# Жорж

Александр Дюма

## Глава I. ИЛЬ-ДЕ-ФРАНС

Не случалось ли вам, в один из грустных и холодных зимних вечеров, когда, наедине со своими мыслями, вы слушаете, как ветер свистит в коридорах и дождь хлещет по стеклам окон, не случалось ли вам, когда вы сидите у камина и смотрите на потрескивающие в нем угли, не случалось ли вам почувствовать отвращение к нашему мрачному климату, к нашему сырому и грязному Парижу и умчаться в мечтах в какой-то волшебный оазис, зеленый и свежий, где вы можете в любое время года, на берегу живительного источника, у подножия пальмы, в тени ямбозы, задремать, постепенно погружаясь в блаженство и негу?

Ну, так вот! Этот рай, о котором вы мечтаете, существует, этот Эдем, куда вы стремитесь, вас ждет, этот ручей, убаюкивающий вашу дневную дремоту, устремляется водопадом и рассыпается водяной пылью; пальма, охраняющая ваш сон, колышет на ветерке свои длинные листья, словно султан на шлеме великана. Ветви ямбозы, покрытые плодами, отливающими цветами радуги, манят вас в свою благоухающую тень. Следуйте за мной.

Поплывем в Брест, этот воинственный брат торгового Марселя – вооруженный часовой, сторожащий океан, и там, среди сотен кораблей, охраняющих его порт, выберите один из бригов с узким корпусом, с легкими парусами и удлиненными мачтами, какими наделил своих смелых пиратов соперник Вальтера Скотта, автор поэтических романов о море.

Сейчас как раз сентябрь – месяц, благоприятствующий долгим путешествиям. Взойдем на борт корабля, которому мы доверили нашу общую судьбу, оставим за собой лето и пойдем на встречу с весной. Прощай, Брест, привет тебе, Нант, привет, Байонна, прощай, Франция.

Видите ли вы направо от нас этот гигант высотой в десять тысяч футов, гранитная голова которого теряется в облаках, словно подвешенная к ним? Сквозь прозрачную воду можно различить его каменные корни, вонзающиеся в бездну. Это пик Тенериф, древняя Нивария, место встречи океанских орлов: вы видите, как они летают вокруг своих гнезд; отсюда они кажутся не крупнее лесных голубок. Но проплывем мимо, не это цель нашего путешествия, ведь здесь только цветник Испании, а я обещал вам сад мира.

Видите ли вы слева эту голую скалу, лишенную растительности, беспрерывно обжигаемую тропическим солнцем: к этой скале шесть лет был прикован современный Прометей, это пьедестал, на котором Англия сама воздвигла статую своего позора, под стать костру Жанны д'Арк и эшафоту Марии Стюарт, это политическая Голгофа, у которой в течение восемнадцати лет благоговейно встречались все корабли; но мы направляемся не сюда. Проплывем мимо, нам здесь нечего делать; цареубийца Святая Елена лишилась останков погибшего на ней мученика.

***

Вот мы и у мыса Бурь. Вы видите эту гору, устремляющуюся вверх посреди туманов, это тот самый великий Адамастор, который предстал перед автором «Лузиады». Мы проплываем мимо крайней точки земли, этот мыс, обращенный к нам, выглядит словно нос корабля. В самом деле, посмотрите, как об него свирепо разбивается океан, но он бессилен, потому что корабль не боится бурь, потому что он направляется в порт вечности, а ведет его сам бог. Проплывем мимо; за зеленеющими горами мы увидели бы бесплодные земли и обожженные солнцем пустыни. Проплывем мимо; я обещал вам прохладные воды, нежную тень ветвей, беспрерывно зреющие фрукты и вечные цветы.

Привет Индийскому океану, куда нас несет западный ветер, привет тем местам, где происходит действие сказок «Тысячи и одной ночи», мы приближаемся к цели нашего путешествия. Вот печальный остров, Бурбон, подтачиваемый вечным вулканом; бросим взгляд на пылающий там огонь и улыбнемся царящим вокруг ароматам, потом, сделав еще несколько узлов, пройдем между островами Плоским и Пушечным клином, обогнем мыс Канониров; остановимся у флагманского судна. Бросим якорь, рейд здесь удобный, наш бриг, утомленный столь долгим переходом, требует отдыха.

Впрочем, мы достигли цели своего путешествия, потому что это и есть та счастливая земля, которую природа, кажется, скрыла на краю света, как ревнивая мать прячет девственную красоту своей дочери от оскверняющих ее взглядов, потому что эта земля – земля обетованная, жемчужина Индийского океана, это Иль-де-Франс.

А теперь, целомудренная дочь морей, родная сестра острова Бурбон, счастливая соперница Цейлона, позволь мне приподнять край твоей вуали и показать тебя моему другу иностранцу, сопровождающему меня брату-путешественнику, позволь мне развязать твой пояс, о прекрасная пленница, ведь мы два странника из Франции, а быть может, когда-нибудь Франция выкупит тебя, богатая дочь Индии, ценою какого-нибудь захудалого королевства Европы.

А вы, следившие за нами глазами и мыслью, позвольте теперь рассказать вам о чудесной стране, о ее всегда плодородных полях, где урожай собирают два раза в год, где весна и лето следуют друг за другом, беспрестанно чередуясь, и где фрукты приходят на смену цветам, а цветы – плодам. Позвольте мне рассказать вам о поэтическом острове, ноги которого погружены в море, а голова прячется в облаках; это словно Венера, его сестра, этот остров, рожденный морской пеной, поднимающийся из влажной колыбели к своему небесному Царству, украшенный то сверкающим днем, то звездной ночью, вечными нарядами, дарованными ему самим господом, которых Англия не смогла еще у него отнять.

Пойдемте же! Если воздушные путешествия пугают вас не больше, чем морские, ухватитесь, подобно новому Клеофасу, за край моего плаща, и я перенесу вас на перевернутый конус Питербоота, самой высокой горы на острове после пика Черной реки. Когда мы окажемся там, мы посмотрим во все стороны: направо, потом налево, вперед и назад, вниз и вверх.

Над нами вы видите небо, всегда чистое, усеянное звездами, как лазурная скатерть, где бог своей поступью поднимает золотую пыль, любая пылинка которой являет собой целый мир.

Перед нами – весь остров, он расстилается у наших ног, как географическая карта в сто сорок пять лье в окружности со своими шестьюдесятью речками, которые кажутся отсюда серебряными нитями, привязывающими море к берегам острова, и тринадцатью горами, украшенными лианами и пальмами. Среди всех речек обратите внимание на водопады Редюи и Ла Фонтан, которые из глубины лесов, где они зарождаются, устремляют свои потоки и со страшным шумом, подобным грохоту бури, несутся на встречу с морем, которое ждет их и, спокойное или бушующее, отвечает на их вечный вызов то презрением, то гневом: победители соревнуются, кто совершит на земле больше опустошений и создаст больше грохота. Потом, после этой картины обманутого тщеславия, полюбуйтесь Черной рекой, спокойно катящей живительные воды; она отдает свое славное имя всему, что ее окружает, доказывая тем самым победу мудрости над силой и спокойствия над гневом. Среди всех этих гор вы увидите еще мрачный Брабант – гигантский часовой, стоящий на северной оконечности острова, чтобы защищать его от внезапных нападений врага и от яростных волн океана. Посмотрите на Тройной Пик, у подножия которого протекают реки Тамарэн и Рампар, как будто индийская Исида захотела во всем оправдать свое имя. Наконец, посмотрите на Пус, самый величественный пик острова после Питербоота, на вершине которого мы с вами находимся. Пус как будто поднимает к небу палец, чтобы показать хозяину и его рабам, что над ними есть судия, который рассудит их дела по справедливости.

Перед нами Порт-Луи, бывший Порт-Наполеон, столица острова с многочисленными деревянными домами, с двумя ручьями, которые после каждой грозы превращаются в потоки, с островом Бочаров, защищающим подступы к городу с его пестрым населением; последнее, кажется, состоит из представителей всех народов мира, начиная с ленивого креола, который, если ему нужно перейти на другую сторону улицы, заставляет нести себя в паланкине, а говорить для него так утомительно, что он приучил своих рабов повиноваться жестам, и до негров, которых утром ведут на работу, погоняя кнутом, а вечером тот же кнут возвращает их домой. Между этими двумя крайними ступенями социальной лестницы вы видите ласкаров , одетых в зеленое и красное, – вы их отличите по тюрбанам исключительно тех же цветов и по бронзовым лицам, являющим смесь малайского и малабарского типов. Посмотрите на негра Иолофа, высокого и красивого уроженца Сенегалии, черного, как агат, с глазами, горящими, как рубины, с белыми, словно жемчуг, зубами. Маленький китаец с плоской грудью и широкими плечами, с голым черепом и висячими усами; никто не понимает, что он говорит, и все же все с ним общаются, потому что китаец продает любые товары, знает все ремесла и все профессии; потому что китаец – это еврей колоний.

Малайцы, медного цвета, маленькие, мстительные, хитрые, всегда забывают благодеяние и вечно помнят обиду, как цыгане; они продают такие вещи, о которых у них спрашивают только вполголоса. Мозамбикцы, кроткие, добрые и глупые, их уважают лишь за их физическую силу. Мальгаши, хитрые, изворотливые, с оливковым цветом лица, с широким носом и тонкими губами, отличаются от негров-сенегальцев красноватым оттенком кожи. Намакейцы, высокие, стройные, ловкие и гордые, с детства приученные к охоте на тигров и слонов, изумляются, что их перевезли на землю, где нет чудовищ, с которыми надо бороться. Наконец, среди всех этих народностей – английский офицер из островного гарнизона или служащий в порту; офицер в красном жилете с круглым вырезом, с кивером в форме фуражки и в белых штанах; английский офицер, который с высоты своего величия смотрит на креолов и мулатов, на хозяев и рабов, на колонистов и туземцев, говорит только о Лондоне, хвалит только Англию и уважает лишь самого себя.

За нами Большой порт, бывший Имперский порт, когда-то построенный голландцами, но покинутый ими, потому что ветер там всегда дует с моря к острову, и тот же бриг, который гонит корабли в этот порт, мешает им из него выйти. Поэтому порт развалился и превратился в поселок, где дома понемногу поднимаются из развалин, теперь это маленькая бухта, где шхуна ищет укрытия от абордажа пиратов, вокруг нее горы, покрытые лесами, где раб спасается от тирании хозяина. Потом.., переведя взгляд поближе, мы различим почти у нас под ногами, на внешней стороне гор, окружающих порт, Моку, благоухающую алоэ, гранатами, смородиной. Местность Мока – такая свежая, что она, кажется, вечером снимает сокровища своего убора, чтобы на заре вновь украситься ими; Мока, которая наряжается каждое утро так же, как другие наряжаются к празднику; Мока – сад острова, названный нами садом мира.

Займем Наше прежнее положение, повернемся лицом к Мадагаскару и посмотрим налево: у наших ног, по ту сторону опорного пункта, расстилаются равнины Уильямса, они начинаются за Мокой, самой прелестной частью острова, заканчиваются у равнины Сен-Пьер горой Кордегардии, по форме похожей на спину лошади; потом за горой и за большими лесами расположен район Саванн; здесь протекают реки, получившие нежные названия: речка Лимонных деревьев, Купальня негритянок, Аркадия, со своим портом, так хорошо защищенным крутыми берегами, что туда не может проникнуть никакой враг; вокруг него пастбища, соперничающие с равнинами Сен-Пьер, там такая девственная почва, какая встречается только в безлюдной Америке; наконец, в глубине лесов – большой пруд, где водятся такие гигантские мурены, что их уже нельзя назвать ужами, – это змеи; случалось, что они затаскивали к себе преследуемых охотниками оленей и пожирали их, а также беглых негров, рискнувших выкупаться в пруду.

Посмотрим направо. Вот район Крепости, над которым возвышается пик Открытия; над вершиной его парят мачты кораблей, которые отсюда кажутся тонкими и гибкими.., как ветви ивы. Вот мыс Несчастный, вот бухта Могил, вот церковь Памплемуссов. В этом районе находились по соседству друг с другом хижины мадам де ла Тур и Маргариты ; о мыс Несчастный разбился «Сен-Жеран» ; у бухты Могил нашли тело девушки, сжимавшей в руке чей-то портрет; в церкви Памплемуссов два месяца спустя рядом с этой девушкой похоронили юношу такого же возраста. Вы уже угадали имена этих двух возлюбленных, покоящихся в одной могиле, под одним камнем. Это Поль и Виржиния, два Алкиона тропиков; море, со стоном разбиваясь о прибрежные скалы, кажется, беспрестанно оплакивает их, как тигрица, вечно оплакивающая своих тигрят, которых сама же и растерзала в приступе ярости или ревности.

