Великое избaвление
Элизабет Джордж

Он сказал: вы взяли богов моих, которых я сделал, и священника и ушли; чего еще более?

Книга Судей 18:24

1

Какая неловкость, непростительная неловкость! Он громко чихнул, брызги полетели во все стороны. Ужасно – прямо в лицо соседке по купе. Три четверти часа он сдерживался изо всех сил, сражаясь с щекоткой в носу, точно доблестные воины Генриха Тюдора в битве при Босворте. Но в конце концов он капитулировал. Мало того, что он чихнул, – он еще принялся громко шмыгать носом.

Женщина грозно уставилась на провинившегося. Как раз из тех леди, в присутствии которых он всегда чувствовал себя законченным идиотом. Ростом не менее шести футов, одетая с поразительной безвкусицей, характерной для дам из «общества», не знающая возраста, не поддающаяся старости – она пристально смотрела на него голубыми, острыми, как лезвие бритвы, глазами. Лет сорок назад горничные, сраженные таким взглядом, принимались, верно, отчаянно рыдать – сейчас этой леди уже крепко за шестьдесят, а может быть, и все восемьдесят – по ней не поймешь. Сидит будто аршин проглотила, сложив руки на коленях. Так ее выучили когда-то в пансионе, и с тех пор она не сдает позиции – никаких уступок даже во имя собственного комфорта.

И смотрит, смотрит. Оглядела строгую полоску ткани у шеи – воротничок католического священника и уставилась на каплю, свисающую с кончика его носа.

Ах, простите, дорогая. Тысяча извинений. Не допустим, чтобы этот незначительный промах – подумаешь, человек чихнул – разрушил столь прелестную дружбу, как наша с вами.

Да уж, про себя он может острить сколько угодно. Вот когда он говорит вслух, ему, как правило, удается все безнадежно запутать.

Священник снова шмыгнул, и леди вновь неодобрительно покосилась на него. Господи, с чего ей вздумалось путешествовать вторым классом? Она вплыла в вагон в Донкастере, похожая на престарелую Саломею, окутанная не семью, а семижды семью покрывалами, и всю дорогу то пила неароматный, чуть теплый кофе, который разносили в поезде, то пристально и неодобрительно глядела на попутчика. Верная прихожанка англиканской церкви, в этом можно не сомневаться.

И наконец он чихнул. Он вел себя столь безупречно от Донкастера и почти до самого Лондона, кажется, она уже готова была простить ему служение католической церкви. Но, увы, насморк покрыл его вечным позором.

– Я… э-э… вы уж простите,.. – начал было он, но что толку! Платок застрял где-то глубоко в кармане. Чтобы добраться до него, пришлось бы на минутку выпустить из рук потертый портфель, который лежал у него на коленях, а на это священник отважиться никак не мог. Пусть уж дама потерпит. Речь идет не о нарушении этикета, мадам. Речь идет об УБИЙСТВЕ. Обретя опору в этой мысли, священник решительно зашмыгал носом.

Услышав недопустимые в порядочном обществе звуки, леди села еще ровнее, напряженно выпрямив спину, каждой мышцей своего старого тела выражая протест и презрение. Негодующий взгляд отражал все ее мысли: «Жалкий человечишка. Ничтожество. Ему семьдесят пять лет, а выглядит он на все восемьдесят пять. И чего еще ждать от католического священника! На лице три пореза – до сих пор бриться не научился, в уголке рта присохла крошка от съеденного на завтрак гренка, черный костюм уже залоснился от старости, залатан на локтях и на манжетах, фетровая шляпа покрыта пылью. А этот мерзкий портфель у него на коленях! С самого Донкастера он ведет себя так, словно я села в поезд исключительно с намерением выхватить у него этот портфель и выпрыгнуть с ним из окна. Господи Боже ты мой!»

Вздохнув, женщина отвернулась от священника, словно в поисках отдыха и покоя. Но где уж там! Он продолжал сопеть и отфыркиваться, покуда поезд не замедлил движение. Вот они и достигли цели своего путешествия.

Поднявшись, леди пронзила своего попутчика последним, прощальным взглядом.

– Наконец-то я узнала, как выглядит ваше католическое чистилище! – прошипела она и направилась по коридору к выходу.

– О, господи, – забормотал отец Харт, – о, господи, я и в самом деле должен, наверное…

Но она уже скрылась из виду. Поезд остановился под сводом лондонского вокзала. Пришла пора совершить то, ради чего он предпринял поездку в столицу.

Священник огляделся, проверяя, не растерял ли он своего имущества. Особой причины беспокоиться у него вроде бы не было – весь багаж, прихваченный им с собой из Йоркшира, состоял из старого портфеля, который он ни на минуту не выпускал из рук. Харт искоса поглядел в окно, привыкая к распахнутому пространству Кингз-Кросса, так непохожего на вокзал Виктория, знакомый ему с юности. Там уютные старые кирпичные стены, киоски, уличные музыканты. Где-то поблизости и отделение лондонской полиции. А Кингз-Кросс оказался совсем другим, абсолютно другим – огромные площади покрытого плиткой пола, с потолка свисают заманчивые рекламные плакаты, тут же продают газеты, сигареты, гамбургеры. А сколько людей – он в жизни столько не видел. Выстраиваются в очередь за билетами, поспешно заглатывают пищу, вприпрыжку догоняя свой поезд, спорят на ходу, смеются, целуются на прощание. Всех рас, всех оттенков кожи. Как все изменилось! Сможет ли он выдержать подобный шум, подобную суету?

– Вы выходите, отче, или собираетесь заночевать?

Отец Харт, вздрогнув, поднял взгляд, но увидел над собой лишь круглое лицо проводника, который утром, когда поезд отправлялся из Йорка, помог ему найти свое место. Приятное лицо уроженца северных графств. Холодный ветер, гулявший над северными болотами, отпечатался на его лице сеточкой испещривших кожу кровеносных сосудиков.

Ярко-голубые глаза проводника смотрели внимательно и живо. Этот взгляд подействовал на отца Харта словно прикосновение: приветливо, но пристально взгляд проводника скользнул по лицу священника и опустился на бережно хранимый им портфель. Покрепче сжав пальцы на ручке портфеля, отец Харт выпрямился, ожидая прилива сил и бодрости, но вместо этого ощутил лишь мучительную судорогу в левой ноге. Он застонал. Боль становилась все пронзительнее.

– Наверное, вам не стоило отправляться в путь одному, – встревоженно обратился к нему проводник. – Вам нужна помощь, сэр?

Конечно, ему нужна помощь, еще как нужна. Но разве кто-нибудь может ему помочь? Да и сам он не в силах ничего сделать.

– Нет, нет. Сейчас я сойду. Одну минуточку. Большое вам спасибо, вы были так добры. Помогли мне найти купе. Помните, я вначале было запутался.

Проводник весело отмахнулся:

– Пустяки. Знаете, сколько народу не может разобрать, что там написано у них в билете? Невелика беда, верно?

– Да, конечно. Надеюсь, что так. – Отец Харт резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Пройти по вагону, выйти сквозь эту дверь, найти вход в метро. Это вовсе не так трудно, не стоит заранее отчаиваться. Пошатываясь, он двинулся к выходу. Обеими руками он прижимал к животу портфель, и каждый раз, когда он с трудом делал шаг, эта ноша наносила ему довольно-таки чувствительный удар.

За спиной послышался голос проводника:

– Отец, эта дверь малость туговата. Дайте-ка я вам помогу.

Он подвинулся, пропуская проводника в тамбур. Двое мрачноватых уборщиков уже забрались в вагон через заднюю дверь. Собирают мусор в переброшенные через плечо мешки, готовят поезд к обратному рейсу в Йорк. На вид – пакистанцы, и хоть и говорят между собой по-английски, но с таким чудовищным акцентом, что отец Харт не разбирает ни единого слова.

И тут он ощутил настоящий ужас. Что он делает в этом громадном городе, населенном по большей части иноземцами – темноликими, глядящими на него отчужденными, враждебными очами? Неужели он и впрямь надеялся совершить здесь задуманное им доброе дело? Какая опрометчивость! Да разве кто-нибудь поверит…

– Вам помочь, отец?

Наконец отец Харт решительно тронулся с места.

– Нет. Все в порядке. Вот именно. Все в порядке.

Он одолел ступеньки, ощутил под ногами бетонный перрон, услышал высоко над головой, под сводчатым потолком вокзала, переливчатое воркование голубей и наугад побрел по платформе в сторону выхода. Где-то там должна быть Истон-роуд.

Позади в последний раз послышался голос проводника:

– Вас кто-то встречает? Вы знаете, куда вам ехать? Куда вы сейчас собрались?

Священник распрямил плечи и помахал на прощание заботливому проводнику.

– В Скотленд-Ярд, – твердо заявил он.

Вокзал Сент-Панкрас, расположенный прямо напротив Кингз-Кросса, оказался его настоящим архитектурным антиподом. Отец Харт несколько минут простоял на месте, молча любуясь этим великолепным творением современной готики. Он не замечал грохота транспорта, проносившегося по Истон-роуд, и зловония двух дизельных грузоВиков, порыкивавших двигателями на обочине, отец Харт всегда интересовался архитектурой, а это здание казалось ему одновременно и прекрасным видением, и бредом.

Господи, вот чудеса, – бормотал он, наклоня голову несколько набок, чтобы охватить единым взглядом все шпили и башенки Сент-Панкраса. – Немного почистить, и выйдет настоящий дворец. – Он растерянно огляделся, словно в поисках сочувствующего, с которым можно было бы вступить в беседу и обсудить ущерб, нанесенный старинному зданию выхлопными газами и коптящими трубами каминов. – Хотел бы я знать…

По Каледониан-роуд промчалась, уныло и однообразно завывая, полицейская машина, с визгом вылетела на перекресток и свернула на Истон-роуд. Старый священник очнулся от грез, встряхнулся, отчасти сердясь на самого себя, но еще больше страшась того, что ему предстояло. Он становится все более рассеянным. Предвестие близкого конца, не так ли? Харт сглотнул, с трудом проталкивая застрявший в горле комок страха, собираясь с силами. Взгляд упал на громадный заголовок распяленной на стенде утренней газеты, и он, любопытствуя, направился к ней рассмотреть подробности. «Потрошитель наносит удар на Воксхолл-стейшн!»

Потрошитель! Он содрогнулся при виде этого слова, боязливо оглянулся и торопливо прочитал один абзац кровавой повести. Если он начнет вчитываться в нее чересчур пристально, кто-нибудь обратит на это внимание – любопытство к жутким подробностям отнюдь не пристало служителю церкви. Его взгляд выхватывал лишь отдельные страшные слова, не успевая связывать их во фразы. «Перерезал горло… полуобнаженный труп… артерии разорваны… жертвы – мужчины…»

Священник содрогнулся, непроизвольным жестом вскинул руку к горлу, ощупывая его, такое нежное, уязвимое. Воротничок священника не убережет от ножа убийцы. Нож дорогу найдет. Погрузится в горло по самую рукоять.

Эта мысль потрясла его. На подгибающихся ногах Харт отошел от газетного стенда. О, милость божия! Наконец-то он заметил вход в метро. До него каких-нибудь тридцать футов. Он вновь вспомнил, зачем приехал в столицу.

Нащупав в кармане карту лондонского метро, Харт с минуту напряженно изучал сморщенную, покрытую складками глянцевую бумагу. «По кольцевой до Сент-Джеймс-парка, – сказал он себе. И повторил уже с большей уверенностью: – До Сент-Джеймс-парка, по кольцевой. До Сент-Джеймс-парка, по кольцевой». Он повторял и повторял эти слова, твердил их, словно григорианский распев, спускаясь в такт им по лестнице метро. На волне этого ритма Харт добрался до окошечка кассы и не переставал твердить свое заклинание, входя в вагон и усаживаясь. Затем он отважился поднять глаза на других пассажиров, заметил двух немолодых дам, с откровенным любопытством наблюдавших за ним, и кивнул им.

– Так все сложно, – пояснил он, робкой улыбкой напрашиваясь на сочувствие. – Сразу и не разберешь.

– Говорю тебе, это может быть кто угодно, Пэмми, – с нажимом произнесла младшая из Дам, обращаясь к своей спутнице. Она бросила на священника холодный, оценивающий взгляд. – Они как угодно переодеваются, я-то уж знаю. – Не сводя водянистых глаз с подозрительного священника, она вынудила свою морщинистую спутницу подняться на ноги, крепко ухватившись за поручень возле двери, и на ближайшей остановке с шумом увлекла ее прочь из вагона.

Отец Харт печально наблюдал это отступление. Их трудно упрекнуть, думал он. В самом деле, никому верить нельзя. Никому и ни за что. Он ведь тоже приехал в Лондон именно затем, чтобы объявить: то, что представляется очевидным, в действительности – неправда. Это лишь видимость истины. Этот труп, скорчившаяся возле него девушка, окровавленный топор. Нет, это лишь видимость. Он обязан убедить их, и тогда… Господи, разве он справится с этой задачей?! Надо верить, что Бог на моей стороне. Бог на моей стороне. Он изо всех сил цеплялся за эту мысль. Я поступил правильно, я поступил правильно, я поступил правильно. Повторяя это заклинание вместо прежнего, он так и дошел до дверей Скотленд-Ярда с ним на устах.

– Черт побери, снова нам расхлебывать конфликт между Керриджем и Нисом! – заявил суперинтендант Малькольм Уэбберли, раскуривая толщенную сигару. Воздух в кабинете мгновенно наполнился зловонным дымом.

– Господи помилуй, Малькольм, открой хотя бы окно, если тебе непременно надо сосать эту гадость! – взмолился его собеседник. Старший суперинтендант сэр Дэвид Хильер был начальником Малькольма, но шеф предпочитал не вмешиваться в дела подчиненных. Сам бы он в жизни не стал курить столь крепкий табак, да еще перед самой встречей со свидетелем, однако у Малькольма свои методы, и до сих пор эти методы вполне себя оправдывали. Поэтому Дэвид Хильер довольствовался тем, что отодвинул свой стул как можно дальше от источника ядовитого дыма и мрачно оглядел замусоренный кабинет.

Хотелось бы знать, как Малькольму удается столь успешно распутывать дела при склонности существовать в подобном хаосе. Папки, фотографии, отчеты, книги – вся поверхность стола завалена ими. На полках шкафа – грязные чашки из-под кофе, набитые доверху окурками пепельницы и даже пара забытых старых кроссовок. Кажется, именно этого эффекта и добивался Уэбберли – комната выглядит, да и пахнет, как логово получившего самостоятельность старшеклассника – грязноватая, прокуренная, но на редкость уютная. Не хватает разве что кровати с мятыми простынями. В такой комнате чувствуешь себя как дома: можно собрать компанию, посидеть, потолковать. Эта обстановка сближает мужчин, составляющих единую команду. Хитрец этот Малькольм, думал Хильер. С виду заурядный сутулый толстяк, но он куда умнее, чем кажется.

Уэбберли поднялся из-за стола и начал борьбу с оконной рамой, ворча, изо всех сил дергая шпингалет, пока ему не удалось в конце концов распахнуть окно.

– Извини, Дэвид. Вечно я забываю об этом. – Он снова уселся за стол, меланхолическим взором окинул царивший на нем беспорядок и произнес: – Честное слово, это уже последняя капля. – Одной рукой он пригладил поредевшие волосы, когда-то рыжие, а теперь они почти совсем седые.

– Дома неприятности? – осторожно посочувствовал Хильер, упираясь взглядом в собственное золотое обручальное кольцо. Трудная тема для обоих друзей, поскольку они с Уэбберли были женаты на сестрах. Даже в Ярде далеко не все догадывались об этом обстоятельстве, и сами мужчины крайне редко вспоминали о нем.

Бывают такие капризы судьбы, которые порождают между двумя друзьями дополнительные сложности, и оба предпочитают их не обсуждать. Карьера Хильера была столь же успешной, как и его брак, семейная жизнь сложилась не просто удачно, а на редкость счастливо. Его жена – само совершенство, надежнейшая опора, умный советчик, любящая мать, источник величайшего наслаждения в постели. Хильер признавал, что супруга сделалась центром и смыслом его существования, так что дети для него лишь приятное дополнение, но по сравнению с Лаурой их роль в его жизни ничтожна. Он засыпал и просыпался с мыслью о Лауре. Со всем, что радовало или тревожило, он первым делом обращался к ней, и жена с готовностью разделяла с ним любую жизненную задачу.

Для Уэбберли все сложилось по-другому. Его карьера брела себе потихоньку, не слишком блестящая, но вполне удовлетворительная. Расследования, мастерски проведенные Уэбберли, слишком редко удостаивались заслуженной хвалы: у него словно бы отсутствовал некий социальный инстинкт, необходимый, чтобы добраться до самой вершины. А потому, в отличие от Хильера, ему не светил рыцарский титул, который мог бы вознаградить его профессиональные достижения, и именно это обстоятельство стало источником постоянного раздора между Уэбберли и его женой.

Фрэнсис Уэбберли не смогла пережить, что ее младшая сестра сделалась леди Хильер. Зависть грызла ее, превращая постепенно спокойную, застенчивую домашнюю хозяйку в энергичную, напористую даму с претензией на светскость. Она то и дело затевала обеды, приемы, вечеринки с коктейлями, неся непосильные расходы, приглашая людей, совершенно неинтересных обоим супругам, но которые, как полагала Фрэнсис, могли способствовать продвижению ее мужа наверх. Все эти мероприятия чета Хильеров исправно посещала – Лаура из любви к сестре, с которой она, однако, давно уже не могла по-дружески общаться, а Хильер в надежде хоть как-то защитить Уэбберли от едких и жестоких замечаний его супруги, ибо Фрэнсис не стеснялась прилюдно высказывать свое мнение о неудавшейся карьере мужа. «Новая леди Макбет», – мысленно называл ее Хильер.

– Нет, дело не в этом, – ответил Уэбберли. – Беда в том, что я уж было понадеялся, что с этой распрей между Нисом и Керриджем покончено, а они снова сцепились – право же, это чересчур.

Как это характерно для Малькольма, вечно он переживает из-за других, из-за их недостатков и слабостей, подумал с сочувствием Хильер.

– Напомни, пожалуйста, в чем там было дело, – попросил он. – Какая-то история в Йоркшире, верно? В убийстве обвиняли цыган?

Уэбберли кивнул.

– Нис возглавляет отделение полиции в Ричмонде. – Он тяжело вздохнул и, забывшись, выпустил струю сигарного дыма не в окно, а в комнату. Хильер задержал дыхание, стараясь не раскашляться. Ослабив узел галстука, Уэбберли принялся рассеянно скручивать уголок белого воротника. – Три года назад там убили старую цыганку. Нис провел жесткое расследование. Его ребята работали тщательно, проверили все детали. Завершив дело, они арестовали зятя этой старухи. По всей вероятности, ссора у них вышла из-за гранатового ожерелья.

– Ожерелье было краденое?

