# Рыцарь Таверны

Рафаэль Сабатини

В романе «Рыцарь Таверны» рассказывается об Англии середины XVII века, о борьбе Оливера Кромвеля за власть, о знаменитой битве при Вочестере и бегстве Карла II.

## Глава 1. Помощь убийце

Человек по прозвищу «Рыцарь Таверны» разразился зловещим хохотом, – казалось, это смеется сам Сатана.

Он сидел в желтом кругу света, отбрасываемого двумя высокими свечами, подсвечниками которым служили две пустые бутылки из-под вина, и с презрением глядел на молодого человека в черной одежде с бледным лицом и подрагивающими губами, стоящего в углу комнаты. Он захохотал снова и хриплым пропитым голосом затянул песню, вытянув при этом длинные ноги, так что его шпоры позвякивали в такт мотиву:

Залью вина я милой в глотку
И поцелуем одарю!
Затем ее свалю я в лодку
И о любви поговорю!
Е-хо-хо, тирлим бом-бом
Вниз, вниз, под юбку, старина.
Вкуси момент сполна!!!
Вниз, вниз, дерри-ду
Бери сейчас задаром,
Господь заплатит мзду!!!
Иди дорогой верной,
О, рыцарь молодой.
И насладись без меры
Пастушкой молодой.
Пускай она дерется,
Взывает к небесам.
Господь лишь посмеется
И насладится сам!!!
Вниз, вниз, дерри-ду
Бери сейчас задаром,
Господь заплатит мзду…

Молодого человека передернуло от слов этой песенки.

– Довольно! – воскликнул он с отвращением и сделал шаг вперед. – Или коль уж у тебя возникла нужда покаркать, выбери песню поумней.

– Цыц, малявка! – Буян откинул с длинного худощавого лица спутанную прядь волос и неожиданно устремил на юношу пронзительный взгляд, зрачки его сузились до размера кошачьих, и он снова захохотал. – Клянусь Богом, мастер Стюарт, ваше безрассудство убережет вас от седой старости! Какое вам дело до того, какие песенки я распеваю? Клянусь ранами Исусика, целых три изнурительных месяца я подавлял в себе всякие чувства и драл от хрипоты горло, вознося молитвы Всевышнему. Три месяца я был ходячим воплощением библейского усердия и веры, и вот, наконец, когда мы стряхнули пыль твоей нищей Шотландии с наших сапог, ты, щенок, упрекаешь меня, потому что бутылка пуста, и я лишь пою, чтобы отвлечься от этой гнусной мысли!

Юноша наградил его презрительной гримасой и отвернулся.

– Когда я вступил в ряды отряда Мидлтон Хорс. И начал службу под вашим началом, я считал вас по крайней мере джентльменом.

На мгновение в глазах его компаньона вспыхнул зловещий огонек. Затем он в который раз закрыл глаза.

– «Джентльмен»! – передразнил он его. – Джентльмен! А что же вы можете знать о джентльменах, сэр Скот? Может, по-вашему, джентльмены – это Джек Пресбутерилибрюзжащиеиотцыпресвитерианскойцеркви, важные, точно вороны в сточной канаве? Клянусь небом, мальчик, когда мне было столько же, сколько тебе, и еще был жив Джордж Виллиерс…

– О, довольно об этом, – нетерпеливо прервал его юноша. – Я оставлю вас, сэр Криспин, наедине с нашей бутылкой, карканьем и воспоминаниями.

– Действительно! Не пойти бы вам, юноши, в неприличное местечко!! Вы плохая компания даже для покойников. Вон дверь, и если вам случится свернуть себе шею на лестнице, это будет на пользу ним обоим. Греби отсюда, пащенок вселенной!

С этими словами сэр Криспин Геллиард снова откинулся в кресло и затянул прерванный мотив:

Но она вскричала, что сойдет
Завтра к Рождеству
И там сожрет червей помет
На праздничек к столу.
Тирлим, бом-бом, дерри-ду.
И земляных червей помет
Ей станет кушаньем в аду…

В этот момент раздался громкий стук в дверь, а вслед за ним задыхающийся голос:

– Крис! Открой, Крис! Открой во имя Христа!

Сэр Криспин резко оборвал песню, а юноша, собиравшийся покинуть комнату, остановился в нерешительности, глядя на своего компаньона.

– Ну, мой милый Стюарт, – промолвил Геллиард. – Чего вы ждете?

– Ваших приказаний, сэр, – последовал угрюмый ответ.

– Моих приказаний! Пусть захрустят мои косточки на крысиных зубах, за дверью человек, которому некогда ждать! Открой дверь, несусветный глупец!

Понукаемый грубыми окриками молодой человек отодвинул засов, и дверь тотчас распахнулась. В комнату, тяжело дыша, ввалился долговязый солдат в доспехах. Его грубое лицо было пепельного цвета то ли от измождения, то ли еще от чего другого. В следующее мгновение он закрыл за собой дверь и повернулся к Геллиарду, который привстал из-за стола, с изумлением глядя на вошедшего.

– Я ищу убежища, Крис. Спрячь меня куда-нибудь, – задыхаясь проговорил с ирландским акцентом беглец. – Господи, спрячь меня, или утром я буду болтаться на виселице!

– Старина Хоган! Клянусь небом! Что произошло? Уж не Кромвель ли напал на нас?

– Кромвель, говоришь? Это было бы полбеды. Я убил человека!

– Если он отбросил копыта и гостит у наших дедушек, то зачем бежать?

Ирландец сотворил над своей головой нетерпеливый крест.

– За мной гонится отряд из «Монтгомери Фут», они подняли на ноги весь Пенрит, и если поймают меня, то не будет времени даже исповедаться. Король поступит со мной точно так же, как с бедным Райкрафтом два дня назад в Кендале.

Он вскочил, услышав топот ног и крики, доносящиеся с улицы:

– Боже милосердный! Найдется у вас какая-нибудь нора, где бы я мог отлежаться?

– Вверх по лестнице и в мою комнату, живо! – коротко приказал Криспин. – Я с ними потолкую. Давай!

Как только Хоган выскочил из комнаты, Криспин повернулся к своему молодому спутнику, который молча взирал на происходящее. Из кармана камзола он извлек засаленную колоду карт.

– За стол! – бросил он короткую фразу. Но мальчик, догадавшись о его намерениях, отшатнулся от карт, как от чего-то нечистого.

– Ни за что, – начал он. – Я не…

– За стол! – прорычал Криспин. – Сейчас не время для церковных проповедей. За стол или, клянусь непорочным зачатием, это будет первая и последняя игра в твоей жизни, слизняк!

Он произнес эти слова тоном, не терпящим возражений. Напуганный юноша придвинул стул, в душе оправдывая свою трусость тем, что он пошел на это только ради спасения человеческой жизни.

Геллиард сел напротив него с идиотской улыбкой, которая заставила мальчика содрогнуться. Взяв колоду, он бросил часть карт на стол, а другие раскрыл веером в руке, имитируя игру. Юноша молча последовал его примеру.

Лязганье оружия послышалось совсем рядом. За окнами замаячили огни фонарей, а двое продолжали сидеть за столом, делая вид, что они озабочены только игрой.

– Помилосердствуйте, мастер Стюарт! – громко пророкотал Криспин, зорким взглядом подметив очертания лица, наблюдающего за ними через окно. – Я играю короля пик!!

Дверь содрогнулась от сильного удара, за которым последовал приказ:

– Именем короля, откройте!!

Сэр Криспин тихо изрыгнул проклятие, затем поднялся и, бросив последний предостерегающий взгляд на Кеннета, пошел открывать. Подобно тому, как несколько минут назад он приветствовал Хогана, Геллиард поклонился солдатам и горожанам, толпящимся за их спинами.

– Что за шум, джентльмены? Неужели на нас напал Султан Оливер?

В одной руке он продолжал держать карты, другой придерживал приоткрытую дверь. Из толпы выступил молодой прапорщик.

– Вы большой весельчак, сэр Криспин. Один из офицеров лорда Мидлтона полчаса назад убил человека. Он ирландец по происхождению, его имя Хоган.

Лицо Криспина помрачнело.

– Хоган… Хоган? – он скорчил лицо, как будто стараясь что-то припомнить. – Да, вспомнил! Хоган – ирландец с седой тупоумной башкой и горячим темпераментом. Вы говорите, его убили?

– Нет, убийство совершил он.

– Да… это больше похоже на правду. Думаю, это не первый его поступок.

– И я думаю, он будет последним, сэр Криспин.

– Вполне возможно. С тех пор как мы пересекли границу между Англией и Шотландией, его величество стал строже относиться к дисциплине. Но зачем вам понадобилось все это сообщать мне? Я очень сожалею, но в моем бедном доме не найдется ничего, что можно было бы выпить за здоровье его величества, прежде чем вы продолжите свой путь. Позвольте пожелать вам спокойной ночи, а нам разрешите вернуться к своей игре. – Он сделал шаг назад, собираясь закрыть дверь и давая понять, что разговор закончен.

Офицер на мгновение заколебался.

– Мы думали… может быть… вы согласитесь помочь нам…

– Помочь вам? – вскричал Криспин, искусно изображая гнев. – Помочь вам схватить человека? Утопите меня, но я этого не сделаю. Я солдат, а не ищейка.

Щеки прапорщика порозовели от скрытого оскорбления.

– Есть люди, сэр Криспин, которые вас зовут несколько иначе.

– Вполне возможно – когда меня нет рядом, – поддразнил его Криспин. – В мире полно пустых голов с длинными языками. Однако, господа, ночь прохладная, а вы явились не совсем кстати, поскольку, как вы, наверное, успели заметить, я был занят игрой. Поэтому я буду вам весьма признателен, если вы мне позволите закрыть дверь.

– С вашего позволения, сэр Криспин. Нам известно, что человек, которого мы ищем, побежал в этом направлении.

– Ну и что дальше? ваш дом.

Криспин зевнул.

– С вашего позволения, мы вынуждены обыскать и дом.