Теперь вы пройдете по острову от Декорн на юго-западе, или от Маэбура до Малого Малабара, проследуете вдоль берега или направитесь вглубь, спуститесь по течению рек или подниметесь в горы, и воспламенит ли равнину своими огненными лучами сверкающий диск солнца или посеребрит холмы лунный серп своим печальным светом, если у вас ноги устали, голова отяжелела, глаза закрываются, если, опьяненный благоуханием китайских роз, испанского жасмина, вы чувствуете, как ваши ощущения в истоме тают, вы сможете, о мой спутник, без страха погрузиться в сокровенное и глубокое блаженство индийского сна. Ложитесь же в густую траву, спите спокойно и проснитесь без страха, потому что легкий шум, который, приближаясь, колышет листву, устремленные на вас черные сверкающие глаза – это не шорох ямайской змеи, это не глаза бенгальского тигра, спите спокойно и просыпайтесь безмятежно. Никогда на острове эхо не повторяло резкого шипения змеи или ночного рева хищного зверя. Нет, это молодая негритянка раздвигает стебли бамбука, чтобы показать свою красивую головку и с любопытством посмотреть на вновь прибывшего европейца. Подайте ей знак, даже не изменив позы, она сорвет для вас сочный банан, душистый плод манго или стручок тамаринда, скажите ей хоть одно слово, и она ответит вам ласкающим голосом: «Позвольте мне сделать то, что вам будет приятно». Она обрадуется, если за ее услугу заплатят приветливым взглядом, тогда она предложит проводить вас в жилище своего хозяина. Следуйте за ней, куда бы она ни повела, и когда вы увидите красивый дом, окруженный цветами, к которому ведет обсаженная деревьями аллея, это будет значить, что вы пришли: это жилище плантатора, тирана или патриарха, доброго или злого; но, будь он тем или другим, это вас не касается и не имеет для вас значения. Входите смело, садитесь за семейный стол, скажите: «Я ваш гость», и тогда перед вами поставят самую красивую китайскую тарелку с прекрасной гроздью бананов и хрустальный в серебре бокал, наполненный лучшим пенистым пивом острова; вы будете охотиться, сколько захотите, с ружьем хозяина в его саваннах, вы будете ловить рыбу в речке его сетями, и каждый раз, когда вы придете к нему сами или пошлете своего друга, будет заколот жирный теленок, потому что появление гостя – это праздник, такое же счастье, как некогда было возвращение блудного сына.

Вот потому-то англичане, вечные завистники Франции, издавна устремили взгляд на ее любимую дочь, беспрестанно присматривались к ней, пытаясь то соблазнить ее золотом, то напугать угрозами, но на все эти предложения прекрасная креолка отвечала презрением, так что скоро стало очевидно, что влюбленным англичанам не удастся соблазнить ее, и они решили завладеть ею силой. Пришлось не спускать с нее глаз, охраняя ее, как испанскую монахиню. Некоторое время они пытались захватить ее, но это были недостаточно серьезные, а следовательно, безрезультатные попытки. Наконец, Англия, не в силах больше сдерживаться, бросилась на остров, очертя голову, и когда однажды утром на Иль-де-Франс узнали, что его брат, остров Бурбон, уже захвачен, его обитатели попросили своих защитников лучше охранять их, чем это делалось в прошлом, и те начали всерьез точить ножи и раскалять ядра, потому что врага ждали с минуты на минуту.

23 августа 1810 года по всему острову загремела грозная канонада, возвестившая о прибытии врага.

## Глава II. ЛЬВЫ И ЛЕОПАРДЫ

Было около пяти часов вечера в один из нечастых в нашей Европе чудесных летних дней. Половина обитателей Иль-де-Франс расположилась полукругом на холмах, возвышающихся над Большой гаванью, и, затаив дыхание, созерцала битву, разыгравшуюся внизу, как когда-то римляне с высоты ступеней Колизея смотрели на бой гладиаторов или на гибель мучеников. Только на этот раз ареной служила широкая бухта, окруженная подводными скалами, где сошлись противники.

Лишенные возможности маневрировать, они без помех терзали друг друга. И здесь не было весталок, которые, поднимая палец, требовали бы пощады побежденным; все хорошо понимали, что бой идет смертельный, до полного уничтожения.

Десять тысяч зрителей хранили тревожное молчание. Молчало и море, так часто бушующее в этих широтах, как будто старалось не заглушать рев грохочущих пушек.

А произошло вот что.

20-го утром капитан Дюперре, шедший от Мадагаскара на фрегате «Белл она» в сопровождении корветов «Минерва», «Виктория», «Цейлон» и «Уиндгэм», распознал Горы Ветров, что на Иль-де-Франс, и решил зайти в Большую гавань отремонтировать свои суда, сильно потрепанные после трех сражений, из которых он вышел победителем; это было тем более легко, что остров принадлежал французам, и трехцветный флаг, развевающийся на укреплениях острова Пасс и на трехмачтовом судне, стоявшем на якоре у его берега, внушал храброму моряку уверенность в том, что он будет встречен друзьями. Поэтому капитан Дюперре велел обогнуть остров Пасс, расположенный приблизительно в двух лье от Маэбура и, чтобы осуществить этот маневр, приказал корвету «Виктория» выйти вперед, «Минерве», «Цейлону» и «Беллоне» следовать за ним, а «Уиндгэму» замыкать шествие. Итак, флотилия пустилась в путь, причем корабли следовали друг за другом, потому что ширина пролива не позволяла даже двум судам идти рядом. Когда «Виктория» приблизилась на расстояние пушечного выстрела к трехмачтовому судну, стоявшему на якоре у форта, с этого корабля подали сигналы, означавшие, что в виду острова курсируют английские суда. Капитан Дюперре ответил, что он это отлично знает; флотилия, замеченная с корабля, состояла из «Волшебницы», «Сириуса» и «Ифигении», и командовал ими командор Ламбер. Поскольку с подветренной стороны острова находился еще капитан Гамлен с кораблями «Предприимчивый», «Ла-Манш» и «Астрея», сил у французов хватало, чтобы принять бой, если неприятель станет его навязывать. Несколько секунд спустя капитану Буве, шедшему вторым, показалось, что он замечает враждебные действия на корабле, только что подававшем сигналы. К тому же сколько он ни рассматривал этот корабль во всех его деталях проницательным взглядом, так редко обманывающим моряка, он не мог признать, что это судно принадлежит французскому флоту. Буве поделился своими наблюдениями с капитаном Дюперре; тот приказал ему подготовиться к бою. Что касается «Виктории», то ей невозможно было передать эти распоряжения, она ушла вперед слишком далеко, и всякий поданный ей сигнал мог быть замечен с форта или с подозрительного корабля.

Итак, «Виктория» продолжает доверчиво идти вперед, подгоняемая свежим юго-восточным бризом; весь ее экипаж высыпал на палубу. Два других корабля, идущих за «Викторией», с тревогой следят за движением на трехмачтовом судне и на форте; впрочем, это судно и «Виктория» пока не выражают враждебных намерений; два корабля, стоящих совсем близко друг к другу, обмениваются даже несколькими словами. «Виктория» продолжает путь, она уже прошла мимо форта, как вдруг по бокам судна, стоявшего на якоре, и на зубцах крепости появляется полоса дыма. Внезапно загремели сорок четыре пушки, пронзая французский корвет, разрывая его паруса, поражая его экипаж, ломая его малый марсель. В то же время трехцветный французский флаг исчезает с укреплений и с трехмачтового судна, уступив место английскому знамени. Нас одурачили, мы попали в ловушку.

Но, вместо того чтобы повернуть обратно, что было бы возможно, если бы он покинул корвет, капитан Дюперре подает сигнал «Уиндгэму», который уходит в море, и приказывает «Минерве» и «Цейлону» форсировать пролив. Сам он будет поддерживать их огнем, а «Уипдгэм» тем временем предупредит командование французского флота о положении, в котором находятся эти четыре корабля.

Суда продолжают двигаться вперед, не так уверенно, как «Виктория», но с зажженными фитилями; каждый матрос стоит на своем посту; на корабле царит глубокое молчание, обычно предшествующее великим событиям. Вскоре «Минерва» оказывается борт о борт с вражеским трехмачтовым судном, но на этот раз она предупреждает его: двадцать две пушки стреляют одновременно, защитные заслоны английского судна разлетаются на куски, слышатся приглушенные крики, потом судно отвечает всеми своими орудиями и возвращает «Минерве» вестников смерти, которых она только что получила; артиллерия флота тоже бьет по «Минерве», но при этом лишь убивает нескольких матросов и разрушает снасти.

Подходит «Цейлон», красивый двадцатидвухпушечный бриг, за несколько дней перед тем захваченный у англичан, который, так же как «Виктория» и «Минерва», должен теперь сражаться за Францию, свою новую повелительницу.

Он движется, легкий и грациозный, как морская птица, едва касаясь волн. Когда он приближается к форту и трехмачтовому судну, то судно и «Цейлон» сразу воспламеняются, поднимается оглушительный грохот оттого, что все стреляют одновременно, и дым их смешивается, так близки они друг к другу.

Остается капитан Дюперре, командующий «Беллоной».

Уже тогда это был один из самых храбрых и искусных офицеров нашего флота. Он подходит в свою очередь, держась ближе к острову Пасс, чем остальные корабли; потом стоящие борт о борт суда воспламеняются, обмениваясь смертью в упор, на расстоянии пистолетного выстрела. Корабли проходят через пролив, четыре судна оказались в гавани: они встречаются подле реки Эгретт и встают на якорь между островами Обезьян и мысом Колонии.

Капитан Дюперре тотчас же связывается с городом и " узнает, что остров Бурбон взят, но что, несмотря на попытки захватить Иль-де-Франс, неприятель смог овладеть только островом Пасс. Тотчас к храброму генералу Декаэну, губернатору острова, направляют курьера, чтобы сообщить ему о том, что в Большую гавань прибыли четыре французских корабля: «Виктория», «Минерва», «Цейлон» и «Беллона».

Генерал Декаэн получает эти сведения 21-го, в полдень, и передает их капитану Гамлену, который тут же дает находящимся под его командованием судам приказ сниматься с якоря, сухопутным путем посылает капитану Дюперре подкрепление и предупреждает его, что сделает все возможное, чтобы прийти ему на помощь, так как, по-видимому, Дюперре угрожают превосходящие его силы.

В самом деле, 21-го в 4 часа утра, пытаясь стать на якорь в устье Черной реки, «Уиндгэм» был захвачен английским фрегатом «Сириус». Командовавший этим фрегатом капитан Пим узнает, что четыре французских судна под командованием капитана Дюперре вошли в Большую гавань, где их задерживает ветер; он тотчас приказывает выходить капитанам «Волшебницы» и «Ифигении», и все три фрегата пускаются в путь. «Сириус» возвращается в Большую гавань с попутным ветром, а два других фрегата, гонимые им, направляются туда же.

Капитан Гамлен наблюдает эти маневры, сопоставив их с переданными ему новыми сведениями, он предполагает, что капитан Дюперре будет атакован. Поэтому он сам спешит сняться с якоря, но, как ни старается, к выходу он готов лишь 22-го утром. Три английских фрегата опережают его на три часа, и ветер, который дует с юго-востока, усиливаясь с минуты на минуту, еще усугубляет препятствия, испытываемые капитаном на пути к Большой гавани.

21-го вечером генерал Декаэн садится на коня и в 5 часов утра прибывает в Маэбур вместе с главными плантаторами и неграми, на которых они могут положиться. Господа и рабы вооружены ружьями; если англичане предпримут десант, каждый островитянин сможет сделать пятьдесят выстрелов. Генерал Декаэн встречается с капитаном Дюперре.

В полдень английский фрегат «Сириус», шедший под ветром, а следовательно, испытывавший меньше трудностей, чем два других фрегата, появляется у входа в пролив, приближается к трехмачтовому судну, стоящему на якоре у форта, фрегату «Нереида» под командованием капитана Виллоугби. Эти корабли, словно собираясь атаковать французскую флотилию, движутся на нас, следуя тем же курсом, которым идем мы, слишком приблизившись к берегу. «Сириус» сел на мель; его экипаж потратил целый день, чтобы сняться с нее. Ночью прибыло подкрепление – матросы, посланные капитаном Гамленом; их размещают на четырех французских кораблях, где оказались тысяча семьсот матросов и сто сорок две пушки. В два часа пополудни фрегаты «Волшебница» и «Ифигения» появляются у входа в пролив; подходят к «Сириусу» и «Нереиде», и все четыре корабля идут против нас. Два из них сели на мель, два – стали на якорь, имея тысячу семьсот матросов и двести пушек.

Наступает торжественный и напряженный момент, когда десять тысяч зрителей, расположившихся на холмах, увидели, как четыре вражеских фрегата приближаются без парусов, только благодаря слабому напору ветра, дующего в сторону снастей; их численное превосходство позволяет им чувствовать себя уверенно, и они выстроились на расстоянии пушечного выстрела от французской флотилии. Они, так же как и мы, встретили немало препятствий на своем пути, но, как и мы, заранее решили сражаться.

Началась борьба не на жизнь, а на смерть: схватились львы и леопарды и принялись терзать друг друга своими медными зубами и ревущими залпами.

Наши моряки, менее терпеливые, чем французские гвардейцы при Фонтенуа , первые подают сигнал к битве. По бокам на бортах четырех кораблей, на носу которых развевались трехцветные флаги, появляется полоса дыма, в то же время раздается рев семидесяти пушек, и ураган огня обрушивается на английскую флотилию.

Англичане отвечают почти тотчас, и тогда начинается одна из тех смертельных схваток, которых со времен Абукира и Трафальгара еще не засвидетельствовала морская летопись. Вначале можно было подумать, что преимущество на стороне врага, так как первые залпы англичан вывели из строя часть орудий «Минервы» и «Цейлона», и огонь двух кораблей оказался в значительной части замаскированным.

Но под командованием своего капитана «Беллона» берет на себя все, отвечая стрельбой четырем английским судам; словно действующий вулкан, в течение двух часов она беспрерывно извергает огонь, пока «Цейлон» и «Минерва» устраняют возникшие повреждения. Эти корабли, стремясь наверстать упущенное время, в свою очередь, принимаются преследовать врага. Им нужно было спасти «Беллону», вернуть ее в свою флотилию и тем самым восстановить единство отряда кораблей.