Уэбберли покачал головой, стряхивая пепел в стоявшую на его столе жестяную пепельницу. В воздух поднялось облачко пепла от выкуренных прежде сигар, белой пылью осело на бумагах и папках.

– Нет. Ожерелье они получили от Эдмунда Ханстон-Смита.

Хильер резко наклонился вперед:

– Ханстон-Смита?

– Ага, теперь ты припоминаешь? Но дальше дело повернулось так: жена того парня, которого обвиняли в убийстве старухи – его вроде бы звали Романив, – была красотка: хороша, как бывают одни только цыганки, – двадцать пять лет, черные волосы, оливковая кожа, сплошная экзотика.

– Соблазнительно, особенно для такого человека, как Ханстон-Смит, верно?

– Вот именно. Она убедила его, что Романив ни в чем не виноват. Ей понадобилось на это всего несколько недель, покуда Романив еще не предстал перед присяжными. Она уговорила Ханстон-Смита пересмотреть дело, она клялась, что они подвергаются преследованиям потому лишь, что в их жилах течет цыганская кровь, что Романив провел с ней всю ночь, когда совершилось убийство.

– Полагаю, она была достаточно очаровательна, чтобы заставить поверить и в это.

Дернув уголком рта, Уэбберли пристроил окурок сигары на край пепельницы и сложил покрытые веснушками руки на животе, удачно прикрыв пятно на жилетке.

– Согласно показаниям лакея Ханстон-Смита, от милейшей миссис Романив даже человек шестидесяти двух лет от роду целую ночь напролет не мог оторваться. Как ты знаешь, Ханстон-Смит был богат и обладал немалым политическим весом. Он без труда смог вовлечь в эту историю полицию графства Йорк. Рейбен Керридж – он до сих пор остается главным констеблем Йоркшира, несмотря на все, что он натворил, – приказал пересмотреть расследованное Нисом дело. Хуже того – он отпустил Романива.

– Как реагировал на это Нис?

– Керридж как-никак его начальник. Что ему было делать? Он с ума сходил от злости, но пришлось выпустить Романива и начать дело заново.

– При этом на седьмом небе от счастья была жена Романива, но отнюдь не Ханстон-Смит, – прокомментировал Хильер.

– Разумеется, миссис Романив сочла своим долгом отблагодарить Ханстон-Смита тем самым способом, к которому он уже пристрастился. Она явилась к нему ночью на последнее свидание и не давала бедному старику уснуть до самого рассвета, насколько мне известно, а потом она открыла дверь Романиву. Как нынче любят говорить, свершилась кровавая драма. Парочка прикончила Ханстон-Смита, собрала все, что могла унести с собой, направилась прямиком в Скарборо и еще до утра покинула страну.

– А что Нис?

– Он требовал, чтобы Керридж подал в отставку. – В этот момент послышался стук в дверь, но Уэбберли не обратил на него внимания. – Однако он ничего не добился. С тех самых пор Нис только поджидает удобного случая.

– И теперь они снова сцепились, как ты говоришь.

Вновь раздался стук, на этот раз более настойчивый. Уэбберли громко предложил войти, и в комнату ворвался Берти Эдвардс, главный патологоанатом. На ходу он оживленно беседовал с собственной записной книжкой и что-то торопливо царапал в ней под свою же диктовку. Эдвардс воспринимал записную книжку как живое существо, не хуже обычной секретарши.

– Сильный удар в правый висок, – жизнерадостно объявил он, – вызвавший разрыв сонной артерии. Удостоверения личности нет, денег нет, раздет до нижнего белья. Это снова Вокзальный Потрошитель. – Произнося эти слова, Эдвардс продолжал черкать в своей книжке,

– «Вокзальный Потрошитель»! Вам бы в журналисты податься, – проворчал Хильер, с отвращением глядя на весельчака.

– Речь идет о покойнике с вокзала Ватерлоо? – уточнил Уэбберли.

Судя по лицу Эдвардса, патологоанатом явно прикидывал, не ввязаться ли ему в дискуссию с Хильером – уж очень ему хотелось отстоять свое право давать серийным убийцам какое-нибудь прозвище; однако, поразмыслив, он отказался от этой идеи, утер пот со лба рукавом грязно-белого халата и обернулся к своему непосредственному начальнику.

– Ага, Ватерлоо. Это уже одиннадцатый, а мы еще с Воксхоллом не разобрались. Характерный почерк Потрошителя в обоих случаях. Бродяги. Ногти сломаны, сами грязные, волосы нестриженые, даже вши имеются. Пока только тот тип с вокзала Кингз-Кросс не вписывается в картину, и уж намучились мы с ним за последнюю неделю. Удостоверения нет, об исчезновении никто не заявлял. Не знаю, когда нам удастся установить его личность. – Почесав голову концом ручки, Эдвардс радушно предложил: – Хотите взглянуть на снимки с Ватерлоо? Я вам принес.

Уэбберли махнул рукой в сторону стены, на которой красовались изображения двенадцати жертв маньяка. Все они были убиты одним и тем же способом на вокзалах Лондона и на пригородных станциях. Вместе со случаем на вокзале Ватерлоо насчитывалось уже тринадцать убийств за пять недель. Газеты истошно голосили, требуя немедленного ареста Потрошителя, а Эдвардс, словно его это ничуть не касалось, насвистывал сквозь зубы песенку, разыскивая на захламленном столе Уэбберли булавку, чтобы прикрепить к стенду фотографии новой жертвы.

– Неплохо вышло. – Отступив на шаг, он полюбовался своей работой. – По кусочкам сшил беднягу.

– Господи! – не выдержал наконец Хильер. – Ты не человек, ты – гиена! Хоть бы свой грязный халат оставлял в лаборатории, когда поднимаешься к нам на этаж. У нас тут и женщины работают, знаешь ли!

Эдвардс скроил мину, долженствовавшую изобразить почтительное внимание к словам начальства, однако его проворные глазки иронически ощупали фигуру старшего суперинтенданта, задержавшись на мясистом загривке, выпиравшем из воротника, и на пышной шевелюре, которую Хильер подчас именовал своей гривой. Пожав плечами, патологоанатом подмигнул Уэбберли.

– Шеф у нас настоящий джентльмен, – проворчал он, выходя из кабинета.

– Черт бы его побрал! – рявкнул Хильер, когда за врачом захлопнулась дверь.

Уэбберли расхохотался.

– Глотни хереса, Дэвид, – посоветовал он. – Бар у тебя за спиной. Всем нам неохота торчать тут в субботу.

После двух рюмочек хереса Хильер уже не злился на патологоанатома. Присоединившись к Уэбберли, он печально созерцал фотографии, развешанные на стене кабинета.

– Поди разберись, – угрюмо бормотал он, – Виктория, Кингз-Кросс, Ватерлоо, Ливерпуль, Блэкфрайерс, Пэддингтон. Черт его дери, хоть бы он алфавитный порядок соблюдал, что ли.

– Да, маньякам часто недостает аккуратности, – посочувствовал Уэбберли.

– Имена пяти жертв до сих пор даже не установлены, – сокрушался Хильер.

У всех украдены удостоверения личности, деньги и верхняя одежда. Если нет ничего подходящего в заявлениях об исчезнувших людях, приходится опознавать их по отпечаткам пальцев, а это, сам знаешь, быстро не делается. Мы стараемся как можем.

Хильер повернулся лицом к приятелю. Одно он знал точно – Малькольм всегда делает все, что в его силах, а когда настанет пора подсчитывать очки, он скромно отойдет в сторону.

– Извини. Я чересчур суетился?

– Есть малость.

– Как всегда. Так что там опять у Ниса с Керриджем? Из-за чего сыр-бор на этот раз?

Уэбберли бросил взгляд на часы.

– У них там в Йоркшире очередное убийство. Они снова не сошлись во мнениях и направили к нам гонца со всеми бумагами. Знаешь кого? Священника.

– Священника? Господи, это еще почему? Уэбберли только плечами пожал.

– Видишь ли, это единственный человек, которому доверяют и Нис, и Керридж.

– Но какое он имеет отношение к делу?

– Похоже, это он первым наткнулся на труп.

2

Хильер отошел к окну. Послеполуденное солнце ударило ему в лицо, резко подчеркнув и морщины, красноречиво говорившие о многих бессонных ночах, и оплывшие розовые щеки, столь же красноречиво свидетельствовавшие об избытке жирной пищи и хорошей выпивки.

– Да уж, такого еще не бывало. Керридж что, совсем умом тронулся?

– Нис твердит об этом вот уже несколько лет.

– Но посылать к нам свидетеля, нашедшего тело, человека, не имеющего никакого отношения к полиции! О чем он только думает?

– И Нис, и Керридж уверены в его абсолютной честности. – Уэбберли снова нетерпеливо взглянул на часы. – Он скоро к нам явится. Поэтому-то я тебя и позвал.

– Выслушать рассказ священника? Да мне-то зачем его слушать?

Уэбберли медленно покачал головой. Теперь нельзя горячиться, чтобы не насторожить Хильера.

– Дело не в самой истории. У меня есть план.

– Я тебя слушаю.

Хильер вернулся к бару за очередным глотком хереса. Выразительно махнул бутылкой в сторону Уэбберли, но тот только головой помотал. Вернувшись к своему креслу, Хильер устроился поудобнее, закинув ногу на ногу, стараясь, однако, не смять острую, как бритва, стрелку на великолепных и весьма недешевых брюках,

– Итак? – поторопил он.

Уэбберли упорно смотрел на груду папок, скопившихся на его столе.

– Я бы хотел послать туда Линли, – пробормотал он.

Хильер иронически изогнул бровь.

– Линли против Ниса – матч-реванш? Тебе мало прежних неприятностей, Малькольм? К тому же у Линли на эти выходные отгул.

– Это мы уладим. – Уэбберли замялся, нерешительно поглядывая на Хильера. – Ты бы мог мне помочь, Дэвид, – вымолвил он наконец.

Хильер усмехнулся:

– Извини. Хотелось посмотреть, как ты попытаешься заступиться за нее.

– Чтоб тебя, – беззлобно ругнулся Уэбберли. – Ты же меня знаешь.

– Я знаю одно – ты чересчур добр, себе же во вред. Послушай, Малькольм, ты сам направил Хейверс в патрульные – пусть она там и остается.

Уэбберли вздрогнул и, чтобы скрыть смущение, притворился, будто пытается прихлопнуть назойливую муху.

– Меня совесть гложет.

– Ты не просто чертов дурень – ты еще и сентиментальный дурень. За все время своего пребывания в следственном отделе Барбара Хейверс не сумела сработаться ни с одним напарником. Восемь месяцев назад ты перевел ее в патрульные, и там она отлично справляется. Забудь о ней.

– Я не пробовал дать ей в напарники Линли.

– Ты бы еще принца Уэльского дал ей в напарники! В твои обязанности не входит перемещать сержантов с места на место, пока не подберешь им подходящую должность, чтобы они могли счастливо устроиться до самой старости. Твоя обязанность – обеспечить, чтоб дело двигалось, а если в это дело встрянет Хейверс, следствие никогда не кончится. И хватит об этом.

– Мне кажется, этот опыт кое-чему ее научил.

– Чему именно? Что наглость и бабье упрямство нисколько не помогают делать карьеру?

Слова Хильера неуловимо переменили тон беседы. Уэбберли готов был сдаться.

– В том-то все и дело, верно? – пробормотал он.

Хильер почувствовал, как дрогнул голос приятеля. Он всегда близко к сердцу принимал поражения Малькольма. В этом и впрямь было все дело – в карьере. Господи, какой же он неуклюжий болван – сказать такое!

– Извини, Малькольм. – Хильер поспешно проглотил херес, стараясь не глядеть в глаза своему свояку. – Мое место должен был бы занимать ты. Мы оба знаем, что ты этого заслуживаешь, ведь так?

– Глупости.

– Я подпишу вызов для Хейверс, – сказал Хильер.

Сержант полиции Барбара Хейверс захлопнула за собой дверь кабинета суперинтенданта, с гордо поднятой головой прошествовала мимо секретаря и направилась в коридор. Лицо ее побелело от ярости.

Как они посмели! Господи, как они посмели! Барбара столкнулась с кем-то из служащих – да так, что молодой человек выронил из рук целую стопку бумаг, но Барбара не остановилась помочь ему. Словно заведенная, продолжала свой путь. За кого они ее принимают? Или считают дурочкой, которая не в состоянии разгадать их замысел? Чтоб они все горели в аду! Чтоб они в аду горели!

Барбара сморгнула. Она не заплачет, ни за что не заплачет, она не позволит им довести себя до слез. Наконец из тумана перед ней выплыла дверь женского туалета. Барбара ринулась в это убежище. Там никого не было. Спокойно, прохладно. Почему в кабинете Уэбберли было так жарко? Или ей так показалось из-за душившей ее ярости? Барбара рванула узел галстука, распустила его, добралась до раковины, дрожащими пальцами повернула кран. Слишком сильно. Холодная вода мощной струей обрушилась на форменную юбку и белую блузку. Это доконало сержанта Хейверс. Поглядев на себя в зеркало, женщина разразилась слезами.

– Корова! – кричала она самой себе. – Тупая, уродливая корова!

Хейверс плакала очень редко, собственные слезы казались ей горячими и горькими, странно было ощущать их вкус во рту, странно было чувствовать, как они стекают по щекам, оставляя противные грязные ручейки на таком заурядном, таком неинтересном лице.

– Только посмотри на себя, Барбара! – продолжала она издеваться над собственным отражением. – Красотка, да и только.

Всхлипывая, Барбара отстранилась от раковины, уперлась пылающим лбом в холодный кафель стены.

Барбаре Хейверс исполнилось тридцать лет. От природы не слишком привлекательная, она и сама словно назло уродовала себя. Она могла бы уложить свои прекрасные, блестящие, каштановые волосы в прическу, выигрышно обрамляющую лицо, но вместо этого Барбара стригла их коротко и грубо, открывая уши, и выглядело это как деревенская стрижка «под горшок». Косметикой сержант Хейверс но пользовалась. Густые – их не мешало бы выщипать – брови нависали над маленькими глазками, скрывая сверкавший в них ум. Узкие губы, которых никогда не касалась помада, навеки сложились в сердитую гримасу. В общем, Барбара выглядела решительной, недоступной и напрочь лишенной женственности,

– Итак, они подсунули мне нашего чудо-мальчика! – фыркнула она. – Что же ты не пляшешь от радости, Барб? Восемь месяцев тянула лямку, а теперь они отозвали тебя из патрульных и «предоставили еще один шанс». В паре с Липли! Я не стану! – яростно всхлипывала она. – Не стану! Не буду работать с этим самонадеянным фатом!

Оттолкнувшись от стены, Барбара проковыляла обратно к раковине. На этот раз она наливала холодную воду осторожно, склонилась над ней, умывая разгоряченное лицо, яростно стирая уличавшие ее следы слез.

– Я хочу предоставить вам еще один шанс поработать в следственном отделе, – сказал Уэб-берли, поигрывая ножом для разрезания бумаги. В этот миг Барбара заметила развешанные на стене фотографии жертв Потрошителя, и сердце ее радостно подпрыгнуло. Выслеживать Потрошителя! Да, о, господи, да, да! Когда приступать к работе? С Макферсоном или с кем-то еще?

– Это странное убийство в Йоркшире, в нем замешана молодая женщина, – продолжал суперинтендант. Стало быть, речь идет не о Потрошителе. Не важно, главное – участвовать в следствии. Замешана девушка? Значит, я смогу помочь. Наверное, моим напарником будет Стюарт? Он часто выезжает в Йоркшир. Мы с ним непременно сработаемся! – Всю информацию мы получим примерно через час. Вам следует присутствиевать при разговоре, если вы собираетесь заняться этим делом.

Если я собираюсь им заняться! За три четверти часа я успею переодеться. Перекушу наскоро. Вернусь сюда. На последней электричке помчусь в Йорк. Интересно, мы с напарником поедем прямо отсюда? Машина нужна?

– Боюсь, мне придется попросить вас предварительно заехать в Челси.

Воцарилось подозрительное молчание.

– В Челси, сэр?

Почему вдруг Челси? Какая связь?

– Да, – словно между делом пояснил Уэбберли, бросив нож на стол. – Вам предстоит работать вместе с инспектором Линли. К сожалению, нам придется вытащить его прямо со свадьбы Сент-Джеймса. Это в Челси. – Начальник быстро глянул на часы. – Венчание началось в одиннадцать, сейчас у них уже вовсю идет веселье. Мы пытались вызвать его по телефону, но, похоже, там кто-то сбросил трубку с аппарата, да так и оставил. – Уэбберли вгляделся в потрясенное лицо Барбары и нехотя спросил: – В чем дело, сержант?

– Инспектор Линли?! – Ей все стало ясно. Она знала, почему ее вызвали, почему именно она понадобилась на этот раз.

– Да, инспектор Линли. Вы что-то имеете против?

– Нет, я не против. – Запнувшись, она нехотя добавила: – Сэр.

Проницательные глазки Уэбберли оценивающе сощурились.

– Хорошо. Рад это слышать. Работа с Линли может многому вас научить. – Глазки все еще пристально следят за ней. – Постарайтесь вернуться как можно скорее. – Суперинтендант вновь погрузился в какие-то документы на своем столе. Барбара могла идти.

Посмотрев на себя в зеркало, сержант Хейверс принялась искать в кармане юбки расческу. Безжалостно разодрала острыми пластмассовыми зубцами спутавшиеся волосы, царапая кожу и радуясь этой боли. Линли! ЕЙ было так ясно, так унизительно ясно, почему ее вдруг повысили из патрульных. Следствие они хотят поручить Линли, но напарником его должна быть женщина, а всем и каждому на Виктория-стрит известно, что ни одна женщина не может чувствовать себя в безопасности рядом с Линли. Он переспал со всеми возможными дамами – и не только в их отделе, путь его был усыпан разбитыми сердцами. У него была репутация жеребца-производителя, и, говорят, его выносливость вполне соответствовала этим слухам. Барбара сердито запихала расческу обратно в карман.

Ну, каково тебе это – оказаться той единственной счастливицей, которая может не опасаться за свою честь даже в присутствии всех покоряющего Линли? Да уж, нашу Барб никто не станет щупать в машине. Никто не пригласит ее поужинать вдвоем и «сверить записи». Инспектор Линли не повезет ее в свое поместью в Корнуолл «подумать вместе над запутанным случаем». Тебе нечего бояться, Барбара! Всем известно, что работа с Линли тебе ничем не грозит. За пять лет службы в одном отделе она убедилась, что красавчик инспектор избегает даже называть ее по имени, не то что похотливо касаться ее. Можно подумать, учеба в государственной школе и акцент простолюдинки – это заразное заболевание, которое может передаться Линли, если тот не сумеет тщательно избегать любых контактов с сержантом Хейверс.