– Я думаю, что могу облегчить вам работу. Он не мог проникнуть в дом незамеченным – на протяжении двух часов я не покидал этой комнаты.

Офицер покраснел, как помидор.

– Этого недостаточно. Мы должны убедиться лично!

– Убедиться лично? Вы что, не верите моим словам? Послушайте, господа нахалы!! – проревел он таким голосом, что все невольно попятились. – Сперва вы предлагаете мне превратиться в ищейку, затем повторяете грязные сплетни, которые распускают обо мне пустые тыквы и злые языки, и, под конец, ставите под сомнения мои слова! Если вы сию же минуту не уберетесь от моего порога, я предоставлю вам полный набор доказательств, которых вы так жаждете, и может даже добавлю чуть-чуть сверх того! Спокойной ночи!!! Под его бурным натиском прапорщик сник.

– Я доложу об этом генералу Монтгомери, – пригрозил он.

– Да хоть самому дьяволу! Если бы вы исполняли свои обязанности, как подобает, вы бы нашли мои двери гостеприимно распахнутыми. Обида нанесена мне, и поэтому жалобщиком буду я. Посмотрим, как отнесется король к тому, что его старого солдата, в течение шестнадцати лет разделявшего тяготы королевской семьи, оскорбляет мерзавец с пометом бесноватой курицы вместо мозгов.

Младший офицер остановился в нерешительности. По собравшейся толпе пробежал ропот. Затем офицер повернулся, чтобы посоветоваться с пожилым сержантом, стоящим рядом с ним. Сержант предположил, что беглец мог спрятаться где-то в другом месте. Кроме того, судя по словам сэра Криспина, он считал, что его проникновение в дом совершенно исключалось. Принимая во внимание и тот факт, что, препираясь с сэром Криспином, они потеряют кучу времени и заработают массу неприятностей (неизвестно ведь, в каких отношениях находится этот старый забияка с лордом Мидлтоном), прапорщик решил уступить и продолжить поиски в другом, более подходящем месте.

В дурном расположении Духа он покинул дом сэра Криспина, на прощанье пригрозив, что будет жаловаться самому королю, на что Геллиард громко хлопнул дверью.

Когда он вернулся к столу, на лице его играла тонкая улыбка.

– Мастер Стюарт, – проговорил он вполголоса, раздавая карты, – комедия еще не закончена. В окне маячит чья-то рожа, и я не удивлюсь, если за нами будут шпионить еще с часок. Этот смазливый молодой человек – прирожденный шпик.

Мальчик бросил на своего собеседника взор, полный молчаливого неодобрения. Пока Криспин разговаривал в дверях, он даже не сделал попытки покинуть свое место.

***

– Вы им солгали, – произнес он наконец.

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш!!! Не так громко, мой мальчик. Давай уточним разницу между «сапрессио вери» и «сап-рессио фолси».

– Но ложь! Боюсь, сэр, я на это не способен.

– Ну, если ты пожелаешь, завтра я отчитаюсь перед тобой за то, что поранил твою нежную душу лжесвидетельством в твоем присутствии. А сегодня нам предстоит спасти человеческую жизнь, а это задача не из легких. Продолжим нашу игру, мастер Стюарт, за нами наблюдают.

Его холодный взгляд заставил Кеннета подчиниться. И мальчик, не желая участвовать в спасении Хогана, но из страха перед этим взглядом, продолжал эту комедию, но его душа бурно протестовала. Он был воспитан в благочестивой, религиозной манере, и Хоган был для него грубым убийцей, грешным слугой меча, человеком, который, по его мнению, был позором любой армии – и особенно той, которая вторглась в Англию под покровительством Лиги и Ковенанта. Хоган был виновен в акте насилия – он убил человека. Криспин стал его соучастником. Что касается самого Кеннета, то он чувствовал себя не лучше, поскольку способствовал сокрытию преступника, а не его выдаче, что являлось его долгом перед законом. Но сейчас, сидя с прямым лицом под внимательным взором сэра Криспина, он утешал себя мыслью, что завтра изложит все дело перед лордом Мидлтоном и тем самым не только снимет с себя часть вины, но и избавится от нежелательной компании сэра Криспина, который получит по заслугам.

Но пока он продолжал сидеть, оставляя без внимания отдельные реплики своего компаньона, за окном сновали люди с фонарями, и время от времени чья-то физиономия прижималась к стеклу, следя за игроками.

Так минул час, в течение которого капитан Хоган сидел наверху, одолеваемый страхами и мучительными раздумьями.

## Глава 2. Бегство сэра Хогана

Ближе к полуночи сэр Криспин, наконец, отложил карты и поднялся из-за стола. С момента появления ирландца прошло полтора часа. Шум на улице постепенно стих, и Пенрит снова, казалось, обрел покой. И все же Криспин был осторожен – этому его научила жизнь.

– Мастер Стюарт, – учтиво обратился он к юноше. – Уже поздно, и я не смею вас больше задерживать. Спокойной ночи!

Мальчик поднялся из-за стола. Какое-то мгновение он колебался.

– Завтра, сэр Криспин… – начал он угрожающим тоном.

Но хозяин таверны резко оборвал его:

– Оставим то, что случилось, до первых лучей солнца, мой друг. Позвольте пожелать вам еще раз доброй ночи. Возьмите с собой одну из этих вонючих свечек и ступайте спать.

Мальчик раздумывал, затем в угрюмом молчании взял одну из бутылок, в которую была воткнута свеча, и вышел из комнаты.

Криспин стоял у стола, и когда дверь за мальчиком закрылась, черты его лица смягчились. В груди старого вояки зародилась минутная жалость к этому юноше, с которым он так грубо обошелся. Хоть мастер Стюарт и был молокососом, но, по крайней мере, отличался честностью и великодушием от прочих дружков хозяина таверны, и он испытывал к нему самые добрые чувства. Подойдя к окну, Криспин распахнул его и высунулся наружу, якобы подышать свежим воздухом. При этом он мурлыкал себе под нос песенку «Лаб-тиб-тиб-дуба-а-а» на тот случай, если вблизи окажутся случайные зрители, которых он, разумеется, вовсе не желал.

С полчаса он вглядывался в каждую тень на улице. Наконец, убедившись, что за домом не следят, Криспин покинул свой наблюдательный пункт и закрыл ставни.

Поднявшись наверх, он обнаружил ирландца, растянувшегося на кровати прямо в сапогах.

– Клянусь душой! – воскликнул ирландец. – В жизни я не испытывал такого страха, как час назад.

– Да, возможно, сейчас я бы не разгуливал под твоими грязными пятками, – последовал сухой ответ. – Теперь расскажи, что произошло?

– История довольно проста, клянусь бородой апостола Петра, – начал Хоган.

– У хозяина «Ангела» есть дочка – сущий ангел (возможно, поэтому старик так и назвал свой трактир), с изящной попкой и парой прелестных глаз, перед которыми не сможет устоять ни один настоящий мужчина. У нас завязалась крепкая дружба, как вдруг налетает, подобно демону, один придурок, которого я считал ее любовником, и, да простит ему Господь, – ударяет меня по лицу! Представляете, Крис! – При воспоминаниях об этом Хоган сконфузился. – Я взял его за шиворот и вышвырнул в сточную канаву – самое подходящее место для этого подонка. Теперь мы были квиты, и если бы этот поросячий выродок предпочел это признать, все было бы в порядке. Но он на глазах у девушки вернулся, чтобы потребовать удовлетворения. Я дал ему удовлетворение, раз он так настаивал, и – дятел его заклюй! – он откинул копыта!

Криспин скользнул колючим взглядом по лицу ирландца.

– Скверная история.

– О Господи, я и без тебя знаю, что скверная! – воскликнул Хоган, простирая к Криспину руки. – Но что я мог сделать? Этот дурак бросился на меня с клинком в руке. Он вынудил меня вытащить меч.

– Но не убивать, Хоган!

– Это была случайность. Чтоб мне утонуть! Я целился в руку, но там было скверное освещение, и я проткнул его посередке.

Некоторое время Криспин сидел хмурый, затем лицо его разгладилось, как будто он выбросил это дело из головы.

– Ладно. Раз он мертв, то тут уже ничего не поделаешь.

– Да благословит Бог его душу! – пробормотал ирландец. Он набожно перекрестился и тем самым исчерпал тему разговора об убийстве.

– Надо пораскинуть мозгами, как тебе выбраться из Пенрита, – молвил Криспин. Затем, повернувшись и взглянув в добродушное лицо ирландца, добавил:

– Мне будет жаль с тобой расставаться, Хоган.

– Сейчас явно не время проливать слезы прощания, я буду рад исчезнуть из города. Такие походы мне по душе. А-а-а! Чарльз Стюарт, Оливер Кромвель, какая мне разница, кто победит: король или республика. Что я выгадаю в том или в другом случае? Клянусь жизнью, Крис, я исколесил немало стран и служил почти во всех армиях Европы, поэтому в военном искусстве я понимаю больше, чем все королевские генералы, вместе взятые. Неужели ты думаешь, что я удовольствуюсь лишь жалким обществом своей лошади, когда грабить запрещено, а выплата мизерного жалования все откладывается? А если дела обернутся плохо – что всегда вероятно, когда армией управляют попы, – то платой нам послужит скорая смерть на поле брани или на галерах, или на плантациях, как это случилось с теми беднягами, с которыми Нол вторгся в Англию после Дунбара. Клянусь телом Христовым, не за тем я нанимался к королю в Перте. Я не требовал высокого жалования, рассчитывая поживиться военной добычей, чтобы вознаградить себя за трудности похода и те опасности, которым мы подвергали себя за это время. Я знаю войну и живу этим вот уже двадцать лет. Вместо этого мы имеем армию из тридцати тысяч человек, шагающих на битву аккуратными чопорными колоннами, как католические монахи под Рождество. В Шотландии было все еще более-менее только потому, что в этой нищей стране просто нечего было грабить, но как только мы вторглись в Англию, они готовы повесить тебя, даже если ты украдешь поцелуй с губ проходящей мимо служанки.