Тогда же капитан Дюперре замечает, что «Нереида», уже поврежденная тремя залпами, которые французская флотилия послала ей, когда она форсировала пролив, ослабила стрельбу. Тотчас был отдан приказ усилить обстрел и не давать ей ни малейшей передышки. В течение целого часа на «Нереиду» посылались ядра и пули в надежде, что она спустит флаг, но, поскольку флаг оставался на месте, обстрел продолжался, круша ее мачты, сметая все с палубы, пробивая подводную часть, пока, испустив предсмертный вздох, не замолчала ее последняя пушка. Теперь «Нереида», оголенная, как понтон, оставалась в неподвижном безмолвии смерти.

В то время, когда капитан Дюперре отдает приказание своему помощнику Руссену, осколок картечи попадает ему в голову и опрокидывает его на батарею; поняв, что опасно, быть может, смертельно ранен, он зовет капитана Буве, передает ему командование «Беллоной», приказывает взорвать четыре корабля, но не сдаваться; отдав такой приказ, пожимает Буве руку и теряет сознание. Никто не заметил этого момента; Дюперре не покидает «Беллону», его заменяет Буве.

К десяти часам стемнело настолько, что приходилось стрелять наугад, но наблюдавшие с берега люди понимали, что это всего лишь передышка, и оставались на своих местах. В самом деле, в час ночи появилась луна, и при ее бледном свете битва возобновилась. Во время передышки «Нереида» получает дополнительное вооружение; заменяются пять или шесть разбитых пушек. Фрегат, который считали мертвым, был всего лишь в агонии, он приходит в себя, подает признаки жизни и даже снова атакует нас.

Тогда Буве посылает лейтенанта Руссена на борт «Виктории», капитан которой ранен. Руссен получает приказ снять «Викторию» с якоря, подойти к «Нереиде» и разбить ее в упор всей своей артиллерией; прекратить пальбу только тогда, когда фрегат будет уничтожен.

Руссен точно выполняет приказ: «Виктория» разворачивает кливер и грот-марсель и без единого выстрела бросает якорь в двадцати шагах от кормы «Нереиды»; отсюда он и открывает огонь, на который «Нереида» отвечает, на каждый залп. На заре фрегат умолкает. На этот раз он окончательно разбит, но английский флаг все еще развевается на его гафеле.

Вдруг на «Нереиде» раздаются крики: «Да здравствует император!», семнадцать французов, взятых в плен фрегатом на острове Пасс и запертых в трюме, ломают дверь своей тюрьмы и выходят через люки с трехцветным знаменем в руках. Знамя Великобритании свергнуто, на его месте развевается трехцветное. Лейтенант Руссен дает приказ идти на абордаж, но в тот момент, когда наши матросы начинают цепляться за борт фрегата, враг направляет огонь на «Нереиду», которая ему уже неподвластна. Бесполезно продолжать борьбу, «Нереида» теперь всего лишь понтон: французы его захватят, как только будут уничтожены другие корабли.

«Виктория» оставляет фрегат плавать, подобно мертвому киту; она забирает на борт семнадцать пленников, занимает свое место в ряду сражающихся и залпом батареи возвещает англичанам, что она вновь на своем посту.

Французским кораблям отдается приказ направить огонь на «Волшебницу»; капитан Буве намеревается разбить вражеские фрегаты один за другим; к трем часам пополудни «Волшебница» становится целью для всех пушек, в пять часов она лишь слабо отвечает на наш огонь, словно готова пойти ко дну; в шесть часов с земли замечают, что ее экипаж готовится покинуть судно; сначала крики, затем сигналы предупреждают об этом французскую флотилию, сила огня удваивается, два вражеских фрегата посылают «Нереиде» шлюпки, с нее бросают пушки в море и спускают на воду лодки; оставшиеся невредимыми и легкораненые матросы садятся в шлюпки, но пока они добираются до «Сириуса», две из них тонут от ядер, и море покрывается матросами, плывущими к двум соседним фрегатам.

Вскоре из бортовых люков «Волшебницы» появляется легкий дымок; с минуты на минуту он становится все гуще, и вот через люки можно разглядеть выползающих оттуда людей; они тащатся, поднимают искалеченные руки, зовут на помощь, потому что дым уже сменился пламенем, изо всех отверстий судна вырываются огненные языки, они выходят наружу, ползут по снастям, поднимаются на мачты, окружают реи, и среди этого пламени слышатся душераздирающие крики, потом вдруг корабль раскалывается, как разверзается кратер вулкана. Раздается сильный взрыв. «Волшебница» разлетается на куски. Некоторое время все следят за тем, как ее горящие обломки взлетают вверх, падают и, шипя, угасают в воде. От прекрасного фрегата «Волшебницы», которая еще накануне считала себя царицей океана, не остается ничего – ни обломков, ни раненых, ни убитых.

Одно лишь обширное пустое место между «Нереидой» и «Ифигенией». Потом, устав от борьбы, с ужасом глядя на это зрелище, англичане и французы умолкают; остаток ночи посвящается отдыху.

На рассвете бой возобновляется. Теперь французская флотилия избирает своей жертвой «Сириус». Огонь четырех кораблей – «Виктории», «Минервы», «Беллоны» и «Цейлона» – уничтожает «Сириус». На него направляются все ядра и картечь. Два часа спустя у него уже не остается ни одной мачты, его борт снесен, вода проникла в его киль через многие пробоины: если бы он не сидел на мели, то пошел бы ко дну. Наконец, команда покидает его, капитан сходит последним. Как и на «Волшебнице», возникает пожар, огонь на борту достигает пороха, и в одиннадцать часов утра раздается страшный взрыв – «Сириус» исчезает навсегда!

Тогда на «Ифигении», сражавшейся не снимаясь с якоря, понимают, что дальнейшая борьба невозможна. Она одна остается против четырех судов, потому что, как мы уже сказали, «Нереида» представляет собой безжизненную массу;

«Ифигения» разворачивает паруса и, пользуясь тем, что она цела и почти невредима, так как не подвергалась обстрелу, удаляется, чтобы укрыться под защитой форта.

Капитан Буве тут же приказывает «Минерве» и «Беллоне» произвести ремонт и сняться с мели. Дюперре, лежа на окровавленной койке, узнает все, что произошло. Он приказал, чтобы ни один из англичан не смог спастись и сообщить Англии о поражении. Нам нужно отомстить за Трафальгар и Абукир! В погоню! В погоню за «Ифигенией»!

И оба доблестных фрегата, изувеченные, поднимаются, выпрямляются, разворачивают паруса и плывут, приказав «Виктории» захватить «Нереиду». Что до «Цейлона», то он до такой степени искалечен, что не может сдвинуться с места, пока матросы не законопатят его многочисленные раны.

И тогда раздаются громкие торжествующие крики: все население острова, до тех пор хранившее молчание, вновь обретает дыхание и голос, чтобы поддержать «Минерву» и «Беллону», преследующих английский фрегат. И «Ифигения», менее поврежденная, чем два ее неприятеля, заметно опережает их. «Ифигения», миновав остров Эгретт, подходит к форту Пасс, «Ифигения» вот-вот выйдет в открытое море и будет спасена. Ядра, которыми ее преследуют «Минерва» и «Беллона», уже не достигают ее и тонут за кормой, как вдруг при входе в пролив появляются три корабля с трехцветным флагом; это капитан Гамлен прибыл из Порт-Луи в сопровождении «Предприимчивого», «Ла-Манша» и «Астреи». «Ифигения» и крепость Пасс оказываются между двух огней; они должны сдаться на милость победителя; не ускользнет ни один англичанин.

В это время «Виктория» во второй раз приближается к «Нереиде». Боясь какой-либо неожиданности, «Виктория» подходит к ней осторожно. Но молчание, царящее на корабле, это, несомненно, признак смерти. Палуба покрыта трупами, лейтенант, первым взошедший на судно, по щиколотку погружается в кровавое месиво.

Один из раненых приподнимается и рассказывает, что шесть раз отдавался приказ спустить флаг и шесть раз французские залпы сбивали матросов, пытавшихся выполнить его. Капитан уходит в свою каюту, и больше его никто не видел. Лейтенант Руссен направляется в каюту и находит капитана Вилоугби за столом, на котором стоят кувшин с грогом и три стакана. У капитана оторваны бедро и рука.

Перед ним лежит его первый помощник Томсон, убитый – картечью, прошившей ему грудь; у ног капитана – его племянник, Уильям Маррей, раненный картечью.

Затем капитан Вилоугби единственной рукой отдает лейтенанту Руссену шпагу; лейтенант, приветствуя умирающего англичанина, говорит:

– Капитан, когда шпагой дерутся столь доблестно, как вы, она принадлежит только богу!

И приказывает сделать все возможное, чтобы оказать капитану Вилоугби помощь. Но тщетны усилия: мужественный защитник «Нереиды» скончался на следующий день.

Племянник оказывается счастливее дяди. Рана Уильяма Маррея, хоть и глубокая, и опасная, не смертельна. Вот почему он еще будет играть роль в нашем повествовании.

## Глава III. ТРОЕ ДЕТЕЙ

Само собой разумеется, что англичане, потеряв четыре корабля, все же не отказались от намерения завоевать Иль-де-Франс. Напротив, теперь им предстояло одержать новую победу и отомстить за былое поражение. Не прошло и трех месяцев после событий, о которых мы только что рассказали читателю, как в самом Порт-Луи, то есть в точке, диаметрально противоположной той, где происходило описанное сражение, разгорелась новая битва, не менее ожесточенная, чем первая, но приведшая к совсем иным результатам.

На этот раз речь шла не о четырех кораблях и не о тысяче восьмистах матросах. Двенадцать фрегатов, восемь корветов и пятьдесят транспортных судов высадили на остров двадцать или двадцать пять тысяч солдат, и эта оккупационная армия двигалась на Порт-Луи, который назывался тогда Порт-Наполеон. Трудно изобразить зрелище, какое являла собой столица острова, в то время как ее атаковали столь мощные военные силы. Со всех частей острова стекались массы народа, на улицах царило необычайное волнение. Поскольку никто не был осведомлен о действительной опасности, каждый создавал себе воображаемую, и больше всего верили самым преувеличенным, самым неслыханным россказням. Время от времени вдруг появлялся кто-то из адъютантов главнокомандующего, он отдавал очередной приказ и обращался к толпе, стараясь вызвать в ней ненависть к англичанам и возбудить патриотизм. Когда он говорил, со всех сторон взлетали шляпы, надетые на конец штыка, раздавались крики «Да здравствует император!», люди клялись друг другу победить или умереть; трепет энтузиазма охватил толпу, которая перешла от пассивного ропота к ожесточенным действиям и бурлила теперь, требуя приказа выступить навстречу врагу.

Больше всего народа собралось на площади Армии, то есть в центре города. Можно было видеть то направлявшиеся туда фургоны с несущейся галопом парой маленьких лошадок из Тимора или Пегю, то пушку, которую катили артиллеристы-добровольцы, юноши пятнадцати – восемнадцати лет, с лицами, опаленными порохом и потому от этого казавшимися бородатыми. Сюда стягивались национальные гвардейцы в военной форме, добровольцы в причудливой одежде, приделавшие штыки к охотничьим ружьям, негры, наряженные в остатки военных мундиров, вооруженные карабинами, саблями и копьями; все это смешивалось, сталкивалось, валило друг друга с ног, создавало невообразимый шум, поднимавшийся над городом подобно гулу огромного роя пчел над гигантским ульем Однако ж, прибыв на площадь, эти люди, бегущие поодиночке или группами, принимали более упорядоченный и спокойный вид. Дело в том, что на площади была выстроена в ожидании приказа о выступлении половина гарнизона острова, состоявшего из пехотных полков, в общем насчитывавших тысячу пятьсот или тысячу восемьсот солдат; они держались гордо и в то же время беззаботно, как бы воплощая молчаливое осуждение беспорядка, создаваемого теми, кто был хуже осведомлен о событиях и все же обладал мужеством и искренним желанием принять в них участие. Пока негры толпились на краю площади, полк островитян-добровольцев, как бы повинуясь военной дисциплине солдат, остановился против частей гарнизона и построился в таком порядке, как они, стараясь подражать, хоть и безуспешно, правильности их рядов.

Тот, кто казался командиром полка и кто изо всех сил старался достичь упомянутого порядка, человек лет сорока – сорока пяти, носил погоны командира батальона. Природа наградила его одной из заурядных физиономий, которым никакое волнение не способно придать то, что принято называть выразительностью. Впрочем, он был завит, побрит, подтянут, как будто пришел на парад; время от времени он расстегивал пуговицы сюртука сверху вниз одну за другой, постепенно раскрывая его: под сюртуком можно было видеть пикейный жилет, рубашку, жабо и белый галстук. Возле командира стоял красивый мальчик лет двенадцати, которого на расстоянии нескольких шагов ожидал слуга негр, одетый в пиджак и брюки из хлопчатобумажной ткани; мальчик же с непринужденностью, свойственной тем, кто привык хорошо одеваться, носил рубашку с большим вышитым воротником, пиджак из зеленого камлота с серебряными пуговицами и серую фетровую шляпу, украшенную пером. На боку у него висели ножны, а маленькую саблю он держал в правой руке, стараясь подражать воинственному виду офицера, которого мальчик время от времени громко называл «отец», чем командир батальона, казалось, гордился не меньше, нежели высоким положением в Национальной гвардии, до которого его вознесло доверие граждан.