Выйдя из уборной, Барбара побрела к лифту. В Скотленд-Ярде не было ни одного человека, к которому она испытывала бы такую ненависть, как к Линли. Этот человек словно по волшебству соединил в себе все то, что Барбара глубоко презирала: он учился в Итоне, был первым по истории в Оксфорде, выговаривал слова как положено выпускнику частной школы, а семейное древо уходило корнями в глубокую древность – чуть ли не к битве при Гастингсе. Светский человек. Блестящий ум. Очарователен – очарователен настолько, что все преступники Лондона готовы сами отдаться ему в руки, лишь бы душка инспектор не расстраивался.

Она в жизни не поверит, будто он и впрямь работает в Скотленд-Ярде потому, что хочет сделать свой вклад, хочет приносить пользу. Курам на смех! Его послушать, так карьера в городской полиции привлекает Линли больше, чем роскошная жизнь в поместье. Подумать только!

Двери лифта растворились, Барбара яростно устремилась в гараж. А ведь эту карьеру ему на блюдечке поднесли – все устроено, все схвачено, все обеспечено, с такими-то родителями и такими деньгами. Он купил себе эту должность, просто купил, он еще сделается и шефом полиции. Графский титул, с которым они все столько носятся, отнюдь не повредил его шансам на успех: за рекордно короткий срок Лиыли повысили в должности, и всем ясно, почему этот сержант так быстро стал инспектором.

Барбара направилась к своей машине, старенькой ржавой «мини», приткнувшейся в дальнем конце гаража. Хорошо быть богатым, титулованным, работать лишь ради забавы, возвращаться домой в особняк в Белгравии, а еще лучше – на уик-энд в Корнуолл, где ждут тебя дворецкие и горничные, повара и лакеи.

Подумай хорошенько, Барбара! Вообрази себя в подобном дворце! Как бы ты себя почувствовала? Сразу грохнулась бы в обморок или сперва тебя бы вырвало?

Швырнув сумку на заднее сиденье машины, Барбара с грохотом захлопнула дверь и включила зажигание. Колеса заскользили по бетонному полу. Добравшись до ворот гаража, Барбара неприветливо кивнула дежурному офицеру и выехала на улицу.

В выходные транспорта в центре мало. За несколько минут Барбара добралась с Виктория-стрит до набережной, а там легкий октябрьский ветерок охладил ее гнев, успокоил нервы, и женщина начала забывать о нанесенной ей обиде. Приятно было проехаться по этой дороге – прямо к дому Сент-Джеймса.

Барбаре нравился Саймон Алкурт-Сент-Джеймс, она почувствовала к нему симпатию в первый же день, когда увидела его на службе, десять лет назад. Двадцатилетняя девушка, только что получившая должность констебля с испытательным сроком, чувствовала себя крайне неуютно в этом сугубо мужском мире. Коллеги-полицейские, приняв пару рюмок, именовали своих сослуживиц «бабьим батальоном». А уж самой Барбаре за ее спиной давали прозвища и похлеще, и она это знала. Чтоб им всем гореть в аду! Всякую женщину, пытавшуюся проникнуть в следственный отдел, они считали отпетой идиоткой и «ставили на место». И только Сент-Джеймс, всего двумя годами старше Барбары, относился к ней как к равному напарнику, даже как к другу.

Теперь Сент-Джеймс имеет частную практику в качестве медицинского эксперта, но свою карьеру он начинал в Скотленд-Ярде. К двадцати четырем годам он считался одним из лучших специалистов по осмотру места происшествия, он был расторопным, наблюдательным, проницательным. Он мог выбрать любую специальность – работу следователя, патологоанатомический отдел, административную службу, но все оборвалось восемь лет назад, когда он вместе с Линли отправился в ту безумную поездку по сельским дорогам Суррея. Оба приятеля были вдрызг пьяны, и Сент-Джеймс не пытался затушевать этот малоприглядный факт. Однако, как всем было известно, Линли, сидевший в ту роковую ночь за рулем и потерявший управление на крутом повороте, счастливчик Линли не получил и царапины, а его ближайший друг, Саймон, превратился в калеку. Сент-Джеймс мог бы тем не менее продолжать службу в Скотленд-Ярде, но после катастрофы он предпочел уединиться в родовом особняке в Челси, где и провел отшельником целых четыре года. Запишем это на счет Линли, с угрюмым удовлетворением подумала Барбара.

Просто не верится, что Сент-Джеймс сохранил дружеские отношения с этим человеком, но так оно и было, а пять лет назад некое странное событие еще больше укрепило их отношения, вынудив Сент-Джеймса вернуться к любимой профессии. Запишем и это на счет Линли, нехотя отметила Барбара.

Для «мини» нашлось свободное местечко на Лоренс-стрит, а оттуда Барбара прошла пешком по Лордшип-плейс до Чейн-роу. Здесь, поблизости от реки, белая лепнина и резные наличники украшали дома из темного кирпича, и черная краска подновляла старое железо оконных и балконных решеток. Когда-то Челси был деревней, улицы здесь остались узкими, нависающие своды платанов и вязов превращались осенью в красочный свод. Дом Сент-Джеймса стоял на углу, примыкая к высокой кирпичной стене, ограждавшей сад. Барбара уже различала шум веселой вечеринки. Чей-то голос, перекрывая другие звуки, надсаживался в тосте. Загремели приветственные клики. Старинная дубовая дверь в проеме стены была наглухо закрыта. Тем лучше, Барбара вовсе не хотела вторгаться на праздник в полицейской форме, точно она явилась произвести арест.

Завернув за угол, она обнаружила, что другая дверь высокого старинного особняка открыта навстречу дневному солнцу. Сюда тоже доносились отзвуки смеха, чистый звон серебра и фарфора, легкие хлопки пробок, вылетавших из бутылок шампанского, а где-то в глубине сада играли на скрипке и флейте. Повсюду справляли свой праздник цветы – и вдоль крыльца, перила которого оплели розовые и белые розы, источавшие опьяняющий аромат, и даже на балконах вился вьюнок, раскидывая во все стороны разноцветные цветы-граммофончики.

Затаив дыхание, Барбара поднялась по ступенькам. Стучать не стоило: хотя кое-кто из гостей, толпившихся у двери, одарил удивленным взглядом запоздавшую гостью, топтавшуюся у крыльца в столь неуместном здесь наряде, никто из них ее не окликнул.

Чтобы отыскать Линли, догадалась Барбара, ей придется проникнуть в парадный зал. От этой мысли у нее все сжалось внутри.

Она готова была уже потихоньку ретироваться к своей машине и прихватить оттуда старый плащ в надежде замаскировать форменную одежду, слишком туго облегавшую бедра, натягивавшуюся на плечах и у ворота, но тут совсем рядом послышались шаги и смех. Сержант Хейверс посмотрела на лестницу, которая вела в зал. Женщина, спускавшаяся по ступенькам, продолжала оживленную беседу с кем-то, остававшимся на верхнем этаже.

– Только мы вдвоем. Можем и тебя с собой прихватить. Повеселимся, Сид! – Обернувшись, она заметила Барбару и замерла на месте, опустив одну руку на перила, словно позируя. Такая женщина может кое-как обмотать вокруг себя десять ярдов яркого шелка, и это будет выглядеть как новинка «от кутюр». Не слишком высокая, удивительно изящная, масса темных волос обрамляет безукоризненный овал лица. Она не раз приезжала за Линли в Скотленд-Ярд. Барбара сразу же опознала прекрасное видение – леди Хелен Клайд, любовница Линли и по совместительству лаборантка Сент-Джеймса. Леди Хелен двинулась вниз по лестнице и, миновав холл, приблизилась к двери. Как она уверена в себе, позавидовала Барбара, как владеет ситуацией!

– У меня ужасное предчувствие – вы явились за Томми, – с ходу заговорила та, приветливо протягивая руку. – Здравствуйте, я – Хелен Клайд.

Барбара назвалась и с удивлением ощутила крепкое, почти мужское рукопожатие. Вот только ладонь узкая и слишком прохладная.

– Да, его вызывают в Ярд.

– Бедняга! Какая жалость! Это просто несправедливо. – Казалось, леди Хелен обращается к самой себе, а не к Барбаре. Впрочем, она тут же извинилась за это ослепительной улыбкой. – Но вы же в этом не виноваты, верно? Пойдемте, я вас провожу.

Не дожидаясь ответа, Хелен направилась по коридору к двери в сад, предоставив Барбаре следовать за ней. Правда, при первом взгляде на множество покрытых белыми скатертями столов, за которыми болтали и хохотали нарядные, модно одетые гости, Барбара торопливо попятилась назад, в спасительный сумрак прихожей. Неуклюжим движением ладони она попыталась прикрыть ворот блузы.

Леди Хелен остановилась, в глазах ее отразилось сочувствие.

– Вызвать к вам Томми сюда? – предложила она, вновь коротко и дружелюбно улыбнувшись. – Очень уж там людно.

– Спасибо, – натянуто ответила Барбара, и леди Клайд заскользила по лужайке к группе мужчин, собравшихся вокруг высокого красавца, выглядевшего так, словно он и родился в визитке.

Леди Хелен коснулась его руки и что-то произнесла. Красавец обернулся к дому, явив Барбаре лицо, отмеченное несомненными признаками аристократического происхождения, лицо греческой статуи, прекрасное в любом столетии. Откинув со лба светлые волосы, поставив бокал с шампанским на ближайший стол и обменявшись шуточкой с кем-то из друзей, Линли неторопливо направился к дому. Леди Хелен неотступно сопровождала его.

Укрывшись в тени, Барбара следила за его приближением – грациозная, плавная, почти кошачья походка. Самый красивый человек на свете. Как же она его ненавидела!

– Сержант Хейверс! – Он приветствовал ее кивком. – У меня в эти выходные отгул.

Барбара прекрасно понимала, что означают эти слова. «Вы досаждаете мне, Хейверс».

– Меня прислал Уэбберли, сэр. Вы можете позвонить ему. – Отвечая, Барбара не смотрела инспектору в глаза, сосредоточив взгляд чуть повыше его левого плеча.

– Но он же знает, что сегодня свадьба! – возмутилась леди Хелен.

Линли сердито фыркнул:

– Конечно, знает, черт его побери! – Он окинул рассеянным взглядом лужайку и резко повернулся к Барбаре. – Дело Потрошителя? Я слышал, Макферсону дают в помощь Джона Стюарта.

– Насколько мне известно, это какое-то расследование в северных графствах. В деле замешана молодая девушка. – Барбара надеялась, что последняя информация ие пройдет мимо его ушей. Добавим перчику, это он любит. Вкусная приманка. Она ожидала, что инспектор спросит о подробностях, о тех деталях, которые только и интересуют его – возраст, замужем или нет, объем выпуклостей той девицы, на помощь которой он поспешит.

– На севере? – Глаза Линли подозрительно сузились.

Леди Хелен печально улыбнулась:

– Прощайте наши планы отправиться вечером на танцы. А я-то уговорила и Сидни пойти с нами.

– Видимо, тут уж ничего не поделаешь, – сказал Линли, выходя из тени на хорошо освещенное место. Внезапность этого движения и проступившая на его лице гримаса лучше всяких слов поведали Барбаре о том, как он раздражен.

Не укрылось это и от глаз леди Хелен, и она постаралась ободрить приятеля:

– Конечно, мы с Сидни можем и сами пойти на танцы. При нынешней моде на унисекс одну из нас все равно примут за мужчину, как бы мы ни оделись. К тому же у нас в резерве есть Джеффри Кусик. Придется позвонить ему. – Это прозвучало как привычная шутка между старыми приятелями. Хелен добилась своего – Линли ответил ей улыбкой, перешедшей в суховатый смешок.

– Позвать Кусика? Боже, до чего мы дожили!

– Смейся, смейся. – Леди Хелен и сама уже улыбалась. – Зато он возил нас в Аскот, когда ты с головой погрузился в какое-то кровавое дело на Сент-Панкрасе. У выпускников Кембриджа есть свои преимущества.

Линли громко расхохотался: – Главное их достоинство – умение даже в смокинге выглядеть сущими пингвинами.

– Злюка! – Леди Хелен наконец решила переключить свое внимание на Барбару. – Можно я хотя бы угощу вас чудным крабовым салатом, пока вы не потащили Томми в Ярд? Меня там как-то раз кормили гнуснейшими сэндвичами с яйцом. Если питание у вас с тех пор не улучшилось, не упускайте единственного шанса нормально поесть.

Барбара глянула на часы. Она-то хорошо понимала, что инспектору было бы очень кстати, если бы она приняла это приглашение, предоставив ему еще несколько минут для общения с друзьями. Однако Барбара не собиралась ни в чем идти ему навстречу.

– К сожалению, встреча назначена через двадцать минут.

Леди Хелен только вздохнула.

– Что ж, у вас не хватит времени как следует распробовать салат. Томми, мне ждать тебя или позвонить Кусику?

– Не вздумай звонить, – предупредил ее Линли. – Твой отец ни за что не разрешит тебе вверить свою судьбу парню из Кембриджа.

– Хорошо, – улыбаясь, промолвила Хелен. – А теперь, раз ты спешишь, я позову невесту с женихом, чтобы они с тобой попрощались.

Лицо его странно изменилось.

– Нет, Хелен! Просто передай мои извинения. Они обменялись взглядом более выразительным, чем любые слова.

– Ты должен попрощаться, Томми, – прошептала леди Хелен. Вновь повисла пауза, оба искали выход из положения. – Я скажу им, что ты ждешь в кабинете. – И она быстро выскользнула из комнаты, не оставив Линли времени на раздумье.

Он еле слышно пробормотал что-то, следя глазами за тем, как Хелен пробирается между гостями.

– Вы на машине? – резко обернулся он к

Барбаре, отводя глаза от праздничной толпы.

– У меня «мини», – покорно ответила она. – В таком наряде вы будете странно в ней смотреться.

– Ничего, я сольюсь с обстановкой, как хамелеон. Какого она цвета?

Этот вопрос сбил Барбару с толку. Неужели чудо-мальчик пытается поддержать светскую беседу?

– В основном ржавого.

– Мой любимый цвет. – Распахнув дверь, Линли жестом пригласил Барбару пройти в темную комнату.

– Мне бы лучше подождать в машине, сэр. Она припаркована у.,.

– Оставайтесь здесь, сержант! – Его слова прозвучали как приказ.

Барбара против воли вошла в комнату. Шторы на окнах были задернуты, свет проникал только через открытую ими дверь, но Барбара сразу увидела, что это сугубо мужское помещение, богато отделанное темным дубом, заполненное книжными шкафами и отнюдь не новой мебелью. Здесь уютно пахло кожей комфортных кресел и, самую малость, шотландским виски.

Линли небрежно прислонился к стене, которую украшали фотографии в рамках, и молча разглядывал центральный снимок. Он был сделан на кладбище; человек на фотографии склонился над могильной плитой, пытаясь разобрать давно стертую временем надпись. Удачная композиция отвлекала внимание зрителя от уродливого ортопедического приспособления, удерживавшего ногу этого человека, заставляя взгляд сосредоточиться на худом, но полном жизни лице. Линли всматривался в портрет, забыв, по-видимому, о присутствии Барбары.

Этот момент не хуже любого другого годился для ее сообщения.

– Меня перевели из патрульных, – без предисловий объявила она. – Вот почему я здесь, понимаете?

Он плавно обернулся к ней.

– Снова в следственном отделе? – переспросил он. – Вот и хорошо, Барбара.

– Хорошо, да не для вас.

– В каком смысле?

– Что ж, придется кому-то вас предупредить, раз Уэбберли этого не сделал. Поздравляю: вы теперь в паре со мной. – Она следила, не выдаст ли он как-нибудь свое удивление, но, не дождавшись никакой реакции, продолжала; – Конечно, это чертовски неудачно – получить меня в напарники, уж я-то это понимаю. Понятия не имею, зачем Уэбберли это затеял. – Барбара продолжала что-то бормотать, едва разбирая собственные слова, не понимая уже, хочет ли она предотвратить его гнев или, наоборот, спровоцировать резкое движение: рука хватается за телефонную трубку – он требует объяснений, черт подери! – или, того хуже, она наткнется на ледяную любезность, и эта маска продержится до тех пор, пока Линли не сумеет переговорить с инспектором с глазу на глаз. – Остается только предположить, что у них не было больше никого под рукой или я обладаю неким скрытым талантом, о котором никто, кроме Уэбберли, не догадывается. А может, это такая шуточка. – И она чересчур громко рассмеялась.

– Или вы и впрямь лучше всех годитесь для этой работы, – подхватил Линли. – Что вам известно об этом деле?

– Мне? Ничего. Только…

– Томми! – При звуке этого голоса они обернулись. Одно только имя, не произнесено, словно выдохнуто. На пороге комнаты стояла невеста, в руке букет цветов, множество бутонов в рассыпавшихся по плечам волосах цвета меди. Свет из коридора подсвечивал сзади ее фигуру, и в платье цвета слоновой кости невеста казалась окруженной сияющим облаком, казалась ожившим творением Тициана. – Хелен сказала, ты уходишь…

Линли словно не знал, что ответить. Долго шарил в карманах, нащупал золотой портсигар, раскрыл его и резко, с досадой, захлопнул. Все это время невеста не сводила с него глаз, и цветы в ее сжатой руке слегка трепетали.

– Скотленд-Ярд, Деб, – пробормотал наконец Линли. – Надо ехать.

Она молча смотрела на него, машинально перебирая цепочку на шее, и ответила, только когда Линли встретился с ней глазами:

– Все будут очень огорчены. Что могло случиться? Саймон вчера говорил, что тебя, скорее всего, назначат расследовать дело Потрошителя.

– Нет. Деловая встреча.

– А! – Она хотела сказать что-то еще, даже начала было говорить, но вместо этого дружелюбно обернулась к Барбаре. – Я – Дебора Сент-Джеймс.

Линли стукнул себя по лбу:

– Ох, извините. – Он почти машинально завершил ритуал взаимного представления и спросил: – А где Саймон?

– Он шел за мной по пятам, но папа перехватил его. Папа до смерти боится отпускать нас одних в поездку, думает, я не смогу как следует позаботиться о Саймоне. – Она слегка усмехнулась. – Следовало мне раньше призадуматься, каково это – выйти замуж за человека, которого обожает мой отец. «Электроды, – твердит он мне то и дело, – надо заниматься его ногой каждое утро». По-моему, он сегодня повторил это раз десять.

– Что ж, зато вам удалось оставить папу дома, отправляясь в свадебное путешествие.

– Да, они и на день не расставались с тех самых пор, как… – Тут она сделала неловкую паузу, глаза их встретились, и леди, залившись неровным румянцем, отвернулась, покусывая нижнюю губу.

Повисло напряженное молчание. В такие моменты непроизвольный жест, сгустившаяся атмосфера говорят гораздо больше, чем любые слова. Барбара ощутила облегчение, услышав в коридоре медленную, болезненно неровную поступь, возвещавшую о приближении законного супруга Деборы.

– Говорят, ты похищаешь у нас Томми. – Остановившись в дверях, Сент-Джеймс сразу же заговорил негромким голосом. Он привык начинать разговор еще не войдя в комнату – таким образом он отвлекал внимание собеседников от своего увечья и избавлял их от замешательства. – По-моему, это противоречит традиции, Барбара. Обычно крадут невесту, а не дружку жениха.

Если Линли походил на Аполлона, то его друг определенно напоминал Гефеста. В нем не было ничего привлекательного, кроме глаз цвета небесной синевы и чутких, выразительных рук художника. Темные, неровно подстриженные волосы беспорядочно вились, лицо будто состояло из одних острых углов: грозное в гневе, надменное в презрении, оно неожиданно оживлялось и смягчалось сияющей улыбкой. Он был тонок, как молодое деревце, но совсем не так крепок – этот человек слишком рано прошел через физическую боль и отчаяние.

Барбара улыбнулась ему, впервые за весь день улыбнулась радушно и искренне.

– Скотленд-Ярд не станет похищать даже такое сокровище, как твой шафер. Как жизнь, Саймон?

– Прекрасно. По крайней мере так утверждает мой тесть, К тому же я счастлив. Он, кажется, предвидел все с самого начала. Он предназначил ее мне, как только она родилась на свет. Вы уже познакомились с Деборой?

– Только что.

– И вы не можете ни на минуту больше задержаться?

– Уэбберли назначил встречу, – вставил Линли. – Ты же знаешь, как это делается.

– Еще бы не знать! Ну, тогда не будем вам мешать. Нам тоже скоро в путь. Если что-то понадобится, спроси наш адрес у Хелен.

– Ни о чем не беспокойся. – После небольшой паузы, словно преодолев смущение, Линли добавил: – Поздравляю от всей души, Сент-Джеймс.

– Спасибо, – ответил ему друг. Кивнув на прощание Барбаре и легонько дотронувшись до плеча жены, он вышел из комнаты.

Странное дело, подумала Барбара. Почему они не обменялись рукопожатием?

– Ты в таком виде поедешь в Скотленд-Ярд? – поинтересовалась Дебора.

Линли мрачно оглядел свой костюм.

– Надо же поддержать мою репутацию распутника. – И они дружно расхохотались. На миг между ними воцарилось полное согласие и тут же вновь сменилось замешательством.

– Что ж, – пробурчал Линли.

– Я приготовила речь, – пролепетала Дебора, пряча лицо в цветы. Букет вновь задрожал в ее руке, несколько лепестков полетело на пол. Она заставила себя вздернуть подбородок и глядеть прямо. – Речь прямо во вкусе Хелен. О моем детстве, о папе, об этом доме. Ну, ты сам знаешь. Хорошая речь, веселая, остроумная. Но я с этим не справлюсь, ни за что не справлюсь. Это свыше моих сил. Безнадежно. – Она вновь опустила глаза и обнаружила у своих ног прокравшегося в комнату крошечного щенка таксы, который приволок в зубах женскую сумочку. Положив свою добычу на Деборииу атласную туфельку, песик дружелюбно и весело помахивал хвостиком, явно ожидая награды за свои труды.

– Нет, Пич! – Дебора, смеясь, попыталась спасти сумочку из собачьих зубов, но когда она распрямилась, в ее зеленых глазах блестели слезы. – Спасибо, Томми. Спасибо тебе за все. За все.

– К вашим услугам, – весело отвечал он. Подойдя к Деборе, Томас Линли порывистым движением прижал ее к себе и поцеловал в волосы.

И Барбара, наблюдавшая эту сцену со стороны; догадалась, что Сент-Джеймс – а почему, о том ему лучше знать – намеренно оставил их вдвоем именно ради этого поцелуя.

3

Тело было обезглавлено. Эта жуткая подробность в первую очередь бросалась в глаза. Три полицейских офицера, собравшиеся за круглым столом в кабинете Скотленд-Ярда, склонились над фотографиями чудовищно изувеченного тела.

Отец Харт беспокойно поглядывал то на одного, то на другого из присутствовавших, тайком перебирая в кармане серебряные бусины миниатюрных четок. Эти четки в 1952 году благословил Папа Пий XII. Разумеется, не на аудиенции, кто бы мог надеяться на такую честь, и все же крест, начертанный дрожащей рукой первосвященника над головами двух тысяч благочестивых паломников, должен обладать особой силой. Тогда отец Харт закрыл глаза и высоко поднял в воздух свои четки, чтобы не упустить ни капли из пролившейся на них благодати.

Перебирая четки, он добрался до третьей декады скорбных таинств, когда высокий блондин наконец заговорил.

– «Какой удар был нанесен»[1], – пробормотал он, и отец Харт внимательно посмотрел на него.

Этот человек – полисмен или нет? Отец Харт не понимал, почему блондин так нарядно одет, но, услышав знакомую цитату, с надеждой обернулся к нему.

– А, Шекспир. Да. Удивительно точно. Толстяк с вонючей сигарой во рту бросил на священника недоумевающий взгляд. Харт смутился, кашлянул и продолжал молча смотреть на то, как специалисты изучают фотографии.

Харт провел в этой комнате уже четверть часа практически в полном молчании. Толстяк раскуривал свою сигару, женщина дважды намеревалась что-то сказать, но сама себя сурово обрывала, и первой фразой, прозвучавшей здесь, стала эта строка Шекспира.

Женщина беспокойно постукивала кончиками пальцев по столу. Она-то уж точно служит в полиции. Это видно по ее форме. Но почему она такая несимпатичная – маленькие подвижные глазки, плотно сжатый рот? Она совершенно не годится. Не сможет ничем помочь. Не сумеет поговорить с Робертой. Как же им объяснить?

Следователи по-прежнему рассматривали жуткие фотографии. Отец Харт старался даже не смотреть в эту сторону. Он слишком хорошо помнил, что на них изображено, он первым оказался на месте преступления, и вся сцена навеки отпечаталась в его мозгу. Уильям Тейс лежал на боку – здоровенный мужчина шести с лишним футов роста, – скрючившись, словно зародыш в утробе, прижав левую руку к животу, подтянув колени к груди, а на месте головы – на месте головы не было ничего. Да, и впрямь как Клотен. Только возле него сидела не очнувшаяся в испуге Имогена, а Роберта, повторявшая ужасные слова: «Я сделала это. Я рада». Голова откатилась в угол хлева на кучу прогнившего сена. Харт посмотрел туда, и… о, боже, там сверкали мерзкие крысиные глазки, острые коготки разодрали кожу на лице Тейса, и подрагивающий нос серой твари уже окрасился кровью, а крыса все продолжала скрести. Отче наш, иже еси на небесах… Отче наш, иже еси на небесах… Надо еще многое рассказать, многое, но сумею ли я теперь припомнить?!

– Отец Харт! – Блондин, облаченный в визитку, отложил в сторону очки и извлек из кармана золотой портсигар, – Вы курите?

– А… да, спасибо. – Священник торопливо схватил портсигар, надеясь, что никто не заметил, как дрожат его руки. Затем блондин протянул изящную коробочку женщине, но та решительно покачала головой. Вслед за золотым портсигаром на свет появилась серебряная зажигалка. Все это заняло несколько секунд. Харт радовался передышке, позволившей ему собраться с мыслями.

Блондин всмотрелся в длинный ряд фотографий, украшавших дальнюю стену кабинета, и уселся поудобнее.

– Почему вы отправились в тот день на ферму, отец Харт? – негромко спросил он, скользя взглядом от одной фотографии к другой.

Отец Харт близоруко заморгал. «Наверное, это фотографии подозреваемых?» – с надеждой подумал он. Быть может, Скотленд-Ярду удалось наконец напасть на след этого изувера? Но на таком расстоянии он даже не мог определить, люди изображены на этих фотографиях или какие-нибудь предметы.

– Было воскресенье, – ответил он, словно такого пояснения было достаточно.

Блондин быстро повернул голову. У этого молодого человека прекрасные карие глаза.

– Вы обычно навещали Тейсов по воскресеньям? – осведомился он. – Приходили к ним обедать?

– О… я прошу прощения… я думал, это есть в рапорте… понимаете… – Опять он сбивается. Отец Харт несколько раз подряд сильно затянулся. Все пальцы в несмываемых пятнах от никотина. Потому-то блондин и предложил ему сигарету. Свои он забыл дома и на вокзале, увы, не догадался купить пачку. Столько всего обрушилось на него! Священник продолжал жадно втягивать в себя дым.

– Отец Харт! – окликнул его толстяк, начальник блондина. С самого начала все присутствовавшие назвали свои имена, но Харт, конечно же, все уже перепутал, Запомнил он только женщину – Хейверс, сержанта Хейверс, судя по нашивкам. Но два других имени выскользнули из его памяти. Он смотрел на сумрачные лица следователей и все больше поддавался панике.

– Простите, что вы сказали?

– Вы каждое воскресенье ходили к Тейсам?

Отец Харт изо всех сил старался ответить ясно, последовательно и разумно. Его пальцы по-прежнему сжимали в кармане серебряные четки. Уколовшись об острый выступ распятия, священник нащупал крошечное тело, вытянувшееся в агонии. Господи, какая страшная смерть!

– Нет, – поспешно отвечал он. – Уильям был регентом в хоре. У него великолепный бас. То есть был. Вся церковь наполнялась звуком его голоса, и я… – Он глубоко вздохнул. Только бы не сбиться с мысли. – В то утро он не пришел к мессе, и Роберта не пришла. Я беспокоился. Тейсы никогда не пропускали воскресную службу. Вот почему я пошел на ферму.

Офицер, куривший сигару, прищурился, рассматривая священника сквозь облако едкого дыма.

– Вы всегда наведываетесь к прихожанам, если они пропускают мессу? Держите их в строгости?

Сигарета догорела до самого фильтра. Пришлось загасить ее.

Блондин тоже загасил свою, не выкурив ее и наполовину, снова вытащил портсигар и протянул его священнику. Вновь пошла в ход серебряная зажигалка. Вспыхнул красный огонек, заструился дым, увлажняющий гортань, успокаивающий нервы.

– Главным образом я сделал это ради Оливии. Следователь заглянул в рапорт.

– Вы имеете в виду Оливию Оделл? Отец Харт обрадованно закивал.

– Понимаете, они с Уильямом Тейсом только что обручились. В то самое воскресенье вечером должно было состояться оглашение. Она несколько раз звонила ему после мессы, но никто не отвечал. Вот она и попросила меня помочь.

– Почему она сама не пошла?

– Она хотела пойти, но не смогла из-за Бриди, то есть из-за ее селезня. Селезень потерялся, и Оливии пришлось его искать. Она не могла уйти из дому, пока он не нашелся.

Полицейские в недоумении уставились на священника. Отец Харт покраснел. Все это звучит так глупо! Надо попытаться объяснить.

– Видите ли, Бриди – дочка Оливии. У нее есть ручной селезень. Не совсем ручной, конечно, но все-таки… – Как рассказать этим людям обо всех причудах и особенностях обитателей его прихода? Им уже и то странно, что большинство жителей английской деревни – католики.

Блондин заговорил вновь, очень мягко:

– Значит, Оливия и Бриди занялись поисками селезня, а вы отправились на ферму.

– Да-да, вот именно. Спасибо, – благодарно просиял отец Харт.

– Расскажите, что произошло, когда вы туда пришли.

– Сперва я подошел к дому, но там никого не оказалось. Дверь была не заперта, я еще подумал, что это очень странно. Уильям всегда закрывал все на замок, если куда-нибудь отлучался. Это у него вошло в привычку. Он и мне говорил, чтобы я запирал церковь, когда ухожу, По средам, после спевки хора, он не покидал церковь, пока все не разойдутся, и сам проверял, не забыл ли я запереть дверь. Такой уж он был человек.

– Значит, вы встревожились, когда обнаружили, что дверь осталась незапертой? – предположил блондин.

– Да, конечно. Хотя и средь белого дня, в час пополудни. Поэтому, когда на стук никто не ответил, я решился войти в дом. – Священник словно извинялся за свой поступок.

– Там ничего необычного не было?

– Абсолютно ничего. В доме было прибрано, у них всегда очень чисто. Да, только… – Он отвел взгляд к окну. Разве он сумеет им объяснить?

– Что?

– Свечи сгорели полностью.

– У них нет электричества?

Отец Харт печально поглядел на своих собеседников:

– Церковные свечи. Они должны гореть всегда. Круглые сутки.

– Вы имеете в виду – перед святыней?

– Да-да, вот именно. Перед святыней, – поспешно согласился он, торопясь продолжить свой рассказ. – Когда я увидел эти свечи, я сразу понял – что-то случилось. Ни Уильям, ни Роберта никогда бы не допустили, чтобы свечи погасли. Я прошел через весь дом. А потом, через черный ход, к хлеву.

– И там…

Что еще остается рассказать? Войдя вовнутрь, он сразу погрузился в мертвящую тишину. Снаружи, с ближнего пастбища, доносилось блеяние овец, пение птиц славило царящий повсюду порядок и мир. Но здесь, в хлеву, наступило молчание, ледяное молчание, словно в аду. Едва священник отворил дверь, в ноздри ему ударил душный, терпкий запах недавно пролитой крови, этот запах заглушал ароматы навоза, зерна и гниющего сена, неотвратимо, вопреки его воле, притягивая вошедшего к себе.

Роберта сидела в стойле на перевернутой бадье. Крупная девица, пошла в отцовскую породу и окрепла на крестьянской работе. Девушка сидела неподвижно, уставившись не на распростертый перед ней безголовый труп, а на противоположную стену, будто изучала неповторимый узор, в который сложились трещины на известке.

– Роберта! – тревожно окликнул ее Харт. Он чувствовал, что все его внутренности сжались в тугой комок и тошнота поднимается к горлу.

Ответа он не дождался – ни вздоха не сорва-эсь с ее уст, ни малейшего жеста не последовало.

Он видел лишь широкую спину Роберты, мясистые ноги она поджимала под себя. Подле девушки лежал топор. И только в эту минуту, глянув поверх ее плеча, священник вполне отчетливо увидел изувеченное тело.

– Я сделала это. Я рада. – Вот и все, что она наконец сказала.

Отец Харт зажмурился, отгоняя от себя тягостные воспоминания.

– Я вернулся в дом и вызвал Габриэля.

На миг Линли представилось, что священник имеет в виду не кого иного, как архангела. Этот нелепый маленький человечек, с трудом продиравшийся сквозь дебри своего запутанного повествования, вполне мог поддерживать контакт с миром иным.

– Габриэля? – напряженно переспросил Уэбберли. Линли догадался, что терпение его начальника уже истощилось. Он быстро перелистал полицейский отчет, надеясь натолкнуться на это имя. Ага, вот оно.

– Габриэль Лэнгстон. Местный констебль, – пояснил он. – Насколько я понимаю, отец Харт, констебль Лэнгстон тут же позвонил в Ричмонд, в полицию?

Священник кивнул. Он с тоской глянул в сторону портсигара. Линли открыл его и в очередной раз пустил сигареты по кругу. Хейверс отказалась, священник тоже было отказался, но Линли, чтобы подбодрить его, сам взял третью сигарету. От непрерывного курения в горле уже саднило, но Линли понимал, что им не дослушать эту историю до конца, если в организме рассказчика иссякнет запас никотина, а святому отцу почему-то требовался товарищ, разделяющий с ним его вредное пристрастие. Линли с отвращением сглотнул, мечтая о стаканчике виски, зажег сигарету и оставил ее бесцельно тлеть в пепельнице.

– Из Ричмонда приехали полицейские. Все произошло очень быстро. Они… они забрали Роберту.

– Этого следовало ожидать. Она призналась в убийстве, – произнесла Хейверс, поднимаясь со своего места и отходя к окну. Жесткая интонация ясно давала понять, что с точки зрения сержанта полицейские напрасно тратят время на беседу с глупым стариком. Им следовало давно уже мчаться на север, к месту события.

– Многие люди ложно обвиняют самих себя, – заметил Уэбберли, взмахом руки приказывая сержанту вернуться на место. – У меня скопилось уже двадцать пять признаний в убийствах, совершенных нашим Потрошителем.

Я только пытаюсь напомнить, что… Об этом поговорим позже.

– Роберта не могла убить своего отца, – продолжил священник, воспользовавшись паузой. – Это просто невозможно.

– В семье и такое случается, – мягко возразил ему Линли.

– Но вы забываете про Усишки!

После столь странной реплики, которая самому священнику, по-видимому, казалась вполне ясной и разумной, воцарилась тишина. Никто не отваживался заговорить или даже взглянуть в лицо собеседнику. Тяжелое, затянувшееся молчание нарушил Уэбберли.

– Иисусе, – проворчал он, резким движением оттолкнув свой стул от стола. – Прошу прощения, но… – Он направился к бару в углу кабинета и вынул из него три бутылки.

– Виски, херес, бренди? – предложил он всем присутствовавшим.

Линли мысленно вознес благодарственную молитву Бахусу.

– Виски! – отозвался он.

– Вам, Хейверс?

– Мне не нужно, – сурово отвечала она, – я при исполнении.

– Разумеется. Что вы будете пить, святой отец?

– Ох, вот если бы глоточек хереса…

– Стало быть, херес. – Уэбберли быстро выпил, налил себе еще и вернулся к столу.

Теперь каждый задумчиво смотрел в свой стакан, словно гадая, кто же первым задаст вопрос на этот раз. Наконец на это отважился Линли, предварительно увлажнив нёбо отборным благоуханным виски.

– Усишки? – повторил он.

Отец Харт кивнул в сторону разложенных на его столе бумаг.

– Разве об этом не упоминается в отчете? – жалобно спросил он. – Не сказано о собаке?

– Да, здесь упоминается о собаке.

– Это и был Усишки, – пояснил священник. Здравый смысл вновь одержал победу. Все вздохнули с облегчением.

– «Пес был найден убитым в хлеву рядом с Тейсом», – вслух зачитал Линли.

– Вот именно! Теперь вы понимаете? Вот почему мы все убеждены в невиновности Роберты. Не говоря уж о том, как она была предана отцу, нельзя забывать про Усишки. Она бы никогда не причинила вреда этой собаке. – Отец Харт торопливо подбирал как можно более убедительные слова. – Этот пес сторожил ферму, он жил в их семье с тех пор, как Роберте минуло пять лет. Конечно, он уже одряхлел, видел плоховато, но никому и в голову бы не пришло избавиться от такой собаки. Его знала вся деревня, мы все его баловали. Днем он обычно приходил в церковный двор, к Найджелу Парришу, и валялся на солнышке, слушая, как Найджел играет на органе – он наш церковный органист. А порой пес заходил на чай к Оливии.

– Он ладил с селезнем? – с серьезным видом уточнил Уэбберли.

– Как нельзя лучше! – радостно отозвался отец Харт. – Усишки прекрасно ладил с каждым из нас. Но за Робертой он следовал по пятам, куда бы она ни пошла. Вот почему, когда арестовали Роберту, я понял, что надо что-то делать. И я поехал к вам.

– И вы поехали к нам, – подхватил Уэбберли. – Вы нам очень помогли, святой отец. Полагаю, инспектор Линли и сержант Хейверс выяснили все, что им требовалось. – Он поднялся на ноги и распахнул дверь своего кабинета. – Харриман!

Пальцы, выстукивавшие морзянку на клавиатуре компьютера, прекратили свой бег. Послышался скрип быстро отодвигаемого стула, и в комнату вошла секретарша Уэбберли.

Доротея Харриман внешне слегка напоминала принцессу Уэльскую, и это сходство, к смущению окружающих, она подчеркивала: красила волосы, уложенные в изысканную прическу, в цвет согретой солнцем пшеницы, а при виде любого мужчины, способного оценить спенсеровские очертания ее носа и подбородка, снимала очки. Доротея мечтала выдвинуться, сделать хорошую «крьеру» – это слово она предпочитала выговаривать именно так, поэнергичнее. С работой она справлялась хорошо и вполне могла рассчитывать на повышение по службе, особенно если бы она отказалась от нелепой манеры одеваться так, что всякий принимал ее за ярмарочное чучело принцессы Дианы. В тот день она нарядилась в некое подобие розового бального платья, укороченного для повседневной жизни. Выглядело это чудовищно.

– Слушаю, суперинтендант! – промурлыкала она. Не внимая никаким заклятиям и угрозам, Харриман продолжала именовать всех сотрудников Скотленд-Ярда по чину и званию.

Уэбберли обернулся к священнику.

– Вы собираетесь переночевать в Лондоне, святой отец, или вернетесь в Йоркшир?

– Я должен успеть на последний поезд. Понимаете, несколько прихожан должны сегодня исповедаться, и, поскольку мне пришлось отлучиться, я обещал, что выслушаю их не позднее одиннадцати.

– Ясно. – Уэбберли кивнул. – Вызовите такси для отца Харта, – приказал он Харриман.

– О нет, у меня не хватит… Уэбберли жестом остановил его:

– Скотленд-Ярд берет все на себя, святой отец. «Берет все на себя». Священник попробовал эти слова на вкус. Он даже покраснел от удовольствия, которое доставила ему эта фраза, свидетельствовавшая о человеческом братстве и готовности понять друг друга. И он покорно вышел из кабинета вслед за секретаршей суперинтенданта.

– Что вы все-таки пьете, сержант Хейверс? – спросил Уэбберли, когда за отцом Хартом захлопнулась дверь.

– Тоник, сэр, – отрезала она.

Отлично, – проворчал он и вновь распахнул дверь. – Харриман! – рявкнул он секретарше. Разыщите где-нибудь бутылку «швепса» Для сержанта Хейверс… Нечего изображать, будто вы понятия не имеете, где найти тоник. Идите и принесите! – Громко стукнув дверью, Уэбберли вернулся к бару и достал оттуда бутылку виски.

Линли потер лоб и крепко сжал ладонями виски.

– Господи, голова просто раскалывается! – простонал он. – Может быть, у кого-нибудь есть аспирин?

– У меня есть, – сообщила Хейверс, выуживая из сумки маленькую коробочку. Перебросив ее Линли через стол, она предложила с наигранным радушием: – Берите сколько понадобится, инспектор.

Уэбберли задумчиво смотрел на нее. Он уже не первый раз спрашивал себя, смогут ли столь несхожие люди работать вместе. Хейверс вся ощетинилась, словно еж, только и ждет, что ее сейчас кто-нибудь обидит. Однако под непривлекательной наружностью прячется живой, стремящийся к истине ум. Захочет ли Томас Линли проявить достаточное терпение и готовность ободрять и поощрять этот ум, не обращая внимания на проявления малоприятного характера, из-за которых у Хейверс не сложились отношения со всеми предшествующими напарниками?

– Извини, что вытащил тебя со свадьбы, Линли, но выхода у нас не было. Нис с Керриджем снова затеяли свару. Помнишь, в прошлый раз прав был Нис, да вот беда – расхлебывать-то все пришлось нам. Я подумал, – тут он поднес к губам стакан и заговорил медленнее, подчеркивая каждое слово, – я подумал, ты сумеешь напомнить Нису, что порой и он может сделать ошибку.

Уэбберли пристально вглядывался в лицо своего подчиненного, наблюдая за его реакцией – не дрогнет ли лицо, не качнется ли голова, не сверкнет ли в глазах искра гнева. Нет, Линли ничем себя не выдал. А ведь в Скотленд-Ярде все отлично помнили, что пять лет назад в Ричмонде Нис арестовал Линли; и хотя подозрение в убийстве оказалось совершенно нелепым и безосновательным, этот арест стал единственным мрачным пятном в великолепном послужном списке, унижением, с которым Линли вряд ли когда-нибудь смирится.

– Прекрасно, сэр, – весело ответил Линли. – Я все понял.

Стук в дверь возвестил о том, что поиски «швепса» увенчались успехом. Мисс Харриман торжественно поставила бутылку с тоником перед сержантом Хейверс и метнула взгляд на часы. До шести оставались считанные минуты.

– Поскольку сегодня нерабочий день, суперинтендант, – начала она довольно официально, – полагаю, я вправе…

– Да, да, ступайте домой, – отозвался Уэбберли.

– Нет, нет, дело не в этом, – нежным голоском отозвалась секретарша. – Я просто хотела напомнить, что, раз в уставе есть пункт шестьдесят пять "А" относительно отгулов за сверхурочную работу…

– Я вам обе руки переломаю, если вы не выйдете в понедельник. – Уэбберли произнес эту угрозу столь же нежным голосом, как и его секретарша. – Мы тут завязли с этим Потрошителем.

– Я вовсе не имела в виду понедельник, сэр. Могу я записать сверхурочные в журнал? Пункт шестьдесят пять "С" предписывает…

– Запишите куда вам вздумается, Харриман! Женщина сочувственно улыбнулась.

– Договорились, суперинтендант. – И дверь за ней затворилась.

– Линли, эта ведьма подмигнула вам, выходя из комнаты! – возмутился Уэбберли.

– Я ничего не заметил, сэр.

Было уже полдевятого, когда они начали отбирать нужные им бумаги из царившего на столе Уэбберли хаоса. Тьма сгущалась, электрическое освещение только подчеркивало царившее в комнате запустение. Кабинет выглядел еще хуже, чем прежде: новые документы, доставленные с севера, добавились к загромоздившим стол папкам; сгустившийся дым выкуренных за вечер сигар и сигарет в сочетании с запахами виски и хереса весьма напоминал атмосферу дешевой пивной.

Барбара всмотрелась в осунувшееся от усталости лицо Линли и пришла к выводу, что аспирин ему не помог. Подойдя к стене, где были развешаны фотографии жертв Потрошителя, инспектор изучал их, неторопливо переходя от одного изображения к другому. Он поднял руку и осторожно провел пальцем по следу, оставленному на шее жертвы ножом Потрошителя.

– Смерть равняет всех, – пробормотал инспектор. – Стирает краски, лишает формы. Кто бы сказал, что прежде это был живой человек?

– Или вот это, – напомнил Уэбберли, махнув рукой в сторону страшных фотографий, доставленных отцом Хартом.

Линли вновь присоединился к своим коллегам. Он стоял рядом с Барбарой, но Барбара была уверена, что Линли даже не замечает ее присутствия. Она следила, как Линли перебирает фотографии, а лицо его, точно открытая книга, отражает все его чувства: отвращение, ужас, сострадание. Барбара в очередной раз подивилась, как инспектору удается успешно провести расследование, не обнаружив перед подозреваемым своих мыслей. И все же дела он всегда завершал удачно. Барбара помнила послужной список Линли, длинный перечень разоблаченных и пойманных преступников. Чудо-мальчик во всех отношениях.

– Стало быть, утром туда и поедем. – Линли обращался к суперинтенданту. Разыскав на столе большой конверт, он принялся складывать в него Документы.

Уэбберли изучал железнодорожное расписание, которое ему каким-то чудом удалось извлечь из-под завалов бумаг.

– Восемь сорок пять вам подойдет.

– Помилосердствуйте, сэр! – взмолился Линли. – Мне нужно проспать десять часов, чтобы исцелиться от мигрени.

– Тогда девять тридцать. И не позднее. Уэбберли прощальным взглядом охватил свой кабинет, влезая в твидовое пальто. Это одеяние, как и все принадлежавшие Уэбберли костюмы, протерлось на локтях почти до дыр, а возле правого лацкана была неуклюже залатана дырочка – разумеется, прожженная пеплом сигары.

– Во вторник выйдете на связь, – распорядился начальник, уходя.

Как только суперинтендант покинул помещение, Линли ожил, словно по мановению волшебной палочки. В ту самую секунду, когда за Уэбберли затворилась дверь, Линли с неожиданным проворством скользнул к телефону и набрал номер. Он ждал ответа, ритмично барабаня пальцами по столу и хмуро поглядывая на часы. Прошла почти минута, и лицо инспектора наконец расцвело улыбкой.

– Ах, лапонька, ты меня ждала, – промурлыкал он в трубку. – Значит, ты наконец порвала с Джеффри Кусиком?.. Ага! Я так и думал, Хелен. Я все время тебе твердил – разве помощник адвоката может сделать тебя счастливой?! Как закончился прием?.. В самом деле? Господи, вот так зрелище! Эндрю в жизни своей не плакал… Бедняга Сент-Джеймс. Он, наверное, чуть Богу душу не отдал… Да, от шампанского такое случается. Сидни пришла в себя?.. Да, с самого начала было похоже, что она все-таки даст волю чувствам. Она никогда и не скрывала, что Саймон самый любимый из ее братьев… Конечно, мы потанцуем сегодня. Мы же дали друг другу слово, верно?.. Ты дашь мне час на сборы, а?.. Эй, а это еще что?.. Хелен! Господи, вот противная девчонка! – Рассмеявшись, Линли бросил трубку. – Вы еще здесь, сержант? – удивился он, все-таки заметив ее.

– У вас нет машины, сэр, – с достоинством отвечала она. – Я ждала, чтобы подвезти вас домой.

– О, это так великодушно, но мы все проторчали тут целый вечер, и вам, я полагаю, есть чем заняться в субботу, вместо того чтобы отвозить меня домой. Я поеду на такси. – Склонившись над столом Уэбберли, Линли быстро записал что-то на клочке бумаги. – Вот мой адрес, – сказал он, передавая записку Барбаре. – Заедете за мной завтра в семь утра, хорошо? У нас еще останется время, чтобы обсудить всю эту историю, прежде чем мы отправимся в Йорк. Спокойной ночи. – С этими словами он вышел из кабинета.

Барбара поглядела на зажатый в ее руке клочок бумаги, на почерк, изысканности которого не могла повредить даже спешка. Она целую минуту не отводила глаз от записки, а потом растерзала на мелкие кусочки и стряхнула их в мусорную корзину. Ей ли не знать, где живет Томас Линли.

На Аксбридж-роуд Барбара начала терзаться угрызениями совести. Чувство вины всегда охватывало ее по мере приближения к родному дому, а сегодня оно было еще острее, поскольку она опоздала в турагентство и не смогла раздобыть брошюры о Греции, как обещала. «Тур императрицы»! Додумаются же дать столь роскошное имя крошечной нищей конторе, в которой клерки сидят за столами, покрытыми пластиком «под дерево». Притормозив, Барбара попыталась рассмотреть сквозь грязное ветровое стекло хоть какие-нибудь признаки жизни. Владельцы этого агентства жили в том же доме. Если громко постучать в дверь, они, может быть, откликнутся. Да нет, это уж слишком. Мама ведь на самом деле не собирается в Грецию. Подождет своих брошюр еще денек, ничего страшного.

И все же… по пути домой она миновала по меньшей мере дюжину турагентств. Почему она не зашла в одно из них? Ведь у мамы не осталось в жизни ничего, кроме этих дурацких мечтаний. Чувствуя потребность хоть как-то искупить свое упущение, Барбара припарковала автомобиль перед входом в магазин Пателя. Стены обветшавшего здания сохранили следы зеленой краски, а внутри покрывались пылью залежавшиеся на полках товары. Из расставленных там и сям корзин поднимался странный запах, намекавший, что «свежие» овощи провели тут отнюдь не один день. У Пателя все еще открыто. Ничего удивительного, этот человек за грош удавится.

– Барбара! – окликнул ее хозяин из глубины магазина. Она усердно рылась в выставленных перед дверью коробках с фруктами. Все яблоки да яблоки. Несколько испанских персиков. – Что это ты нынче припозднилась?

Конечно, ему и в голову не придет, что Барбара возвращается со свидания. Ей бы и самой такое не примерещилось.

– Пришлось поработать допоздна, мистер Патель, – вежливо ответила она. – Почем у вас персики?

– Восемьдесят пять пенсов фунт, но для вас, красавица моя, – всего лишь восемьдесят.

Барбара выбрала шесть персиков. Продавец взвесил их, упаковал и протянул ей.

– Видел сегодня вашего папашу.

Взгляд Барбары быстро метнулся к лицу мистера Пателя, но еще быстрее его смуглое лицо застыло под непроницаемой маской вежливости.

– Он нормально себя вел? – с напускной небрежностью поинтересовалась она, перебрасывая сумку через плечо.

– Господи, ну конечно же. Он всегда ведет себя как нельзя лучше. – Приняв деньги из рук Барбары, мистер Патель дважды их тщательно пересчитал и сбросил в ящичек кассы. – Поосторожней вечером, Барбара. Кто-нибудь заметит хорошенькую девушку и…

Ладно, я остерегусь, – оборвала его излияния Барбара. Вернулась к машине, бросила пакет с персиками на переднее сиденье. Хорошенькая девушка, вроде тебя, Барб. Берегись. Сжимай ноги покрепче. Такой девушке, как ты, ничего не стоит лишиться невинности, а падшая женщина уже не поднимется. Барбара зло рассмеялась, рывком завела машину и снова выехала на улицу.

Актон четко делится на два района, местные жители называют их попросту – «хорошие» улицы и «плохие». Складывается впечатление, что невидимая линия роковым образом разделила пригород, обрекая на муки одну половину его обитателей и благословив другую.

На «хороших» улицах Актона надежные кирпичные дома гордились деревянными балками «под старину»; все сверкало и переливалось множеством красок в лучах утреннего солнца. Повсюду в изобилии росли розы, в подвешенных к окнам горшках уютно прижилась герань. Дети весело играли на чистых улочках и в аккуратных садах. Зимой снег ложился на высокие крыши, словно взбитые сливки на праздничный торт, а летом семьи в полном составе прогуливались под сводами высоких темно-зеленых вязов, наслаждаясь вечерним светом и ароматами угасающего дня. На «хороших» улицах Актона не слышно было ссор, не гремела неистово музыка, не пахло жареной рыбой, не вздымались воинственно кулаки. Эти кварталы – само совершенство, океан мира и спокойствия, по которому блаженно плыли чудесные кораблики счастливых семей. Но стоило удалиться на один квартал, и все резко менялось.

Кое-кто полагал, что в жару «плохим» улицам Актона достается слишком много солнца и в этом-де причина всех проблем. Казалось, что рука какого-то злого великана сбросила с неба на землю всех этих людей, их улицы и дома – так все здесь было криво, перепутано, сбито с толку. О красоте и уюте здесь не заботились, и жилища потихоньку разрушались. Разбив сад, его владельцы вскоре забывали о нем, и земля зарастала сорняками. Дети с криками носились по грязному тротуару, играли в какие-то шумные и опасные игры, а матери, выскочив на порог, визгливыми голосами приказывали им немедленно заткнуться, Зимний ветер проникал сквозь ненадежно прибитые рамы, лето вместо солнца приносило дожди, которые просачивались сквозь крышу. Люди, жившие на «плохих» улицах, даже не пытались представить себе, каково было бы жить в другом месте: сама эта мысль слишком походила на мечту или надежду, а надежда давно умерла на «плохих» улицах Актона.

Сюда и направлялась теперь Барбара. Ее «мини» свернул на улочку, где уже отдыхали другие автомобили, такие же ржавые, как и ее собственный. Вместо сада перед родительским домом красовался клочок грязной окаменевшей земли, Здесь Барбара оставляла свою машину.

В домике слева миссис Густавсон смотрела программу Би-би-си. Старуха была глуховата и включала звук на полную мощность, а потому наслаждаться сериалом вместе с ней приходилось всей округе. На другой стороне улицы, как всегда, супруги Кирби громко бранились, чтобы затем примириться на супружеском ложе, а четверо их детей старались отвлечься от этой сцены, швыряя комья грязи в тощую кошку, выглядывавшую из соседнего подвала.

Барбара, вздыхая, нащупала в кармане ключ и вошла в дом. Пахло курицей с зеленым горошком. Барбаре этот привычный застоявшийся запах показался зловонием.

– Это ты, дорогуша? – послышался мамин голос. – Немножко припозднилась, милая? Гуляла с друзьями?

Курам на смех!

– Я работала, мама. Меня снова перевели в следственный отдел.

Мать бесшумно возникла в дверях гостиной. Невысокого роста, как и Барбара, но пугающе худая, словно долгая болезнь изнурила ее тело, постепенно высасывая из него силы и приближая ее жизнь к концу.

– В следственный отдел? – переспросила она жалобным голосом. – Зачем же, Барбара? Ты же знаешь, как я к этому отношусь, лапочка ты моя! – С этими словами она нервозно принялась тереть иссохшей рукой заострившийся подбородок. Чересчур большие глаза опухли и покраснели, словно старуха весь день проплакала.

– Я купила тебе персиков, – вместо ответа сказала Барбара, помахивая кульком. – Турагентство было уже закрыто, к сожалению. Я даже в дверь постучала, чтобы они спустились из своей квартиры, но они, наверное, ушли погулять.

Забыв о своих тревогах по поводу следственного отдела, миссис Хейверс ухватилась за складку на груди своего старенького платья, потянула, скручивая в узел, словно пряча внутри какой-то секрет. Ее лицо внезапно изменилось, просияло детской радостью.

– О, это не страшно. Погоди, сейчас я тебе покажу. Ступай на кухню, я только на минутку. Ужин еще теплый.

Барбара прошла через гостиную, содрогаясь и от воплей телевизора, и от затхлого запаха никогда не проветривавшегося помещения. Кухня насквозь пропахла ароматами переваренного цыпленка и залежавшегося гороха. Это ничуть не лучше. Злобно посмотрев на дожидавшуюся ее на столе тарелку, Барбара осторожно потыкала вилкой увядшее мясо. Курица на ощупь была каменная, скользкая и отвратная, словно ее хранили в формальдегиде, дожидаясь вскрытия. Холодный жир застыл сгустками, маленькая лужица масла растеклась на засохших горошинах: они выглядели так, точно пролежали тут по меньшей мере неделю.

«Великолепно!» – подумала Барбара. Интересно, а «чудный крабовый салат» тоже превратится наутро в такую мерзость? Барбара огляделась в поисках газеты и, как всегда, обнаружила ее на сиденье шаткого кухонного стула. Оторвав первую страницу и расправив ее на столе, Барбара вывалила свой ужин прямо на улыбающееся лицо герцогини Кентской.

– Лапонька, неужели ты выбросила свой вкусненький ужин?

Черт! Обернувшись, Барбара посмотрела прямо в потрясенное лицо матери – губы шевелятся, пытаясь высказать обиду, лицо сморщилось, выцветшие голубые глаза наполнились слезами. К иссохшей груди мать прижимает альбом, обтянутый искусственной кожей.

– Ты меня застукала, ма. – Барбара выжала из себя улыбку, приобняв старуху за тощие плечики и подводя ее к столу. – Я уже перекусила в Скотленд-Ярде, так что мне есть не хочется. Или надо было оставить это вам с папой на завтра?

Миссис Хейверс быстро сморгнула. Боже, как легко, как чудовищно легко она утешилась!

– Нет, наверное, нет. Конечно же, нет. Мы же не станем есть курицу с горохом два дня подряд, верно? – Она ласково засмеялась и положила драгоценный альбом на стол.

– Папа раздобыл для меня все о Греции! – сообщила она.

– В самом деле? – Так вот чем он занимался днем. – Сам вспомнил?

Мать отвела взгляд, в замешательстве проводя пальцем по краю альбома, нервным движением потянула за украшавший его золотой лист. И снова – неожиданное движение, широкая, счастливая улыбка: мать выдвигает стул и приглашает Барбару сесть.

– Посмотри, дорогая, вот оно – наше путешествие.

Альбом раскрыт, быстро пролистываются страницы «поездок» по Италии, Франции, Турции – о, это было настоящее приключение! – и Перу. Наконец они добрались до нового раздела, посвященного Греции.

– Мы остановились в этом отеле на Корфу. Видишь, как он удачно расположен, на самом берегу? Мы могли поехать в Канон, там новая гостиница, но мне так понравился этот вид, а тебе, любовь моя?

У Барбары разболелись глаза, но она не сдавалась. Сколько же это будет тянуться? Неужели это никогда не кончится?

– Ты не ответила мне, Барбара! – Голос матери дрожал от напряжения. – Я столько провозилась с этой поездкой, весь день наклеивала! Ведь хороший вид на море лучше, чем новый отель в Каноне, ты согласна, радость моя?

– Намного лучше, мама, – выдавила из себя Барбара, поднимаясь на ноги. – У меня завтра с утра работа. Можно отложить Грецию на потом?

Как мать это примет?

– Какая работа?

– Это… небольшая семейная проблема в Йоркшире. Я уеду на несколько дней. Ты справишься одна или мне попросить миссис Густавсон, чтобы она пожила у нас? – Дивная мысль: пусть глухая присмотрит за безумной.

– Миссис Густавсон? – Захлопнув альбом, мать негодующе выпрямилась. – Ну уж нет, дорогая. Мы с папой прекрасно справимся и сами. Мы же всегда справлялись. Кроме того года, когда Тони…

В этой комнате удушливо, непереносимо жарко. Господи, хоть бы глоточек свежего воздуха! Один глоточек. На минутку. Барбара кинулась к задней двери, выходившей в заросший сорняками сад.

– Куда ты? – испуганно вскрикнула мать, в ее голосе уже нарастали истерические нотки. – Там ничего нет! Нельзя выходить из дому после наступления темноты!

Барбара подхватила газетный сверток со своим ужином.

– Выброшу мусор. Я всего на минутку, мам. Можешь постоять у двери, посмотреть, чтоб со мной ничего не случилось.

– Но… у самой двери?

– Если хочешь.

– Нет, мне не следует стоять у открытой двери. Оставь ее приоткрытой, только щелочку. Если что случится, зови меня.

– Отличный план, ма. – Со свертком в руках Барбара торопливо вышла в темноту.

Пару минут. Она жадно вдыхала холодный воздух, прислушиваясь к знакомым с младенчества звукам и нащупывая в кармане измятую пачку сигарет. Выудила одну, закурила, прищурилась на усеянное звездами небо.

Как могло это случиться с ее матерью? Конечно, все началось с Тони. Веселый, веснушчатый мальчишка. Словно порыв весеннего ветра посреди окружавшей их зимы. Смотри, смотри, что я сейчас сделаю, Барби! Я все могу! Химические реактивы и резиновые мячи, крикет на школьной площадке и салки по вечерам. И ужасная, чудовищная нелепость – выбежать за мячом прямо на Аксбридж-роуд.

Нет, тогда он не умер. Всего-навсего пришлось поваляться в больнице. Держалась температура, необычная реакция. А потом – внезапный диагноз. О, зловещая ирония! Попасть в больницу со сломанной ногой, а выйти с белокровием.

Он умирал четыре года – четыре ужасных года.

Четыре года его родные спускались по ступеням безумия.

– Лапонька! – Голос матери дрожит.

– Я тут, мама. Смотрю на звезды. – Втоптав окурок в каменно-твердую землю, Барбара поплелась в дом.

4

Дебора Сент-Джеймс поспешно притормозила и, хохоча, обернулась к мужу.

– Знаешь, Саймон, в качестве штурмана ты никуда не годишься.

Он улыбнулся, складывая карту дорог.

– Раньше не знал. Будь снисходительнее – это все туман виноват.

Дебора посмотрела сквозь ветровое стекло на маячившее перед ними огромное темное здание.

– По-моему, это еще не причина, чтобы перепутать все значки на карте. Мы наконец добрались? Что-то не похоже, что нас тут ждут.

– Ничего удивительного. Я обещал приехать в девять вечера, а сейчас… – При слабом освещении внутри автомобиля он всмотрелся в циферблат и охнул: – Господи, да уже полдвенадцатого! – В голосе его слышался смех. – Ну так как, любовь моя? Проведем брачную ночь в машине?

– Будем обжиматься, как подростки, на заднем сиденье? – Изящным движением головы женщина откинула назад длинные струящиеся волосы – Прекрасная идея, только зря ты не взял напрокат машину повместительней. Нет, Саймон, боюсь, нам все-таки придется колотить в дверь, пока кто-нибудь не проснется. Но помни – извиняться будешь ты. – С этими словами она вышла из машины, вдохнула полной грудью колкий ночной воздух и внимательней пригляделась к высившемуся перед ней зданию.

Особняк был выстроен в эпоху, предшествовавшую правлению Елизаветы, но позднейшие переделки придавали ему щеголеватый и жеманный вид. Забранные кружевными решетками окна освещал лунный свет, просачивавшийся сквозь болотный туман, повисший над долиной. Вверх по стенам карабкался плющ; увядающие листья багрянцем румянили старый камень. Там и сям в прихотливом беспорядке сквозь крышу пробивались каминные трубы, словно огромные копья, воинственно вскинутые к ночному небу. Этот дом и прилегавший к нему участок земли вольно и непокорно отрицали наступление двадцатого века: гигантские дубы широко простирали ветви над лужайкой, под ними красовались скульптурные группы в окружении цветочных клумб. От дома к лесу уходили, петляя, тропинки, заманчивые, как пение сирен. В глубокой тиши был слышен и плеск струи в ближнем фонтане, и блеяние ягненка на дальней ферме, но все звуки растворялись в нежном шепоте ночного ветерка.

Дебора обернулась к машине. Ее муж распахнул дверь и терпеливо наблюдал за ней, зная, что она, профессиональный фотограф, молча вбирает в себя красоту этой местности.

– Это прекрасно, – прошептала она. – Спасибо тебе, милый.

Саймон вытолкнул из машины левую ногу, скованную протезом, со стуком уронил ее на землю и протянул жене руку. Натренированным движением Дебора помогла мужу встать на ноги.

– Мне кажется, мы кружили часами, – пробормотал Сент-Джеймс, потягиваясь.

– Так оно и есть, – насмешливо подтвердила она. – «Всего два часа от станции, Дебора. Чудная поездка».

Он тихонько рассмеялся:

– И впрямь чудная. С этим не поспоришь, любовь моя.

– Еще какая! Когда я в третий раз увидела аббатство Риво, я была вне себя от восторга. – Дебора оглянулась на неприступную дверь из темного дуба. – Ну что, попытаемся?

По усыпанной гравием дорожке они вошли в глубокую арку перед дверью. К одной стене арки прислонилась, покосившись, будто спьяну, деревянная скамья, у другой стены высились две чудовищных размеров урны. По чьей-то прихоти в одной буйствовали только что расцветшие цветы, в то время как другая превратилась в приют для засохших гераней. Когда супруги проходили мимо, увядшие листья с шорохом посыпались на землю.

Сент-Джеймс с силой постучал в дверь причудливым медным молотком, висевшим в самой ее середине. Эхо далеко разнесло его стук, но туман мгновенно поглотил все звуки.

– Тут еще есть звонок, – заметила Дебора. – Может, его услышат?

Звонок отозвался далеко в глубине дома, и в ответ раздался неистовый лай и вой, казалось, целая свора собак захлебывается от ярости.

– Получилось, – рассмеялся Сент-Джеймс.

– Цыц, Каспер! Заткнись, Джейсон! Это в дверь звонят, чтоб вас, дьяволы! – Хрипловатый, по-мужски низкий голос (но по интонации безошибочно угадывалась женщина, родившаяся здесь и всю жизнь прожившая в родной провинции) выкрикивал где-то там, за дверью, короткие сердитые команды. – Цыц, проклятые! Пошли вон! Убирайтесь в кухню! – Короткая передышка, звуки отчаянной борьбы. – Чтоб вас! Пошли прочь! Ах вы, злодеи! Отдайте тапочки! Лопни ваши глаза! – С этим последним воплем хозяйка рванула задвижку, удерживавшую дверь изнутри, и широко распахнула створки. Перед Деборой и Сент-Джеймсом стояла босиком немолодая женщина; вернее, не стояла, а прыгала с ноги на ногу на ледяном каменном полу. От седых спутанных косм, рассыпавшихся по плечам, казалось, летели искры.

Мистер Алкурт-Сент-Джеймс, – произнесла она, не здороваясь. – А ну, заходите оба. Черт! – Сорвав с плеч шерстяную шаль, женщина оросила ее на пол, превратив в подстилку для озябших ног, и туже стянула на груди ворот своего обширного розового халата. Едва гости переступили порог, как хозяйка с грохотом захлопнула за ними дверь. – Слава богу, так-то лучше! – Она расхохоталась – буйно, несдержанно. – Прошу прощения. Обычно я стараюсь не вести себя как персонаж Эмили Бронте. Вы заблудились?

– Да уж, – подтвердил Сент-Джеймс. – Это моя жена Дебора. Миссис Бертон-Томас, – завершил он представление.

– Вы небось до костей промерзли! – воскликнула хозяйка. – Ладно, это дело поправимое. Пошли отсюда скорей. В дубовый зал. Там у меня славный огонек разожжен. Дэнни! – рявкнула она через левое плечо. – Проходите сюда, – это гостям. И снова: – Дэнни!!!

Супруги прошли вслед за хозяйкой в старинную комнату с каменным полом. Беленые стены, уходящий во тьму сводчатый потолок, в глубоких нишах – окна без занавесок, посреди комнаты одинокий обеденный стол, у дальней стены огромный погасший очаг. Жуткий холод. На стенах развешано огнестрельное оружие и островерхие шлемы. Миссис Бертон-Томас кивком обратила внимание гостей на свой арсенал.

– Круглоголовые Кромвеля побывали тут, – пояснила она. – Чуть не год торчали в Келдейл-холле в пору гражданской войны. В тысяча шестьсот сорок четвертом, – уточнила она мрачно, словно гости должны были навеки сохранить в памяти эту печальную дату из истории клана Бертон-Томасов. – Разумеется, мы постарались избавиться от них. Паршивые негодяи, все до единого!

Из заполненной тенями мрачноватой столовой хозяйка провела их в просторный зал, стены которого украшали роскошные деревянные панели, а окна – алые портьеры. В камине полыхал досыта наевшийся угля огонь.

– Господи, да куда же она запропастилась? – пробурчала миссис Бертон-Томас, возвращаясь к двери, через которую они только что вошли.

– Дэнни! – Наконец этот вопль вызвал отклик, в коридоре послышалась торопливая поступь, и в зал ворвалась простоволосая девушка лет девятнадцати.

– Виновата! – воскликнула она, весело смеясь. – Зато я твои тапочки добыла. – Она перебросила тапочки тете, которая ловко подхватила их на лету. – Боюсь, они их малость погрызли.

– Спасибо, лапонька. Раздобудь бренди для гостей, поняла? Этот кошмарный Уотсон прикончил по меньшей мере полграфина, прежде чем отправиться в постель, а что осталось, выдохлось. Лучше сбегай в погреб. Справишься?

Девушка помчалась исполнять поручение. Миссис Бертон-Томас оглядела свои тапочки, покачав головой при виде свежепрогрызенной дырки возле пятки. Сердито что-то проворчав, она надела тапочки и вновь набросила на плечи шаль, которая во все время их путешествия служила ей в качестве своеобразного передвижного коврика.

– Садитесь, прошу вас. Мы не стали заранее разводить огонь в вашей комнате, так что теперь нам придется посидеть тут, поболтать, пока там согреется. Зверски холодно, а ведь еще только октябрь. Говорят, и зима будет ранней.

По-видимому, подвал был не так уж глубок, ибо Дэнни за считанные минуты вернулась с бутылкой бренди в руках. Она открыла бутылку и перелила напиток в графин, стоявший на старинном столике, над которым висел портрет гордого и воинственного родоначальника Бертон-Томасов. Поставив на поднос три стакана и хрустальный графин, Дэнни вернулась к гостям.

– Проводить их в комнату? – спросила она тетю.

– Будь добра. И пусть Эдди займется багажом. И пожалуйста, извинись перед американцами, если они проснулись и решили узнать, с чего это мы так расшумелись. – Отдавая указания, миссис Бертон-Томас в то же время разливала по стаканам бодрящий напиток. – А с другой стороны, они же хотят получить «атмосфэру», а уж «атмосфэры» у нас хоть ложкой ешь. – Закинув голову, она расхохоталась и одним махом влила себе в глотку содержимое стакана. – Я стараюсь выдерживать роль. – Хихикая, миссис Бертон-Томас вновь наполнила свой стакан. – Добрая старая английская эксцентричность. Благодаря ей мой пансион упомянут во всех путеводителях.

Внешность хозяйки служила живой иллюстрацией этих слов. Английский уют и достоинство сочетались в ней с готическим кошмаром: высоченная, по-мужски широкоплечая, она пугающе небрежно перемещалась среди бесценной старинной мебели, украшавшей эту комнату. Руки земледельца, лодыжки балерины и лик постаревшей валькирии. Синие, глубоко запавшие глаза, резко выступающие скулы. Возраст не льстил ее лицу: в неверном свете очага казалось, что крючковатый нос почти дотянулся до верхней губы. На вид миссис Бертон-Томас было шестьдесят пять лет, но, очевидно, ее это нисколько не волновало.

– Ну! – окликнула она своих подопечных. – Есть-то хотите? Вы опоздали к ужину почти… – быстрый взгляд на прадедовские часы, звучно отсчитывающие время у стены, – на два часа.

– Ты проголодалась, радость моя? – спросил Сент-Джеймс Дебору. Глаза его сияли, он от души забавлялся.

– Нет-нет, ничуточки. – Обернувшись к хозяйке, Дебора поинтересовалась: – У вас есть и другие постояльцы?

– Пара американцев, только и всего. Увидите за завтраком. Знаете таких: синтетика и толщенные золотые цепи. Муж носит на мизинце чудовищных размеров бриллиант. Весь вечер развлекал меня, толковал про зубных врачей. Вроде как мне позарез нужно запломбировать все зубы – это сейчас в моде. – Содрогнувшись, миссис Бертон-Томас подбодрила себя очередным стаканчиком. А для чего, спрашивается? Чтобы мне, как фараоновой мумии, через тысячу лет целехонькой попасть в руки археологов? Или чтобы дырок не образовалось? – Она величественно и небрежно пожала плечами. – Я так и не поняла. Американцы прямо чокнулись на своих зубах. Один к одному и чтоб сверкали. Вот уж! А по мне, пусть хоть кривые, да свои – придает своеобразие, знаете ли. – Она без особой на то нужды ткнула кочергой в огонь, разметав по ковру целый сноп искр, и принялась усердно колотить тлеющие угли. – В общем, славно, что вы приехали. Может, дедуля вверх ногами в гробу переворачивается, никак не переживет, что я принимаю в нашем «замке» туристов, но коли пришлось выбирать между гостями и чертовым Национальным Фондом,.. – Она подмигнула супругам, вновь поднося стакан ко рту. – И вы уж меня извините, но на старости лет я развлекаюсь от души.

На пороге комнаты возник паренек. Он выглядел довольно неуклюже в пижаме, прикрытой вместо халата смокингом, в котором поместилось бы двое таких ребят. В руках парень держал костыли, принадлежавшие Сент-Джеймсу. Он кашлянул, стараясь привлечь к себе внимание.

– В чем дело, Эдди? – рявкнула миссис Бер-тон-Томас. – Ты отнес багаж наверх?

– Там еще это было, тетя, – кротко ответил он. – Это тоже нести?

– Разумеется, дуралей!

Юноша поспешил скрыться с глаз. Тетя укоризненно покачала головой ему вслед,

– Я жертвую собой ради семьи. Можно сказать, я христианская мученица. Пошли, молодежь, провожу вас в комнату. Наверное, вы уже с ног валитесь. Нет-нет, бренди мы возьмем с собой.

Они двинулись вслед за хозяйкой из столовой в каменный холл, а оттуда через другую дверь попали на лестницу. Отполированные и не покрытые ковром ступени вели в верхнюю часть дома, где царила тьма.

– Роскошная лестница! – Миссис Бертон-Томас одобрительно хлопнула рукой по широким деревянным перилам. – Таких нынче не делают. Пошли, нам сюда.

Поднявшись на второй этаж, они свернули в едва освещенный коридор, где семейные портреты чередовались на стенах с фламандскими гобеленами. Миссис Бертон-Томас кивком указала гостям на гобелены.

– Давно пора убрать их отсюда. С какой стати они тут висят аж с тысяча восемьсот двадцать второго года? Прабабушка никого не желала слушать, сколько ей ни твердили, что на эти штуки лучше любоваться издали, а не впритык. Традиция – и все тут. Как я это выдерживаю? Ну вот, мы пришли. – С этими словами она распахнула дверь. – Оставляю вас наедине. Все современные удобства. Полагаю, дверь в ванную вы найдете. – И во мгновение ока она исчезла, только полы розового халата взметнулись вокруг изящных лодыжек да прошлепали по каменному полу вновь обретенные тапочки.

Они вошли в спальню. Весело полыхал огонь в камине. Едва переступив порог, Дебора решила, что более красивой комнаты она в жизни своей не видела. Великолепные дубовые панели, обольстительные женские лица улыбаются с двух портретов Гейнсборо, повешенных друг напротив друга. Накопленные столетиями радушие и уют. Небольшие настольные лампы под розовыми абажурами наполняли комнату мягким, рассеянным светом, отблески играли на спинке и изголовье огромной кровати красного дерева. Высокий шкаф отбрасывал вытянутую тень на стену, на туалетном столике сверкали брильянтовыми гранями флакончики духов и блестели серебряные щетки. У одного окна, на столике с витыми ножками, были расставлены букеты лилий. Дебора подошла к столу, коснулась пальцем изогнутого края цветка.

– Тут и карточка есть. – Она вынула записку и прочла. Глаза ее наполнились слезами. Женщина обернулась к мужу. Саймон отошел к камину и пристроился возле него в мягком кресле. Он следил глазами за своей молодой женой, привычно сдержанный, молчаливый, но взгляд выдавал его чувства.

– Спасибо, Саймон, – прошептала она, засовывая карточку обратно в букет и с трудом сглатывая слезы, которые не могла скрыть. С усилием она заставила себя вернуться к более легкомысленному тону: – Как ты разыскал это местечко?

– Тебе здесь нравится? – вопросом на вопрос ответил он.

– Невозможно даже вообразить, чтобы где-то могло быть лучше. Ты ведь сам это знаешь, правда же?

Муж не ответил. В этот момент послышался стук, и Саймон с улыбкой обернулся к двери. Он явно наслаждался всем происходящим.

– Войдите, – пригласил он.

Это явилась племянница хозяйки, Дэнни, с охапкой одеял в руках.

– Извините. Забыла одеяла. У вас уже есть пуховые, но тетя считает, если она сама мерзнет, то уж все остальные и подавно. – Девушка вошла в комнату, дружелюбно и покровительственно поглядывая на гостей. – Эдди уже принес ваши вещи? – поинтересовалась она, открывая гардероб и без особых церемоний запихивая туда одеяла. – Он у нас малость туповат, что есть, то есть. Вы уж его извините. – Она вгляделась в свое отражение в матовом стекле, прикрепленном изнутри к дверце шкафа, прикоснулась рукой к волосам, приведя непокорные пряди в еще больший беспорядок, и тут поймала на себе взгляды супругов. – Главное, остерегайтесь крика младенца, – торжественно предупредила она. Казалось, она произносит заученную реплику из пьесы, не хватало только, чтобы псы откликнулись ей дружным воем.

– Крика младенца? Разве американцы привезли с собой ребенка? – спросила Дебора.

Темные глаза девушки сделались еще шире. Она внимательно поглядела на обоих слушателей.

– Вы ничего не знаете? Вас никто не предупредил?

По поведению девушки легко было догадаться, что потрясающая повесть не заставит себя ждать. Перед тем как приступить к рассказу, Дэнни вытерла обе ладони о подол своей юбки, пошарила взглядом в углах комнаты, словно там мог притаиться кто-нибудь и подслушать, и выбрала в качестве трибуны оконную нишу. Несмотря на ночной мороз, она дернула шпингалет и настежь распахнула окно.

– Вам никто не говорил об этом? – Театральным жестом она указала куда-то вдаль, в темноту.

Дебора и Сент-Джеймс понимали, что обязаны посмотреть на «это». Подойдя к окну, они разглядели сквозь туман призрачные руины полуразрушенного аббатства.

– Аббатство Келдейл. – Дэнни отчеканивала каждый слог. Теперь она сочла возможным переместиться к очагу и усесться там для мирной вечерней беседы. – Крик младенца доносится оттуда.

Сент-Джеймс затворил окно, задернул плотные шторы и вместе с Деборой вернулся к очагу. Муж опустился на стул, жена примостилась на полу у его ног, наслаждаясь теплом, радуясь жаркому дыханию пламени на своей коже.

– Полагаю, речь идет о призраке младенца? – уточнила она.

– Разумеется! Я слышала крик своими ушами. Погодите, вы тоже его скоро услышите.

– С призраками всегда связаны легенды, – мечтательно протянул Сент-Джеймс.

Дэнни откинула голову на спинку кресла, явно радуясь подсказке.

– И с этим призраком тоже, – торжественно подтвердила она. – Келдейл был на стороне короля – в смысле, в ту войну, – Она говорила так, словно семнадцатое столетие завершилось только накануне. – Все до последнего были верны королю. Вся деревня Келдейл – она в миле отсюда, если идти по дороге. Вы проезжали мимо нее.

– Боюсь, мы выбрали несколько иной путь, – усмехнулся Сент-Джеймс.

– Обходной маневр, – вставила Дебора. Дэнни не позволила сбить себя с толку.

– Итак, – продолжала она свою повесть, – это случилось в самом конце войны. Старый мерзкий негодяй Кромвель, – сразу было видно, кто давал девушке уроки истории, – как-то прослышал, что северные лорды готовят восстание. И он как ураган пронесся по нашим долинам; его солдаты захватывали поместья, резали скот, сжигали деревни роялистов, Келдейл был хорошо спрятан от чужих глаз.

– Нам тоже так показалось, – пробормотал Сент-Джеймс.

Девушка кивком подтвердила его слова. – Жители деревни заранее узнали о приближении кровожадных круглоголовых. Старого негодяя Кромвеля интересовала не сама деревня – нет, он искал ее жителей, всех, кто был верен нашему королю Чарли.

– Он хотел убить их? – подхватила Дебора, едва рассказчица остановилась, чтобы перевести дух.

– Истребить их всех до последнего! – откликнулась Дэнни. – Когда разнеслась весть, что Кромвель направляется в Кел, жители деревни придумали свой план. Они, все до единого, решили уйти с семьями и скотом и всем добром и укрыться в подвалах аббатства. Пусть круглоголовые приходят – они найдут Келдейл, но в нем они не застанут ни одной живой души.

– Довольно громоздкий план, – усомнился Сент-Джеймс.

– Но он должен был сработать! – с гордостью возразила девушка. Ее глаза ярко разгорелись, щеки покрылись румянцем, но теперь она понизила голос и заговорила печальней. – Если б только не ребенок. – Она наклонилась вперед, кульминация приближалась. – Явились круглоголовые, и все произошло в точности, как надеялись жители деревни. Они нашли пустые дома, тишину, густой туман – и нигде никого, ни единой живой души, ни одного живого существа. И тут, – Дэнни окинула взглядом свою аудиторию, убедилась, что внимание слушателей не ослабевает, – и тут в аббатстве, где прятались все жители деревни, заплакал ребенок. О боже! – Она ударила себя кулачком в грудь. – Какой ужас! Они ускользнули от Кромвеля – и только для того, чтобы младенец их выдал. Мать старалась успокоить малыша, давала ему грудь, но все напрасно. Бедное дитя плакало и плакало. Все пришли в ужас, в отчаяние, они боялись, что и псы тоже начнут выть и тогда поднимется такой шум, что Кромвель непременно найдет их. Они стали зажимать бедному малышу рот. И они задушили его!

– Господи боже! – пробормотала Дебора, теснее прижимаясь к стулу, на котором сидел ее муж. – Подходящая история для брачной ночи, верно?

– Да, но вам необходимо это знать. – Дэнни была по-прежнему полна энтузиазма. – Крик младенца – это недобрый знак, если вы не знаете, что следует делать.

– Надеть гирлянду из чеснока? – уточнил Сент-Джеймс. – Не выпускать из рук распятие?

Дебора легонько шлепнула его по ноге.

– Я хочу знать. Мне непременно нужно это знать, Неужели вся моя жизнь будет загублена оттого, что я вышла замуж за циника и скептика? Расскажите мне, Дэнни, что следует делать, если я услышу крик младенца.

Дэнни торжественно кивнула.

– Крик младенца доносится из-за стен аббатства ночью. Вы должны спать на правом боку, а ваш супруг – на левом. И вы должны крепко сжимать друг друга в объятиях, пока плач младенца не прекратится.

– Это интересно, – кивнул Сент-Джеймс. – оего рода живой амулет. Надеюсь, этот младенец часто плачет?

Не слишком часто. Но я… – Тут девушка иервно сглотнула, и ее слушатели внезапно догадались, что для нее это была вовсе не занятная легенда, рассчитанная на влюбленных новобрачных, но реальная и страшная повесть. – Я сама слышала этот плач три года тому назад! Я этого никогда не забуду! – С этими словами Дэнни поднялась на ноги. – Вы теперь знаете, что надо делать. Запомнили?

– Запомнили! – подтвердила Дебора, и Дэнни, исполнив свой долг, выскользнула из комнаты.

После ее ухода воцарилась тишина. Дебора опустила голову на колени мужу. Длинные, изящные пальцы Сент-Джеймса легонько коснулись ее волос, разглаживая, убирая локоны со лба. Женщина подняла голову.

– Мне страшно, Саймон. Я не думала, что стану бояться, никогда не думала, но сейчас мне страшно. – По глазам мужа она догадывалась, что он все понимает. Конечно же, он понимает. Он всегда понимал ее.

– Я тоже боюсь, – тихо признался он ей. – Каждую секунду сегодняшнего дня я испытывал этот непонятный, смутный страх. Я вовсе не собирался терять из-за кого-то голову, даже из-за тебя. Но вот это случилось. – Он широко улыбнулся. – Ты вторглась в мое сердце, как армия Кромвеля, и я не мог больше бороться. И теперь уж не голову потерять я боюсь, нет, я боюсь только одного – утратить тебя. – Саймон коснулся медальона, который он сам надел утром на шею новобрачной. В ямке под горлом Деборы приютился крошечный золотой лебедь, давно ставший для этих двоих символом вечного союза: выбрав однажды, выбираем на всю жизнь. Саймон поднял голову и посмотрел прямо к глаза жене.

– Не бойся, – ласково прошептал он.

– Тогда… тогда люби меня, Саймон.

– С радостью, дорогая.

Маленькие поросячьи глазки Джимми Хейверса так и шныряли по комнате – верный признак, что Джимми чем-то озабочен. Он-то воображал себя ловкачом, знатоком жизни, способным кого угодно обвести вокруг пальца и увернуться от наказания за любые прегрешения, от мелкого воровства до супружеской измены, однако глаза всегда преда вали его. Выдали и на этот раз.

– Джим не знал, сможешь ли ты пораньше освободиться и раздобыть матери этот греческий путеводитель, так что он сам отправился за ним, так-то, девочка. – Джимми предпочитал говорить о себе в третьем лице. Это помогало уклониться от ответственности за любые неприятности, встречавшиеся на жизненном пути. Дескать, нет, я не заходил к букмекеру. И табачок не покупал. Если чего и было, это все Джимми виноват, а я тут ни при чем.

Барбара следила, как взгляд отца мечется по гостиной. Господи, это же настоящий склеп, а не комната! Площадью десять на пятнадцать футов, экна наглухо закрыты, заросли многолетней грязью. Мебельный гарнитур, диван и два кресла – какой же в доме уют без мягкой мебели, но беда в что эта мебель была набита «искусственным конским волосом» тридцать пять лет тому назад, когда уж и от настоящего конского волоса многие отказывались. По обоям до самого потолка с утомительным однообразием ползли розовые бутоны. Спортивные журналы на столе спорили за жизненное пространство с пятнадцатью переплетенными в искусственную кожу альбомами – документальной хроникой, отражавшей каждый шаг, каждый дюйм на пути матери к безумию. И над всем этим – вечная, сияющая улыбка Тони.

Угол комнаты был превращен в святилище. Последняя фотография перед болезнью – вне фокуса, пропорции тела искажены – маленький мальчик бьет по мячу, целясь в сетку, натянутую между деревьями в саду, где когда-то были и трава, и цветы. Теперь эта фотография в натуральную величину висела на стене, а по бокам в «дубовых» рамочках – все школьные табели, накопившиеся за недолгую жизнь, все выданные учителями характеристики, каждое слово хвалы, выпавшее на долю умершего. И в самом центре – Господи, смилуйся над нами! – свидетельство о смерти. Под ним дань почтения – пластмассовые цветы. Довольно запыленная дань, но чего еще ожидать в такой комнате.

В противоположном углу комнаты, как всегда, ревел телевизор, специально установленный так, «чтобы и Тони смотрел». Умершему мальчику регулярно показывали все его любимые передачи. Время застыло, будто ничего не произошло, будто ничего не изменилось. Все двери и окна наглухо закрыты, замкнуты на засов, чтобы не впустить сюда страшную память о том, что случилось однажды августовским вечером на Аксбридж-роуд. Пройдя через комнату, Барбара выключила телевизор.

– Эй, детка, Джимми смотрел эту передачу – запротестовал отец.

Она резко обернулась к нему. Господи, что за свинья! Он хоть когда-нибудь моется? Она чуяла его запах из другого угла гостиной, запах пота, сальных волос, нечистого тела и давно не стиранной одежды.

– Мистер Патель сказал, что ты заходил к нему, – произнесла дочь, усаживаясь на чудовищный диван. «Конский волос» тут же впился в кожу.

Глазки бегают. То на погасший экран взглянут, то метнутся к искусственным цветам, то к омерзительным розочкам на стене.

– Конечно, Джим был у Пателя, – признал он наконец.

И улыбнулся дочери во весь рот. Зубы в желтой жиже, возле десен пузырится-слюна. Кофейная банка около стула ненадежно прикрыта журналом. Барбара хорошо знала, что отец ждет, пока она отвернется, чтобы быстренько спрятать концы в воду и не попасться. Но она не собиралась ему подыгрывать.

– Выплевывай, папа, – с терпеливым вздохом произнесла она. – Что толку заглатывать эту гадость? Заболеть хочешь? – Она проследила, как тело старика облегченно расслабилось, и он, дотянувшись до пустой банки, выпустил туда слюну, приобретшую от табака густо-коричневый оттенок.

Отец утер рот испещренным пятнами носовым платком, откашлялся и воткнул себе в ноздри трубочки, уходившие в недра кислородного баллона. Он печально повел глазами на дочь, пытаясь уловить хоть искорку сочувствия, но на это рассчитывать не приходилось. И вновь маленькие глазки нервозно забегали.

Барбара сосредоточенно наблюдала за отцом. Почему он никак не умирает? Вот уже десять лет он постепенно разваливается на куски. К чему все это? Разве не милосерднее было бы – один шаг, один прыжок в темноту забвения? Не задыхаться от эмфиземы, отчаянно ловя губами воздух. Не жевать табак, в тщетной попытке утолить жажду курильщика. Обрести покой.

– Ты заработаешь рак, отец, – отстраненно произнесла она. – Ты ведь сам это понимаешь.

– О, с Джимом все в порядке, Барб. Не тревожься, девочка.

– Ты бы хоть о маме подумал. Что с ней станется, если ты снова угодишь в больницу? – Как Тони. Но эти слова не могли быть произнесены вслух. – Может, мне поговорить с мистером Пателем? Мне бы не хотелось этого делать, но я сделаю, если ты будешь покупать у него табак.

– Патель сам подсказал Джиму эту идею, – запротестовал отец. Его голос сорвался на визг – Ты же запретила ему продавать Джиму сигареты.

– Ты сам знаешь, это для твоего же блага. Как можно курить, сидя возле баллона с кислородом? Тебя доктор предупреждал.

– Но Патель. сказал, жевательный табак Джиму не повредит.

– Мистер Патель не врач. А теперь отдай мне та5ак. – И она требовательно протянула руку.

– Но Джимми хочет…

– Не спорь, папа. Отдавай табак.

Он сглотнул. Еще и еще раз. Глаза метались затравленно.

– Оставь хоть чуть-чуть, Барби, – проныл он. Барбара содрогнулась. Только Тони называл ее так. Из уст отца это имя звучало кощунственно. И все же она придвинулась к старику, коснулась рукой его плеча, даже заставила себя дотронуться до его немытых волос.

– Попытайся понять, папа! Мы должны подумать о маме. Она не выживет без тебя. Значит, мы обязаны заботиться о твоем здоровье. Ты же знаешь, мама… она так тебя любит.

Неужели в этих глазках и впрямь что-то блеснуло? Неужели они все еще различают лица друг друга в маленьком аду, созданном их собственными руками? Неужели густой туман еще не скрыл их друг от друга?

У отца вырвалось глухое рыданье. Грязная ладонь скользнула в карман, извлекла из него маленькую жестянку.

– Джим не хотел ничего плохого, Барби, – сказал он, протягивая контрабанду дочери. Глаза его продолжали метаться. То на ее лицо глянет, то скользнет взглядом вбок, к семейному святилищу, к пластмассовым цветам в пластмассовом сосуде. Барбара спокойно прошла к вазе, выдернула цветы и извлекла оттуда еще три жестянки табака.

– Завтра утром я поговорю с мистером Пателем, – холодно пообещала она и вышла из комнаты.

Конечно же, Итон-террас. Не Итон-плейс – самая сердцевина Белгравии – для Линли это было бы слишком претенциозно. К тому же речь идет всего лишь о городском особняке. Подлинный дом Линли – Хоунстоу, имение в Корнуолле.

Барбара постояла с минуту, созерцая изящное белое здание. Как тут все чисто, как все мило в Белгравии. Высший класс, светское общество. Где еще люди согласились бы жить в домах, переделанных из бывших конюшен, да еще и похваляться этим.

Мы переехали в Белгравию. Мы вам еще не говорили? Заходите к нам на чашку чая. Ничего особенного. Всего триста тысяч фунтов, но мы рассматриваем это как выгодное капиталовложение. Пять комнат. Прелестная тихая улочка, булыжная мостовая. Ждем вас к половине пятого. Вы сразу узнаете наш дом. Я посадила бегонии буквально на всех подоконниках.

Барбара поднялась по отмытым добела мраморным ступеням и презрительно сощурилась на маленький герб, притаившийся под медным светильником. Старинное дворянство! Линли не придется жить в конюшне.

Она уже протянула руку к звонку, но задержалась, тоскливо оглядывая улицу. Барбара так и не успела со вчерашнего вечера обдумать свое положение. Разговор с Уэбберли, поездка за Линли на свадьбу, заседание в Скотленд-Ярде и беседа со странным стареньким священником – все эти сцены так быстро сменяли друг друга, что у нее не осталось времени разобраться в своих чувствах и выработать стратегию, которая помогла бы без потерь пережить навязанное ей партнерство.

Правда, вопреки ее ожиданиям, у Линли эта ситуация не вызвала возмущения. Ничего похожего на ярость самой Барбары он не испытывал. Однако, с другой стороны, в тот момент инспектора занимали иные проблемы – свадьба близкого друга и, уж конечно, ночное свидание с леди Хелен Клайд. А теперь, когда он успел обо всем поразмыслить, он, несомненно, заставит Барбару сполна поплатиться за то, что ему в коллеги навязали парию, да еще и простолюдинку.

Что же делать? Накоиец-то ей представилась долгожданная возможность, о которой она мечтала и молилась, возможность показать себя с наилучшей стороны, закрепиться в следственном отделе. Единственный шанс сгладить все шероховатости, все глупости, слетевшие у нее с языка за последние десять лет, все идиотские ошибки.

«Вы можете многому научиться, работая с Линли», – озадаченно хмурясь, припомнила она слова Уэбберли. Чему она может научиться у Линли? Какое вино заказывать к обеду, как пройтись в танце, как развлечь полную комнату блестящих гостей? Чему она может научиться у Линли?

Разумеется, ничему. Но Барбара слишком хорошо понимала, что Линли – ее единственная надежда вернуться в следственный отдел, и, стоя на ступенях у входа в его роскошный особняк, она тщательно продумывала, как ей установить нормальные отношения с этим человеком.

– Полное подчинение, – сказала она себе. – Никакой инициативы, никаких идей, соглашаться с каждой его мыслью, с каждым словом.

Главное – выжить, решила она, нажимая на кнопку звонка.

Она думала, что дверь откроет красивая горничная в нарядном форменном платье, но ее ожидало разочарование: Линли собственноручно отворил дверь. Он был в тапочках, в одной руке держал гренок, а на кончике аристократического носа красовались очки.

– А, Хейверс, – приветствовал он ее взглядом поверх очков. – Раненько пожаловали. Великолепно.

Он повел ее в дальнюю часть дома, в полную воздуха столовую, со свежими скатертями и столь же свежими светло-зелеными стенами. В одном конце комнаты высокие стеклянные двери без занавесей открывали вид на цветущий поздними цветами сад, возле стены на сервировочном столике орехового дерева красовались серебряные блюда с завтраком. В комнате вкусно пахло теплым хлебом и беконом. Барбара почувствовала голодную пустоту в желудке. Прижав руку к животу она уговаривала себя забыть о том, что ее утро началось с крутого яйца и подсушенного хлебца. Обеденный стол был накрыт на две персоны. Барбара сперва удивилась, но тут же припомнила о свидании в поздний час, которое Линли назначил леди Хелен Клайд. Разумеется, дама все еще нежится в его постели – не станет же она подниматься раньше половины одиннадцатого.

– Угощайтесь. – Линли рассеянно ткнул вилкой в сторону сервировочного столика, другой рукой подбирая несколько страниц из полицейского отчета, рассыпанного посреди чайного сервиза. – По-моему, когда ешь, и думается лучше. Только копченую лососину не трогайте. Она, кажется, перележала.

– Спасибо, не стоит, – сдержанно отвечала Барбара. – Я уже поела, сэр.

– Даже сосиску не хотите? Сосиски очень хороши. Бы не обратили внимание, что мясники наконец-то отважились класть в сосиски больше свинины, чем крахмала? Это обнадеживает, верно? Через полсотни лет после Второй мировой войны мы наконец-то прекратим экономить продукты. – Линли потянулся к заварочному чайнику. Как и вся посуда, чайник был старинного фарфора, несомненно, он составлял часть фамильного сервиза. – Может, выпьете чаю? Должен вас предупредить, я предпочитаю «Лапсан Су Шон», хоть Хелен и утверждает, будто у него вкус мокрых носков.

– Да, я выпью немного. Спасибо, сэр.

– Отлично, – сказал он. – Выпейте, и послушаем, что вы скажете.

В тот самый момент, когда Барбара опускала в чашку кусок сахара, в дверь позвонили. На лестнице в глубине дома прозвучали шаги.

– Я открою, милорд! – воскликнул женский голос с корнуолльским акцентом. – Извините, что в тот раз не успела. Это из-за малыша, вы же знаете.

– Это круп, Нэнси, – пробормотал Линли в ответ. – Надо показать бедняжку врачу.

Звонкий, уверенный женский голос наполнил холл.

– Завтрак? – Переливы серебристого смеха. – Как я удачно подоспела, Нэнси. Он же не поверит, что это вышло случайно! – С этими словами леди Хелен ворвалась в столовую, и Барбару, точно разящий меч самурая, пронзило погибельное отчаяние.

Женщины оказались одеты одинаково – то есть на леди Хелен был коллекционный костюм, который кутюрье сам подгонял по ее фигуре, а на Барбаре – готовая копия «прет-а-порт», дешевая подделка с плохо подрубленными швами. Остается лишь надеяться, что различие в цвете костюмов скроет унизительное сходство, подумала Барбара. Она уже размешала сахар в чашке, но, словно обессилев, так и не могла поднести ее к губам.

Натолкнувшись взглядом на представительницу полиции, леди Хелен отнюдь не смутилась.

– Я в полной растерянности, – откровенно заявила она. – Как удачно, что и вы тут, сержант, – мне кажется, понадобятся все три наши головы, чтобы придумать, как мне выпутаться. – С этими словами она водрузила на ближайший стул большую хозяйственную сумку и, направившись прямиком к сервировочному столику, принялась обследовать накрытые крышками серебряные блюда, словно в первую очередь ей требовалось подкрепиться.

– Из чего выпутаться? – поинтересовался Линли. – Нравится ли вам «Лапсан»? – мимоходом осведомился он у Барбары.

– Превосходный напиток, – непослушными губами выговорила она.

– Опять этот отвратительный чай! – простонала леди Хелен. – Томми, ты бессердечен.

– Если бы я знал, что ты заглянешь к завтраку, я бы не посмел подать его второй раз за неделю, – намекнул Линли.

Женщина рассмеялась, ничуть не обидевшись.

– Смешной он, правда? Послушать его, так я торчу здесь каждое утро, объедаю его и опиваю.

– Не так уж много времени прошло со вчерашнего дня.

– Злюка! – И она вновь сосредоточила все внимание на сервировочном столике. – Лососина пахнет омерзительно. Нэнси ее, верно, забыла положить в холодильник. – Хелен вернулась к столу с тарелкой, на которой с трудом уместились яйца с грибами и бекон с помидорами. – Кстати, что она тут делает? Почему она не в Хоунстоу? И где нынче Дентон?

Линли мелкими глоточками отпивал чай, просматривая в то же время полицейский отчет.

– Я дал Дентону отпуск на то время, пока я уезжаю из города, – небрежно отвечал он. – Не стоит брать его с собой.

Кусочек бекона повис в воздухе. Леди Хелен пристально уставилась на инспектора.

– Ты же просто пошутил. Умоляю, дорогой, скажи мне, что ты пошутил.

– Я вполне способен несколько дней обойтись без камердинера. Я не так уж беспомощен, Хелен.

– Да я вовсе не об этом! – Леди Хелен сделала большой глоток китайского чая, брезгливо поморщилась и отставила пустую чашку в сторону. – Каролина! Она тоже взяла отпуск на всю неделю. Не может же быть… Томми, если она сбежит с Дентоном, мне конец. Нет-нет, – пресекла она слабую попытку собеседника прервать ее, – я знаю, что ты собираешься сказать. Разумеется, у них есть полное право на личную жизнь, я безусловно это признаю. Но мы должны выработать какой-то компромисс, мы с тобой должны принять решение, потому что если они поженятся и решат жить у тебя…

– В таком случае и нам с тобой придется пожениться, – миролюбиво заметил Линли, – и мы все будем счастливы, как четверо ежиков.

– По-твоему, это смешно? Ты только погляди на меня. Стоило Каролине отлучиться на один день, и я уже не человек. Неужели ты думаешь, что она позволила бы мне так одеться?

Линли перевел на нее взгляд. Барбаре этого не требовалось. Облик леди Хелен отпечатался в ее мозгу: прекрасно пригнанный по фигуре костюм винного цвета, шелковая блуза, розовато-лиловый шарф изящными складками ниспадает к талии.

– А что не так? – поинтересовался Линли. – По-моему, замечательный костюм. По правде говоря, учитывая ранний час, – он быстро глянул на карманные часы, – ты даже чересчур изысканна.

Леди Хелен в полном отчаянии обернулась к Барбаре.

– Таковы все мужчины, сержант! Я вырядилась с утра пораньше, словно переспелая клубника, а он знай бормочет «по-моему, замечательный костюм» и снова утыкается носом в рапорт об убийстве.

– Лучше уж читать отчет об убийстве, чем помогать тебе выбирать одежду на ближайшие дни. – Линли кивком указал на хозяйственную сумку, позабытую на стуле. Сумка раскрылась, и из нее поползли наружу куски какой-то материи. – Или ты именно за этим пришла?

Леди Хелен потянула сумку к себе.

– Если б дело было только в этом, – грустно вздохнула она. – На самом деле все гораздо хуже. Бог с ними, с Дентоном и Каролиной, – об этом мы еще поговорим. Я погибла, если ты мне не поможешь. Я перепутала все пулевые отверстия Саймона.

Барбаре показалось, что она попала в спектакль по пьесе Уайльда. Пора бы уже дворецкому войти на сцену слева и торжественно внести сэндвичи с огурцом.

– Пулевые отверстия Саймона? – Линли, более привычный к свойственным Хелен поворотам мысли, сохранял терпение.

– Ты знаешь, о чем я говорю. Мы сортировали образцы пятен крови в зависимости от траектории пули, угла и калибра. Ты же помнишь, да?

– Для доклада, который будет в следующем месяце?

– Вот именно. Саймон приготовил все для меня и оставил образцы в лаборатории. Я должна бы-ла разобрать данные, рассортировать образцы материи и подготовить к финальному тесту. Но я…

– Перепутала образцы, – завершил Линли. – Сент-Джеймса это не обрадует. Что же ты собираешься делать теперь?

Хелен сокрушенно поглядела на образцы, которые она столь бесцеремонно выбросила на пол.

– Разумеется, я и сама кое-что в этом пониманию. После четырех лет работы в лаборатории я сумею отличить двадцать второй калибр, не говоря уж о сорок пятом и ружейной пуле, но о других пулях я ничего не знаю, а тем более о том, какой образец соответствует какой траектории полета.

– Все перемешано, – вздохнул Линли.

– Еще как, – подхватила она. – Вот я и подумала, загляну-ка я к тебе с утра пораньше – вместе мы с этим справимся.

Наклонившись, Линли принялся осторожно перебирать груду материи.

– Ничего не выйдет, голубушка. Извини. Тут полно работы, а нам пора на поезд.

– И что же я скажу Саймону? Он столько с этим возился.

Линли пораскинул мозгами.

– Есть один вариант…

– Да?

– Профессор Абраме из Челси Инститьют. Ты с ним знакома? – Хелен покачала головой. – Они с Саймоном не раз вместе выступали экспертами на суде. В прошлом году занимались делом Мелтона. Можно сказать, приятели. Наверное, он согласится помочь. Если хочешь, я позвоню ему, пока я еще здесь.

– Правда, Томми? Как тебя отблагодарить? Я готова сделать для тебя все что угодно.

– Не стоит давать мужчине такие обещания за завтраком, – иронически изогнул бровь Линли.

Хелен обольстительно рассмеялась.

– Я готова даже помыть посуду! Я согласна обойтись без Каролины, если уж на то пошло!

– А как насчет Джеффри Кусика?

– И без него тоже. Ах, бедняжка! Променяю его на дырки от пуль и глазом не моргну.

– Что ж, все улажено. Как только закончим завтрак, я позвоню профессору. Полагаю, теперь нам ничто не помешает закончить завтрак?

– О, разумеется. – И гостья радостно занялась содержимым своей тарелки, в то время как Линли, нацепив очки, уткнулся в полицейский отчет.

– Что это у вас за расследование спозаранку? – спросила леди Хелен у Барбары, наливая себе вторую чашку чая и щедрой рукой добавляя молоко и сахар.

– Обезглавленный труп.

– Какой кошмар! Далеко едете?

– В Йоркшир.

Чашечка на миг задержалась в воздухе и осторожно опустилась на блюдечко. Леди Хелен перевела взгляд на Линли. С минуту помолчала, потом негромко задала вопрос:

– В Йоркшир? Куда именно, Томми? Линли прочел еще несколько строк, прежде чем ответить.

– Это местечко называется… ага, вот… Келдейл. Тебе это что-нибудь говорит?

Снова минутная пауза. Леди Хелен сосредоточенно обдумывала вопрос, уставившись в свою чашку. Хотя лицо ее оставалось бесстрастным, на шее учащенно забилась жилка. Наконец она подняла голову и выдавила из себя улыбку:

– Келдейл? Понятия не имею.

5

Линли отложил газету и внимательно посмотрел на Барбару Хейверс. Он мог глядеть на нее открыто, не прячась за газетой, поскольку сержант, склонившись над разделявшим их купе голубым столиком, с головой ушла в отчет об убийстве в Келдейле. С минуту Линли гадал, какой глубины падения достигнет британская железная дорога, если и впредь будет использовать при окраске вагонов «неброские» цвета, рассчитанные на многолетнюю службу безо всякого ухода, но вскоре его мысли вернулись к сидевшей напротив него напарнице.

Он все знал о Хейверс. О ней все знали всё. Не пройдя испытательного срока, она вылетела из следственного отдела, успев поссориться с Макферсоном, Стюартом и Хейлом, хотя лучших наставников ни один полицейский сержант не мог бы и пожелать. Можно ли представить себе человека, который не сработался бы с Макферсоном, с этим плюшевым мишкой, добродушным папашей, шутливым и ворчливым на шотландский лад? Но Хейверс удалось и с ним разругаться.

Линли припомнил тот день, когда Уэбберли объявил о своем решении перевести Хейверс в патрульные, Все уже догадывались, что скоро это произойдет. Катастрофа надвигалась давно. Но ни один человек не ожидал, как отреагирует эта женщина.

– Если б я окончила ваш чертов Итон, вы бы меня не выгнали! – орала она в кабинете Уэбберли, и ее срывающийся голос разносился по всему этажу. – Если б у меня был счет в банке да еще титул в придачу и я бы трахала все, что движется – женщин, мужчин, детей и животных, – я бы вполне годилась для вашего отдела!

Как только прозвучало упоминание Итона, три головы повернулись в сторону Линли. К концу этой речи странная тишина, воцарившаяся посреди привычных звуков буднего дня, известила Линли, что на него таращатся уже все сотрудники. Он как раз стоял возле полки, нащупывая неуклюжими, внезапно одеревеневшими пальцами папку с делом Гарри Нельсона. На самом деле эта папка не очень-то ему и требовалась. Во всяком случае, не так срочно. Но не мог же он целый час простоять лицом к шкафу. Нужно повернуться, нужно возвратиться на свое место.

Он с трудом заставил себя выполнить эти простые движения, заставил себя произнести легкомысленно: «Нет уж, до животных я не опускался», – и якобы беззаботно пройти по комнате.

Его шуточку приветствовали нервные смешки. Всем было неловко.

Дверь в кабинет Уэбберли с грохотом захлопнулась, и Хейверс вылетела в коридор: рот сведен яростной гримасой, лицо опухло, покрылось пятнами от слез, которые она гневно утирала рукавом. Глаза их встретились, и губы женщины презрительно искривились. Линли поежился, ощутив всю глубину ее ненависти.

В тот же миг здоровяк Макферсон положил на его стол папку с делом Гарри Нельсона и дружелюбно проворчал: «Не бери в голову, ты у нас парень что надо», однако прошло по меньшей мере десять минут, прежде чем руки перестали дрожать и Линли сумел набрать номер и поболтать с Хелен.

– Как насчет ланча? – спросил он ее.

Она сразу все поняла. Догадалась по его голосу.

– Ну конечно, Томми. Саймон все утро подсовывает мне эти отвратительные образцы вырванных волос – можешь себе представить, дорогой, когда вырывают волосы, кожа скальпа просто лоскутьями сходит, – так что ланч мне сейчас просто необходим. Встретимся у Конно?

Благослови, Боже, Хелен. В этот год она сделалась для него самой надежной пристанью. Тряхнув головой, Линли отогнал эту мысль и вновь посмотрел на Хейверс. Немного смахивает на черепаху. Особенно нынче утром – как она подобралась, когда в комнату вошла Хелен. Прямо-таки окоченела, бедняжка, с трудом пару слов из себя выдавила и вновь заползла в свой панцирь. Вот дурочка! Будто Хелен ей страшна.

Линли нащупал в кармане сигареты и зажигалку. Сержант Хейверс мельком глянула на него и вновь уткнулась в отчет. Лицо ее застыло. Не курит, не пьет. Линли мрачно усмехнулся. Придется привыкать, сержант, я не собираюсь отказываться от своих пороков. Во всяком случае, не в этом году.

Он не мог понять, почему вызывает у нее столь явную антипатию. Разумеется, существуют определенные социальные различия, хотя на самом деле это скорее повод для насмешек, и уж он получил сполна, когда ребята узнали, что Линли унаследовал титул. С неделю они приветствовали его церемонными поклонами или изображали звук фанфар, едва Линли появлялся в комнате, однако примерно через неделю все об этом позабыли, и только Хейверс, казалось, по-прежнему слышала пышный титул «восьмой граф Ашертон» всякий раз, как только Линли оказывался поблизости. Впрочем, он старался даже близко к ней не подходить, особенно с тех пор, как Хейверс перевели в патрульные.

Линли испустил вздох. А теперь их вместе послали на задание, Что же такое задумал Уэбберли, соединяя столь несовместимых напарников? Суперинтендант казался Линли одним из умнейших людей в Скотленд-Ярде, так что он создавал эту пару противоположностей не ради комического эффекта. Если бы еще знать, кто из нас Дон-Кихот, а кто Санчо Пайса, подумал он, глядя в залитое дождем окно, и рассмеялся.

Сержант Хейверс с недоумением поглядела на своего спутника, но ни о чем не спросила.

– Смотрю, нет ли поблизости ветряных мельниц, – улыбнулся он.

Они пили железнодорожный кофе из железнодорожных стаканчиков. Сержант Хейверс решилась наконец заговорить о деле.

– На топоре нет отпечатков пальцев, – напомнила она.

– Странно, не правда ли? – откликнулся Линли. Содрогнувшись от мерзкого вкуса тепловатого напитка, отставил чашечку и продолжил: – Убить собаку, убить родного отца, сидеть над трупом, дожидаясь полиции, но при этом не забыть стереть отпечатки пальцев с рукоятки топора? Это нелогично.

– Как вы думаете, инспектор, зачем она убила собаку?

– Чтобы не было шума.

– Да, наверное, – нехотя согласилась она. Линли заметил, что сержанту хотелось сказать что-то еще.

– Что у вас на уме, Хейверс?

– Да так, ничего. Скорее всего, вы совершенно правы, сэр.

– Но у вас была какая-то идея. Выкладывай-те. – Хейверс все еще отводила взгляд. – Ну же, сержант.

Барбара откашлялась.

– Я просто подумала, что ей не было нужды убивать собаку. Ведь это же ее собака. С какой стати пес стал бы лаять на нее? Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что пес должен был лаять на чужака и тот убил собаку, чтобы заставить ее замолчать.

Линли изящным жестом переплел свои тонкие пальцы.

– Странный случай с собакой в полночь, – пробормотал он, словно смакуя заголовок детектива. – И все же пес мог залаять, увидев, как девушка наносит удар отцу, – возразил он.

– Но… я вот что подумала, сэр. – Хейверс судорожно принялась заправлять коротко стриженные волосы за ухо и в результате сделалась еще непривлекательней, чем прежде. – Ведь похоже, что собака погибла первой, не правда ли? – Пролистав сложенные в папку бумаги, она извлекла одну фотографию. – Тело Тейса рухнуло прямо на собаку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее в этой главе аллюзии на трагедию Шекспира «Цимбелин». (Прим. ред.)

Вернуться