Криспин покачал головой.

– На месте короля я бы тоже поиграл в добродетель. Он не позволяет нам поступить так, будто мы шагаем через враждебную страну. Он продолжает считать Англию частью своего королевства, забывая при этом, что ему предстоит еще ее завоевать…

– А разве его отец не владел Англией? – прервал Криспина нетерпеливый Хоган. – Со времени победы под Мартуром многое изменилось. Когда я служил под началом Руперта, мы могли свободно забрать у круглоголовых каплуна, лошадь и девчонку, не спрашивая их согласия. А теперь, Господи, и двух дней не прошло с того момента, как его величество вздернул того парня в Кендале за посягательство на честь девушки. Ей-Богу, Крис, для меня это было уже слишком. Глядя, как этот бедолага качается на веревке, я поклялся, что сбегу при первой же возможности, а сегодняшнее происшествие только ускорило события.

– И что ты намереваешься делать? – спросил Криспин.

– Война – это торговля, а не призвание. Ею торгуют и Билмант, и Букингем, и прочие высокопоставленные джентльмены. А поскольку служба в армии короля не сулит мне никакой выгоды – о небо! – я перейду на сторону парламента. Если я выберусь живым из Пенрита, то первым делом побрею бороду и подстригу волосы покороче, затем раздобуду остроконечную шляпу, черный плащ и пойду предлагать Кромвелю свой меч.

Сэр Криспин впал в глубокую задумчивость. Угадав его мысли, Хоган оживился.

***

– Мне кажется, Крис, что ты придерживаешься того же мнения?

– Может быть, – рассеянно ответил Криспин.

– Прекрасно! – вскричал Хоган. – В таком случае нам незачем расставаться! Но Геллиард был холоден.

– Ты забыл, Гарри.

– Ничего подобного! Наверняка на стороне Кромвеля твое дело…

– Ш-ш-ш! Я все хорошо взвесил. Мои надежды связывают меня с королем. Только в его победе вижу я свою выгоду. Не обычный военный грабеж, Гарри, а огромные земли, которые вот уже двадцать лет находятся в нечестивых руках. Моя единственная цель, Хоган, возрождение дома Марлёев, а этого я могу добиться только через престол короля Чарльза. Если король проиграет, – Боже, не допусти этого! – мне останется только умереть. У меня не будет ни малейшей надежды. Нет, нет, Гарри, я остаюсь.

Ирландец продолжал уговаривать его, пока, наконец, осознав тщетность своих попыток, не вытянулся в кресле с расстроенным лицом. Криспин подошел и положил ему руку на плечо.

– Я рассчитывал на твою помощь в предстоящем деле, но раз ты уходишь…

– Дьявол, ты по-прежнему можешь на меня рассчитывать. О чем разговор! – внезапно в голосе сурового солдата промелькнула теплая нотка. – А тебе ничто не угрожает в случае моего бегства?

– Мне? Угрожает? – эхом откликнулся Криспин.

– Ну да, за то, что ты меня спрятал. Эти подонки из «Монтгомери Фут» наверняка тебя заподозрили.

– Неужели я тебе кажусь таким слабым, что меня можно свалить одним ветерком подозрения?

– Остается еще твой лейтенант Кеннет Стюарт.

– Поскольку он принимал участие в твоем спасении, он будет нем как рыба, иначе он сам затянет петлю на своей шее… Пошли, Гарри, – добавил он, резко меняя тон. – Ночь коротка, тебе пора двигаться в путь.

Хоган вздохнул и поднялся на ноги.

– Достань мне лошадь, – сказал он, – с Божьей помощью на следующей неделе я уже стану круглоголовым. Да вознаградит тебя Господь за твою доброту, Крис!

– Тебе нужна более подходящая одежда – накидка, в которой ты больше походил бы на пуританина.

– Но где ее взять?

– Мой лейтенант предпочитает черные цвета – привычка, которую ему привили в пресвитерианской Шотландии.

– Но я вдвое крупнее его.

– Лучше тесный плащ на плечах, чем тугая веревка на шее, Гарри. Подожди меня здесь.

Взяв свечу, он покинул комнату, возвратившись вскоре с черным плащом Кеннета.

– Снимай камзол! – скомандовал он, между тем выгребая на стол содержимое карманов Кеннета: платок и несколько бумаг. Затем он помог ирландцу влезть в украденный плащ.

– Господи, прости меня грешного! – простонал Хоган, едва поворачиваясь в тесном плаще. – Помоги мне целым выбраться из Пенрита и добраться до лагеря Кромвеля, и я возблагодарю тебя в своих молитвах.

– Вынь перо из шляпы, – сказал Криспин. Хоган со вздохом подчинился.

– Правильно сказано в Писании, что в своей жизни человек играет разные роли. Кто бы мог подумать, что Гарри Хоган станет играть роль пуританина?

– Не придется играть ее долго, если ты не пересмотришь свое отношение к Священному Писанию. – Криспин. оглядел его с ног до головы. – Ну что ж, по-моему, сойдет, Гарри.

Хоган последними словами покрыл тесный плащ и свое невезение. Облегчив душу, он объявил, что готов. И Криспин вывел его через заднюю дверь в небольшую пристройку, покрытую соломой, которая служила ему конюшней. При свете лампы, он оседлал одну из двух лошадей, находившуюся там, и вывел ее во двор. Отворив калитку, которая вела в чистое поле, он помог Хогану взобраться в седло. Он поддержал ему стремя и, прерывая потоки благодарности, которыми начал осыпать его ирландец, хлопнул коня по крупу. Тот рванулся вперед, с каждой минутой увеличивая расстояние между собой и Пенритом.

## Глава 3. Письмо

С тяжелым чувством Криспин вернулся в свою комнату и сел на кровать. Положив локти на колени, он уткнулся лицом в ладони, уставясь в пол невидящим взглядом. В его обычно лучистых глазах был проблеск отчаяния.

Наконец, вздохнув, он поднялся с кровати и бесцельно поворошил бумаги, которые вытряхнул из кармана плаща Кеннета. Неожиданно его внимание привлекла подпись внизу одного из листов: «Грегори Ашборн». Рука солдата, ни разу не дрогнувшая ни в одной из переделок, задрожала, беря это письмо. Он лихорадочно развернул его и, разложив на коленях, начал читать. По мере чтения его взгляд становился все более острым и жестким.

«Дорогой Кеннет, я пишу тебе в надежде убедить тебя покинуть Шотландию и свиту короля, чье положение день ото дня становится хуже, и нет никаких оснований надеяться, что оно поправится. Синтия постоянно вспоминает о тебе, и если ты будешь избегать замок Марлёй, она может решить, что ты не очень ее любишь. Я не могу придумать более убедительной причины, чтобы вытащить тебя из Перта в Шерингам, но надеюсь, что и эта окажется веской для тебя. Мы ждем тебя и каждый день пьем за твое здоровье. Синтия посылает тебе сердечный привет, мой брат тоже, и мы все с нетерпением ждем возможности обнять тебя в нашем доме. Верь, Кеннет, что, пока я жив, ты можешь полностью на меня рассчитывать.

Грегори Ашборн.»

Криспин дважды перечитал письмо и глубоко задумался. Воистину невероятное стечение обстоятельств! Этот юноша, которого он встретил в Перте и взял себе в спутники, был другом Ашборна и женихом Синтии, кто бы она ни была.

Долго он размышлял над неисповедимыми дорогами Судьбы, ибо теперь он был твердо уверен, что Судьба послала ему этот шанс в миг, когда, казалось, удача совсем отвернулась.

В памяти всплыла сцена их встречи во дворе замка Перт месяц назад. Что-то в поведении юноши, в его манере держаться привлекло внимание Криспина. Он оглядел его, а затем подошел и напрямую спросил, как его зовут и с какой целью он сюда прибыл. Тот вполне цивильно отвечал, что его величают Кеннет Стюарт из Бейлиночи и что он прибыл с намерением предложить свой меч и услуги королю. Еще больше проникнувшись к юноше какой-то таинственной симпатией, Криспин предложил ему службу под своим началом. Мысль о том, почему он принял такое горячее участие в судьбе юноши, которого раньше и в глаза не видел, впоследствии часто занимала Криспина. И только теперь до него, наконец, дошло: это было предопределено свыше!

Мальчишку ему послало небо, дабы вознаградить, наконец, за все страдания и несправедливости, которые он перенес. Оно послало ему ключ, с помощью которого он в случае нужды мог открыть ворота замка Марлёй.

Длинными шагами он мерил комнату, вновь и вновь возвращаясь к этой мысли. Когда он, наконец, лег в постель, уже рассвело, но он еще долго лежал с открытыми глазами, думая о необходимости смягчить свое отношение к молокососу с тем, чтобы завоевать его расположение, которое скоро может пригодиться.

Солнце стояло высоко, когда он все же забылся беспокойным сном.

Позже, возвращая Кеннету его бумаги и объясняя для каких целей он употребил его плащ, Криспин воздержался от вопросов о Грегори Ашборне. Его сдержанный тон удивил Кеннета, который объяснял перемену в поведении солдата единственно желанием заставить его держать язык за зубами относительно бегства Хогана. Однако, что касалось данного вопроса, то Криспин спокойно и вежливо указал ему, что, ставя в известность о случившемся королевских стражников, Кеннет сам попадет в исключительно сложное положение. Частично из страха, частично поверив доводам Криспина, юноша решил умолчать об этом происшествии.

Впоследствии ему не пришлось жалеть об этом, потому что на протяжении всего изнурительного похода, в который они выступили на следующий же день после происшествия, его грубый спутник резко изменился, став более мягким и добродушным.

Он словно переродился. Исчезла его грубая манера разговаривать, перемежая речь крепкими словечками. Он меньше пил, играл и буйствовал, реже проводил время с сомнительными попутчиками, чем в прежние времена в Пенрите. Вместо этого он ехал спокойный и задумчивый, как ярый пуританин.