На небольшом расстоянии от этой группы, явно выставлявшей напоказ свое превосходство, можно было различить другую, бесспорно, менее блестящую, но, несомненно, более примечательную. Она состояла из мужчины лет сорока пяти – сорока восьми и двоих его детей, мальчиков четырнадцати и двенадцати лет. Человек этот был высокий, крепкий, поджарый, слегка сутулый. Его нельзя было назвать пожилым, но бросались в глаза униженность и смиренность, с какими он держался. В самом деле: по темному цвету лица, по вьющимся волосам можно было с первого взгляда узнать в нем мулата; он был одним из тех, кто благодаря своей предприимчивости нажил в колониях большое состояние и кому все же не могли простить цвет кожи. Одет он был богато, но просто, в руке держал карабин, украшенный золотой насечкой, и был вооружен штыком; на боку у него висела кирасирская сабля. Помимо патронов, наполнявших патронташ, карманы его также были набиты патронами.

Старший из двух детей, сопровождавших этого человека, был, как мы уже сказали, высокий четырнадцатилетний подросток. Привычка охотиться в еще большей степени, чем африканское происхождение, придала темный цвет его коже.

Находясь постоянно в движении, он вырос сильным юношей, потому отец и разрешил ему принять участие в предстоящем сражении. Он также был вооружен двустволкой, той самой, которой привык пользоваться во время прогулок по острову, и, несмотря на юные годы, уже снискал репутацию умелого стрелка, служившую предметом зависти самых известных охотников острова. Однако, хоть он и казался старше своего возраста, сейчас он вел себя, как мальчик. Положив ружье на землю, он возился с огромной собакой мальгашской породы, которая, казалось, явилась сюда на тот случай, если англичане привезут с собой несколько своих бульдогов.

Брат юного охотника, младший сын высокого и смиренного с виду человека, тот, кто дополнял изображаемую нами группу, был подростком лет двенадцати, хрупким и хилым; ему не достались ни высокий рост отца, ни внушительная осанка брата, который, казалось, захватил всю силу, предназначавшуюся им обоим. Поэтому, в противоположность Жаку, так звали старшего брата, маленький Жорж выглядел года на два моложе, чем ему было на самом деле. Будучи небольшого роста, с грустным бледным лицом, обрамленным длинными черными волосами, он не выглядел сильным; однако в его тревожном и проницательном взгляде сквозил такой пылкий ум, а в нахмуренных бровях была такая решимость и твердая воля, что можно было лишь удивляться, как в одном существе сочеталось столько слабости и столько силы.

У мальчика не было оружия; он стоял подле отца, крепко сжимая маленькой рукой дуло красивого, с золотой насечкой, карабина, переводя живые проницательные глаза с отца на командира батальона и, казалось, размышлял о том, почему его отец, более ловкий и сильный, чем командир, не был отмечен, подобно тому, каким-либо почетным знаком, особым отличием.

Негр, одетый в синий полотняный костюм, так же как другой негр, приставленный к мальчику с вышитым воротником, ждал, когда войска двинутся в путь: если отец и брат пойдут сражаться, младший мальчик должен был остаться с негром в полотняном костюме.

С самого рассвета слышался грохот пушек, потому что еще утром генерал Вандермасен, командовавший остальной частью гарнизона, вышел навстречу врагу, чтобы остановить его в ущельях Длинной горы и у переправ через реки Пон-Руж и Латанье. С утра генерал упорно держался на этих рубежах; но, не желая сразу вводить в бой все силы и опасаясь, что наблюдаемое им наступление было предпринято лишь для отвода глаз и что англичане войдут в Порт-Луи через какую-то другую брешь, генерал взял с собой только восемьсот человек, оставив, как мы уже сказали, для защиты города половину гарнизона и добровольцев-островитян.

В результате, проявив чудеса храбрости, его маленькое войско, воевавшее против четырех тысяч англичан и двух тысяч сипаев, вынуждено было сдавать позицию за позицией, используя каждую неровность местности, если она представляла собой недолговременный рубеж, чтобы задержать неприятеля. Вскоре, однако, пришлось вновь отступать. С площади, где были сосредоточены резервы, хотя сражающиеся солдаты оставались вне пределов обозрения, можно было судить о том, на сколько подошли англичане, по возрастающему с каждой минутой гулу артиллерии. Скоро между мощными залпами вкрался стрекот мушкетов; нужно сказать, однако, что этот звук, вместо того чтобы испугать защитников Порт-Луи, осужденных приказом генерала на бездействие и неподвижно стоявших на площади, лишь возбуждал их храбрость. В то время как пехотинцы, рабы дисциплины, кусали губы и бормотали сквозь зубы ругательства, добровольцы-островитяне бренчали оружием и громко кричали, что, если приказа долго не последует, они расстроят ряды и пойдут воевать каждый поодииочке.

В этот момент раздался сигнал общего построения. Тотчас прискакал адъютант и, подняв вверх шляпу, отдал команду: «К укреплениям! На врага!» Мгновенно загремел барабан регулярных войск; солдаты, построившись в ряды, двинулись навстречу врагу.

Как ни соперничали добровольцы с регулярными войсками, они не могли бы действовать так же умело. Некоторое время ушло на построение; потом, образовав ряды, они внезапно замешкались. Тогда высокий человек, вооруженный карабином, обнял младшего сына и, оставив его на негра в синем костюме, побежал вместе со старшим, чтобы скромно занять места в ряду добровольцев. Но при приближении двух отверженных их соседи справа и слева сдвинулись, оттолкнув при этом стоявших рядом так, что оба мулата, отец и сын, оказались в центре круга, нарушив тем самым ряды волонтеров.

Командир батальона, который только что перед тем с большим трудом выровнял строй добровольцев, заметил возникший беспорядок и, обращаясь к виновникам сутолоки, приказал:

– В ряды становись!

Но на этот приказ, произнесенный не допускавшим возражений тоном, ответил общий крик добровольцев:

– Не желаем терпеть мулатов! Нам не нужны мулаты!

Весь батальон, словно эхо, повторил эти слова. Офицер понял причину сумятицы, увидев в центре широкого круга вооруженного мулата и его старшего сына, пылавшего гневом против тех, кто вытолкнул его из боевой шеренги. Командир батальона, быстро пройдя сквозь ряды добровольцев, направился к мулату. Приблизившись к нему, он смерил его с ног до головы возмущенным взглядом и заявил:

– Мюнье, разве вы не слышали, что ваше место не здесь, тут вас не хотят терпеть!

Стоило Пьеру Мюнье поднять свою мощную руку на толстяка, так грубо разговаривавшего с ним, и он сокрушил бы того одним ударом. Вместо этого Мюнье ничего не ответил; растерянно подняв голову и встретив взгляд своего собеседника, он смущенно отвел от него глаза; это еще больше обозлило толстяка.

– Что вам здесь надо? – сказал он, толкая мулата в сторону.

– Мсье де Мальмеди, – ответил Пьер Мюнье, – я надеялся, что в такой день, как сегодня, разница в цвете кожи померкнет перед общей опасностью.

– Вы надеялись, – сказал толстяк, пожимая плечами и громко посмеиваясь, – вы надеялись; и кто же, скажите, пожалуйста, внушил вам эту надежду?

– Я готов умереть, чтобы спасти наш остров.

– Наш остров, – пробурчал командир батальона, – наш остров! Потому что эти люди, имея плантации, такие же, как у нас, считают, что остров принадлежит им.

– Остров не более наш, чем ваш, господа белые, я это хорошо знаю, – робко ответил Мюнье. – Но если мы будем спорить об этом в тот момент, когда нужно сражаться, то вскоре он станет не вашим и не нашим.

– Довольно! – сказал командир батальона, топнув ногой, чтобы заставить замолчать своего собеседника. – Довольно; состоите ли вы в списках Национальной гвардии?

– Нет, сударь, ведь вам известно, – ответил Мюнье, – когда я явился к вам, вы отказались принять меня.

– Ну хорошо, а что вы теперь хотите?

– Я прошу разрешения стать добровольцем и следовать за вами.

– Невозможно, – сказал толстяк.

– Но почему невозможно? Ведь если бы вы захотели, господин Мальмеди…

– Невозможно, – повторил командир батальона, – эти господа, которыми я командую, не хотят, чтобы среди них были мулаты.

– Нет! Не хотим мулатов! Не нужно мулатов! – в один голос закричали национальные гвардейцы.

– Но тогда ведь я не смогу сражаться, сударь, – сказал Пьер Мюнье, в отчаянии опустив руки и едва сдерживая слезы, дрожавшие у него на ресницах.

– Организуйте отряд из цветных и станьте во главе их или присоединяйтесь к отряду чернокожих, который последует сейчас за нами.

– Но… – прошептал Пьер Мюнье.

– Приказываю вам покинуть батальон; я вам это приказываю, – грубо повторил де Мальмеди.

– Идемте же, отец, идемте, оставьте этих людей, которые вас оскорбляют, – произнес дрожащий от гнева мальчик.

Кто-то стал оттаскивать Пьера Мюнье с такой силой, что он сделал шаг назад.

– Да, Жак, я иду с тобой, – сказал он.

– Это не Жак, отец, это я, Жорж.

Мюнье с удивлением оглянулся. Действительно, то был мальчик, который вырвался из рук негра и подошел к отцу, чтобы дать ему урок чести.

Пьер Мюнье глубоко вздохнул.

В это время ряды Национальной гвардии выровнялись, господин де Мальмеди занял место во главе отряда, и солдаты двинулись ускоренным маршем. Пьер Мюнье остался с сыновьями, лицо у одного из них было багровое, у другого мертвенно-бледное. Расстроенный вид сыновей был для отца горьким упреком.

– Ничего не поделаешь, дорогие мои детки, – вот как с нами обращаются.

Наблюдая эту сцену, Жак не придал ей особого значения; хотя вначале она и произвела на него тяжелое впечатление, но, поразмыслив, он успокоился.

– В конце концов черт с ним, пусть этот толстяк презирает нас! – ответил он отцу. – Вы богаче и сильнее его, не правда ли, отец? А я, если увижу его сына Анри возле моей девушки, я залеплю ему такую пощечину, что он запомнит меня навсегда.

– Мой дорогой Жак, – сказал Пьер Мюнье, как бы благодаря его за утешение; затем он обратил взор на младшего сына, чтобы проверить, настроен ли он так же благоразумно, как старший.

Жорж оставался безучастным; все, что отец мог заметить на его холодном, как лед, лице, была чуть заметная улыбка; впрочем, как непроницаемо ни было его лицо, в улыбке Жоржа таилось столько презрения и жалости, что Пьер Мюнье не знал, что сказать; он произнес:

– Боже мой, но что же, по-твоему, мог я сделать?

Жорж ничего не ответил, но, взглянув на площадь, сказала.

– Там стоят негры, они ждут того, кто будет ими командовать.

– Ну что же, ты прав, Жорж, – радостно воскликнул Жак, преисполнившись чувства собственного достоинства, и повторил изречение Цезаря:

– "Лучше командовать этими, чем подчиняться тем".

Пьер Мюнье, выслушав совет младшего сына и поучение старшего, подошел к неграм, спорившим о будущем командире; увидев человека, которого каждый чернокожий на острове уважал, они столпились вокруг него, как вокруг истинного вождя, и попросили его возглавить отряд.

Внезапно Мюнье странным образом изменился: чувство унижения, которого он не мог побороть перед лицом белых, исчезло, уступив место чувству собственной значимости. Он выпрямился во весь свой могучий рост, глаза его, выражавшие смирение, когда он стоял перед де Мальмеди, загорелись. Дрожавший прежде голос зазвучал грозно и убежденно; вскинув ружье на плечо, вытащив саблю из ножен и протянув мускулистую руку в сторону противника, он отдал команду: «Вперед!»

Затем, бросив взгляд на младшего сына, стоявшего подле негра и с одобрением приветствовавшего отца, он направился с отрядом вслед за пехотинцами гарнизона и солдатами Национальной гвардии, в последний раз крикнув негру:

– Телемак, береги моего сына!

Линия обороны была разделена на три части. Налево бастион Фанфарон, выстроенный у самого моря и снабженный восемнадцатью пушками, в середине главное укрепление – двадцать четыре орудия, направо – батарея Дюма, защищенная только шестью пушками.

Англичане, вначале двигавшиеся тремя колоннами, преследуя три разные цели, скоро обнаружили силу двух первых и сосредоточились на третьей, которая не только, как мы сказали, была самой слабой, но обслуживалась одними лишь местными артиллеристами. Однако же, против всякого ожидания, при виде плотной массы, двигавшейся на нее в грозном порядке, эта воинственная молодежь вовсе не растерялась. Все поспешили занять свои посты, маневрируя быстро и ловко, подобно опытным солдатам, открыли прицельный огонь. Вражеские войска решили, что они ошиблись относительно мощности батареи и числа обслуживающих ее людей. И все же они шли вперед, потому что чем смертоноснее стреляла батарея, тем насущнее была необходимость погасить ее огонь. Но вот проклятая батарея совсем разгневалась и, подобно фокуснику, который заставляет забыть один свой невероятный фокус, показав другой, удвоила залпы, вслед за ядрами посылая картечь, причем с такой быстротой, что в рядах врагов началось смятение. В то же время, поскольку англичане подошли на расстояние ружейного выстрела, началась перестрелка, так что неприятель, видя, как его ряды редеют или вовсе уничтожаются, удивленный этим неожиданным отпором, отступил и занял новую позицию.

По приказу главнокомандующего регулярные войска и батальон национальных гвардейцев, которые до того были сосредоточены в самом опасном месте, пошли в атаку на фланги противника, в то время как грозная батарея продолжала громить его с фронта. Регулярные войска точно осуществили маневр, бросились на англичан, прорвали их ряды, вызвав замешательство в боевых порядках. Батальон островитян под командой де Мальмеди действовал безуспешно. Вместо того чтобы обрушиться на левый фланг и пойти в атаку вслед за регулярными войсками, он взял неверное направление и атаковал англичан с фронта. Тогда батарее пришлось прекратить огонь, который больше всего пугал противника. Англичане, видя, что у неприятеля меньше солдат, чем у них, вновь осмелели и обрушили огонь на национальных гвардейцев, которые, следует отдать им должное, выдержали удар, не отойдя ни на шаг.

"Однако они не могли долго сопротивляться. Зажатые врагом, более опытным и превосходящим их числом, с одной стороны и своей батареей, которая вынуждена была прекратить огонь, с другой, добровольцы начали отступать. Вскоре левый фланг англичан в красных мундирах напал на правый батальон островитян, и они, уже почти окруженные и достаточно разумные для того, чтобы не пытаться противопоставить свое каре сильно превосходящему по численности противнику, чуть было не погибли. Англичане продолжали продвигаться вперед и, подобно морскому приливу, уже почти окружили своими волнами этот островок солдат, как вдруг раздался возглас: «Франция! Франция!»; последовала страшная стрельба, затем наступила тишина, более грозная, чем грохот орудий.

В задних рядах противника возникло необъяснимое волнение, оно почувствовалось вскоре и в передних рядах; красные мундиры не выдержали мощной атаки штыками, были подкошены, словно колосья серпом крестьянина. Теперь неприятель попал в окружение, настала его очередь отражать нападение и справа, и слева, и с фронта. Подошедшие свежие силы добровольцев не давали им передышки, и некоторое время спустя отряд Мюнье, пробившись сквозь кровавую брешь в строю противника, вышел к злосчастному батальону национальных гвардейцев, находящемуся в окружении. Выполнив эту задачу, негритянский отряд атаковал левый фланг противника. Де Мальмеди направил вслед за ним своих добровольцев на левый фланг англичан, так что перед батареей не осталось французских войск; не теряя времени, она пришла на помощь, изрыгая на неприятеля потоки картечи; это и обеспечило полную победу французов.

Почувствовав себя вне опасности, де Мальмеди подумал о своих освободителях, которых он уже видел в сражении, но все еще колебался признать их подвиг, осознать, что они спасли ему жизнь, – ведь то был столь презираемый им отряд цветных добровольцев, следовавший за национальными гвардейцами. Во главе его был Пьер Мюнье, который, видя, что враги окружили де Мальмеди, направил триста своих бойцов против англичан и разгромил их. Да, то был Пьер Мюнье, задумавший этот маневр как гениальный полководец и осуществивший его как храбрый солдат.

Заняв опасную позицию, он смело сражался. То был Пьер Мюнье, голос которого порою слышался в пылу битвы, когда, покрывая чудовищный ее гул, он кричал: «Вперед!» Его солдаты успешно продвигались вперед, и ряды англичан все больше расстраивались; раздался возглас: «Захватим их знамя! Захватим знамя!» Мюнье бросился в середину группы англичан, упал, поднялся, исчез в их рядах и через секунду появился вновь, в разорванной одежде, с кровью на лбу, но со знаменем в руках.

В этот момент генерал, боясь, что победители слишком далеко продвинутся вперед, преследуя англичан, и попадут в какую-нибудь ловушку, приказал отступать. Первыми повиновались войска гарнизона, уводя своих пленных, затем с – Национальная гвардия, уносившая убитых, наконец, замыкали шествие негры-добровольцы, окружившие знамя.

Весь город сбежался в порт, люди толпились, отталкивая друг друга, чтобы приветствовать героев. Жители Порт-Луи считали, что вражеской армии нанесено полное поражение, надеялись, что англичане не возобновят нападения; победителей, проходивших по площади, встречали возгласом «ура!».

Все были счастливы, все считали себя героями, люди уже не владели собой. Неожиданная радость наполняла сердца, кружила головы. Жители острова – мужчины, женщины, дети, – узнав об успешном сражении, поклялись ценою жизни защитить остров. Каждый произносил клятву с твердым намерением исполнить свой долг.

Среди общего ликования ничто так не привлекало внимания, как английское знамя и тот, кто его захватил; вокруг Пьера Мюнье и его трофея постоянно раздавались удивленные возгласы, на которые негры отвечали бахвальством, а их командир, вновь ставший смиренным мулатом, с робкой учтивостью отвечал на вопросы, которые ему задавали.

Возле победителя, опиравшегося на двустволку, не бездействовавшую в сражении, стоял Жак с гордо поднятой головой, в то время как Жорж, убежавший от Телемака к отцу, судорожно сжимал его могучую руку, безуспешно стараясь сдержать слезы радости.

Подле Пьера Мюнье стоял господин де Мальмеди, уже не столь напыщенный и подтянутый, каким он был в момент выступления войск, а с разорванным галстуком, с превратившимся в лохмотья жабо, покрытый потом и пылью; его тоже окружала и поздравляла семья, поздравляла не победителя, а человека, только что избежавшего опасности.

Вот почему, стоя в центре группы, он казался смущенным и, чтобы придать себе достоинства, спросил, где его сын Анри и слуга Бижу. Они уже приближались, расталкивая толпу:

Анри, чтобы броситься в объятия отца, а Бижу, чтобы поздравить своего господина.

В это время Пьеру Мюнье сообщили, что один из негров, сражавшихся под его командованием, смертельно раненный и находящийся в соседнем доме, чувствуя, что умирает, хочет попрощаться с ним. Мюнье огляделся, ища Жака, чтобы вручить ему знамя, но Жак нашел в это время своего друга, мальгашскую собаку, которая тоже пришла поздравить победителей, и он резвился с ней невдалеке от отца. Жорж все это видел и, протянув руку, сказал:

– Отец! Дайте знамя мне. Я сохраню его для вас!

Пьер Мюнье улыбнулся, ему и в голову не могло прийти, что кто-нибудь покусится на трофей, принадлежавший ему по праву победителя; он поцеловал Жоржа и отдал ему знамя, которое мальчик едва мог удержать обеими руками.

Сам же Мюнье поспешил к умирающему, одному из своих храбрых добровольцев.

Жорж остался один, но не чувствовал себя одиноким, слава отца охраняла его, и сияющим взглядом он взирал на окружавшую толпу; вдруг счастливый Жорж увидел мальчика, который презрительно смотрел на него, как бы недоумевая, почему не его отцу досталось знамя. Этот мальчик решил, что если у него нет принадлежащего ему знамени, то нужно присвоить себе чужое. Анри смело подошел к Жоржу, который, хоть и угадал его враждебные намерения, не сделал ни шагу назад.

– Дай мне это, – сказал Анри.

– Что это? – спросил Жорж.

– Знамя, – продолжал Анри.

– Знамя не твое. Оно принадлежит моему отцу.

– Какое мне дело, я хочу его взять и все.

– Ты его не получишь.

Мальчик с вышитым воротником протянул руку, чтобы схватить древко знамени, Жорж, закусив губы, побледнев сильнее обычного, немного отступил. Это лишь подбодрило Анри, который, как все избалованные дети, думал, что достаточно пожелать чего-либо, чтобы желание тотчас исполнилось; он сделал два шага вперед, теперь верно рассчитав расстояние.

Ему удалось схватить древко, он грубо обратился к Жоржу:

– Говорю тебе, я хочу это знамя.

– А я тебе говорю, что ты его не получишь, – повторил Жорж, отталкивая Анри одной рукой, а другой прижимая завоеванное знамя к груди.

– А, несчастный мулат, ты посмел тронуть меня, – вскричал Анри. – Ну, хорошо! Сейчас увидишь.

И, выхватив свою маленькую саблю из ножен, прежде чем Жорж успел подготовиться к защите, он изо всех сил ударил его по голове.

– Подлец! – хладнокровно сказал Жорж.

Разъяренный этим оскорблением, Анри хотел повторить удар, но Жак, одним прыжком очутившийся возле брата, сильно ударил обидчика кулаком по лицу, так, что тот отлетел шагов на десять. Схватив саблю, которую Анри, падая, уронил, Жак сломал ее и бросил ему обломки.

Настала очередь мальчика с вышитым воротником почувствовать, как кровь появилась на его лице, хотя эта кровь была от удара кулаком, а не саблей.

Вся сцена разыгралась так быстро, что ни господин де Мальмеди, который, как мы уже сказали, стоял в нескольких шагах от детей, принимая поздравления семьи, ни Пьер Мюнье, выходивший из дома, где только что скончался негр, не успели помешать тому, что произошло: они подбежали к детям после драки оба в одно время – Пьер. Мюнье, едва переводя дух, подавленный, господин де Мальмеди – раскрасневшийся и гневный.

– Вы, – задыхаясь вскричал де Мальмеди, – вы видели, что сейчас произошло?

– Увы, да, мсье де Мальмеди, – ответил Пьер Мюнье, – и, поверьте, если бы я был здесь, этого бы не случилось.

– И все же ваш сын поднял руку на моего, – вскричал де Мальмеди. – Сын мулата посмел ударить сына белого.

– Я в отчаянии от того, что произошло, мсье де Мальмеди, – пробормотал несчастный отец, – и смиренно прошу у вас извинения.

– Ваши извинения, подумаешь, ваши извинения, – продолжал колонист, заносчивость которого росла по мере того, как становился все более покорным его собеседник. – Вы думаете этим ограничиться?

– Но что же я еще могу сделать, сударь?

– Что вы можете сделать, что вы можете сделать! – повторял де Мальмеди, сам не зная, какое удовлетворение хотел бы он получить. – Вы можете отхлестать мерзкого парня, который ударил моего Анри..

– Отхлестать меня, меня! – сказал Жак, поднимая с земли свою двустволку. – Ну что ж, попробуйте-ка вы, мсье де Мальмеди!

– Жак, замолчи! – вскричал Пьер Мюнье.

– Прости, отец, – сказал Жак. – Но я прав и не буду молчать. Это Анри ударил моего брата саблей, а он ничего ему не сделал; тогда я ударил мсье Анри, стало быть, Анри не прав, а я прав.

– Ударил саблей моего сына! Ударил саблей моего Жоржа! Жорж, мое любимое дитя! – вскричал Пьер Мюнье, бросаясь к своему сыну. – Правда ли, что ты ранен?

– Невелика беда, отец, – произнес Жорж.

– Как невелика? – вскричал Пьер Мюнье, – но у тебя рана на лице. Слушайте, мсье де Мальмеди, вы видите, Жак говорит правду, ваш сын чуть не убил моего Жоржа.

Так как отрицать очевидное было невозможно, господин де Мальмеди обратился к сыну:

– Послушай, Анри, как было дело?

– Папа, я не виноват, я хотел взять знамя и принести его тебе, а этот мерзкий мальчишка не давал мне его.

– Почему же ты не захотел отдать знамя моему сыну, наглец ты этакий? – спросил господин де Мальмеди.

– Потому что знамя принадлежит не вашему сыну и не вам: знамя принадлежит моему отцу.

– Что же было дальше? – расспрашивал де Мальмеди сына.

– Видя, что он не хочет отдать мне знамя, я решил отобрать его силой, но тут подошел этот огромный детина и ударил меня кулаком в лицо.

– Значит, все так и произошло?

– Да, отец.

– Нет, он врет, – сказал Жак, – я ударил его только после того, как увидел кровь на лице брата, если бы не это, я не стал бы его бить.

– Молчи, негодяй! – вскричал де Мальмеди., Потом он обратился к Жоржу:

– Дай мне знамя!

Жорж изо всех сил прижал знамя к груди и отошел в сторонку.

– Дай знамя, – угрожающим тоном сказал де Мальмеди.

– Но, послушайте, ведь это я отобрал знамя у англичан, – возразил Пьер Мюнье.

– Мне это известно, но мулат не имеет права не выполнять моих приказаний. Я требую знамя.

– Но все же, мсье…

– Я так хочу, я приказываю, выполняйте приказ командира.

Пьеру Мюнье хотелось ответить: «Вы не мой командир, ведь вы не захотели зачислить меня в солдаты», но слова замерли у него на устах; обычное смирение побороло храбрость, и, хотя ему нелегко было подчиниться столь несправедливому приказанию, он взял знамя из рук Жоржа и отдал его командиру батальона, который удалился с захваченным трофеем.

Это казалось странным, невероятным; обидно было видеть, как столь значительный, умный, сильный человек уступил свое законное право ничтожной, грубой личности. Уму непостижимо, но это было так, такие порядки существовали в колониях. Привыкнув с детства почитать белых как людей высшей расы, Пьер Мюнье всю жизнь позволял этим «аристократам цвета» угнетать себя, и теперь, не пытаясь сопротивляться, уступил; встречаются такие герои, которые идут с поднятой головой, не боясь картечи, но становятся на колени перед предрассудком. Лев, земной образ Бога, нападает на человека, но, говорят, в ужасе убегает, заслышав крик петуха.

Что касается Жоржа, который не пролил ни одной слезы, почувствовав на лице кровь, но горько заплакал, когда у него отняли знамя, то отец даже не пытался его утешать, в то время как Жак кусал руки от гнева и клялся, что когда-нибудь отомстит Анри, господину де Мальмеди и всем белым.

Через десять минут после описанной сцены прибыл покрытый пылью гонец и объявил, что десять тысяч англичан спускаются по равнинам Уильямса и Малой реки. Почти тотчас же после этого наблюдатель, стоявший на холме Открытия, просигналил о появлении новой английской эскадры, которая, бросив якорь в бухте Большой реки, высадила на берег пять тысяч человек. Наконец, тогда же стало известно, что части английской армии, оттесненные утром, собрались на берегах реки Латанье и готовятся идти на Порт-Луи, сочетая свои маневры с действиями двух других частей оккупационных войск, которые продвигались вперед, одна вдоль бухты Куртуа, а вторая через убежище. Сопротивляться таким силам не было возможности. Лицам, обращавшимся к главнокомандующему, в отчаянии напоминавшим о данной ими клятве победить или умереть и требовавшим, чтобы их вели в сражение, главнокомандующий отвечал, что распорядился отпустить национальных гвардейцев и добровольцев, объявив населению, что он облечен всей полнотой власти императором Наполеоном, и вскоре договорился с англичанами о сдаче города.

Только безумцы могли противостоять этому решению; двадцать пять тысяч солдат окружали неполные четыре тысячи островитян, поэтому по приказу командующего добровольцы вернулись домой; в городе остались только регулярные войска.

В ночь со 2-го на 3 декабря капитуляция была решена и подписана в 5 часов утра, был произведен обмен договорами; в тот же день неприятель занял главные военные объекты, на следующий день он завладел городом и рейдом.

Через неделю пленная французская эскадра вышла из порта на всех парусах, увозя с собой гарнизон, подобно бедной семье, изгнанной из родительского дома. Пока можно было различить развевающиеся флаги, толпа оставалась на набережной, но когда последний фрегат исчез из виду, все в мрачном молчании разошлись. Только два человека оставались в порту: мулат Пьер Мюнье и негр Телемак.

– Да, ты прав, мой славный Телемак, – воскликнул Пьер Мюнье, – и если мы не заметим их, то по крайней мере увидим корабль, на котором они плывут.

И Пьер Мюнье быстро, словно юноша, ринулся к холму Открытия, в одно мгновение поднялся на него и смог до наступления ночи следить взглядом если не за сыновьями, то хотя бы за фрегатом «Беллона», на борту которого они находились.

Дело в том, что Пьер Мюнье решил, чего бы это ему ни стойло, расстаться с детьми и послал их во Францию, под покровительство мужественного генерала Декаэна. К тому же отец поручил заботиться о них двум-трем богатым негоциантам Парижа, с которыми он уже давно состоял в деловых отношениях. Детей отправляли под тем предлогом, что они должны получить образование. Настоящая же причина их отъезда – ненависть, которую питал к ним де Мальмеди из-за скандала со знаменем, и бедный отец боялся, что рано или поздно они станут жертвой этой ненависти, ведь то были дети с непокорными и независимыми характерами.

Другое дело Анри: мать так сильно любила его, что не могла расстаться с ним. Впрочем, ему и не нужно было знать ничего, кроме того, что любой цветной человек должен уважать его и подчиняться ему. Таковым Анри уже предстал перед нами.

## Глава IV. ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

День, когда на горизонте показалось судно, направляющееся к порту, стал праздником на Иль-де-Франс. Дело в том, что покинувшие родную землю обитатели колонии с, нетерпением ожидали новостей из-за океана от соотечественников, семей или знакомых; каждый на что-то надеялся и потому, заметив вдали корабль, уже не сводил глаз с морского вестника, думая, что тот, быть может, везет к нему друга или подругу, портрет или письмо.

Этот корабль, предмет страстных ожиданий, источник стольких надежд, был хрупкой цепью, соединявшей Европу с Африкой, летучим мостом, переброшенным с одной стороны света на другую. Потому никакая новость не могла бы распространиться по всему острову столь мгновенно, как произнесенные с пика Открытия слова: «Корабль на горизонте».

Да, с пика Открытия, потому что корабль должен искать восточного ветра, когда он проходит мимо Большой гавани на расстоянии двух-трех лье от берега, затем огибает мыс Ката-Коко и следует между островами Плоским и Пушечным клином.

Через несколько часов судно, пройдя пролив, появилось У причала Порт-Луи. Жители, предупрежденные о приближении корабля, столпившись на набережной, с волнением поджидали его.

Теперь, когда мы поведали, с каким нетерпением островитяне ожидали вестей из Европы, читатель, разумеется, не удивится столпотворению на пристани в конце февраля 1824 года около одиннадцати часов утра.

Именно в это время можно было увидеть, как становился на рейд «Лейстер», красивый тридцатишестипушечный фрегат.

Мы хотим, чтобы читатель познакомился, а точнее будет сказать, возобновил знакомство с двумя мужчинами, прибывшими на борту фрегата. Один из них был светловолосый человек, с правильными чертами спокойного лица, с голубыми глазами, выше среднего роста; на вид можно было дать ему не более тридцати лет, хотя на самом деле ему уже сорок. На первый взгляд в нем не замечалось ничего выдающегося, но обращала на себя внимание какая-то особая благопристойность. При более внимательном взгляде можно было увидеть, что руки и ноги у этого пассажира были небольшие, правильной формы, а это во всех странах, и в особенности у англичан, считается признаком благородного происхождения.

Второй был молодой брюнет с бледным лицом, обрамленным черными волосами, с первого взгляда в нем угадывался твердый характер, хотя глаза, большие, с восхитительным разрезом, чудесно бархатистые, смягчали эту твердость; за внешней безмятежностью чувствовалось, что мысль его постоянно работает. Если он сердился, что случалось редко, то следовал не инстинкту, а нравственному побуждению; глаза его загорались как бы изнутри и метали молнии, рождавшиеся в глубине его души. Хотя черты его лица были приятны, им недоставало правильности; отлично вылепленный красивый лоб прорезал шрам, почти незаметный, когда он был спокоен, но становившийся отчетливой белой полоской, когда кровь подступала к лицу. Черные волосы, усы, красивые, как и брови, оттеняли большой рот с полными губами, за которыми блестели великолепные зубы.

Эти два господина встретились на борту «Лейстера»; один сел на корабль в Портсмуте, другой – в Кадиксе. С первого взгляда они узнали друг друга, так как ранее уже встречались в салонах Парижа и Лондона, поэтому они поздоровались, как старые знакомые. Не будучи представлены Друг другу, они не заговорили; мешала сдержанность, присущая воспитанным людям, которые даже в исключительных обстоятельствах соблюдают правила приличия.

Однако одиночество на борту корабля, ограниченность доступного пространства, а также взаимное влечение, которое инстинктивно испытывают друг к другу светские люди, скоро сблизили их; вначале спутники обменялись несколькими словами, затем их разговор стал более оживленным.

За три месяца, проведенных вместе, спутники не интересовались тем, какое положение каждый из них занимает в обществе, хотя и считали себя братьями по духу. Они знали лишь, что направляются на Иль-де-Франс, и больше ни о чем друг друга не расспрашивали.

Очевидно было, что оба с нетерпением ждут прибытия, потому что каждый просил предупредить, когда на горизонте покажется остров. Для одного из них это сообщение оказалось запоздалым, потому что черноволосый молодой человек находился на палубе, когда стоявший на вахте матрос произнес:

«Впереди земля!» – слова, во все времена волнующие даже моряков. Услышав это, спутник молодого человека быстро подошел к нему, и они разговорились:

– Ну что ж, милорд, – сказал молодой человек, – вот мы и прибыли, во всяком случае, нас уверяют в этом: хотя, к. стыду своему, как я ни вглядываюсь в горизонт, я вижу там только нечто вроде пара, и это может быть просто туман, плывущий над морем, а не остров в океане.

– Да, я вас понимаю, – ответил старший, – только глаз моряка может с уверенностью отличить, особенно на таком расстоянии, воду от неба или землю от облаков; но я, – продолжал он, прищурившись, – я старый морской волк, вижу очертания острова.

– Да, милорд, – ответил молодой человек, – вот и опять проявилось ваше превосходство, по-видимому, вы правы.

– Возьмите же подзорную трубу, – сказал моряк, – я опишу вам берег острова, и вы убедитесь, что я прав.

– Милорд, я уверен, что вы знаете этот остров лучше, чем кто-либо из нас, и не сомневаюсь в правоте ваших слов, так что, поверьте, вам не нужно подтверждать их какими-либо доказательствами; если я и взял подзорную трубу, то скорее повинуясь вашей просьбе, чем простому любопытству.

– Ну, оставьте, – смеясь, сказал светловолосый человек, – я вижу, что воздух земли уже действует на вас и вы становитесь льстецом.

– Я льстец, милорд? – воскликнул молодой человек и покачал головой:

– О, ваша милость ошибается. Клянусь, «Лейстер» мог бы несколько раз пройти кругосветное путешествие, но не обнаружили бы во мне какую-либо перемену. Нет, я не льщу вам, милорд, я только благодарю за то внимание, какое вы оказывали мне во время этого бесконечного плавания и, осмелюсь сказать, за дружбу, с которой ваша милость относилась к такой незначительной личности, как я.

– Дорогой спутник, – ответил англичанин, протягивая руку собеседнику, – надеюсь, что для вас, как и для меня, незначительны в этом мире только люди вульгарные, глупые и бесчестные, но что для нас сродни каждый благородный человек, и, где бы мы его ни встретили, мы узнаем в нем представителя нашей среды. Однако довольно комплиментов, мой юный друг; возьмите подзорную трубу и смотрите, потому что мы движемся так быстро, что скоро географический экскурс, который я хотел бы предпринять, потеряет всякий смысл.

Молодой человек взял подзорную трубу и посмотрел в нее.

– Видно? – спросил англичанин.

– Великолепно.

– Направо от нас остров, похожий на конус, стоящий одиноко посреди моря. Видите Круглый остров?

– Прекрасно вижу.

– Видите, невдалеке Плоский остров, у подножия которого сейчас проходит бриг; мне кажется по очертаниям, что это военный бриг. Сегодня вечером мы будем в том месте, где он находится сейчас, и пройдем там, где он курсирует.

Молодой человек опустил подзорную трубу и попытался разглядеть невооруженным глазом то, что его спутник различал так легко, а он с трудом разглядывал в подзорную трубу. Улыбаясь, он сказал с удивлением – Это чудеса, – и снова поднес трубу к глазам.

– Вы видите Пушечный клин, – продолжал его спутник, – он отсюда почти сливается с мысом Несчастный, навевающим печальные размышления. Видите Бамбуковый пик, за которым поднимается Фаянсовая гора? Видите гору Большой гавани, а слева от нее холм Креолов?

– Да, да, вижу и узнаю, потому что все эти вершины знакомы мне с детства, и я хранил их в памяти, как мы храним сувениры. Но и вы, – продолжал путешественник, – не впервые видите этот берег, вы мне описали его скорее по воспоминаниям, чем по тому, что видите сейчас.

– Это правда, – улыбаясь сказал англичанин, – провести вас невозможно. Я уже видел этот берег, хотя воспоминания о нем у меня менее приятны, чем у вас! Да, я приехал сюда в то время, когда, по всей вероятности, мы могли бы быть врагами, друг мой, ведь с тех пор прошло четырнадцать лет.

– Правильно, я именно тогда покинул Иль-де-Франс.

– Вы еще были на острове во время морской битвы, которая происходила в Большой гавани и о которой я не должен был говорить, хотя бы из чувства национальной гордости, так здорово нас там побили.

– О, говорите, милорд, говорите, – прервал его наш герой, – вы так часто брали реванш, господа англичане, что, право, можете признаться в единственном поражении.

– Так вот, я прибыл сюда в то время, когда служил на флоте.

– Вероятно, как гардемарин?

– Как помощник капитана фрегата.

– Но, позвольте заметить, милорд, вы ведь были тогда ребенком?

– Сколько, по-вашему, мне лет?

– Мы приблизительно одного возраста, я думаю, вам не более тридцати.

– Скоро исполнится сорок, – улыбаясь ответил англичанин. – Я вам уже сказал, что сегодня вы льстите мне.

Пассажир посмотрел на своего спутника более внимательно и убедился по морщинкам у глаз, что тот и вправду мог быть старше, чем он предполагал, хотя и выглядел значительно моложе своих лет. Затем, перестав разглядывать англичанина, он продолжил разговор.

– Да, – сказал он, – я помню эту битву и помню другую, ту, что происходила на противоположной стороне. Вы были в Порт-Луи, милорд?

– Нет, я был опасно ранен в бою и не видел Индийского океана; теперь, вероятно, мне придется провести там некоторое время.

Последние слова, которыми они обменялись, пробудили у обоих давние воспоминания; затем, предавшись мечтам, они разошлись: один направился к носовой части корабля, другой – к рулевому управлению.

На следующий день, обогнув Янтарный остров и пройдя мимо Плоского острова, фрегат «Лейстер», как мы уже сказали в начале этой главы, встал на рейд в Порт-Луи посреди стечения публики, привычно ожидающей каждый корабль из Европы.

На этот раз встречавших было особенно много; власти острова ждали прибытия нового губернатора, который, когда корабль огибал остров Бочаров, вышел на палубу в парадном генеральском мундире. Лишь тогда черноволосый пассажир понял, кто был его спутник, до тех пор он знал только, что тот был аристократом.

Представительный англичанин был не кто иной, как лорд Уильям Маррей, член палаты лордов; после службы в Адмиралтействе он стал послом и ныне его величеством королем Великобритании назначен губернатором Иль-де-Франс.

Приглашаем теперь читателя вновь повстречаться с английским лейтенантом, которого он мельком видел на борту «Нереиды», когда тот лежал у ног своего дяди капитана Виллоугби, раненный картечью. Ранее мы предупреждали читателя, что лейтенант появится в качестве одного из главных действующих лиц нашей истории.

Расставаясь со своим спутником, лорд Маррей обратился к нему:

– Через три дня я устраиваю для властей прием и обед; надеюсь, вы окажете мне честь быть одним из моих гостей.

– С величайшим удовольствием, милорд, – ответил молодой человек, – но, прежде чем принять приглашение, считаю своим долгом сказать вашей милости, кто я…

– Вы доложите о себе, когда прибудете на прием, мсье, – ответил лорд Маррей, – и тогда я узнаю, кто вы, а пока мне известно, что вы – благородный человек.

И, пожав руку своему спутнику, новый губернатор вместе с капитаном спустился в правительственную шлюпку, где их ждали десять сильных гребцов, удалился от корабля и вскоре ступил на землю у фонтана Свинцовой собаки.

Солдаты, построенные в боевом порядке, отдали честь, забили барабаны, прогромыхал залп пушек с фортов и с фрегата, и, подобно эху, им ответили другие корабли; раздался возглас: «Да здравствует лорд Маррей!» Люди радостно приветствовали нового губернатора, который, поклонившись всем, кто устроил ему столь почетную встречу, направился ко дворцу, окруженный правителями острова.

Люди, которые приветствовали теперь посланца Его Величества короля Великобритании, были те самые островитяне, что прежде оплакивали отъезд французов. Однако с тех пор прошло четырнадцать лет; старшее поколение частью вымерло, новое же самоуверенное поколение хранило воспоминание о прошлом, как хранят старые семейные документы. Прошло четырнадцать лет, и этого более чем достаточно, чтобы забыть о смерти лучшего друга, нарушить клятву, чтобы убить, похоронить или изменить имя великого человека или великой нации.

## Глава V. БЛУДНЫЙ СЫН

Собравшиеся не сводили глаз с лорда Маррея, пока тот не вошел в здание правительства, когда же двери дворца закрылись за ним, внимание всех обратилось к фрегату.

В этот момент наш герой сходил с корабля, и любопытство толпы было приковано к нему, ведь все видели, как учтиво разговаривал с ним лорд Маррей и как дружески пожал ему руку. Поэтому собравшаяся толпа с присущей ей проницательностью решила, что незнакомец принадлежит к высшей знати Франции или Англии. Предположение превратилось в уверенность, когда присутствующие увидели две ленточки в его петлице, одна из которых, следует признать, в описываемую нами эпоху встречалась не столь часто, как теперь. У обитателей Порт-Луи было время рассмотреть вновь прибывшего, который, всматриваясь в собравшихся, казалось, искал кого-то из друзей или родственников. Он остановился на берегу, ожидая, пока выгрузят лошадей губернатора. Его слуга с загорелым лицом, одетый, как африканский мавр, оседлал двух коней и повел на поводу, словно бы не доверяя их онемевшим ногам; он последовал за хозяином, который шел, оглядываясь вокруг, как будто ожидая, что увидит среди равнодушных знакомое лицо.

Среди людей, встречавших иностранцев в месте, носившем меткое название «Мыс Болтунов», стоял господин де Мальмеди, толстый человек лет пятидесяти – пятидесяти пяти, с седеющими волосами, грубыми чертами лица, с резким голосом. Здесь же находился красивый молодой человек двадцати пяти или двадцати шести лет. Пожилой мужчина был одет в коричневый шерстяной сюртук, нанковые брюки и белый пикейный жилет. На нем был вышитый галстук; длинное жабо, обшитое кружевом, красовалось на его груди. Черты лица молодого человека были немного резче, чем черты его спутника, и все же он походил на него, очевидно было, что эти двое состоят в самом близком родстве; на младшем были серая шляпа и шелковый платок, небрежно повязанный на шее, и белые брюки и жилет.

– Удивительно интересный мужчина, – обмолвился толстяк, глядя на незнакомца, проходившего в тот момент мимо него. – Если он останется на острове, матери и мужья должны приглядывать за своими дочерьми и женами.

– Смотрите', какая замечательная лошадь, – сказал его собеседник, поднося лорнет к глазам, – если не ошибаюсь, чистокровная арабская.

– Ты знаешь этого господина, Анри?

– Нет, отец, но если он пожелает продать свою лошадь, то на нее найдется покупатель, он заплатит тысячу пиастров.

– Купит ее Анри де Мальмеди, не так ли? – заметил отец, – ведь ты богат, можешь позволить себе такую роскошь.

Вероятно, вновь прибывший слышал, о чем говорили Анри с отцом, так как он обратил на них взгляд, исполненный презрения: казалось, он отлично знал, что это за люди.

Не отрывая от них глаз, он промолвил:

– Опять они! Всегда они!

– Что ему от нас надо? – спросил отец.

– Не знаю, – ответил Анри, – при первой встрече с ним, если он вновь злобно на нас посмотрит, я потребую объяснения.

– Чего ты от него требуешь, – приезжий человек, он не знает, кто мы такие.

– Ну что ж, тогда я объясню, кто мы, – пробормотал Анри.

Иностранец, презрительный взгляд которого вызвал столь угрожающее намерение, даже не обернулся и, нимало не беспокоясь о произведенном впечатлении, продолжал путь к крепостной стене. Когда он подошел к парку Компании , внимание его привлекла группа людей, собравшихся на мостике, который соединял парк с двором красивого дома. На середине мостика стояла очаровательная девушка лет пятнадцати или шестнадцати. Иностранец, человек, близкий к искусству, а следовательно, неравнодушный к прекрасному, остановился, чтобы вдоволь полюбоваться ею. Девушка стояла на пороге своего дома; очевидно, она принадлежала к одной из богатых семей острова; подле нее стояла гувернантка, по белокурым волосам и прозрачной коже в ней можно было признать англичанку. Здесь же был старый негр, готовый по первому знаку исполнить любое приказание девушки.

Перед девушкой стоял человек, у которого она хотела купить веер из слоновой кости – хрупкий, прозрачный, словно кружево. То был китаец в большой соломенной шляпе, из-под которой свешивалась длинная коса; он был одет в синие холщовые брюки и блузу из той же материи. У его ног лежал бамбуковый шест, на концах шеста были прикреплены корзины, наполненные мелкими безделушками, которые в колониях, да и во французских изысканных магазинах Альфонса Жиру и Сюсса, кружат голову девушкам, а иногда даже их матерям.

Как мы уже сказали, из сокровищ, разложенных на коврике у ее ног, прекрасная креолка обратила внимание на веер с изображениями домов, пагод, сказочных дворцов, собак, львов и фантастических птиц, а также людей и животных, которые могли существовать лишь в прихотливом воображении жителей Кантона и Пекина.

Она спросила о цене веера. Однако трудность заключалась в том, что китаец, высадившийся на острове всего несколько дней назад, не знал ни французского, ни английского, ни индийского языков, потому он ничего не ответил на заданный ему на этих трех языках вопрос. Обитатели берегов Желтой реки в Порт-Луи иначе не называли его, как Мико-Мико; только эти два слова он произносил, пробегая по улицам города с длинным бамбуком и корзинами то на одном, то на другом плече. По всей вероятности, эти слова означали:

«покупайте, покупайте». Общение Мико-Мико с его клиентами сводилось до сих пор к языку жестов и мимики. Вот и красивая девушка, которая не имела случая глубоко изучить язык аббата Эпе , не могла теперь объясниться с Мико-Мико.

В этот-то момент к ней приблизился чужеземец.

– Простите, мадемуазель, – сказал он, – видя, что вы в затруднительном положении, осмеливаюсь предложить вам свои услуги: соблаговолите воспользоваться мною как переводчиком?

– О, мсье, – ответила гувернантка, в то время как щеки девушки зарделись, – благодарю вас за любезное предложение; вот уже десять минут, как мадемуазель Сара и я упражняемся в филологии, но не можем заставить этого человека понять нас. Мы обращались к нему по-французски, по-английски, по-итальянски, но он не понимает ни одного из этих языков.

– Может быть, мсье знает какой-нибудь язык, на котором говорит этот человек, милая Анриет, – сказала девушка. – Мне так хочется купить этот веер, что, если бы мсье удалось узнать его цену, он оказал бы мне истинную услугу.

– Но вы же видите, что это невозможно, – возразила Анриет, – китаец не говорит ни на каком языке.

– Во всяком случае, он говорит на языке страны, где родился, – сказал иностранец.

– Да, но он родился в Китае, а кто же говорит по-китайски?

Незнакомец улыбнулся и, повернувшись к торговцу, обратился к нему на каком-то чужом языке.

Напрасно старались бы мы передать удивление, отразившееся на лице бедного Мико-Мико, когда слова родного языка зазвучали в его ушах, словно знакомый мотив. Он уронил веер, который держал в руках, и, бросившись к тому, кто говорил с ним, схватил его руку и поцеловал ее; потом, так как иностранец повторил вопрос, удивленный китаец ответил, назвав цену веера.

– Двадцать фунтов стерлингов, мадемуазель, – сообщил иностранец, повернувшись к девушке. – Это приблизительно девяносто пиастров.

– Сердечно благодарю вас, мсье, – ответила Сара, смутившись. Потом она обратилась к гувернантке:

– Не правда ли, как нам повезло, милая Анриет, что мсье говорит на китайском языке?

– Да, это удивительно.

– Все очень просто, мадам, – сказал иностранец по-английски. – Моя мать умерла, когда мне было три года, моя кормилица, бедная женщина с острова Формозы, служила у нас в доме. Ее язык был первым, на котором я начал лепетать, и хотя мне не часто приходилось на нем говорить, я, как видите, запомнил несколько слов – и всю жизнь не перестану радоваться этому, ведь благодаря этим нескольким словам я смог оказать вам столь малую услугу.

Потом, передав китайцу монету и сделав знак своему слуге следовать за ним, молодой человек ушел, непринужденно поклонившись Саре и Анриет.

Чужеземец пошел по улице Мока, но, пройдя с милю по дороге, ведущей в Пай, и приблизившись к подножию горы Открытия, внезапно остановился и устремил свой взгляд на скамейку, стоявшую у подножия горы. На скамье неподвижно, положив руки на колени и устремив глаза на море, сидел человек.

Чужеземец посмотрел на этого человека, словно сомневаясь в чем-то, но потом сомнение как будто рассеялось.

– Он, – прошептал незнакомец. – Боже! Как он изменился!

Затем, вновь посмотрев на старика с пристальным вниманием, молодой человек пошел по дороге, желая подойти к нему незамеченным. Это ему удалось, но он часто останавливался, и, прижав руку к груди, словно старался унять слишком сильное волнение.

Пьер Мюнье – а это был он – не пошевелился при приближении незнакомца, можно было подумать, что он не слышал шагов. Однако это предположение было бы ошибкой; как только подошедший сел рядом с ним на скамейку, старик повернул к нему голову, встал и, робко поклонившись, сделал несколько шагов, намереваясь удалиться.

– Не беспокойтесь, мсье, – сказал молодой человек.

Старик вернулся и вновь присел на скамью.

Наступило молчание; старик продолжал смотреть на море, а незнакомец – на старика.

Наконец, после нескольких минут безмолвного созерцания, иностранец заговорил.

– Мсье, – сказал он, – вас, по-видимому, не было на набережной, когда «Лейстер» бросил якорь в порту?

– Простите, мсье, я был там, – ответил старик, удивленно глядя на Жоржа.

– Значит, вас не волнует прибытие корабля из Европы?

– Но почему же? – спросил старик.

– Если бы вы интересовались, то не сидели бы здесь, а пришли бы в порт.

– Вы ошибаетесь, мсье, вы ошибаетесь, – грустно ответил старик, качая поседевшей головой, – напротив, я с большим интересом, чем кто-либо другой, отношусь к прибытию судов. Вот уже четырнадцать лет каждый раз, когда приходит корабль из какой-либо страны, я прихожу сюда и жду, не доставил ли он писем от моих сыновей или не вернулись ли они сами. Слишком тяжело стоять на ногах, потому я прихожу сюда с утра и сажусь здесь, на том месте, откуда я смотрел, как уходили мои дети, и остаюсь здесь весь день, пока все не разойдутся и пока не потеряю надежду.

– Но почему вы сами не идете в порт? – спросил иностранец.

– Я ходил туда первые годы, – ответил старик, – но тщетны были мои ожидания. Каждое новое разочарование становилось все тяжелее, в конце концов я стал ждать здесь, в порт же посылаю своего слугу Телемака. В этом случае надежда теплится дольше: если он возвращается вскоре, я могу думать, что он сообщит об их прибытии, если задерживается, полагаю, что он ждет письма. Но он неизменно приходит с пустыми руками. Тогда я иду домой один, вхожу в безлюдный дом, провожу ночь в слезах и говорю себе: «Наверное, это будет в следующий раз».

– Бедный отец! – прошептал незнакомец.

– Вы жалеете меня? – с удивлением спросил старик.

– Конечно, я вас жалею.

– Значит, вы не знаете, кто я такой?

– Вы человек, и вы страдаете.

– Но ведь я мулат, – тихо, с глубоким смирением ответил старик.

Лицо собеседника слегка покраснело.

– Я тоже мулат, мсье.

– Вы? – вскричал старик.

– Да, я.

– Вы мулат, вы?

И старик с удивлением посмотрел на красно-синюю ленточку, красовавшуюся на груди собеседника.

– Вы мулат, тогда вы меня не удивляете. Я принял вас за белого, но если вы цветной, как и я, это другое дело, тогда вы мне друг и брат.

– Да, друг и брат, – сказал наш герой, протягивая старику обе руки, потом он тихо прошептал, глядя на него с глубокой нежностью:

– А может быть, и более.

– Тогда я могу сказать вам все, – продолжал старик. – Я чувствую, что мне станет легче, если я расскажу вам свое горе. Представьте себе, что у меня есть, вернее, были, потому что бог знает, живы ли они еще; представьте себе, что у меня было двое сыновей, которых я любил, как только может любить отец, в особенности младшего.

Незнакомец вздрогнул и ближе придвинулся к старику.

– Вас удивляет, не так ли, – продолжал старик, – что я по-разному отношусь к своим детям, и что одного люблю больше, чем другого? Да, я признаю, это несправедливо, но он был младше и слабее своего брата, меня можно простить.

Незнакомец поднес руку ко лбу, и, пользуясь моментом, когда старик, словно устыдясь произнесенной исповеди, отвернулся, смахнул слезу.

– О, если бы вы знали моих детей, – продолжал старик, – вы бы это поняли. Жорж не был красивее брата, напротив, его брат Жак был гораздо красивее, но хрупкое тело Жоржа исполнено было таким сильным духом, что если бы я отдал его в коллеж в Порт-Луи, чтобы он учился вместе с другими детьми, уверен, что он вскоре обогнал бы всех учеников.

Глаза старика на мгновение сверкнули гордостью и воодушевлением, но тут же погасли; взгляд вновь принял непроницаемое выражение и затуманился.

– Я не мог отдать его в местный коллеж. Коллеж был основан для белых, а мы ведь мулаты.

Лицо незнакомца вспыхнуло, его словно осветило пламя презрения и гнева. Старик продолжал:

– Вот почему я отправил их обоих во Францию, надеясь, что образование отучит старшего от склонности к скитаниям и смягчит слишком упрямый характер младшего. Но, видимо, бог не одобрил моего решения, потому что, приехав однажды в Брест, Жак поступил на борт пиратского судна, и с тех пор я получил от него лишь три письма. И всякий раз из нового места на земном шаре. А в Жорже, по мере того как он рос, все усиливалась непреклонность нрава, которой я так опасался. Он писал мне чаще, чем Жак, то из Англии, то из Египта, то из Испании, потому что тоже много путешествовал, и хотя письма его очень содержательны, клянусь, я не посмел бы показать их кому-нибудь.

– Так, значит, ни тот ни другой ни разу не сообщили вам, когда вернутся?

– Ни разу. И кто знает, увижу ли я их когда-нибудь, а ведь минута эта была бы самой счастливой в моей жизни; и все же я никогда не уговаривал их вернуться. Если они остаются там, значит, там они счастливее, чем были бы здесь, если не испытывают желания увидеть старого отца, значит, они нашли в Европе людей, которых полюбили больше, чем его. Пусть все будет так, как они хотят, особенно если они счастливы. И хотя я сильно скучаю по обоим, все-таки больше мне не хватает Жоржа, и самое большое горе мне доставляет то, что я никогда не получу весточки о его приезде.

– Если он не сообщает вам о своем возвращении, мсье, – заметил собеседник, тщетно пытаясь подавить волнение, то, быть может, потому, что хочет приехать внезапно, чтобы не мучить вас надеждой, а явиться нежданной радостью.

– Дай-то бог, – сказал старик, воздев руки к небу.

– Может быть, он хочет предстать перед вами неузнанным и до того, как вы узнаете его, насладиться сознанием вашей любви к нему?

– Ах! Невозможно, чтобы я его не узнал.

– Однако же, – вскричал Жорж, не способный больше сдерживать волнение, – вы не узнали меня, отец!

– Вы.., ты.., ты… – вскричал в свою очередь старик, окинув незнакомца жадным взглядом и дрожа всем телом.

Потом он произнес:

– Нет, нет, это не Жорж; правда, он немного похож на васино он невысокий, не такой красивый, как вы, он ребенок, а вы – мужчина.

– Это я, я, отец, неужели вы не узнаете меня? – вскричал Жорж. – Подумайте, прошло четырнадцать лет с тех пор, как я вас покинул, подумайте, ведь мне скоро двадцать шесть лет, а если вы сомневаетесь, то смотрите – вот шрам у меня на лбу, это след удара, который мне нанес Анри де Мальмеди в тот день, когда вы так прославились, захватив английское знамя. Примите меня в свои объятия, отец, И когда вы меня обнимете и прижмете к своему сердцу, вы перестанете сомневаться в том, что я ваш сын.

С этими словами незнакомец бросился к отцу, который, глядя то на небо, то на сына, долго не мог поверить счастью и не решался расцеловать Жоржа.

В этот момент у подножия горы Открытия появился Телемак; он шел, опустив голову, уныло глядя перед собой, в отчаянии от того, что опять возвращается к хозяину и не несет ему известий ни от одного из сыновей.

## Глава VI. ПРЕОБРАЖЕНИЕ

Теперь пусть читатели позволят нам покинуть отца с сыном во время их счастливой встречи и, вернувшись вместе с нами к прошлому, согласятся проследить духовное преображение, происшедшее за четырнадцать лет с героем нашей истории, которого мы ранее показали мальчиком и только что – взрослым человеком.

Вначале мы хотели передать читателю то, что Жорж рассказал отцу о событиях, имевших место четырнадцать лет назад, но подумали, что такое повествование явилось бы отражением личных впечатлений и могло бы вызвать недоверие к человеку с таким характером, каким наделен у нас Жорж.

Потому мы решили по-своему рассказать эту историю во всех подробностях, и, поскольку это не личная исповедь, мы не скроем ничего, ни плохого, ни хорошего, и не утаим никаких мыслей, будь они похвальные или постыдные.

Итак, начнем.

Пьер Мюнье, чей характер мы уже пытались очертить, еще в начале своей сознательной жизни, и тогда, когда стал взрослым мужчиной, занял по отношению к белым позицию, от которой не отступал никогда; чувствуя, что у него нет ни сил, ни воли сражаться с бесчеловечным предрассудком, он решил обезоружить противников тем, что старался возвеличить свой род неизменным смирением и безграничной покорностью. Человек глубокого ума, он не пытался занять какую-либо должность или особое положение в обществе, старался затеряться в толпе, никому не показываться на глаза. Стремление, заставившее его отвлечься от общественных интересов, руководило им в личной жизни.

Щедрый по натуре и богатый человек, он не признавал в доме никакой роскоши и содержал его с монашеской скромностью. К тому же у него было около двухсот негров, что соответствует ренте более чем в двести тысяч ливров. Путешествовал он всегда верхом, до тех пор, пока возраст, а вернее, огорчения, сломившие его раньше времени, не заставили сменить эту скромную привычку; он купил паланкин, такой же простой, как у самого бедного обитателя острова. Тщательно избегая малейших ссор, всегда вежливый и любезный, он готов был оказать услугу даже тем, к кому в глубине души не чувствовал симпатии. Он предпочел бы потерять десять арпанов земли, чем начать или даже продолжить судебный процесс, в результате которого мог бы выиграть двадцать. Если у кого-нибудь из обитателей острова случалась нужда в участке, засаженном кофе, маниоком или сахарным тростником, он мог быть уверен, что найдет его у Пьера Мюнье, который еще поблагодарит его за то, что тот обратился именно к нему. Все эти добрые поступки, совершаемые по велению отзывчивого сердца, могли быть отнесены за счет его покорного характера. Это снискало ему дружбу соседей, но дружбу своеобразную: соседям и в голову не приходило сделать ему добро, они ограничивались тем, что

не причиняли ему зла. В то же время среди них имелись и завистники, которые не в состоянии были простить Мюнье значительное состояние, наличие рабов и безупречную репутацию; они постоянно старались унизить его напоминанием о том, что он мулат; господин де Мальмеди и его сын Анри были в их числе.

Жорж рос в тех же условиях, что и его отец, но, слабый здоровьем, не мог заниматься гимнастикой. Все свои способности он ограничил сферой раздумий и, раньше времени возмужав, как это часто бывает с болезненными детьми, невольно наблюдал за поведением отца, переживания которого понял, еще будучи ребенком. Глубокая обида, жившая в груди с ранних лет, заставила его ненавидеть белых, презиравших его, и относиться с пренебрежением к мулатам, которые терпели подобного рода унижения. Потому он твердо решил в отличие от отца избрать для себя иной образ жизни и смело противостоять абсурду расовых предубеждений.

Он готов был сразиться с расистами, как Геркулес с Антеем.

Юный Ганнибал, подстрекаемый отцом, поклялся в вечной ненависти к целой нации; юный Жорж, вопреки желанию отца, объявил смертельную войну предрассудкам.

После рассказанной нами сцены Жорж покинул колонию, прибыл во Францию вместе с братом и поступил в коллеж Наполеона. Он хорошо учился. Первый успех укрепил в нем веру в себя, показав меру его возможностей. Воля его становилась необоримой, а успехи приумножались. Правда, при напряженном состоянии духа, при постоянных упражнениях мысли он ощущал физическое недомогание; и все же бог дал опору бедному деревцу. Жорж мог спокойно жить, опекаемый Жаком, который был самым сильным и вместе с тем самым ленивым учеником в классе, в то время как Жорж – самым прилежным.

К несчастью, такое положение продолжалось недолго.

Через два года после приезда, когда Жак и Жорж вместе поехали на каникулы в Брест к другу отца, которому были рекомендованы, Жак, влюбленный в морскую стихию, воспользовался случаем и, не желая больше скучать в «тюрьме», как он называл коллеж, поступил матросом на пиратское судно; в письме же к отцу сообщил, что поступил на «государственный корабль». Вернувшись в коллеж, Жорж глубоко переживал одиночество. Оставшись без защиты брата, он возненавидел мальчишек, которые завидовали ему как первому ученику, оскорбляли и избивали его. Жорж мужественно переносил тяжелые испытания.

Он продолжал прилежно учиться, стремясь во что бы то ни стало сохранить интеллектуальное превосходство, которого добился в предыдущие годы. Он начал играть с товарищами, стал требовательным, озорным.

Он затевал драку при каждой ссоре; когда бывал побежден, снова лез в драку, пока в свою очередь не оказывался победителем. Это внушало уважение к нему и вместе с тем заставляло как следует подумать, прежде чем обидеть его. Жорж почувствовал, что рискует жизнью, но зачем была ему эта жизнь, если в ней не главенствовали сила и ловкость. Натура его оказалась здоровой; физическая слабость, побежденная энергией воли, исчезла, как неверный слуга, изгнанный непреклонным хозяином. Три месяца неустанных упражнений придали хилому мальчику столько силы, что по его возвращении товарищи усомнились в том, что это был тот самый Жорж.

Тогда он первый затеял ссору с другими и побил тех, кто столько раз бил его. Его стали бояться и, боясь, уважать.

Окончив философский факультет, Жорж был теперь элегантный мужчина, высокого роста, поджарый, с прекрасной фигурой. Он знал, что обладает знаниями, необходимыми светскому человеку. Однако, поняв, что ему недостаточно только не уступать обыкновенным людям, он решил добиться превосходства над ними.

Занятия, которые он сделал для себя обязательными теперь, когда освободился от школьных уроков и мог распоряжаться своим временем, не отягощали его. Он установил такой порядок дня: утром, в шесть часов, отправлялся на прогулку верхом, в восемь шел в тир стрелять из пистолета, с десяти утра до полудня занимался фехтованием, от полудня до двух слушал лекции в Сорбонне, с трех до пяти занимался рисованием в мастерской художника, наконец, вечером посещал театр. Его охотно принимали в светском обществе. Он был связан с элитой Парижа – с художниками, учеными и вельможами.

Хорошо знавшего искусство и науку, его стали считать одним из самых умных и галантных кавалеров столицы. Он достиг своей цели.

Поселившись затем в Лондоне, Жорж был всюду учтиво принят; он держал лошадей, собак и петухов, заставляя одних драться, а других бегать, соглашался на всякое пари, с аристократическим хладнокровием выигрывал и проигрывал сумасшедшие деньги; спустя год он покинул Лондон с репутацией безупречного джентльмена, так же как в Пари же имел репутацию блестящего кавалера. Во время пребывания в столице Британии он встречался с лордом Марреем, но, как мы уже сказали, тогда между ними не завязалось близкого знакомства.

В ту эпоху вошли в моду путешествия на Восток. Жорж посетил Грецию, Турцию, Малую Азию, Сирию и Египет.

Он был представлен Магомету Али ; Ибрагим-Паша в то время готовил экспедицию в Сайд. Жорж сопровождал сына вице-короля, дрался у него на глазах и получил от него почетную саблю и двух арабских лошадей, самых породистых в королевском табуне.

Во Францию Жорж вернулся через Италию. Готовился поход в Испанию. Примчавшись в Париж, он просил разрешения воевать добровольцем; разрешение было ему дано.

Жорж занял место в рядах первого батальона, находившегося на передовых позициях. К несчастью, испанцы воевали плохо, и война, которая обещала быть ожесточенной, оказалась, в общем, просто военной прогулкой. Однако в Трокадеро ситуация изменилась, и стало ясно, что придется брать силой этот оборонительный рубеж революции на полуострове.

Полк, к которому был приписан Жорж, не предназначался для осады крепости, поэтому Жорж вышел из него и присоединился к гренадерам. Когда была пробита брешь во вражеских укреплениях и дан сигнал к штурму, Жорж бросился в ряды наступавших и смело вошел в крепость.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru