконец исчезли. Густая тень окутала корабль и Андрея вместе с ним. На воде, переливаясь, играли серебряные блики от освещенных иллюминаторов. В глубине ледокола приглушенно шумели турбины. Но этот звук лишь подчеркивал тишину. Где-то далеко ехала автомашина. А рядом, словно на твиндеке, вдруг закудахтали спросонья куры, потом залаяла собака. Под бортом шелестела водоливная струя, за кормой что-то урчало, бурлило. С мостика слышались шаги вахтенного штурмана, а может быть, и самого капитана Терехова…

С берегов несло свежескошенным сеном, а иногда сыростью тумана или вдруг жильем: дымом и чем-то вкусным… Однако больше всего пахло свежей масляной краской. «Северный ветер» последние дни прихорашивался, подновлялся к предстоящей встрече в столице. Закончилась великая полярная стройка!

Закончилась стройка, пройдена великая школа для человека, решившего посвятить себя сооружению, которое дерзко перережет весь Арктический бассейн.

Большого труда стоило Андрею держать под спудом свою идею, ждать, когда благоприятно изменится обстановка и когда сам он, став инженером, изучив условия работы в Арктике, дорастет до собственного замысла.

И он дорос до него, выдержал экзамен перед самим Карцевым, строителем Мола Северного, и перед его инженерами, которым поручил Карцев сделать вместе с Корневым проект Арктического моста.

Значит, недаром прошли долгие годы труда, учебы и лишений, годы одиночества, рожденного одержимостью изобретателя и тоской по Ане…

Аня! Как оценить ее женский подвиг, ее безропотное ожидание в течение всех этих лет подготовки, коротких дней встреч, длинных писем-дневников…

Это ей, Ане, обязан он и своей жизнью, и идеей, она выходила «их обоих»…

А потом Светлорецк… Узкоколейка, повторяющая изгибы пенной, быстрой речки. Игрушечный поезд, который еле тащится на подъем… Он вспрыгнул тогда на подножку, кто-то помог, втащил его в вагон. Там была Аня. Они забрались в тамбур, а все пассажиры ушли в душный вагон… У нее были пушистые, волнующие волосы, тонкие пальцы, холодные губы… О чем они говорили? Хотели сразу ехать в загс… Светло было на душе…

А потом… сколько потом было тени!

…Андрей провел всю короткую летнюю ночь на палубе. Впереди еще была темно, светлело с кормы, казалось, что новый день надвигается вместе с «Северным ветром», вместе с Андреем, идущим в будущее.

Стали видны литые новобетонные домики: милые, уютные, бесконечно разнообразные – то с крутыми, то с плоскими крышами, простыми или причудливыми верандами, широкими венецианскими или зеркальными окнами, скульптурами на фасаде. За ними – фруктовые сады в полутьме. А на холме – березовая роща с белой колоннадой стволов, уже засветившихся в ответ заре.

А потом в одном из окошек в глаза Андрею весело сверкнуло отраженное стеклом солнце. И тотчас из густого сада, словно по этому сигналу, поднялся в воздух миниатюрный вертолет и стрекозой понесся от реки.

Рано же спешит кто-то на работу!

Стало еще светлее. В небе, в курчавых облаках горело ликующее утро. Несколько крупных вертолетов, как рыбы в невообразимо большом и прозрачном аквариуме, летели-плыли на корабль.

Один из них стал парить над ледоколом. Вероятно, кто-то прилетел из Москвы. Не терпится!.. А может быть, по делу… Ну конечно, сбросили веревочную лестницу.

Андрей не стал смотреть на капитанский мостик и снова повернулся лицом к носу корабля.

Как замечательно реконструирован канал между Волгой и Москвой! Даже океанский гигант, ледокольный гидромонитор, может здесь пройти. Но каким огромным кажется «Северный ветер» рядом с крохотными домиками по берегам! С палубы смотришь, как с шестого этажа… Видишь крыши, голубей на них, дорожки в садиках, клумбы, грядки на огородах, планировку маленьких селений…

Нет, не спится людям! Вон выехали на лодке, норовят подойти поближе к борту, чтобы покачаться на волнах. Конечно, мальчишки! Кто же еще в такую рань выйдет встречать ледокол!

И вдруг кто-то закрыл пальцами Андрею глаза. Он попытался повернуться, но тот, кто шутил, забежал ему за спину. Андрей оказался лицом к взошедшему солнцу, ощущая тепло его лучей, а чьи-то пальцы просвечивали розоватыми полосками, казались прозрачными.

Такие пальцы могли быть только у Ани!

Ну конечно, это она!

Андрей сжимал девушку в объятиях.

– Вот и встретила, – с трудом переводя дух, говорила она. – Совсем как ты меня в Светлорецке…

– Но ты же не могла вскочить сюда на ходу!

– Отчего же? Сверху можно.

– Так это ты… на вертолете?

– Ага! – И Аня взглянула сияющими глазами в беспокойно ищущие, темные глаза Андрея. – Папа взял меня с собой. Он все понимает!

– Ну вот… Теперь всегда будем вместе, – сжимая топкие Анины кисти, прошептал Андрей.

– Ага!

– Как же твои больные? Ты опоздаешь в больницу.

– Я договорилась. Меня подменил другой врач. Ой, как хорошо! Ведь это ты!

– А ты, кажется, выросла.

– Только по специальности.

– А я мечтал, что мы вместе будем строить.

– Подожди, еще пригожусь… Ради тебя любую специальность переменю. У меня есть для тебя сюрприз.

– Сюрприз – это ты! – И Андрей привлек к себе Аню.

Они целовались совсем так, как тогда, в тамбуре… И, совсем как тогда, услышали за собой:

– Светлорецк, детишки!

Тогда это сказал старичок кондуктор. Кто же теперь?

Молодые люди разом обернулись, смущенные, но счастливые.

Перед ними стоял огромный, добродушно-лукавый Денис. Он повторил:

– Светло на реке, ребятишки! То ж совсем день, а вы тут матросам на смущение…

– Ну, не будем, не будем! – засмеялась Аня. – Вот придет ледокол в Москву, так все целоваться станут.

– Так то ж по плану будет, – посмеиваясь, возразил Денис, лукаво щурясь.

– А я без плана хочу, раньше времени! – сияя глазами, наступала на него Аня. – Ты знаешь, сколько я ждала?

– Так еще ждать придется, пока Андрейка свой Арктический мост построит.

– Дай пожму твою медвежью лапу! И здравствуй, Денисище великолепный! Как раз вам обоим я и должна рассказать о самом важном.

– О чем, Аня?

– Об Арктическом мосте… и о Степане, твоем брате.

– При чем тут Степан? И почему Арктический мост? – нахмурился Андрей.

– Сейчас все узнаешь. Давайте сядем на эти катушки канатов.

– То ж не катушки, то бунты, – поправил Денис, склонив голову чуть набок, как бы присматриваясь к Ане.

– Представьте, совершенно неожиданно к нам с папой на дачу приехал Степан Григорьевич…

Степан Григорьевич приехал на дачу Седых в одно из воскресений, точно зная, что старик Седых в командировке.

Аня очень удивилась. Она не видела Степана Григорьевича со Светлорецка. Как он постарел! Хотя еще чувствуется сила: крепкая шея, энергичные морщины у губ, жесткий взгляд.

– Я знаю, как неожидан мой визит, ибо что общего может быть между вами, кому улыбается счастье, и человеком, отставленным от дел!

– Ну что вы, Степан Григорьевич!

Женщина сразу по-другому начинает относиться даже к неприятному ей человеку, если хоть немножко его пожалеет. Конечно, Аня знала все, что произошло со Степаном Григорьевичем. Иван Семенович мог рассказать ей даже больше, чем было опубликовано в «Правде». Этот человек умел «не ошибаться», приспосабливаться, выдвигаться… Но разве он один искал удобного пути?.. Может быть, ему в самом деле не повезло. Его показали всей стране, чтобы воздействовать на других…

Аня провела Степана Григорьевича в сад, предложила чаю. Степан Григорьевич не отказался, попросил разрешения снять пиджак – было жарко. Аня заметила на его рубашке подпалину от утюга. Одинокий, верно, сам гладит, и так неумело…

– Вы знаете, Анна Ивановна, что мы с братом в неладах. Глупо, конечно. Порой удобно валить все на одного. Я уже привык.

– Ну что вы, Степан Григорьевич! – только и нашлась сказать Аня.

– Мне горько… и не то, что другие ко мне переменились… горько, что Андрюшка, которого я, как отец воспитал… Словом, объяснять трудно…

– Конечно, Степан Григорьевич! Я вот не понимаю злопамятных людей.

– Яблоко раздора – в его идее. Но я все же был прав, ибо техническая идея тогда принимается, когда она способна двинуть вперед общество. А если ее нельзя применить – ее отвергают. Так было в те дни, Андрюша не смог мне простить своего закономерного провала… Такова ирония несправедливости… Однако я по-прежнему люблю его, забочусь о нем. Многое изменилось в мире, Анна Ивановна!

– Конечно. Вы позволите еще налить вам чаю?

– Пожалуйста. Так приятно, когда тебя угощают!

Аня и Степан Григорьевич сидели на свежем воздухе, под соснами, на крутом спуске к пойме реки Истры. Отсюда открывался широкий вид на другой ее крутой берег с лесом наверху, на зеленые купы, прикрывавшие речку, лишь кое-где поблескивающую серебром.

– Да, многое изменилось, – продолжал Степан Григорьевич. – Но если разобраться, то менялась политическая погода, политический же климат оставался неизменным. Климат этот определяется нежеланием людей погибать от ядерных бомб, в стремлении выжить, сблизиться, жить общей для всего земного шара экономической жизнью. И я думаю, Анна Ивановна, что вопрос о строительстве Андрюшиного моста между СССР и Америкой будет поднят.

– Неужели вы так считаете? – спросила Аня, не спуская со Степана Григорьевича пристального взгляда.

– Более того: этот вопрос уже поднят. Меня еще помнят вверху. Не буду вам подробно рассказывать, но недавно мне снова привелось побывать там…

– В правительстве?

– Да, – многозначительно ответил Степан Григорьевич, решительно отодвигая стакан. – На этот раз разговор там пошел об Арктическом мосте.

– Степан Григорьевич, милый! Как вас благодарить? Позвольте, я вас поцелую.

– Неужели это доставит вам удовольствие? – улыбнулся Степан Григорьевич.

Потом они спустились к Истре. Быстрая и мелкая, она напомнила обоим речку Светлую, Светлорецк.

Прощаясь, Степан Григорьевич сказал Ане:

– Можете мне поверить: я сделаю все для Андрюши, что от меня зависит. Я имею в виду не только свои разговоры вверху… Я готов отдать Андрюше весь свои инженерный опыт, все свои знания, проектировать и строить мост вместе с ним. Кстати, наверху это считают само собой разумеющимся.

– Степан Григорьевич, я знаю Андрюшу – он совсем не злопамятный! Он никогда не откажется от такой помощи… Тем более что вы… ну, понимаете, сумели заинтересовать там, в правительстве.

Аня стояла перед Корневым, молодая, легкая, в развевающемся платье, с распушившимися паутинками волос, золотящихся на солнце. Степан опустил глаза.

– Не переоценивайте моих заслуг, Анна Ивановна, – сказал он. – Представьте, что меня вызывали туда только за тем, чтобы узнать адрес Андрюши.

Аня весело рассмеялась:

– Ну вот, он еще и шутит! А я думала, вы не умеете.

Степан Григорьевич улыбнулся, глядя на Аню.

Она взяла его за обе руки:

– Я благодарю вас… и от Андрюши… и от себя… Как хорошо, что вы снова будете друзьями!

Степан Григорьевич подтянулся, помолодел:

– Думаю, что мы с ним сработаемся. Я многому его научу, ибо по-прежнему хорошо к нему отношусь. И к вам… Аня…

Он уехал. Аня ходила по саду, прижав кулаки к щекам, и плакала от счастья.

Ледокольный гидромонитор «Северный ветер» ясным летним утром ошвартовался около морского причала на Химкинском водохранилище.

Речные пароходы, нарядные, многопалубные красавцы, казались сейчас карликами. Сотни лодок и белокрылых яхт заполнили водохранилище. По воде неслась музыка и крики встречающих. Люди толпились на пристанях и в прилегающем парке. Легкий ветер развевал платки и флаги.

С неба на корабль сыпался дождь цветов. Их сбрасывали с парящих над ледоколом вертолетов. Много цветов плыло по воде. Сидящие в лодках вылавливали их, со смехом размахивая мокрыми букетами и венками.

Спущенный парадный трап, покрытый ковровой дорожкой, мгновенно был усыпан цветами. Но пока никто не ступал на него. Полярники узнавали родных и знакомых на берегу, что-то кричали им.

Наконец толпа на пристани чуть расступилась, пропуская вперед высокого седого человека в мягкой светлой шляпе и стройную молодую женщину.

– Кто это? Кто? – спрашивала Аня Андрея, теребя его за рукав.

– Сам Волков и его дочь Галина Николаевна, замечательная женщина!

– Ах, вот как! Я думала, что тебя на стройке не интересовали женщины.

– Смешная ты! Ведь это ее вездеход провалился зимой под лед. Ей пришлось добираться до базы по дрейфующим льдам, перезимовав на острове.

– И ты с ней знаком?

– Она жена Карцева.

– Ой, прости, Андрюша… Я не знаю, что со мной, и так счастлива, что даже начала тебя ревновать! И не хочу больше отпускать тебя! Постой… А эта высокая блондинка? Красавица какая! Ты тоже ее знаешь?

– Евгения Михайловна Омулева, жена капитана Терехова. Видишь его? Коренастый моряк… Рядом с Карцевым стоит…

– Как радостно за них!

– Эту радость ты мне подарила раньше всех! Теперь меня уже некому встречать.

– Ты думаешь? А я кого-то вижу. Он наверняка кричит тебе.

– Неужели Сурен? Где он?

– А вон стоят два брюнета с орлиными профилями.

– Положим, один почти седой. Это академик Овесян… и с ним, конечно, Сурен!

По трапу начали сходить полярники. Денис простился с Аней и Андреем – он спешил к своей жене: Оксана ждала его на берегу с тремя хлопчиками.

– Пропустим всех вперед, – говорила Аня Андрею. – Ведь мы уже вместе.

Но Сурен Авакян, заметив их на палубе, подобрался почти к самому борту и стал грозить кулаком:

– Слушай, почему не сходишь? Боишься, что я тебя задушу? Правильно боишься.

Тогда Андрей и Аня смешались с толпой полярных строителей и стали протискиваться к трапу.

Девочки в белых платьицах надевали на каждого сходящего с корабля гирлянду цветов. На Аню совершенно «незаконно», несмотря на ее протесты, тоже надели гирлянду из красных маков.

Сурен дождался Андрея и накинулся на него, как ястреб, сжал в объятиях, потом набросился на Аню, словно она тоже приехала из Арктики. Потом обнял обоих и повел на берег.

– Ай-вай! Какой день, прямо замечательный день, старик! Подожди, еще раз встречать будем, когда с другого строительства из Арктики вернешься. Тогда в большую бочку цветов посадим!

– И, главное, на меня тоже цветы надели! – смеялась Аня. – Я бы сняла эти маки, да уж больно они красивые!

– Вот и опять встретились. А помнишь, как в первый раз меня из воды за волосы тащили? Всю прическу растрепали!

– Андрюша, смотри, кто тебя ищет, смотри!

Андрей остановился. Сурен тащил его дальше:

– Кто такой? Зачем ищет? Мы уже нашли.

Но Андрей уже заметил брата, на скулах его появились красные пятна. Он освободился из объятий Сурена, снял гирлянду цветов, отдал ее Ане и пошел навстречу Степану Григорьевичу. Аня и Сурен отстали. Аня что-то быстро говорила ему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.