***

Кеннет начал находить его симпатию вполне приемлемой, принимая Криспина за кающегося грешника, осознавшего, наконец, всю глубину своих заблуждений. Так продолжалось до 23 августа, когда они торжественно вступили в город Ворчестер.

## Глава 4. Под вывеской «МИТРА»

В течение недели после прибытия короля в Ворчестер отношения между Криспином и Кеннетом заметно улучшились. К несчастью, это произошло накануне драки, которая с новой силой всколыхнула ненависть, которую юноша питал к сэру Криспину и которую почти преодолел за последнее время.

Поводом к этому послужило одно событие, которое произошло в кабачке «Митра» на Хай-стрит.

Однажды в общей зале кабачка собралась довольно веселая компания кирасиров. Молоденькие корнеты из «Лесии Скотиш Хорс», которые ни в грош не ставили ни «Солени Лиг», ни Конвент, сидели плечом к плечу с прославленными кавалерами из отряда лорда Талбота. Молодые веселые шотландцы из «Питтискоти Хайлэн-дерз», позабыв наставления своих святых отцов о трезвости, теснились рядом с распутными повесами из бригады Дэлзелла и пили за здоровье короля и гибель корноухих крепкое Канарское и мартовский эль.

Настроение было веселое, и в комнате звучал смех. За одним из столов сидел джентльмен по имени Фаверсхем, который вернулся прошлой ночью после неудачной вылазки, целью которой было пленение Кромвеля в Спетчли и которая из-за предательства – когда только Стюарта не предавали и не продавали? – провалилась. В этот момент он делился с окружившей его группой слушателей деталями поражения.

– Клянусь жизнью, господа, если бы не этот рыкающий пес сэр Криспин Геллиард, весь Мидлтонский полк был бы изрублен на куски. Мы стояли на Красном холме, подобно рыбе, угодившей в сеть, а со всех сторон, как из-под земли, вырастали отряды Лилбурна, окружая нас, чтобы уничтожить одним ударом. На нас двигалась живая стена стали, и в каждой руке был призыв сдаваться. Мое сердце дрогнуло, как дрогнули сердца многих из нас, и я уверен, что еще немного, и мы бы побросали на землю свое оружие – так мы были напуганы движущейся на нас армией. И тут внезапно, перекрывая лязганье стали и вопли пуритан, послышался громкий чистый голос: «Вперед, кавалеры!» Я обернулся и увидел этого безумца Геллиарда, который размахивал мечом, собирая вокруг себя солдат, воодушевляя их силой своей воли, мужества и голоса. Его вид взбудоражил нашу кровь, как глоток хорошего вина. «За мной, джентльмены! Бей их!» – пророкотал он. И затем, вознося молитвы к небесам, он обрушился со своим отрядом на пиконосцев. Его удар был неотразим, и над шумом битвы вновь зазвучал его голос: «Вперед, кавалеры! Руби их к чертям!» Корноухие попятились, и, как река, прорвавшая запруду, мы хлынули сквозь их ряды и двинулись обратно в Ворчестер.

Его рассказ был встречен криками одобрения и тостами во славу Рыцаря Таверны.

Между тем за соседним столом полдюжины весельчаков осыпали насмешками молодого человека с бледным лицом, который явно оказался здесь случайно и не к месту.

Поводом для насмешек послужило письмо, написанное женским почерком, которое Кеннет случайно обронил и которое поднял и вернул ему Тайлер. Шутки лились как из ведра, пока шутники в своем усердии не преступили грань приличий. Кипя от ярости и не в силах сдерживать себя более, Кеннет вскочил на ноги.

– Черт меня побери! – вскричал он, ударяя кулаком по столу. – Еще одна шутка, и тот, кто ее вымолвит, ответит мне за оскорбление!

Его внезапный порыв и неподдельная ярость, прозвучавшая в голосе и жестах, – ярость, столь комично гармонирующая с его щуплой фигурой и строгим костюмом, – на мгновение повергла всю компанию в молчаливое изумление. Затем грянул взрыв хохота, в котором больше других выделялся высокий голос Тайлера. Он держался за бока от смеха, и по его щекам катились две крупные слезы.

– Ай-я-яй, мастер Стюарт! – проговорил он задыхаясь. – Что бы сказал преподобный отец, глядя на вашу воинственность и слушая столь богохульные речи?

– Я знаю, что может ответить джентльмен пьяному трусу! – последовал необдуманный ответ. – Я повторяю, трусу! – добавил он, обводя компанию взглядом.

Смех стих, как только смысл оскорбления дошел до затуманенных вином умов. На мгновение все замерли, а затем разом навалились на Кеннета.

***

Это был подлый поступок, но нападавшие были пьяны, и ни один из них не считал Кеннета своим другом. В следующую секунду они уже били его распростертое тело, с него сорвали камзол, и Тайлер вытащил спрятанное у него на груди письмо, которое и явилось поводом к этой безобразной сцене.

Но прежде чем он успел развернуть его, раздался грубый голос, пригвоздивший дерущихся к полу:

– У вас весело, господа! Чем это вы занимаетесь?

В их сторону медленно направился высокий сильный мужчина, одетый в кожаную куртку, на голове которого красовалась широкополая шляпа с гусиным пером.

– Рыцарь Таверны! – вскричал Тайлер, и на его призыв «Слава герою Красного холма!» грянул мощный хор голосов.

Но по мере приближения строгое лицо сэра Криспина заставило их умолкнуть.

– Дай мне письмо!

Тайлер нахмурился, стоя в нерешительности; Криспин терпеливо ждал, требовательно протянув руку. Тщетно прапорщик оглядывался вокруг себя в поисках поддержки. Все его товарищи молча отступили назад.

Оставшись без помощи и не желая вступать в пререкания с Геллиардом, Тайлер с жалкой улыбкой вручил письмо. Тот взглянул на него и, вежливо поклонившись, повернулся на каблуках и покинул таверну так же неожиданно, как и вошел.

Его привлек шум, доносившийся из кабачка, когда он проходил мимо, направляясь во дворец епископа, где несли караульную службу его друзья. Теперь он продолжал свой путь, унося на груди письмо, попавшее к нему по счастливой случайности, которое должно было пролить свет на дальнейшие взаимоотношения Кеннета с семьей Ашборнов.

Он уже подошел к дворцу, когда за его спиной послышались торопливые шаги. Кто-то взял его за руку. Криспин обернулся.

– А! Это ты, Кеннет, собственной персоной! Юноша продолжал держать его за рукав.

– Сэр Криспин, – произнес он, – я пришел вас поблагодарить.

– Сейчас не совсем подходящий момент. – Геллиард сделал попытку подняться по ступенькам. – Позволь мне пожелать тебе доброго вечера.

Но Кеннет удерживал его на месте.

***

– Вы, вероятно, запамятовали о моем письме, сэр Криспин, – осмелился напомнить мальчик и протянул руку.

Геллиард заметил этот жест, и на какое-то мгновение в его голове мелькнула мысль, что надо вести себя более достойно по отношению к этому неокрепшему юнцу. Он заколебался, подмываемый желанием отдать письмо непрочитанным и тем самым лишить себя источника важных сведений. Но в конце концов он все же подавил в себе это чувство. Его лицо приняло суровое выражение, и он ответил:

– С письмом возникают некоторые затруднения. Сначала я должен удостовериться, что я не стал невольным участником предательства. Зайдите ко мне за письмом завтра утром, мастер Стюарт.

– Предательства? – эхом откликнулся Кеннет. – Я клянусь вам честью девушки, на которой я имею намерение жениться. Разумеется, сэр, теперь вы не будете настаивать на его прочтении?

– Разумеется, буду.

– Но, сэр…

– Мастер Стюарт, это дело чести. Моей чести. Вы можете убеждать меня хоть до второго пришествия, от этого мое решение не изменится. Доброй ночи.

– Сэр Криспин! – вскричал мальчик в возбуждении. – Пока я жив, я не позволю вам читать это письмо!

– Сколько патетики, сэр! И все из-за письма, которое, как вы уверяете, невинного содержания?

– Такого же невинного, как и рука, написавшая его. Вы не посмеете читать это письмо. Оно не предназначено для таких глаз, как ваши. Поверьте мне, сэр, – теперь Стюарт его умолял. – Я клянусь вам, что это обычное письмо, которое может написать девушка своему возлюбленному. Я думал, что до вас это дошло, когда вы спасали меня от грубиянов в «Митре». Я думал, ваш поступок был продиктован благородными чувствами. Однако… – мальчик замолчал.

– Ну-ну, продолжайте, – холодно буркнул Криспин. – Однако…

– Мы можем не говорить об этом «однако», сэр Криспин. Ведь вы вернете мне письмо, правда?

Криспин тяжело вздохнул. Благородные чувства, воспитанные в нем с младенчества, бурно протестовали против мерзопакостной роли, которую он продолжал играть, якобы подозревая Кеннета в предательстве. Искорки доброты и сострадания, давно погасшие в его душе, разгорелись с новой силой при зове совести. Он был побежден.

– Да на-а! Используй эти бумажки вместо салфеток!!! – не сдержался Криспин, резким жестом возвращая письмо Кеннету. Потом остыл и добавил. – Не обижайся, мой мальчик, и не укоряй меня за грубость.

Не дожидаясь ответа иди благодарности, он повернулся и скрылся во дворце. Но его благородный порыв слишком запоздал, и Кеннет побрел прочь, проклиная Геллиарда в душе последними словами. Неприязнь юноши к этому человеку, казалось, росла на каждом шагу.

## Глава 5. После Ворчестерского сражения

Утро третьего сентября – дня столь знаменательного для Кромвеля и столь трагического для Чарльза – застало Криспина в «Митре» в компании вооруженных воинов. В качестве тоста он провозгласил:

– Смерть всем корноухим! Господа, – продолжал он, – славное начало для славного дня. Пусть Господь пошлет нам не менее славное его окончание!

Однако ему не удалось первым участвовать в сражении. До полудня его продержали во дворце, где он в раздражении ходил из комнаты в комнату, проклиная себя за то, что не находится в самой гуще битвы с Монтгомери на Поувекском мосту или с Питтискотти на Баинском холме. Но он заставил себя смириться и терпеливо ждал, когда Чарльз и его военные советники выберут направление главного удара.

Когда решение, наконец, было принято, гонцы принесли ужасные вести о том, что Монтгомери окружен, Питтискотти обращен в бегство, Дэлзиел сдался, а Кэйт захвачен в плен. Только после этого основные силы армии были собраны у Сидбурских ворот, и Криспин оказался в центральном отряде, которым командовал сам король. В последовавшей стремительной атаке, как указывают очевидцы, он был самой главной фигурой, и его голос прерывал шум битвы, подбадривая войско. Впервые за этот роковой день железные отряды Кромвеля дрогнули под натиском роялистов, которые обратили их в бегство и гнали до тех пор, пока не достигли батареи на Перри Вуд и не вышибли «круглоголовых» из их укрытий.

Это был самый решающий момент сражения, когда шансы воюющих сторон уравнялись, и, казалось, наступил долгожданный перелом.

Криспин первым ворвался на батарею и с криком: «Да здравствует кавалерия!» – зарубил двух артиллеристов, не успевших покинуть свои орудия. Этот крик был подхвачен сотнями голосов роялистов, ворвавшихся на захваченные позиции. С одной стороны короля поддерживал граф Гамильтон, с другой – герцог Дебри. Дело оставалось только за шотландской конницей Десли, которая должна была обойти парламентское войско с флангов и завершить его окружение. Считается, что если бы они выступили в этот самый момент, исход битвы при Ворчестере был бы иным.

Но шотландская конница не двинулась с места, и те, кто продолжал оборонять Перри Вуд, проклинали Лесли за предательство.

К своему горькому разочарованию роялисты осознали, что все их огромные усилия были напрасны и атака не возымела должного успеха. Лишенные поддержки, они не смогут долго удерживать захваченные позиции.

И вскоре, когда Кромвель собрал своих рассеянных «железнобоких» и обрушил конницу на королевское войско, роялистов быстро оттеснили с холма обратно к Вор-честеру. Отбиваясь от наседающих «круглоголовых», остатки королевской армии собрались у Сидбурских ворот, но проход в город был загорожен перевернутыми военными фургонами. Оказавшись в затруднительном положении, они не стали пытаться устранить препятствие, а повернулись лицом к противнику, чтобы дать свой последний бой пуританам.

Чарльз соскочил со своего боевого коня и влез на заграждение. За ним последовали несколько человек, охраняющих короля, в том числе и Криспин.

На улице Хай-стрит Геллиард натолкнулся на молодого короля, сидящего верхом на свежей лошади и отдававшего приказания отряду шотландских стрелков. Солдаты стояли в угрюмом молчании, побросав на землю оружие, отказываясь подчиняться командам и помогать королю в его последней попытке повернуть ход сражения вспять. При виде подобной измены Криспина охватил гнев. Он разразился крепкой бранью в адрес Шотландии и шотландцев вообще, их церковного комитета, который сделал их козлами отпущения, и шотландской конницы Лесли в особенности.

***

Его слова, полные горечи и презрения, были способны пробудить совесть даже у самых закоренелых негодяев. Он все продолжал осыпать их оскорблениями, когда в город ворвался полковник Прайд с войсками Парламента, которым удалось преодолеть последний заслон королевских защитников у Сидбурских ворот.

Услышав об этом, Криспин в последний раз воззвал к совести шотландских стрелков.

– К оружию, вы, шотландские трусы! – грозно прокричал он. – Или вы предпочитаете, чтобы вас изрубили на месте? К оружию, собаки, и если вы не умеете жить достойно, то хоть умрите с честью!

Но его призыв остался без ответа. Они продолжали стоять, угрюмо потупясь в землю, а их оружие лежало возле ног. Криспин повернулся к ним спиной, чтобы подумать о собственном спасении, как тут на улице снова появился король верхом на лошади и попытался страстными словами возродить храбрость, которая давно уже умерла в сердцах шотландцев.

Он все еще взывал к их мужеству, когда Криспин бесцеремонно схватил его за стремя.

– Вы что, собираетесь стоять здесь, пока вас не схватят, сир? – крикнул он королю. – Пора подумать о своей безопасности!

Чарльз повернул голову и посмотрел на твердое, изможденное в битве лицо человека, обращенное к нему. В его взгляде читалось удивление, смешанное с презрением. Затем он смягчился, на губах появилась улыбка.

– Боже! Вы правы, сэр, – ответил он. – Показывайте дорогу! – И, повернув коня, он направился вниз по улице рядом с Криспином, шагавшим чуть впереди.

Король направлялся на Нью-стрит, где находился дом, который он занимал. Здесь он рассчитывал снять доспехи и переодеться.

Когда они приблизились к самым дверям, Криспин оглянулся через плечо и пробормотал ругательство.

– Поторопитесь, сир! – воскликнул он. – За нами гонятся корноухие!

Король тоже повернулся и увидел отряд во главе с полковником Прайдом.

– Это конец! – прошептал он. Но Криспин уже соскочил со своей лошади.

– «Спешите, сир! – скомандовал он и в своем яром усердии спасти жизнь короля едва не стащил его наземь из седла.

– Куда? – спросил Чарльз, беспомощно озираясь. – Куда бежать?

Криспин уже принял решение. Без особых церемоний он схватил короля за руку, и, впихнув в дом, захлопнул за ним дверь и задвинул засов. Но крики пуритан на улице возвестили, что их успели заметить.

Король повернулся к Криспину, и в полутемном освещении прихожей тот заметил, что король хмурится.

– Клянусь судьбой! Вы затащили меня в ловушку!

– Не совсем, сир, – отвечал рыцарь. – Мы выберемся отсюда, когда придет время.

– Выберемся? – раздраженно отозвался Чарльз. – Но каким образом, сэр?

Его последние слова едва не потонули в шуме, который поднялся снаружи. К дому подошли круглоголовые.

– Через заднюю дверь, ваше величество, – последовал нетерпеливый ответ. – Через дверь или окно, как вам будет угодно. Дом задней стороной примыкает к хлебному рынку, туда вам и надлежит отправиться. Но торопитесь, во имя Господа нашего поторопитесь, пока они не догадались и не отрезали нам путь к отступлению!

Тяжелый удар потряс дверь.

– Торопитесь, ваше величество! – взмолился Криспин.

Чарльз сделал несколько шагов в сторону черного хода и остановился.

– А вы, сэр? Я что, должен бежать один? Криспин топнул ногой и в отчаянии взглянул на короля.

– Другого выхода нет. Эта чертова дверь не продержится и секунды, если по ней хорошо стукнуть. А за дверью их буду ждать я, и во имя спасения вашего величества я постараюсь продержаться дольше, чем дверь. Да поможет вам Бог, сир! – добавил он мягко. – Да хранит вас небо и пошлет много счастливых дней!

И, упав на колено, Криспин приник к королевской руке горячими губами.

Град ударов обрушился на дверь. Одна доска отлетела в сторону, выбитая прикладом мушкета. Чарльз пробормотал какое-то слово, которое Криспин не уловил, и бросился прочь.

Едва он скрылся в длинном узком коридоре, как дверь окончательно поддалась и рухнула с оглушительным грохотом. В проеме показался один из нападающих – молоденький пуританин, едва выросший из мальчишеского возраста. Он не сделал и трех шагов, как ему в грудь уперлось лезвие меча Криспина.

– Стой! Здесь нет пути!

– Прочь, сын Моаба, – последовал ответ пуританина. – Не то тебе не поздоровится!

За юношей в дверь лезли остальные воины, крича ему, чтобы он не тратил времени на разговоры, а рубил этого мерзавца, который стоял между ними и молодым человеком по имени Чарльз Стюарт. Криспин в ответ на их угрозы только расхохотался и продолжал удерживать офицера на расстоянии своего меча.

– Прочь, или я зарублю тебя на месте! – продолжал вопить круглоголовый. – Мы ищем Злого Стюарта!

– Если вы под этой кличкой подразумеваете его священное величество, то он там, куда вам не добраться, в руках Божьих!

– Паршивый пес! – бесновался юноша. – Дай дорогу!

Их мечи скрестились и на мгновение замерли в воздухе, затем лезвие в руках Криспина описало полукруг и вонзилось в горло противника.

– Ты сам этого желал, глупый щенок! – с презрением бросил Геллиард.

Юноша рухнул на руки нападавших, стоящих за его спиной, а его рапира, упав на землю, покатилась к самым ногам Криспина. Рыцарь нагнулся, и когда вновь выпрямился, в каждой руке он держал по мечу.

В рядах противника наступило некоторое замешательство, и затем Криспин к своему ужасу заметил дуло мушкета, нацеленное на него из-за спины одного из атакующих. Он сжал зубы и вознес молитву, чтобы король уже был в безопасности.

Смерть была близка, и Криспин не жалел об этом, ибо сегодняшнее поражение означало конец всех его надежд.

В этот момент за спинами нападающих раздался крик, и мушкет исчез.

– Он мне нужен живым! – раздался голос. – Берите его живым! – Это был сам полковник Прайд. Он растолкал нападающих и теперь смотрел на залитое кровью тело юноши, которого заколол Криспин. – Берите его живым! – проревел пожилой ветеран. Затем в его голосе послышались нотки боли:

– Мой сын, мой мальчик! – Он рыдал.

Криспин мгновенно оценил ситуацию, но горе старого пуританина не задело его сердце.

– Я нужен вам живым? – передразнил он. – Клянусь телом Христа, моя жизнь вам дорого обойдется. Ну, господа? Кто следующий будет иметь честь пасть от руки джентльмена? К вашим услугам, мои корноухие!

В ответ раздались крики ярости, и двое мужчин шагнули вперед. Узость прохода не позволяла нападать большим числом. И снова раздался звон стальных клинков. Криспин – юркий, как ящерица, – присел и одновременно отразил оба удара двумя мечами, зажатыми в руках.

Он с легкостью отбил первое нападение и одним движением кисти резко обрушил правый клинок на шею противника прежде, чем тот успел отскочить в сторону. Одновременно второй противник сделал выпад и нанес удар. Криспину пришлось пойти на риск и принять этот удар на себя, уповая на крепость доспехов. Как и раньше, латы сослужили ему хорошую службу: меч противника отскочил от них, не причинив вреда, а нападающий в ярости потерял равновесие и сделал шаг вперед.

Прежде чем он успел осознать свою ошибку, Криспин разрубил его напополам в том месте, где его тело было не защищено доспехами.

Как только двое из нападающих пали замертво один за другим, их товарищи, которые наблюдали за схваткой, разразились воплями бессильной ярости и полезли в узкий проход. Но «Рыцарь Таверны» прочно держал свою позицию, и острые концы его мечей замелькали перед глазами следующей пары воинов. Заметив опасность, они крикнули напирающим сзади солдатам, чтобы те расчистили им место для схватки, но было уже поздно. Криспин увидел их замешательство и немедленно воспользовался им. Дважды он взмахнул мечом, и два окровавленных тела упали на землю.

После этого наступило затишье, а на улице кто-то из нападающих спорил с полковником Прайдом, умоляя позволить им убрать этого смертоносного дьявола с помощью пистолетов. Но тому мятежник нужен был живым, чтобы потом дать ему возможность умереть сотней разных мучительных смертей.

После этого еще двое выступили навстречу Криспину. Они действовали более осторожно. Нападающий слева отбил удар Криспина и поднял его лезвие кверху. Затем он бросился вперед и схватил Криспина за запястье, крича остальным, чтобы спешили на помощь. Но даже в этом положении Криспин одним ударом отбросил в сторону второго нападающего, который со стоном опустился на землю, держась за отрубленную по плечо руку, и затем все внимание переключил на «корноухого», держащего его за руку. Криспин ни минуты не раздумывал. Инстинктивно он почувствовал, что если хоть на мгновение уберет меч, то остальные набросятся на него, и он не сможет защищаться, поэтому резким поворотом кисти он изо всех сил ударил нападающего эфесом в лицо.

Оглушенный ударом, пуританин свалился на руки подоспевшего на помощь товарища.

Снова возникла пауза. Затем один из круглоголовых молча попытался достать Криспина пикой. Геллиард ловко отпрыгнул в сторону, и смертоносное оружие проскочило мимо него, при этом Криспин опустил руку, уронил один из мечей и схватился за древко пики. Со всей силой он рванул его на себя вместе с воином, который его держал, и тот упал вперед, прямо на вытянутый меч.

Весь в крови – чужой крови – Криспин стоял лицом к своим врагам. Он тяжело дышал, пот стекал по его лицу, но он продолжал оставаться твердым и неприступным. Он чувствовал, что силы его иссякают. Но он все же встряхнулся и с обидным смешком спросил у нападавших, не лучше ли им было бы его попросту пристрелить.

«Круглоголовые» толпились перед ним в нерешительности. Схватка продолжалась всего несколько минут, и уже пятеро из них лежали мертвыми на земле, а шестой был выведен из строя. Что-то ужасающее было в облике «Рыцаря Таверны», и они не решались возобновить свои попытки.

– Ну, господа, – не преминул подразнить их Криспин. – Сколько мне еще ждать удовольствия встречи с вами?

В ответ ему летели ругательства, но «корноухие» продолжали оставаться в стороне, пока голос полковника Прайда не привел их в действие. Они атаковали его внезапно, яростно, всем отрядом, так что он вынужден был отступить. Он продолжал наносить удары, но они были уже не опасны. Они изменили тактику, уворачива-ясь от его лезвия, осторожно продвигаясь вперед, заставляя его отступать все дальше и дальше.

Под конец Криспин разгадал их тактику и предпринял тщетную попытку удержать свои позиции. Его отступление замедлилось, но все же это было отступление, а их оборонительная тактика не позволяла ему атаковать.

***

Когда он наконец достиг лестницы, то понял, что если он сделает еще хоть один шаг назад, это будет концом для него. И все же он продолжал отступать, несмотря на героические усилия продвинуться вперед, пока справа от него не образовалось свободное пространство, достаточное для того, чтобы человек, вооруженный мечом, мог атаковать его с фланга. Дважды один из противников пытался сделать это, и дважды смертоносное лезвие отгоняло его прочь. Но на третий раз его противнику удалось прорваться вперед, его место занял другой, и Криспин очутился теперь лицом к лицу с тремя нападающими.

Он понял, что конец близок. Внезапно тот, кто атаковал его с фланга, стремительно бросился вперед и прижал его руку, сжимающую меч. Прежде чем он успел стряхнуть нападавшего, двое других вцепились в его левую руку.

Он боролся из последних сил, но его держали крепко. Трижды они валили его на землю, и трижды он поднимался снова, стряхивая их с себя, как бык стряхивает собак. Но они были быстрее, и он упал на землю. Им на помощь подоспели другие, и «Рыцарь Таверны» был уже не в силах подняться.

– Разоружить собаку! – крикнул Прайд. – Разоружите и свяжите его по рукам и ногам!

– Господа, можете этого не делать, – задыхаясь, ответил Криспин. – Возьмите мой меч. Я отдаю себя в ваши руки.

## Глава 6. Друзья на время

«Круглоголовые» тащили Криспина по улице Ворчестера, и хотя Геллиард не слыл неженкой – он был солдатом, рожденным в латах, – его сердце сжималось от боли при виде ужасов, которые творились в городе.

Город напоминал бойню, и все канавы были залиты кровью. Поражение роялистов стало теперь полным, и кровожадные фанатики Кромвеля рыскали по городским улицам, стараясь превзойти друг друга в жестокости и насилии. Они врывались в дома и грабили все подряд, а их обитатели – оказывающие и не оказывающие сопротивление, вооруженные и безоружные, мужчины, женщины, дети – все были безжалостно преданы мечу.

***

Сам воздух Ворчестера, казалось, был насыщен запахом крови и гари.

При виде этого ужасающего зрелища Криспин на время позабыл о своих собственных горестях, не чувствуя даже ударов тупыми концами копий, с помощью которых пуритане подгоняли его вперед.

Наконец они пришли в незнакомый Криспину квартал города и остановились перед огромным домом. Его двери были распахнуты, и через порог в обе стороны струился бесконечный поток солдат и офицеров.

На короткое время охрана замешкалась в большом просторном зале, но затем победители грубо втолкнули Криспина в одну из смежных комнат. В ней лицом к вошедшим находился мужчина среднего роста, одетый в боевые доспехи. У него был непропорционально большой нос и красное лицо. Мужчина стоял с непокрытой головой, а его шишак лежал на столе в двух шагах от него. Он поднял глаза на вошедших, и на мгновение его взгляд задержался на высоком худощавом пленнике, который смело смотрел на него.

– Кого мы имеем честь лицезреть? – спросил он наконец.

– Человека, чья пина слишком тяжела, чтобы позволить ему умереть простой смертью солдата,мой лорд, – ответил Прайд.

– Ты лжешь, проклятый изменник! – воскликнул Криспин. – Расскажи мастеру Кромвелю, – он уже догадался, кто стоит перед ним, – как я в одиночку сдерживал натиск вашего отряда и был взят в плен только после того, как зарубил семерых из вас. Расскажи ему об этом, мастер распевать псалмы, и пусть он решит, лжешь ты или говоришь правду. Расскажи ему также, что ты, который…

Его прервал бесстрастный голос:

– Спокойно, господа. Укротите ваш гнев. Теперь, полковник, послушаем ваш рассказ.

Полковник Прайд начал длинно и путано излагать, как этот безбожный негодяй помешал его отряду за-хватить молодого Чарльза и способствовал его бегству. Он также обвинил Криспина в смерти своего сына и четырех других храбрых рыцарей церкви и попросил Кромвеля отдать негодяя в его руки с тем, чтобы поступить с ним, как тот того заслуживает.

Лорд-генерал не заставил себя ждать с ответом.

– Это уже второй пленник, которого приводят ко мне за последние десять минут с подобным обвинением, – произнес он. – Первым был молодой глупец, который отдал Чарльзу Стюарту своего коня у ворот Святого Мартина. Но сам он не успел скрыться, и его схватили.

– Так король сумел спастись? – воскликнул Криспин. – Благословенное небо!

Кромвель посмотрел на него отсутствующим взором.

– У вас будет прекрасная возможность поблагодарить Господа лично, – пробормотал он мрачно. – Что же касается этого молодого человека из Бааля, то ему далеко не уйти. Великий Господь, даровавший нам победу в сегодняшнем сражении, не допустит, чтобы великий грешник Стюарт избежал заслуженного наказания, и отдаст его в наши руки. За ваше участие в бегстве короля вы, сэр, заплатите своей жизнью. На рассвете вас повесят вместе с молодым бунтовщиком, который отдал королю своего коня у ворот Святого Мартина.

– По крайней мере я буду висеть в хорошей компании, кем бы он ни был! – сказал Криспин весело. – И за это, сэр, позвольте мне выразить вам мою сердечную благодарность.

– Вы проведете эту ночь вместе, – продолжал Кромвель, не обращая внимания на слова Криспина. – И, я думаю, вы сможете использовать это время, как вам заблагорассудится. Все. Уведите его.

– Но, мой лорд! – воскликнул Прайд, делая шаг вперед.

– Что еще?

Криспин улавливал отдельные обрывки фраз, которые Прайд нашептывал Кромвелю, – полковник о чем-то просил. Кромвель покачал своей большой головой.

– Это не очевидно. Я не могу дать своего согласия на это. Пусть его смерть будет для вас утешением. Я скорблю с вами о вашей утрате, но на то она и война. Пусть вас согревает мысль о том, что ваш сын пал за правое святое дело во имя нашего Господа. Помните, полковник Прайд, что Авраам ни секунды не колебался, принося своего сына в жертву Господу, прощайте!

Лицо полковника перекосилось от бессильной ярости, и он на мгновение задержал свой взгляд на прямой и неподвижной фигуре «Рыцаря Таверны», который продолжал стоять с независимым видом посредине комнаты. Затем, всем своим видом выражая недовольство, он нехотя удалился, и Криспина вывели из комнаты.

В холле к нему подошел офицер и, приказав, следовать за ним, препроводил Криспина в караульную. Здесь с него сняли доспехи и в сопровождении офицера и двух караульных повели в другую часть дома. Они преодолели три пролета лестниц и вошли в узкую галерею, которая привела их к закрытой двери, охраняемой вооруженными солдатами. По приказу офицера стражник с трудом отодвинул тяжелые засовы и открыл дверь Криспин шагнул через порог в небольшую полутемную камеру, слыша, как за спиной лязгнули засовы, отрезав его от внешнего мира. Его бесстрашное сердце на какое-то мгновение сжалось при мысли, что он отрезан от мира навсегда, только однажды ему придется вновь перешагнуть через этот порог, и это будет преддверием к Порогу Вечности.

Что-то зашевелились и одном из темных углов комнаты, и он вспомнил обещание Кромвеля, что последние часы жизни он проведет в компании другого пленника.

– Кто здесь? – раздался слабый голос, полный страданий.

– Мастер Стюарт! – радостно воскликнул Криспин узнав своего молодого спутника. – Черт меня возьми так это вы отдали королю своего коня у ворог Святого Мартина? Да вознаградит вас Бог! Дьявольщина! – добавил он. – Никак не думал, что мы встретимся с вами еще раз в этом аду.

– В нашей встрече мало радостного, последовал грустный ответ. – Как вы попали сюда?

– С вашей помощью я проведу эту ночь настолько весело, насколько это возможно для человека, чей песок почти уже иссяк. Лорд-генерал – да сожрут его черти в аду – наутро собирается сделать меня маятником и дает мне ночь, чтобы к этому подготовиться.

Юноша подошел к свету и с грустью посмотрел на сэра Криспина.

– В таком случае, мы друзья по несчастью.

– По крайней мере, мы не меняемся, ибо ни в чем другом мы друзьями не были. Встряхнитесь, сэр. Раз уж нам предстоит провести последнюю ночь в этом убогом мире, так дапайте извлечем из нее максимум удовольствия.

– Удовольствия?

– Конечно это будет нелегко, – рассмеялся Криспин. – Если б мы угодили в руки христиан, они бы нам не отказали в игре н очко, чтобы скрасить наши последние часы. Но эти корноухие… – Он заглянул в кружку на столе. – Вода! Фу! Ничтожные paспеватели псалмов!

– Милостивый Боже! Это все, о чем вы можете думать? Неужели вам не приходит в голову мысль о близкой кончине?

– Приходит, приходит. Я бы предпочел приготовить себя к утреннему танцу в более спокойной манере, чем мне это позволит старый Нолл. Черт с ним!

Кеннет в ужасе отпрянул назад. Его застарелая неприязнь к Криспину вновь зашевелилась в груди при виде подобной беспечности перед лицом смерти. Мысль о том, что ему предстоит провести ночь в компании этого ужасного человека, на время заслонила страх перед виселицей, владевший им до прихода Криспина.

Заметив его смятение, Криспин беспечно рассмеялся и подошел к окну. Это было небольшое отверстие, пробитое в стене и перегороженное крест-накрест двумя железными прутьями. Но, взглянув в амбразуру, Криспин понял, что главное препятствие на пути к бегству заключалось в другом. Дом выходил на реку и стоял на скалистом обрыве высотой метров десять. У самого подножия стены вокруг дома вилась узкая тропинка, отгороженная от реки железным поручнем. Окно находилось на высоте примерно двенадцати метров от тропинки, и если бы кому-нибудь взбрела в голову идея исчезнуть из тюрьмы, выпрыгнув в щель, у него было мало шансов угодить прямо в реку. Криспин со вздохом отвернулся от окна. Он подошел к нему с надеждой в груди, а отошел с отчаянием в сердце.

– А, ладно, – сказал он вслух. – Нас повесят, и дело с концом.

Кеннет опять забился в угол и сидел в угрюмом молчании, завернувшись в свой плащ. На его юном лице было написано глубочайшее страдание. Глядя на него, Криспин почувствовал, как в его сердце зарождается жалость и симпатия к этому юноше, чувство, которое он испытал впервые, увидев его во дворе замка Перт.

И сейчас, видя его страдания, он вдруг ощутил угрызения совести по отношению к этому мальчику, с которым он вел себя как грязный повеса, а не как джентльмен, каковым он себя когда-то считал.

Под действием этих чувств он заговорил.

– Кеннет, – произнес он, и его голос прозвучал так неожиданно мягко и тепло, что юноша в удивлении поднял голову. – Ты, наверное, слышал, что люди, стоящие перед порогом Вечности, обычно стараются искупить свою вину за те грехи, которые они совершали при жизни.

Кеннет вздрогнул при упоминании приближающегося конца. Криспин замолчал на мгновение, выжидая, какое впечатление произведут его слова, и затем продолжал:

– Нет, я не собираюсь каяться в своих грехах, Кеннет. Я прожил свою жизнь и умру таким же, каким и был. Неужели ты думаешь, что несколько часов молитвы могут воздать за годы прожитой бесцельной жизни? Это философия трусов, которым при жизни не хватало смелости жить по законам совести, а перед смертью не хватает мужества ответить за свои деяния. Нет, я не буду предавать самого себя. Все в руках Господа. В своей жизни я причинил зло многим людям. Их нет сейчас рядом, а если бы даже и были, поздно что-либо менять. Но ты, по крайней мере, – сейчас рядом со мной, и то маленькое прощение, которое я могу заслужить своими извинениями, будет мне утешением.

Когда я впервые заметил тебя в Перте, я хотел, чтобы мы стали друзьями, – желание, которое последние двадцать лет я не испытывал ни к одному человеку. Мне это не удалось. Иначе и быть не могло. Голубь не должен вить гнездо со стервятником.

– Сэр Криспин! – воскликнул глубоко тронутый Кеннет. – Прошу вас, не корите себя больше. Я прощаю вам все зло, которое вы причинили мне, прощаю так же легко, как сам буду прощен. Разве не так писано в Библии? – Он протянул Криспину свою руку.

– Я должен сказать еще несколько слов, Кеннет, – отвечал тот, не подавая в ответ своей руки. – Сейчас я испытываю к тебе то же чувство, что и тогда, в Перте. Я не знаю, откуда оно взялось. Возможно, я вижу в тебе того честного и благородного юношу, каким сам был когда-то. Но оставим это. Солнце встает за лесом, и больше мы никогда не увидим его. Для меня это не имеет значения. Я устал. Надежда мертва, а по сравнению с этим физическая смерть – ничто. Но последние часы, которые нам осталось провести вместе, я постараюсь использовать для того, чтобы изменить твое мнение обо мне. Я хочу, чтобы ты понял, что если я бывал жесток, то таким меня сделала жизнь. И когда завтра нас поведут на казнь, ты, по крайней мере, будешь считать меня человеком, в чьей компании не стыдно умереть.

Снова юноша поежился.

– Хочешь я расскажу тебе свою историю, Кеннет? У меня странное желание освежить свою жизнь в памяти, и если я буду делать это вслух, воспоминания могут принять более видимые очертания. К тому же мой рассказ поможет нам скоротать остаток времени до рассвета, и когда я закончу, ты сможешь судить обо мне, Кеннет. Ты готов выслушать меня?

Эти новые нотки в тоне Геллиарда на время вывели юношу из оцепенелого состояния, в которое его вверг страх перед завтрашним днем, и он с радостью откликнулся на предложение Криспина выслушать историю его жизни.

И «Рыцарь Таверны» начал свой рассказ.

## Глава 7. Рассказ «Рыцаря Таверны»

Сэр Криспин отошел от окна, где находился все это время, и растянулся во весь рост на жесткой скамье. Единственный стул в этой небольшой комнате занимал Кеннет. Геллиард с облегчением вздохнул.

– Святой Георгий, я и не подозревал, что так устал, – пробормотал он.

После этого он на некоторое время погрузился в молчание, собираясь с мыслями. Затем он начал говорить ровным бесцветным голосом:

– Очень давно – двадцать лет назад – я был юношей, для которого весь мир казался цветущим садом. Я имел массу иллюзий. Это были мечты юности, они были сама юность, ибо когда наши мечты умирают – мы уже не юноши, сколько бы лет нам не насчитывалось. Береги свои мечты, Кеннет, храни их как сокровище, ревниво оберегай так долго, как…

– Позволю себе заметить, сэр, – ответил молодой человек с горькой иронией, – что мои теперешние мечты и иллюзии останутся со мной навсегда. Вы забыли, сэр Криспин.

– Черт, я действительно забыл. На короткий миг я перенесся на двадцать лет назад, и завтрашний день показался мне таким далеким.

Он тихо рассмеялся, затем продолжил:

– Я был единственным сыном в семье благородного и честного джентльмена, наследником древнего рода и обширных владений, одних из самых больших в Англии.

Не верь тем, кто говорит, что по рассвету можно предугадать день. Рассвет моей жизни был прекрасен, ни один день не был прожит зря, и ни одна ночь не была такой темной, как эта. Но довольно об этом!

На севере наши земли смыкались с землями другой семьи, с которой наш род находился в кровавой вражде более ста лет. Они были пуританами, закореневшими в своем тупом и упрямом эгоизме. Они избегали нас потому, что мы наслаждались жизнью, которую нам подарил господь Бог, и это порождало в них ненависть. Когда мне исполнилось столько же лет, сколько сейчас тебе, Кеннет, в их помещичьем доме – у нас был замок, а у них дом – проживали два бездельника, которые мало заботились о поддержании репутации своей фамилии. Они жили вместе с матерью, женщиной слишком слабой, чтобы удержать их от дурных поступков и соблазнов, и кроме того, ее образ жизни также был не вполне пуританским. Они отвергли строгие черные одежды, которые их предки носили веками, и облачились в одежды кавалеров. Они отпустили волосы, украсили перьями свои шлемы, а уши бриллиантами, они много пили и якшались с подозрительными личностями, открыто богохульствовали и презирали молитвы. Меня они избегали по старому обычаю, а когда мы все же встречались, наши приветствия были сдержанными, как у людей, готовых сразиться на мечах. Я презирал их за разгульный образ жизни, как мой отец презирал их отца за слепой фанатизм, и они, догадываясь об этом, питали ко мне еще большую неприязнь, чем их предки к моим. Другой причиной их ненависти являлось то, что вся округа считала нас – так было всегда – первыми людьми в графстве. Это наносило тяжелый удар по их самолюбию, и они не замедлили отомстить нам.

У них была кузина, прелестное чистое создание – полная противоположность своим распутным родственникам. Мы встретились в лугах – я и она. Была весна – кажется, это было вчера, – и каждый из нас позабыл об обычаях рода, имя которого он носил. После этой случайной встречи мы стали встречаться все чаще и чаще. Она наполняла мою жизнь радостью и любовью. Мы были молоды, и жизнь была прекрасна. Мы любили. А разве могло быть иначе? Что для нас значили древние традиции, что для нас значила вековая вражда между нашими семьями? Для нас это не имело ровно никакого значения.

И я бросился в ноги к отцу. Вначале он проклял меня как неродного сына, в котором течет чужая кровь. Но позже, когда я возобновил просьбы с юношеским пылом влюбленной молодости, он уступил. Возможно, он вспомнил свои молодые годы. Он благословил меня на этот брак. Нет, более того. Врервые за историю четырех поколений вражды глава нашего рода переступил порог вражеского дома – он отправился туда от моего имени просить руки их кузины.

Настал их долгожданный час. К ним, униженным веками нашим превосходством, явился глава нашего рода. Они, которые всегда были вынуждены молчать, когда говорили мы, теперь могли, наконец, сказать нам «нет». И они сказали это. Что им ответил мой отец, мне так и не суждено было узнать, но когда он вернулся в замок, его лицо было белее снега. Он словно стал калекой, потерявшим руку. Гневными словами он сообщил мне о том оскорблении, которое было нанесено ему, и затем молча указал на клинок толедской стали, который он привез мне из Испании два года назад, и вышел из комнаты. Но я понял, что он имел в виду. Я обнажил клинок и сквозь слезы стыда и гнева прочел надпись на испанском языке, выгравированную на лезвии. Это был гордый девиз храброго испанского народа: «Без нужды не вынимай, без славы не вставляй». Нужда была очевидна, а славу я поклялся добыть, и с этим в сердце я отправился платить за оскорбление. Сэр Криспин замолчал и, тяжело вздохнув, сказал с горькой усмешкой:

– Я потерял этот меч много лет назад. Я и меч были близкими друзьями, и моим новым товарищем стал простой клинок, на котором не было надписи, чтобы ранить человеческую совесть. – Он снова рассмеялся и погрузился в задумчивость, из которой его вывел голос Кеннета:

– Ваш рассказ, сэр.

– Он заинтересовал тебя, да? Ну хорошо. Пылая гневом, я направился в их дом и в резких выражениях потребовал удовлетворения за нанесенное моему роду оскорбление. Это была глупая выходка. Они оградили свои трусливые жизни завесой насмешек и оскорблений. Они заявили, что не будут драться с мальчиком, и посоветовали мне отрастить бороду, и тогда, возможно, они прислушаются к моим словам.

И я удалился, сгорая от стыда и бессильной ярости. Отец заставил меня поклясться сохранить память об этом дне до тех пор, пока мои зрелые годы вынудят их скрестить со мной мечи, и я с радостью дал такую клятву. Он также заставил меня поклясться навсегда выбросить из головы мысль о браке с их кузиной, и я, хотя и не дал ответа в тот момент, в душе поклялся подчиниться отцу. Но я был молод – мне едва стукнуло двадцать. Через неделю разлуки с моей любимой я заболел от отчаяния. Наконец однажды вечером я пришел к ней и в порыве страсти и отчаяния бросился к ее ногам, умоляя ее дать мне обет ожидания, и бедная девушка поклялась мне в этом. Ты сам влюблен, Кеннет, и ты можешь понять то нетерпение, которое охватило меня. Разве я мог ждать? И я предложил ей следующее.

В пятнадцати милях от замка находилась небольшая ферма, которая досталась мне в наследство от сестры матери. Туда я и предложил бежать ей. Я обещал найти священника, который нас обвенчает, и некоторое время мы бы жили там в уединении, мире и любви. Через три дня мы бежали.

Мы обручились в деревне, которая была вассалом нашего замка, и незаметно пробрались в наше маленькое гнездышко. Здесь, в полном одиночестве – у нас было только двое слуг: мужчина и женщина, которым я мог безгранично доверять, – мы прожили три месяца, коротких, как все счастливые дни. Ее кузены ничего не знали об этой ферме, и хотя они рыскали в поисках по всей округе, ничего не достигли. Мой отец знал, где мы находимся, но, считая, что того, что сделано, уже не возвратишь, не вмешивался в течение событий. На следующую весну у нас родился ребенок, и наш скромный домик стал настоящим раем.

Немногим спустя месяц после рождения малыша нас постиг тяжелый удар. Мой отец послал мне записку, что он болен, и я отправился навестить его. Я отсутствовал два дня. На второй день мой слуга отправился по делам в ближайший город, откуда должен был вернуться на следующее утро. После я часто корил себя за то, что не принял надлежащих мер предосторожности.

Я вернулся раньше, чем предполагал, но я опоздал. У ворот я увидел двух взнузданных лошадей и с тяжелым предчувствием в сердце бросился к открытой двери. Внутри дома на полу я увидел мою любимую всю в крови с огромной раной в груди. Мгновение я стоял недвижим, парализованный ужасом, затем движение за моей спиной привело меня в чувство, и моему взору представились ее убийцы, один – с обнаженным мечом в руке.

Мне кажется, что именно в эту минуту, Кеннет, все во мне перевернулось. До этого я был добрым, даже слабым. Больше я никогда таким не был. Мне кажется, именно в эту минуту я стал тем грубым и жестоким солдатом, которым ты меня знал. При виде ее кузенов кровь закипела в моих жилах, нервы стянулись в узел и зубы тесно сомкнулись. Я схватил свое охотничье ружье, которое стояло в углу, взял его за ствол, как дубинку, и двинулся на них со слепой яростью зверя, защищающего свое потомство. Я взмахнул ружьем над головой и, клянусь небом, Кеннет, я послал бы их в ад прежде, чем они успели бы поднять руки или вымолвить слово, но в этот момент моя нога поскользнулась в луже крови, и я упал рядом с моей любимой. Охотничье ружье вылетело у меня из рук и ударилось о стену. Я плохо соображал, что происходит, но, лежа рядом с ней, я вдруг почувствовал, что не хочу больше подниматься, что я и так прожил слишком долго. Я понимал, что при виде моего падения эти трусы не упустят случая разделаться со мной, пока я не встал. Я желал этого всей душой и даже не сделал ни малейшей попытки подняться или защитить себя, а наоборот, обнял мою любимую и прижался к ее холодной щеке своей щекой. Пока я лежал, они не заставили себя ждать. Меч пронзил меня насквозь, войдя в спину и выйдя из груди. Комнату заволокло дымкой, стены начали расплываться, в ушах у меня раздался рев океана и затем крик ребенка. Услышав его, я сделал попытку подняться. Как будто издалека до меня донесся голос одного из убийц:

– Быстрее перережь ему глотку! И затем я, очевидно, потерял сознание. Кеннета пробрала дрожь.

– Господи, какой ужас!

– Когда я очнулся, – продолжал Криспин, как будто не слыша восклицания Кеннета, – дом пылал, подожженный этими негодяями, чтобы скрыть следы преступления. Я не помню, что было дальше. Я пытался восстановить картину событий с того момента, как ко мне вернулось сознание, но тщетно. Каким чудом мне удалось вырваться из горящего дома, я не знаю, но под утро мой слуга обнаружил меня лежащим в саду при смерти в десяти шагах от пепелища.

Господь оставил мне жизнь, но только через год я приобрел прежнюю силу и ловкость, и тогда я был уже совсем другим, не похожим на того веселого, Живого юношу, радостно возвращающегося домой год назад. Мои волосы посеребрила седина, хотя мне был всего двадцать один год, а лицо было постаревшим и изможденным, как у человека вдвое старше меня. Жизнью я был обязан своему слуге, хотя я до сих пор не знаю, должен ли я быть благодарен ему за это.

Как только силы вернулись ко мне, я скрытно отправился к своему дому, надеясь, что все по-прежнему считают меня мертвым. Мой отец сильно постарел за этот год, но он был добр и нежен ко мне. От него я узнал, что наши враги отправились во Францию. Подозрения падали на них, и они решили, что будет лучше на некоторое время исчезнуть из Англии. Он узнал, что они в Париже, и я решил отправиться вслед за ними. Тщетно мой отец пытался отговорить меня, напрасно он убеждал рассказать эту историю королю в Уайтхолле и ждать справедливого решения. Это был хороший совет, и если бы я последовал ему, все бы вышло иначе, но я горел желанием отомстить собственными руками, и с этим намерением отбыл во Францию. На вторую ночь после моего приезда в Париж я случайно ввязался в уличную потасовку и по роковой ошибке убил человека – первого из многих других, которых я послал туда, куда завтра предстоит отправиться и мне самому. Этот случай должен был стоить мне жизни, но каким-то чудом я избежал смертного приговора и был сослан на галеры на Средиземноморье.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru