Павел Багряк
Пять президентов

ПОВЕСТЬ ПЕРВАЯ
КТО?

Глава 1
Традиционное начало

– Телефон! – Линда тормошила спящего мужа. – Слышишь?

– М-мг… – Фред повернулся на другой бок.

– Мне самой подойти?

Он приподнялся на локтях и чиркнул зажигалкой.

– Успеется… – Потом спустил ноги на пол и стал шарить ими в поисках туфель. – Моим клиентам некуда спешить.

Когда он вернулся, Линда спросила:

– Ну?

– Какой-то профессор… Звонил сам шеф. Вовремя, черт возьми! Нам как раз нужно вносить за пианино.

– Как ты можешь!..

Он пожал плечами.

– Не будь ханжой. Ему уже ничем не помочь.

… На улице шел дождь. Было темно и сыро, и после теплой постели Фред Честер чувствовал себя особенно неуютно. Он поднял воротник пальто и поежился. Подумал: преступники никогда не заботятся о репортерах – ночью, да еще в такую погоду…

Взвизгнув тормозами, из темноты неожиданно вынырнула знакомая машина. Фред едва увернулся.

– Салют, старина! – приветствовал его обычный партнер в подобных поездках фоторепортер Мелани.

Усаживаясь в машину, Честер с завистью посмотрел на своего спутника. Всегда бодр – ночь для него, что день. Сам Фред все еще никак не мог прийти в себя и, чтобы взбодриться, жадно затянулся сигаретой.

У ворот, ведущих на территорию института, долго и придирчиво проверяли документы. Наконец их пропустили. Проходя по двору, Фред не заметил обычного оживления. Рассекая темноту ярким светом фар, подъехала какая-то машина. Вспыхивали огоньки карманных фонарей. Кое-кто был одет в военную форму. Корреспондентов других газет Фред не видел.

Поднимаясь по лестнице, они столкнулись с Гардом. Дэвид Гард, старший инспектор уголовной полиции, был давнишним знакомым Фреда. Они поздоровались.

– Послушай, Дэви, что за народ? – осведомился Фред.

– Т-с-с! – Гард приложил палец к губам. – Серьезная история. Этот профессор работал на военных. Он, кажется, открыл что-то важное.

Фред насторожился. Чутьем опытного газетчика он почувствовал запах сенсации и ревниво оглянулся по сторонам:

– Где же «вечные перья»?

– Репортеры? – Гард усмехнулся. – Других не будет.

Фред с чувством пожал ему руку. И правду говорят: «Хорошие друзья дороже денег».

– Пойдемте, я провожу вас, – сказал Гард.

Они шли по длинному коридору второго этажа. По обеим сторонам – двери лабораторий. На металлических табличках выгравированы имена известных ученых. Инспектор открыл одну из дверей, пропуская корреспондентов. Фред успел прочитать надпись: «Профессор Эдвард Миллер». В небольшой светлой комнате стояли стенной шкаф, письменный стол, пишущая машинка.

Сверкнула молния. Это Мелани поспешил щелкнуть затвором.

– Идемте, идемте, – поторопил их Гард. – Это произошло в кабинете.

Они вошли. Большой кабинет профессора Миллера напоминал муравейник. Какие-то люди что-то искали, измеряли, фотографировали. Обычная картина. В этой суете Фред не сразу заметил тело, распростертое на полу как раз посреди комнаты.

Профессор Миллер лежал на боку, лицом к двери, подмяв под себя правую руку. Тело его было напряжено, словно, упав, он пытался встать. Крови почти не было. Гард наклонился над трупом и осторожно повернул голову. Глаза под густыми, сросшимися на переносице бровями были открыты. На побледневшем лице, чуть пониже правого глаза, резко выделялся синевато-багровый шрам, след неудачного эксперимента. Честер вопросительно посмотрел на Гарда.

– Пуля прошла чуть ниже сердца. Вскрытие покажет. Навылет. Вот посмотрите. – Инспектор указал на маленькое аккуратное отверстие в стене.

Мелани сфотографировал.

– Стреляли из этого? – Фред кивнул на пистолет, валявшийся на полу рядом с трупом.

– Видишь ли… – Гард помолчал. – Стреляли оба. Вероятно, профессор защищался.

Он подвел репортеров к противоположной стене. Там, в промежутке между двумя книжными полками, чернело второе отверстие, в точности похожее на первое. Мелани снова сфотографировал, сначала крупно, а затем, отойдя в другой конец кабинета и сменив объектив, сделал еще несколько снимков так, чтобы захватить сразу обе стены.

– А не может быть, что в профессора стреляли дважды? – спросил Фред. – Помнишь, как в деле Мортона?

– Нет. – Гард покачал головой. – В пистолете не хватает только одного патрона. Второй выстрел был произведен из другого оружия.

Честер взглянул на часы.

– Сейчас десять минут четвертого. Когда же это случилось? И куда мог скрыться убийца? И вообще, как он мог скрыться, если здание охраняется?

– Хотел бы и я это знать, – сказал Гард.

Один из агентов что-то тихо сообщил ему.

– Пойдемте, – обратился Гард к репортерам. – Допросим дежурного.

Они снова вышли в первую комнату. Дежурный, маленький полный человечек с седыми волосами, сидел за столом, закрыв руками лицо. Его била дрожь.

– Успокойтесь, – сказал Гард. – Постарайтесь все рассказать. По порядку.

В ответ послышалось что-то невнятное.

– Возьмите себя в руки. Я требую, наконец!

Дежурный поднял голову. Честеру показалось, что его лицо еще бледнее, чем лицо убитого. Все молча ожидали.

– Это… это было около полуночи, – произнес дежурный. Он продолжал дрожать, лицо его подергивалось.

– Точнее, – потребовал Гард.

Дежурный на минуту задумался.

– Это случилось сейчас же после полуночи… Пробили часы и… Сигнал зажегся вскоре после того, как пробили часы…

– Говорите яснее, – попросил Гард. – Какой сигнал?

– Перед дежурным висит табло с сигнальными лампочками, инспектор, – пояснил кто-то из агентов. – Если нажать в лаборатории кнопку, на табло вспыхивает лампочка.

– Хорошо, продолжайте.

– Зажегся двадцать седьмой, – сказал дежурный. – Лаборатория Миллера… Я еще подумал: кто может быть там в такой поздний час? Снял телефонную трубку… набрал номер… Никто не ответил. Пока я звонил, сигнал погас… Я успокоился. Решил: какая-нибудь неисправность в сигнализации. Но сигнал сейчас же вспыхнул опять! Тогда я пошел наверх… пошел по коридору… Я смотрел на таблички… я никогда не был в этой лаборатории… не знал, где дверь… И тогда… – Голос дежурного вдруг стал глухим, словно раздавался из пустой бочки. – И тогда я встретил его.

– Кого?

Дежурный молча кивнул в сторону кабинета.

– Миллера?

– Он быстро шел по коридору мне навстречу. «Это вы давали сигнал?» – спросил я. Но он не ответил. Прошел мимо. Не знаю почему, господин инспектор, мне стало как-то не по себе. И я подумал: «Нет, Джозеф, ты все-таки должен посмотреть, что там стряслось!» Джозеф – это я, господин инспектор, я всегда так себе говорю…

Дежурный замолчал.

– Продолжайте, – сказал Гард.

– Я был так взволнован, что, добравшись до конца коридора, не нашел двери. Двадцать седьмой номер… Наверное, я пропустил его… Тогда я пошел назад и увидел дверь. Она была не заперта. Я прошел в кабинет. Горел свет, а на полу лежал… он! Больше никого не было. Я поднял тревогу.

– Вы слышали выстрелы? – быстро спросил Гард.

– Нет.

– Вы уверены, что в коридоре встретили именно профессора Миллера?

– Да. Тот же серый костюм в клетку… черные волосы… Глаза… глаза. Нет, я не заметил… нет-нет, я не знаю… Я больше ничего не знаю… я все сказал…

– Что ты думаешь? – осведомился Честер, когда репортеры остались с Гардом без свидетелей.

– Это не простое убийство, – медленно произнес инспектор. – Похоже, что профессора Миллера устранили.

Фред привстал. В глазах его вспыхнули азартные огоньки.

– Но это же… Я давно жду такого случая. Повод для большого разговора.

Гард сразу охладил его пыл:

– То, что я сказал, не для печати. Боюсь, что и на этот раз тебе придется ограничиться чисто уголовными деталями.

– Но разве тебе самому не безразлично… – начал было Фред, но инспектор сухо оборвал его:

– Мои интересы тут ни при чем. Я должен отыскать убийцу. А все остальное меня не касается. Да и тебе советую поменьше философствовать.

… По пути в редакцию Честер обдумал, как лучше преподнести материал. Жаль, конечно, что нельзя писать, чем занимался Миллер. И все же это будет сенсация, настоящая сенсация! Он представил себе гигантские заголовки, фото на всю полосу – труп профессора и лицо крупным планом – отдельно. Спасибо Гарду.

Домой Фред вернулся уже под утро. Несмотря на бессонную ночь, он испытывал чувство приятного удовлетворения от удачно сделанной работы. Материал был продиктован, отредактирован, набран. Честер сам проследил, как его разместили на первой полосе. Правда, фотографий он не дождался. Но на Мелани можно было положиться – он не подведет.

Фред снисходительно поцеловал спящую Линду, залпом осушил стакан холодного молока и, быстро раздевшись, нырнул под одеяло.

Когда он проснулся, было уже десять. Сквозь опущенные шторы пробивались солнечные лучи, и, казалось, ничто не напоминало о мрачных событиях минувшей ночи. Очутившись на улице, Фред с наслаждением вдохнул осенний воздух и, предвкушая удовольствие, подумал о том, как развернет сейчас утреннюю газету. Хотя Честер был опытным журналистом, он все равно испытывал приступы радости, видя свои материалы напечатанными на полосе. Его никогда не переставало удивлять, что слова и мысли, рожденные им, как бы освобождались от власти автора и вдруг начинали жить самостоятельной жизнью на газетных страницах, словно дети, ставшие взрослыми и ушедшие из родительского дома в необъятный мир. А иногда случалось, что, вырвавшись на волю, слова бунтовали в этой новой жизни и вели себя не совсем так, как хотелось автору. И уже ничего нельзя было сделать…

Подозвав мальчишку-газетчика. Честер вложил в его ладонь десятилеммовую монету и развернул еще пахнувший свежей краской номер. На первой полосе его материала не было. Вторая, третья, четвертая, пятая… Он торопливо пробегал глазами заголовки: «Глубоководная экспедиция», «Авиационная катастрофа», «Встреча министров», «Бракосочетание мисс Каролины Бэкли»…

Репортаж исчез.

Глава 2
Встреча

Что за чертовщина! Он сам видел, как его материал верстали на первую полосу… Мистика?..

Это было так неправдоподобно, что, не веря собственным глазам, он в третий раз медленно перелистал все двадцать четыре страницы газеты.

В редакции тоже никто ничего не знал. Распоряжение снять материал пришло в последнюю минуту. Приказал сам Хейсс. Пришлось заново набирать первую полосу, номер опоздал на полтора часа. В ответ на расспросы Честера сотрудники пожимали плечами.

– Я так рассчитывал!.. – признался Фред начальнику своего отдела Мартенсу. – Что же это, в конце концов?

Всегда грустный, страдающий одышкой Мартене сочувственно кивал:

– Кто может это знать. Честер? По-моему, ваш материал был как раз то, что надо. Я тут ни при чем, сами понимаете. Шеф!

– Хорошо, придется спросить у шефа! – не выдержал Фред.

Мартене положил ему руку на плечо.

– Не советую…

Но Честер уже бежал по лестнице. Навстречу ему попался Мелани. Всегда улыбающийся итальянец сейчас тоже выглядел расстроенным.

– Почему сняли материал? – остановил его Фред. – Что у вас тут стряслось?

Фоторепортер сокрушенно покачал головой:

– Не знаю…

Фред яростно чертыхнулся и побежал дальше.

– Может быть, я во всем виноват, – прокричал ему вдогонку Мелани, – пленка оказалась засвеченной!

Но Честер уже скрылся за поворотом лестницы.

Однако, добежав до приемной Хейсса, он резко остановился на пороге. «В самом деле – зачем? Чего я хочу добиться? – подумал он. – Не станет же Хейсс объяснять свои поступки каждому репортеру уголовной хроники! Нет, прав был Мартене – это до добра не доведет…»

И Фред уже хотел было незаметно исчезнуть, но в этот момент мисс Горн, высокая, сухопарая, похожая на классную даму секретарша Хейсса, заметила его.

– Мистер Честер, как хорошо, что вы пришли! – с улыбкой прощебетала она. – Шеф как раз посылал за вами.

И она любезно распахнула перед Фредом дверь кабинета.

Пыл Честера уже испарился, а вместе с ним и решительность. Но делать было нечего – он шагнул через порог и молча остановился.

Хейсс был занят разговором по одному из своих многочисленных телефонов. Судя по его лицу, беседа была не из приятных. Он даже отодвинул немного телефонную трубку: видимо, собеседник кричал. И действительно, Фред ясно различил слова, сопровождаемые усиленным дребезжанием телефонной мембраны:

– … или вся ваша контора отправится к чертовой матери!..

«Ага, значит, и на тебя иногда покрикивают», – мелькнула у Фреда злорадная мысль. Но это было только на миг. Заметив вошедшего в кабинет Честера, шеф бросил на него неприязненный взгляд и, плотно прижав трубку к уху, быстро закончил разговор такими словами: «Хорошо… Так точно… Можете не сомневаться, господин Дорон».

Фред продолжал стоять у порога, молчаливо ожидая неизбежного разноса. Чего еще можно было ждать, если материал из верстки попал в корзину?

– Что вы стоите, Честер? – с неожиданной любезностью произнес Хейсс, поднимая из-за стола свое короткое толстое тело. – Прошу вас, садитесь.

«Сейчас начнется», – тоскливо подумал Фред, опускаясь в кресло.

– Я был вами доволен. Честер, – продолжал шеф, шагая по кабинету. – Особенно последнее время. Вы, кажется, второй год работаете без отпуска?

Фред кивнул, не глядя на шефа. Куда он клонит?

– Вам надо отдохнуть. Обязательно. Немедленно. По вашему лицу видно, как вы устали.

Сердце у Фреда сжалось: неужели конец?

– Простите, сэр, – произнес он, стараясь не выдавать волнения, – простите, но я чувствую себя отлично. Я не устал и могу…

– Нет, нет, – перебил его Хейсс. – Никаких возражений. Берите жену и поезжайте к морю на недельку-другую. За сегодняшний материал получите двойной гонорар. Кроме того, вам выдадут еще двести пятьдесят кларков, я уже распорядился.

И Хейсс сел за стол, давая понять, что разговор окончен.

Ничего не понимающий Фред медленно попятился к двери.

«Спросить или не спросить? – лихорадочно размышлял он, глядя на шефа. – Эх, была не была!»

– Простите, сэр, – пробормотал он, останавливаясь. – Почему мой материал… Я хотел бы знать…

Произнеся эти слова, Фред сейчас же пожалел об этом. Всем сотрудникам редакции было отлично известно, что шеф терпеть не может, когда подчиненные задают ему вопросы.

Однако на этот раз в серых, глубоко сидящих глазах Хейсса, к удивлению Фреда, мелькнуло что-то похожее даже на сочувствие.

– Не стоит жалеть об этом. Честер, – сказал он мягко. – Одним материалом больше, одним меньше. У вас еще все впереди. Послушайте моего совета. – В голосе Хейсса вновь зазвучали твердые нотки. – Отправляйтесь отдыхать и постарайтесь забыть обо всей этой истории.

Фред немного пришел в себя только на лестнице.

«Нет, положительно сегодня невероятный день, – подумал он. – В конце концов, все обернулось не так уж плохо. Но почему все-таки снят материал? И с какой стати шефа заинтересовало мое здоровье? Что все это значит? Похоже, что меня просто хотят на время спровадить отсюда. Интересно знать, Мелани тоже получил подобное предложение?»

Маленького фоторепортера он отыскал в небольшой каморке позади буфета, где Мелани обычно колдовал над своими пленками. Итальянец склонился над столом. Многочисленные бачки и ванночки были отодвинуты в сторону, а на образовавшемся свободном пространстве аккуратными пачками были разложены кларковые банкноты. Итальянец, часто слюнявя палец, тщательно пересчитывал одну из пачек.

– Раскладываешь пасьянс? – осведомился Фред. – Двести пятьдесят?

Мелани удивленно взглянул на него:

– Откуда ты знаешь?

– И отпуск на две недели?

Итальянец молча кивнул.

Честер присел на свободный стул и сказал, глядя фоторепортеру прямо в глаза:

– Вот что, Чезаре. Вся эта история мне не нравится. Тут что-то не так… Ерунда…

– Не знаю… – пробормотал Мелани.

– Не хочу чувствовать себя дураком, – продолжал Честер. – Я должен выяснить, в чем дело. Где твоя пленка?

– Я же сказал тебе: она оказалась засвеченной.

– Засвеченной?! Неостроумно. Придумай что-нибудь попроще.

Мелани молчал.

– Ты сам ее проявлял? – спросил Фред.

– Нет, пленку забрали в центральную лабораторию.

– А когда выяснилось, что она засвечена?

– Вскоре после того, как ты ушел домой.

– Пленка у тебя?

– Нет, мне ее не отдали.

– Так. – Фред встал. – Вот что, Чезаре, поехали.

– Куда?

– Туда… туда, где мы были ночью. Я хочу еще раз побывать там.

– Кто нас пустит? – возразил Мелани.

– Ну, как хочешь. Я поеду один.

Мелани вскочил:

– Послушай, Фред! Послушай меня, не ввязывайся в эту историю. Ну что тебе до этого? В конце концов, свой гонорар мы получили.

– Сдается мне только, – усмехнулся Фред, – что он чересчур велик.

– Что же тут плохого? – не понял Мелани.

– Ну ладно! – Честер хлопнул его по плечу. – Бери мой гонорар и отдай мне твой характер… Пока, старина!

В проходной института его неожиданно пропустили, как только он предъявил свое редакционное удостоверение. Фред миновал холл, быстро поднялся на второй этаж и нашел знакомую дверь.

И здесь, стоя у двери и еще не открыв ее, он вдруг не то чтобы понял – для этого у него не было никаких оснований, скорее интуитивно ощутил, что сейчас произойдет нечто невероятное. Это ощущение было так остро, что Фред почувствовал неприятный холодок в пояснице.

И он даже не удивился, когда, открыв дверь и войдя в кабинет, увидел, что навстречу ему из-за стола поднимается профессор Миллер…

Глава 3
«Спи спокойно, друг!»

– Гард, объясни в конце концов, что произошло!

Инспектор взглянул на журналиста, но ничего, кроме растерянности на его лице, не заметил.

– Успокойся, Фредерик. Дело не заслуживает того, чтобы так волноваться.

Фред вспылил:

– Десять минут я как дурак стоял перед Миллером, не зная, что ему сказать. Тем самым Миллером, труп которого видел собственными глазами ночью. А ты говоришь – успокойся? Что это все значит?

Гард усмехнулся:

– Ровным счетом ничего! Не всегда верь глазам своим: не было никакого убийства. Тебе приснился сон.

Фред резко встал и, наклонившись к невозмутимому лицу Гарда, сказал медленно, отчеканивая каждое слово:

– Не считай меня идиотом. Час назад я видел два отверстия от пуль в кабинете Миллера. Убийство было.

Инспектор недовольно поморщился.

– Не кричи, – сказал он. – У тебя больное воображение. Тебе нужно отдохнуть. Ты слишком много работаешь.

Честер, не спрашивая, взял сигарету на столе, затянулся и подошел к окну. Он долго смотрел на мигающую рекламу пива. Из ярко-красной бутылки лился радужный фейерверк огней. Они плясали на лице Фреда, и Гард, внимательно наблюдавший за репортером, заметил, как заглаживаются морщины на его лице.

– Ты говоришь то же самое, что Хейсс, – успокоившись, проговорил Честер. – Мы с тобой друзья, знаем друг друга почти десяток лет. Но ты мне сказал то же самое, что Хейсс. Почему?

– Фред, ты хочешь носить голову на плечах или под мышкой? – спросил Гард.

– Покажи мне протокол убийства, – неожиданно прервал сыщика Честер.

– Нет никакого протокола. – Гард замялся, подошел к Фреду и дружески обнял его за плечи. – Я привязался к тебе, мы друзья. Поэтому я прошу: забудь, что было. Представь, что шла обычная тренировка полиции. Еще одна проверка, которых у нас, сам знаешь, хватает.

Зазвонил телефон. Гард поднял трубку.

– Да… да… сейчас выезжаю.

– Что это? – встрепенулся Фред.

– На Селенджер-авеню драка, двоих отправили в больницу, один убит. Поедем?

– Нет, я уже в отпуске.

… Шел мелкий, неприятный дождь. Фред поднял воротник плаща и побрел прочь от полицейского участка. «Ну и черт с ним, с Миллером!» – подумал он. Неожиданно кто-то ударил его по плечу, он Обернулся и увидел расплывшееся от улыбки лицо Конды. От него несло дешевым вином.

– Привет, Честер! Ты чего грустный? Пойдем поднимем настроение?

– Не хочется. Да и тебе хватит на сегодня.

– Ну что ты, – запротестовал Конда. – Я выпил лишь рюмочку, а при моей работе это пустяк!

Конда работал в морге полицейского участка и убеждал всех, что покойники не выносят трезвых. Они любят жизнерадостных людей, а не хлюпиков, которые брезгливо бросают их на полки и стараются смыться из морга. А Конда может душевно поговорить с любым из своих подопечных, ну, конечно, хватив при этом рюмочку-другую.

– Зайдем на минуту. – Конда схватил за рукав Фреда и потянул его в соседний кабачок. – Не упрямься, мне скоро на работу, а я не в форме.

Фред заказал два бокала вина. Выпили. Официант принес еще.

Конда болтал не переставая.

– Передай своему приятелю, фотографу, – говорил он, – что порядочные люди так не поступают. Снимок он напечатал, а где десять кларков? Нет их. Я ему полный порядок навел, своих подопечных простынями укрыл, лампу принес, а он и носа теперь не показывает. Да и мой портрет неважный. Расплывчатый. Мог бы постараться твой фотограф, нехорошо…

– Вот, возьми. – Фред протянул Конде десятикларковую бумажку. – Мелани просил передать, – солгал он.

Конда схватил деньги и быстро спрятал их.

– Это другое дело, – пробормотал он. – Вы, журналисты, народ приличный. С вами можно иметь дело.

– Если ты окажешь мне одну услугу, – сказал Фред, – получишь вдвое больше.

– Валяй говори.

– Покажи мне списки твоих покойников, которых привезли вчера.

– Гони двадцатку!

Фред достал бумажник.

– Я могу тебе список не показывать. – Конда захохотал. – Потому что вчера было всего два трупа: старуху машиной сбило и женщина покончила самоубийством. Все. Адреса их…

– Не надо. – Фред протянул Конде стакан вина. – А мужчин не было?

– Привозили одного старикана, но его не выгружали. Шеф сказал, что вскрытия не будет, сразу отправили к Бирку… Да, это не тот товар, который тебя интересует. Помнишь, две недели назад, когда ту, девятнадцатилетнюю, отчим утопил в ванне? Это другое дело. А вчера старуха-неврастеничка да нищий. Скучно.

– Старик был нищим?

– Конечно, поэтому и не вскрывали… Давай выпьем!

– Хватит! – Честер встал. – Мне пора. Жена ждет.

Конда с сожалением поплелся к дверям вслед за журналистом. На улице они пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны…

Хозяин фирмы «Спи спокойно, друг!» пользовался всеобщим уважением. В прошлом году Бирк напечатал в одной из утренних газет шесть статей под заголовком «Почему мы хороним вечером?». Бирк доказывал, что «похороны с факелами в руках на закате дня наиболее отвечают таинству происходящего, когда индивидуум меняет один мир на иной». Статьи вызвали споры, и фирма Бирка начала процветать.

Честер несколько раз встречался с Бирком. Он писал репортажи с его кладбища, их печатали дважды на первой полосе с великолепными снимками Мелани. Помнит ли Бирк его?

Бирк никогда ничего не забывал. Фред убедился в этом, едва он набрал номер телефона и услышал голос секретаря Бирка: «Шеф примет в любое удобное для вас время. Для ведущего репортера уголовной хроники он никогда не бывает занят».

Контора находилась у входа на кладбище: изящный коттедж из стекла и алюминия на фоне черных крон деревьев. Бирк встретил Честера у входа.

– Прошу, садитесь! – Он показал Фреду на кресло. – Валери, – обратился он затем к секретарю, – прошу вас, вино и коньяк.

Фред огляделся. В центре кабинета небольшой стол, четыре стула. Стол затянут черным бархатом. «Для заседаний», – решил Честер. На стене напротив развешано несколько фотографий, среди них – знакомые, те, что делал Мелани. В углу кабинета письменный стол, рядом два кресла. На одно из них и сел Фред.

Бирк расположился напротив.

– Мы очень давно не виделись, – сказал он. – Ваша газета совсем забыла обо мне. И я, наконец, рад, что вновь вы у меня.

– Я пришел по сугубо личному делу, – угрюмо заметил Фред, – оно к газете не относится.

– Боже мой, это не имеет никакого значения! – Бирк широко улыбнулся, ослепив собеседника большими, как у певца, зубами. – Вы так много сделали для моей фирмы, что я готов оказать вам услугу.

Вошла Валери и внесла на подносе две рюмки, коньяк «Наполеон» и бутылку «Фраскати».

– Шеф, – сказала она, – звонит миссис Бирк, просит соединить.

– Разрешите? – спросил Бирк у Фреда.

Журналист молча кивнул, всем видом своим пытаясь показать, что дело, по которому он пришел, не к спеху. Бирк взял трубку.

– Дорогая, я задержусь сегодня на тридцать пять минут. Уложи детей спать и поезжай в оперу. Я смогу приехать лишь к третьему акту, мне еще нужно переодеться.

Фред, глядя на хозяина фирмы «Спи спокойно, друг!», начал злиться. Безукоризненно светские манеры мистера Бирка (он был принят в высшем обществе), элегантный черный костюм французского покроя и, наконец, холеные белые руки, сливающиеся с накрахмаленной сорочкой, раздражали его. Честеру вдруг захотелось встать и уйти. Но Бирк, поговорив с женой, сел напротив и заулыбался настолько добродушно, что Фред не двинулся с места и, собрав силы, как можно равнодушнее сказал:

– У меня дело… пустяковое. Мне нужно взглянуть на старика нищего, который похоронен вчера.

Бирк понимающе кивнул.

– Одну минуту, – сказал он, поднял трубку и вызвал по селектору управляющего седьмым участком. – Принесите мне документы на вчерашнего клиента. Да, да, анкету и результаты обработки. – Бирк положил трубку и, обращаясь к Фреду, предложил: – Отведайте «Наполеона», я предпочитаю его остальным.

– А как же с моим делом? – спросил Фред.

– Прошу вас подождать несколько минут.

На селекторе зажегся красный глазок.

– Простите, – вновь извинился Бирк. Он пододвинул микрофон поближе к себе. – Слушаю.

– Шеф, к клиенту номер 4725, – услышал Фред, – пришла жена, а репродуктор не работает. Мы вызывали радиомеханика, но он придет лишь через полчаса. Что делать?

– Кто обслуживает клиента?

– Лермен.

– Оштрафуйте его на десять кларков. Если подобное повторится, увольте. Перед женой клиента извинитесь и дайте музыку с соседнего участка, так, чтобы она слышала, конечно.

– Еще один вопрос, шеф. Клиент любил Моцарта и Штрауса. Кого из них транслировать?

– Сегодня пасмурно. Дайте Моцарта.

Огонек на селекторе погас.

– Бирк, – спросил Честер, – вам нравится работать здесь?

– Безусловно! У меня беспроигрышный бизнес, и, кроме того, разве можно найти более спокойное место? Десять лет назад, после окончания Кембриджа, я два года работал в одной из крупнейших клиник Лондона, но больно уж там беспокойно. Наш же клиент тихий, благоразумный.

– Да, пожалуй, вы правы.

Появилась Валери и положила на стол черную папку. Фред прочитал: «Клиент № 24657. Доставлен 24 сентября 1965 года. Участок № 7».

Бирк раскрыл папку, быстро пробежал глазами анкету.

– Драгоценностей нет, золотых зубов тоже, – сказал он Фреду. – Что вас интересует в этом клиенте?

– Я хочу просто посмотреть на него.

– Странно. – Бирк пристально глянул на Честера. – Очень странно… Ну что ж, милый Фред, я уже дал распоряжение на раскопки. Но это противозаконно, потому что беспокоить наших клиентов могут только полицейские…

– Разрешите, я пойду туда? – нетерпеливо сказал Фред.

– Одна маленькая формальность, – остановил его хозяин фирмы. – В какой банк представить счет?

– Я предпочитаю платить наличными.

– Нас это вполне устраивает. Итак, непосредственно за раскопку – шесть кларков двадцать пять леммов и за риск – как известно, среди деловых людей не оплачивается – сто пятьдесят кларков. Итого сто пятьдесят шесть кларков двадцать пять леммов.

«Бандит», – выругался про себя Фред, но быстро достал деньги и положил на стол.

Когда вместе с Бирком они подошли к седьмому участку, рабочие уже закончили работу. Бирк осветил фонарем могилу, потом гроб, покрытый сырыми комьями глины.

– Откройте крышку! – приказал он.

Один из служащих спустился вниз и приоткрыл крышку. Фред отшатнулся: он увидел лицо профессора Миллера…

Глава 4
Накануне решения

Гард поддернул брюки, чтобы не так сильно мялась складка, сел и уже был готов заняться обычными криминалистическими делами, когда раздался стук в дверь.

Еще не видя человека. Гард по характеру стука определил, что посетитель взволнован, нервничает и что следующие минуты будут беспокойными. Поэтому его лицо приняло любезно-сосредоточенное выражение.

– Войдите!

Вошел Фред Честер.

Они не виделись три недели, и Гард не знал, что делал это время журналист, был ли он вообще в городе, но не удивился его неожиданному приходу, потому что уже давно отучил себя удивляться: мешало работе.

– Гард, – тихо сказал журналист, – зачем было обманывать меня?

Фред заметно изменился. Он походил на человека, выброшенного из привычной колеи жизни. Гарду было достаточно увидеть, как дрожат его пальцы, чтобы понять это.

– Сегодня прекрасный день, – сказал Гард. – Но газеты пишут, что в Австралии ураган. Так-то вот.

– Гард! – Голос журналиста дрогнул. – Завтра этот ураган может быть здесь!

– Возможно. Ну и что? Сегодня небо безоблачное. Сегодня истина в этом.

– Брось! Я раскопал то дело… о Миллере.

Искусство сыщика во многом зависит от умения слушать: кто больше знает, тот и сильней.

– Я слушаю тебя, – сказал Гард.

Честер вытащил из кармана блокнот.

– У меня нет протоколов, – сказал он. – И я не проводил следствия. Дело вообще не в фактах – они часто лгут. Дело в людях, которые стоят за этими фактами. Поэтому не удивляйся. Многое покажется тебе непривычным и странным…

– Я слушаю, – повторил Гард.

И он услышал то, что уже знал Честер.

… В то утро Миллер стоял у распахнутого окна. Была осень. Он смотрел на поток прохожих. Каждый торопился по своим делам. Редко кто поднимал голову, а если поднимал, то задумывался ли о большом мире, который его окружает? О людях, что шли рядом? О себе, наконец? Эдакие маленькие, замкнутые вселенные двигались по тротуару, далекие от Миллера, как и он от них. И равно близкие.

Миллер захлопнул окно. Великолепие осени раздражало, как обман. Он оглядел кабинет. Все стояло на своих местах, но Миллер испытывал состояние человека, увидевшего, что во всех углах вдруг занялся пожар.

Всего лишь несколько дней назад он пережил счастливый миг, когда внезапно, в каком-то истинном озарении нашел то, что искал долгие годы. Это был тот миг, когда Миллер увидел путь до самого конца – так, будто уже прошел его. Начинался он, как ни странно, в самом запаутиненном отсеке физики, куда давно никто не заглядывал, ибо там двери были заперты аксиомами. Миллера толкнуло отчаяние поиска, – право же, мысль его уже готова была ломиться в любую дверь.

Что означала его находка для него самого, для людей, он понял не сразу. Кинулся сначала к Дорону – докладывать, но что-то остановило Миллера, он словно споткнулся о взгляд этого военного в штатском, который прямо, как перпендикуляр, восседал в кресле. Споткнулся и забормотал о каких-то пустяках… Дорон, естественно, остался недоволен им больше, чем обычно.

«Главное – жить в мире с самим собой», – сказал кто-то из мудрых. Но у Миллера началась отныне мучительная схватка с самим собой. То, о чем он сегодня думал как о подлости, завтра казалось ему добродетелью. А послезавтра – наоборот. Его средство могло – действительно могло! – избавить мир от страшной угрозы ядерного самосожжения. Атомные бомбы, которые не взрываются! Водородные заряды ракет, которые не могут поразить и воробья! «Люди! Это возможно, возможно, возможно!» – хотелось ему кричать. Но люди бывают разными. «О да, – сказал бы Дорон, – это великолепно. Бомбы не взрываются – у противника! Вы, Миллер, великий патриот. Вы герой!»

Он скажет так и даже не улыбнется.

Когда Миллер понял это, ему стало страшно. Конечно, он может нарушить подписку о неразглашении военных тайн и послать статьи с описанием «эффекта Миллера» и схемы установки во все ведущие журналы мира. Сделать его установку несравненно легче, чем создать атомную бомбу. Тогда он спаситель человечества от угрозы ядерной войны. Но тогда он государственный преступник в глазах доронов и его ждет быстрая и «случайная» смерть, ибо дороны не прощают. Они убьют его просто потому, что так надо. В назидание другим.

Или – или. Выбор. Между славой и гибелью. Между благом человечества и собственным благом. Газеты твердят: маленький человек, сегодня ты особенно ничтожен. Ты винтик сверхсложной машины современности… Миллер тоже так считал. Но в наше время маленький человек может оказаться у кнопки, повелевающей силами ада и рая. Все беды и заботы мира лежат на твоих плечах, маленький человек, профессор Миллер!

Вот и сегодня, как много раз за последние дни, с потухшей сигаретой в руке он стоял посреди кабинета. По циферблату настенных часов бежала секундная стрелка. Секунды, минуты, часы… Рано или поздно, но он должен принять какое-то решение… На его открытие завтра набредет кто-то другой. Это неизбежно. И тогда ответственность перед самим собой и перед всем человечеством ляжет на плечи этого другого, но кто знает, что решит он?

Когда зазвонил телефон, Миллер догадался, что это Ирен. Он волновался, видя издали девушку, похожую на нее. Он волновался, проходя мимо тех мест, где они бывали вместе. Миллер мог представить мир без себя, но представить себя без Ирен – это было выше его воли.

Он снял трубку:

– Да…

– Ты решил?

Миллер едва не застонал. Вчера, в минуту слабости, он малодушно попытался переложить тяжесть решения на ее плечи. Он не сказал Ирен ничего о существе своего открытия, – он просто дал ей понять, что стоит на грани решения, от которого зависит либо их собственное счастье… либо счастье всего человечества.

Ирен ответила ему тогда: «Я хочу быть с тобой. Как всякая женщина, я хочу иметь свой дом, своих детей – твоих детей. И чистое небо над головой. Мне легко принять решение, но решать должен ты. Потому что, если это сделаю я, ты мне не простишь». Она права. И что бы она ему ни сказала, свободы в их отношениях уже не будет.

– Ты меня слышишь? – спросила Ирен. – Ты еще не решил?

– Завтра утром…

Почему завтра утром, он сам не знал. Наступило молчание. Миллер готов был взвыть от боли.

– Завтра утром, Ирен! Я буду тебя ждать… И прости!

Он бросил трубку. Потом побрел к двери. Его вел уже не разум, а инстинкт, желание найти кого-то более сильного, умного, кому можно было бы пожаловаться, как в детстве он жаловался отцу.

Миллер не помнил, как очутился у двери профессора Чвиза. Это был единственный человек – его старый учитель, – к которому он еще мог прийти. Не рассказать – об этом не могло быть и речи, – но хотя бы услышать его спокойный голос.

На дверях лаборатории горела надпись: «Не входить! Идет опыт!»

Но Миллер не заметил ее. Он дернул дверь, она не поддалась. «Старик опять заперся, чтобы ему не мешали», – подумал Миллер и нажал тайную кнопку, отключающую блокировку. Дверь распахнулась, и он вошел в лабиринт установок.

Он шел мимо электронных машин, не видя их, думая о своем. Его лицо отразилось в экране телевизора. «Нет, нет, – говорил он себе, – мой страх ложен! Разве прокляли себя создатели атомной бомбы?» Он шел мимо колонн Графтена, мимо бетонных выступов, за которыми прятались шины, несущие в себе миллионы вольт напряжения, мимо пультов электронных микроскопов. «Хорошо то, что разумно, – билось в голове. – Какое мне дело до всех, если меня ухлопают дороны и меня не будет?»

Он шел мимо полусфер гиперрегулятора – гордости старика Чвиза. «Жизнь, богатство, Ирен, дети, власть, слава – стоит ли отказываться от всего этого из-за дурацкой политики?»

Что-то радугой сверкнуло перед глазами Миллера. Какая-то пелена окутала раструбы гиперрегулятора. Миллер взмахнул рукой. Ее кольнул холод. Сверкание исчезло. Миллер опомнился. Нет, он попал не туда… Надо взять влево.

– Миллер, вы опять здесь? – вскричал Чвиз, увидев его. – Я же просил вас…

– Меня? – сказал Миллер. – Это было, наверное, вчера, дорогой учитель, когда вы прогнали своего любимого ученика из лаборатории.

– Идите домой, Миллер, на вас нет лица.

– Пустое… Нервы.

– Но у меня до нуля упало напряжение! Миллер, вы случайно…

– Простите, Чвиз. Возможно. Я задумался. Но разве у вас идет опыт?

Борода Чвиза стала торчком.

– Вы были в камере?!

– Это опасно? – Миллер спросил почти равнодушно.

– К счастью, нет. Но вы меня напугали. Вот этот кролик, – он показал на застекленный вольер, – благодаря вам мог превратиться в эдакого сфинкса…

– Как жаль, учитель, что я не перенял у вас способности шутить! Но простите меня, я, кажется, действительно очень виноват, что помешал вашему опыту.

– Ничего страшного, Миллер, ничего страшного. Но вам следовало бы отдохнуть. Погодите, я провожу вас.

… Заснуть в эту ночь Миллеру не удалось. Тьму наполняли лица, даже когда он плотно зажмуривал глаза. Лица. Молодые, старые, красивые, уродливые, они толпой шли через сознание и смотрели, смотрели на Миллера. Их взгляд был невыносим. Так, вероятно, могли смотреть те, кого нацисты вели в газовые камеры.

С истерзанными нервами, стучащим сердцем Миллер бросился к ванной, чтобы принять холодный душ и хоть так прогнать видения.

И в эту минуту он услышал, как в замочной скважине входной двери заскрежетал ключ. Миллер обмяк. Ключ повернулся. Кто-то осторожно нажал дверь, но запор изнутри не поддался. Тогда за дверью стало тихо. «Что за бред! – подумал Миллер. – Кому я нужен, если мои секреты еще при мне?»

В порыве отчаянной решимости он отбросил запор и распахнул дверь. На лестничной площадке никого не было, но внизу затихали шаги.

Глава 5
Галстук из Монако

На следующее утро, как обычно, ровно в девять Миллер был в институте. Он прошел длинным коридором, легким наклоном головы приветствуя встречных, и, остановившись перед дверью своего кабинета, не сразу понял, что она уже отперта. «Странно», – подумал Миллер и вошел в кабинет.

Мягкий щелчок заставил обернуться человека, стоящего спиной к Миллеру и перебиравшего бумаги на столе.

– Простите, я не совсем понимаю… – начал Миллер, плохо сдерживая раздражение от бесцеремонности посетителя, – это мой кабинет и…

– Ваш? – изумился человек у стола, и в этот момент Миллер вдруг понял, что тот удивительно, просто удивительно похож на него. Такое же растерянное, веселое недоумение заметил он и во взгляде незнакомца. Миллер бросил портфель в кресло и подошел ближе, вглядываясь в стоящего напротив человека. Он видел себя! Именно таким он знал свое лицо. Час назад, когда он брился, он видел вот этого человека в зеркале. Зеркало? Голографическая проделка шутника Раута из оптической лаборатории? Он подмигнул своему изображению, но оно не ответило ему, и он понял, что это реальность.

Человек у стола засмеялся нервно и коротко.

– Забавно, очень забавно, – проговорил он задумчиво, разглядывая Миллера.

Тут физик заметил, что и одежда незнакомца была точной копией его костюма. Те же серые брюки, пиджак в клетку, белая рубашка, черные полуботинки и даже этот галстук с крохотным гербом Монако внизу, который он купил в прошлом году, когда ездил на Ривьеру. Галстук – это уж слишком… Он подошел ближе и спросил:

– Простите, откуда у вас этот галстук?

– Купил в Монако, – ответил незнакомец.

– В прошлом году?

– В прошлом году.

– В августе?

– В августе.

Тут у Миллера впервые мелькнула мысль, что все происходящее – галлюцинация, болезненная реакция мозга, утомленного бессонными ночами последней недели. Как это называется у психиатров? Раздвоенность сознания? Неужели он заболел? Заболеть сейчас, накануне решающих опытов… Ужасно… Он опустился в кресло и, прикрыв лицо рукой, до боли надавил на глаза. Взглянул снова. Вот он, стоит.

– Это редчайший феномен, – сказал незнакомец и засмеялся нервным смехом. – Насколько я знаю, у моей матери не было близнецов. Вероятность такого совпадения практически равна нулю. И тем не менее, коли уж вы пришли ко мне, давайте познакомимся.

– Я пришел к вам? – спросил Миллер.

– Не понимаю. – Незнакомец пожал плечами. – Или вы будете отрицать, что минуту назад переступили порог моего кабинета?

– Но это мой кабинет! – Миллер встал с кресла.

– Черт с ним, с кабинетом! Не будем спорить по пустякам. Итак, разрешите представиться. – Незнакомец протянул руку. – Профессор Эдвард Миллер, доктор физики…

– … родился в Женеве 9 марта 1927 года, – продолжал Миллер, – окончил Мичиганский университет в 1959 году.

– Совершенно верно! – воскликнул незнакомец.

– Еще бы не верно! – сказал Миллер. – Это же я!

Теперь он подумал, что участвует в грандиозной мистификации, великолепном иллюзионе, и уже заранее восхищался гением неизвестного фокусника.

– Что значит «я»? – спросил незнакомец.

– Я – значит я, – сказал Миллер весело. – Эдвард Миллер, доктор физики, – это я.

– Та-ак… – протянул незнакомец и вытащил из кармана пачку сигарет.

«Курит тот же сорт», – подумал Миллер и взял сигарету. Две зажигалки щелкнули одновременно. Две одинаковые зажигалки. Они оба заметили это.

– Так… так, – снова протянул незнакомец и выпустил первое колечко дыма. – Итак, вы утверждаете, что вы тоже профессор Миллер?

– У меня есть на это некоторые основания, – не без иронии сказал Миллер.

– Хорошо. Предположим. Как говорят политики, поговорим не о том, что нас разъединяет, а о том, что нас объединяет.

– При самом беглом осмотре видно, что объединяет нас чересчур многое.

– Итак, вы мой двойник.

– Простите, это вы мой двойник.

– Не понимаю.

– Почитайте «Начала» Евклида, он пишет там о принципе подобия, – посоветовал Миллер.

– Кстати, я читал Евклида.

– На третьем курсе. Главным образом для того, чтобы произвести впечатление на Леру Вудворд, рыженькую теннисистку с химфака.

– Вы и это про меня знаете? – удивился незнакомец.

– Это я знаю про себя!

– Послушайте, – сказал незнакомец, – а ведь все серьезнее, чем вы думаете. И зря вы веселитесь.

– Это – единственное средство, чтобы не сойти с ума.

– Да, нервы работают за красной чертой. И еще бессонная ночь: не привык ночевать в гостинице.

– В какой вы остановились? – с веселой любезностью спросил Миллер.

– Нигде я не останавливался. Я живу на Грей-авеню…

– … дом 37, квартира 14.

– Верно! Но прошлой ночью я вернулся поздно и обнаружил, что замок заклинило. Ломать замок – это работа до утра, и я решил заночевать напротив.

– В «Скарабей-паласе»?

– Да.

– Значит, это вы скреблись в дверь, когда я сидел в ванной?

– В какой ванной?

– В своей ванной, в своей квартире 14, дом 37, на своей улице Грей-авеню.

– Та-а-ак.

– А ведь вы правы, – задумчиво продолжал Миллер, – положение действительно гораздо серьезнее.

Помолчали.

– Послушайте меня спокойно. Кажется, я все понял, – сказал наконец Миллер. – Так вот, я – настоящий Миллер, а вы – мой двойник, случайно синтезированный вчера в лаборатории Чвиза. Старик добился своего! Он рассказывал мне не раз теорию матричной стереорегуляции. Человек – система живых клеток, особенным образом организованных. Никакой души, духа и прочей мистики. Физика и химия. Только! Организм для Чвиза – матрица. Он дробит его на молекулярном уровне в поле своего гиперрегулятора и перепечатывает наново… Полная копия, абсолютно полная, вплоть до напряженности нейронов… Чвиз рассказывал об этом, но я всегда считал, что это бред.

– Кстати, и я думал, что это бред, – сказал незнакомец.

– Да-да, не перебивайте. Еще вчера утром вас не было. Поэтому мы никогда не встречались раньше. Вы – это я в то самое мгновение, когда я проходил мимо его биогологенератора или как там его называют.

– Послушайте, а вы не отличаетесь скромностью, – сказал Двойник. – Почему «я – это вы»? А если наоборот? Как я мог родиться вчера, если я помню себя десятки лет? Я все помню, – сказал он задумчиво. – Я могу показать вам могилу отца, и две сосны, где висели мои качели, и свои фотографии… Мальчик на велосипеде…

– Это мои фотографии!

– … и свои фотографии, и ту скамейку в Парке смеха, где я впервые увидел Ирен…

– Ирен! – воскликнул Миллер. – Вы знаете Ирен?

– Простите, это моя невеста, – спокойно ответил Двойник.

– Но это чудовищно!

– Успокойтесь, так называемый профессор Миллер. И давайте здраво взвесим все события. Если вы утверждаете, что я возник вчера и виной тому ваша неосторожность в лаборатории старика Чвиза, то, насколько я знаю теорию Чвиза, мы должны быть абсолютно одинаковы физиологически, а характер и эмоции одного из нас должны определяться характером и эмоциями другого точно в момент синтеза. Каким были вы в ту секунду, когда Чвиз включил полет? Не помните? Разумеется, вы не помните: человек не может контролировать и запоминать свои эмоции по секундам. А тогда ответьте мне на вопрос: как можно сейчас доказать, что вы – настоящий Миллер, а я – синтезированный?

Миллер молчал.

– Значит, критерия нет, – продолжал Двойник. – Сравнивать не с чем. И, клянусь, я не отобрал у вас вашего имени. Синтезированный двойник – вы.

– Послушайте, – сказал Миллер, – но ведь я отлично помню, как все было. После разговора с Чвизом я сел в такси и уехал домой, а утром…

– А я после разговора с Чвизом пошел домой пешком и опоздал: вы заперли дверь.

– Но я помню все, что было до Чвиза, я все время думал.

– И я прекрасно помню, я тоже все время думал о своей установке нейтронного торможения.

– Это ваша установка?

– Ну а чья же?

– Послушайте, но ведь это уже очень серьезно! Теперь нас двое. Наша установка… – он невольно запнулся, так дико прозвучали эти слова – «наша установка», – мы двое должны решить наконец…

– Не знаю, как вы, а я уже решил, – ответил Двойник. – Всю ночь в «Скарабее» я ворочался с боку на бок и думал, думал…

В этот момент в дверь постучали.

– Это Ирен! – сказал Миллер.

– Да, это Ирен, вчера я попросил ее зайти ко мне, – подтвердил Двойник.

– Она не может видеть нас двоих, – зашептал Миллер, – вы должны уйти!

– Я?

В дверь опять постучали.

– Убирайтесь! – закричал Миллер.

– Послушайте, – глухо сказал Двойник, – эта женщина – единственное, что есть у меня в этом мире, единственное, во что я верю.

Он резко оттолкнул Миллера и бросился к двери.

Глава 6
Кредо

Миллер едва успел закрыть за собой дверцу стенного шкафа. До прихода Ирен у него оставалось мгновение, чтобы оценить ситуацию, в которую он попал, и найти какую-нибудь статичную позу. О Боже, оценить ситуацию! Люди устроены так, что необычность своего положения по достоинству оценивают потом, много позже, заливаясь краской стыда, смеясь или испытывая приступы запоздалого страха. Но в конкретный момент они нередко ведут себя столь спокойно и привычно, словно всю жизнь только тем и занимались, что на два часа в сутки регулярно прятались в темных и душных стенных шкафах.

Так или иначе, но Миллер немедленно присел на корточки, чтобы замочная скважина оказалась на уровне его глаз, и обнаружил под собой твердый предмет, пригодный для сидения. Он даже успел подумать о том, что неплохо бы узнать, какой это болван не выполнил его распоряжения и не выбросил старенький опель-сейф… Впрочем, надо бы при случае сказать ему спасибо.

И тут вошла Ирен.

Дальнейшее было как в кино. Нет, как в романе. Нет, как во сне. Во всяком случае, было так, как не бывает в обычной, нормальной жизни. Миллер, сидя в шкафу, наблюдал через замочную скважину не просто сцену свидания знакомого или незнакомого мужчины со знакомой или незнакомой женщиной, что уже достаточно пикантно и необычно для ученого с его именем, – он подглядывал за самим собой, причем подглядывал совсем иначе, нежели мы порой следим украдкой за собственным отражением в зеркале. Он имел возможность наблюдать себя, ну, что ли, целиком, хоть со стороны затылка, понимая при этом, что отражение может действовать совершенно независимо от своего хозяина.

Миллер затаил дыхание и прильнул к замочной скважине.

Между тем Миллер-второй, подойдя к Ирен, поцеловал ее в лоб, как это делал всегда Миллер-первый. Потом подумал и вдруг поцеловал в губы, что Миллер-первый делал чрезвычайно редко, когда испытывал прилив особого волнения от встречи с Ирен. Затем он специфическим миллеровским движением шеи поправил воротничок рубашки, и Миллер-первый подумал про себя, что жест этот выглядит со стороны удивительно неприятно и какое счастье, что Ирен на этот раз, как, вероятно, и всегда, не обратила на него внимания.

Звук поцелуя помог Миллеру-первому очнуться от созерцательности. «Я ревную или не ревную?» – неожиданно спросил он себя и понял, что сама возможность спокойно задать этот вопрос уже есть ответ на него.

Он чуть не рассмеялся. В конце концов, можно относиться к происходящему как к научному эксперименту, способному вызвать у ученого лишь любопытство. Важно только понять, беспредельно ли оно. Итак, что будет дальше? Пора предложить Ирен кресло у окна – ее любимое низкое кресло, стоящее рядом с низким столиком, – затем открыть крышку бара, достать начатую вчера бутылку кальвадоса или стерфорда… «Ты сегодня лирически настроена, Ирен? Значит, кальвадос?»

Словно подчиняясь приказанию Миллера-первого, Двойник мягко проводил Ирен в ее любимое кресло, затем беспомощно оглянулся, будто ища чего-то («Действительно, – подумал в это же мгновение Миллер-первый, – куда я сунул вчера ключ от бара?»), потом решительно протянул руку к той самой книжной полке, где стоял недочитанный томик Вольтера («Он вспомнил быстрее меня!» – с интересом отметил Миллер-первый), достал ключ, и вот уже крышка бара открыта.

– Я очень хочу, Ирен, чтобы ты была серьезной.

Итак, кальвадоса не будет. Ирен бросила на Миллера-второго внимательный взгляд и протянула рюмку. Забулькал стерфорд.

Отлично. У юристов это называется «эксцессом исполнителя»: отражение проявило свою первую независимость от хозяина. Непонятно лишь, зачем Ирен надо быть серьезной.

– Ты устал, Дюк?

Ну вот, они произнесли наконец по одной фразе. У Миллера гулко застучало сердце: узнает ли Ирен подделку? Поймет ли, что перед ней не настоящий Миллер? Не заподозрит ли по одним ей известным приметам, что это двойник?

Нет, не заподозрила. Она сказала: «Дюк», она произнесла «Дюк», а не свое обычное «Эдвард», и это была ее маленькая благодарность за его волнение, за поцелуй при встрече, за предстоящий разговор, серьезность которого она угадала, – так редко он доверял ей серьезные разговоры…

Признательность не всегда красноречива.

«Ты устал, Дюк?» И все. Ни одного лишнего слова.

– Спасибо, милая… Я плохо спал этой ночью.

– Сердце? (Бедняжка, она всегда волновалась из-за его сердца!)

– Нет. Думал. Я хочу сказать тебе…

В замочную скважину Миллер плохо видел выражение ее лица. Она сидела вполоборота к шкафу, а свет из окна шел неяркий: на улице моросил дождь.

Но вся ее поза: и закинутая голова с пышной прической, и поставленная быстрым движением рюмка, и рука, беспокойно лежащая на подлокотнике, – все это говорило о том, что она волновалась.

– Что ты хочешь сказать мне? – переспросила Ирен, привыкшая к тому, что Миллер, погруженный в свои мысли, не всегда торопился их излагать. – Ты принял решение? Или что-нибудь случилось?

«Ого! Еще как случилось!» – подумал Миллер-первый и с благодарностью посмотрел на Ирен: умница, все-таки почувствовала что-то…

– Да, – сказал Миллер-второй, – я, кажется, принял решение…

Зазвонил телефон. «Черт возьми, надо будет завтра сказать миссис Слоу, чтобы она не лезла со своими звонками в дообеденные часы!» – нелепо подумал Миллер-первый, нетерпение которого было естественным. Между тем Двойник, извинившись перед Ирен, спокойно поднял трубку.

– Я вас слушаю, миссис Слоу. Дорон? Ну что ж, соедините. И скажите Керберу, чтобы он зашел ко мне… минут через десять.

«Дорон? Как он некстати!» – подумал Миллер-первый и даже приподнялся со своего сиденья, потому что никогда не видел себя разговаривающим по телефону с шефом.

– Дорон? – сказал Двойник. – Вы очень кстати, я только что хотел вам звонить… Да, генерал, я готов принять участие в испытаниях. Кое-что есть, попробуем… Благодарю вас, шеф, но поздравления я буду принимать после испытаний. Когда? Вы говорите, сегодня? Ну что ж, не возражаю. Пусть будет в четыре. До встречи на полигоне!

Невероятным усилием воли Миллер-первый заставил себя усидеть в шкафу. Так вот оно, решение! Минутный разговор с Дороном, десяток элементарных слов – и подведена черта переживаниям, бессонным ночам, гамлетовским раздумьям. Как это просто – в течение минуты решить судьбу свою, судьбу Ирен, судьбу всего мира! И ничего вокруг не изменилось. Где-то по коридору шагает спокойно Кербер; как всегда, подкрашивает губки миссис Слоу, едут машины по улице, танцуют где-то пары; работают где-то люди; на какой-то части земного шара шьется пальтишко для ребенка, и неизвестно теперь, успеет ли он его надеть… Нет, не дрожит рука Миллера-второго; булькает стерфорд в рюмку Ирен.

– Спасибо, Эдвард, я больше не хочу.

Он взял ее ладонь, прижал к своей щеке.

– Но ты же сама отдала мне решение.

– Ты говоришь так, будто я возражаю.

– У тебя теперь будет все, Ирен, – продолжал он, словно не слыша ее слов. – Виллы, яхты, машины, покой, счастье… Знаешь, если верно, что отдельные беды порождают общее благо, то пусть общая беда создаст хотя бы наше с тобой счастье. Мне надоело…

– Ты говоришь так, – повторила Ирен, – будто я возражаю!

– Когда, Ирен, впереди идет гордость, позади идет убыток. Но я люблю тебя, Ирен, ты понимаешь?

Раздался стук в дверь. Вошел помощник Миллера, Кербер. Он остановился у порога, издали поклонился Ирен и, как всегда, сняв очки, молча обратил свой взор к шефу. Он был в сером халате с рукавами, засученными до локтей, а его голый череп, начищенный до блеска, опять, как и всегда, вызвал желание у Миллера-первого поставить на нем печать. Даже сейчас, сидя в шкафу, он почувствовал зуд в руках и, глядя на своего двойника, понял, что и тот, вероятно, испытывает нечто подобное.

– Кербер, – сказал Миллер-второй, – мы сейчас осмотрим установку. К четырем часам ее надо доставить на полигон. Ирен, это займет не более десяти минут. Прости, тебе придется подождать. Я пришлю за тобой, как только мы кончим.

Кербер расширил глаза, но ничего не ответил, только склонил голый череп.

Они вышли.

Совершенно неожиданно Ирен показала им вслед язык, потом достала из сумочки пудру и повернулась лицом к окну.

Не колеблясь, Миллер осторожно отворил дверцу и бесшумно вышел из шкафа. Когда он, уже не таясь, сделал несколько шагов по кабинету, Ирен, не оглядываясь, без удивления спросила:

– Так быстро?

– Да. Мне нужно позвонить.

– Ты где-то выпачкал весь костюм, – сказала, повернувшись, Ирен.

Миллер уже поднял телефонную трубку.

– Миссис Слоу, срочно соедините меня с Дороном!

Прошла долгая минута, прежде чем Миллер услышал:

– К сожалению, шеф, Дорон не отвечает.

Миллер швырнул трубку на рычаг.

– Черт возьми! – вырвалось у него.

– Эдвард, – сказала Ирен, – случилось еще что-нибудь?

– У тебя не будет ни яхт, ни вилл, Ирен. Это все бред. Ты будешь нищей, как я. Ты будешь…

– Что это значит, Эдвард?

– Я не могу объяснить. Не умею. Нам пора уходить.

– Куда?

– Этого я тоже пока не знаю. Если угодно, я испытывал тебя, Ирен, хотел проверить.

– И Дорона тоже испытывал? И Кербера? Зачем?!

– Пойдем, Ирен. Все очень сложно. Тебе не понять.

– У меня голова идет кругом… Опомнись и помоги, опом…

Она не договорила. Миллер вдруг увидел в ее глазах ужас. Она смотрела мимо него совершенно невыносимым взглядом. Потрясение было так сильно, что она лишилась чувств.

Он быстро оглянулся.

В дверях стоял Миллер-второй.

Глава 7
Голый король

Нахальства у Двойника, очевидно, хватало. Он подтолкнул Миллера к шкафу.

– Забирайтесь назад, – сказал он, – поговорим потом.

Миллер чуть не задохнулся от злости. В нем все клокотало, но он понимал, что пререкаться сейчас бессмысленно: каждую секунду Ирен может очнуться, и тогда трудно представить, что произойдет. Он забрался в шкаф.

Все в ту же замочную скважину Миллер увидел, как Двойник, смочив носовой платок водой, приложил его ко лбу Ирен. Она глубоко вздохнула и открыла глаза. Ее взгляд скользнул по кабинету беспомощно и боязливо.

– Дюк, – тихо сказала она, не то спрашивая, не то утверждая, – я больна?

– Успокойся, Ирен, – мягко сказал Двойник, – не надо волноваться.

Он поднял ее и усадил в кресло.

– Эдвард, мне показалось, что ты… Я видела двоих…

– То есть как двоих? Кого?

– Мне страшно, Дюк.

– Успокойся, Ирен, – повторил он. – Ты очень утомлена. Это бывает. Когда я много работаю, со мной происходит нечто подобное. Это не болезнь. Успокойся. Ты знаешь, миражи в пустыне, ложные солнца… Ты, наверное, волновалась? Не будем сейчас об этом. – Двойник обнял Ирен за плечи. – У нас еще целая вечность впереди.

– Да-да, Дюк, ты прав, как всегда.

Миллер, наблюдавший за этой сценой из шкафа, вначале удивился тому, как Двойник вышел из столь трудного положения, как легко он успокоил Ирен. «Молодец! – невольно похвалил он. – Я, наверное, не смог бы сделать это столь убедительно». Но когда Ирен, тронутая его тактом и благодарная, прильнула к Двойнику, смотреть на это было выше его сил.

– Я провожу тебя, – услышал Миллер голос Двойника.

– Не надо, Дюк. Мне нужно побыть одной.

Ирен направилась к двери. У порога она остановилась, и ее взгляд вновь скользнул по кабинету.

Миллер сидел неподвижно, закрыв лицо руками, пока Двойник не распахнул двери шкафа.

– Выходите, – сказал он, – мы одни.

Нестерпимо жгло горло. Опустившись в кресло, где минуту назад сидела Ирен, Миллер схватил рюмку, одним махом выпил вино и закашлялся. Двойник укоризненно посмотрел на него.

– Я не думал, – ехидно заметил он, – что у вас есть склонность к алкоголизму.

Миллера взорвало, но он сдержал себя и как можно спокойнее ответил:

– Еще неизвестно, какие пороки обнаружились бы в вашем характере, если бы вы сидели в этом шкафу, а я бы нежничал с вашей невестой.

– Оставим это, – прервал Двойник. – Лучше обсудим положение. – Он посмотрел на часы. – До испытаний осталось мало времени, я должен к ним подготовиться. Ну а вы…

– Что вам делать на испытаниях? Если кто-нибудь из нас должен на них присутствовать, то, конечно, я! Вы оставайтесь здесь, в кино сходите, что ли.

– Я не люблю кино. И вы отлично это знаете. Мне нужны испытания, они слишком много для меня значат, поэтому я должен быть на полигоне!

– В таком случае я звоню сейчас Дорону и говорю ему, что поедет один Кербер. – В голосе Миллера послышались металлические нотки. Он решительно направился к телефону.

Двойник остановил его:

– Не торопитесь. Через час после вашего звонка я зайду к Дорону и скажу, что еду на испытания!

– Он примет вас за сумасшедшего.

– Почему меня, а не вас?

Они замолчали.

– Поймите, я, как и вы, тоже ученый, – сказал Двойник. – Мне, как и вам, прежде всего важно убедиться в том, что установка работает.

– Это, пожалуй, единственное, что заслуживает внимания. – Миллер усмехнулся, понимая, что первый раунд у них кончился вничью. – Так давайте, коллега, объединим свои усилия хотя бы на этом этапе.

Оба помолчали и шеями поправили воротнички рубашек.

– Вы… впрочем, могу и я… короче говоря, один из нас поедет на полигон раньше, – неожиданно предложил Двойник. – Там и встретимся. В бункере могут находиться только двое, нам места хватит.

– Но как быть с Кербером? Он всегда ездил на полигон вместе со мной…

– И со мной тоже… Обойдемся без Кербера, – отрезал Двойник. – А то, боюсь, я ему все же поставлю печать на лысину!

И они, быть может впервые, добродушно рассмеялись, отлично поняв друг друга.

… Как и договорились, Миллер приехал на полигон раньше, а Двойник должен был приехать вместе с Дороном. Предъявив часовому пропуск, Миллер прошел в свой бункер. Дверь была открыта. У пульта управления колдовали два механика – служащие полигона. Они доложили, что установка к опыту готова. Миллер отослал их.

Оставшись один, он полностью переключил свой мозг на предстоящий эксперимент.

В то время как глубоко под землей должна будет взорваться бомба и вспыхнет ядерный шквал огня, он, Миллер, находясь в двух километрах от этого ада, попытается задержать взрыв – ну пусть на пять секунд, на десять, этого будет достаточно, чтобы понять: установка сработала! Она сейчас там, над черным жерлом шахты, уходящей в глубины земли. Но если нажать вот эту красную кнопку, суперполе должно заключить атомный огонь в свои объятия. Это поле должно держать его не только секунды – вечно, всегда! – но может и выпустить, и тогда бетон, земля – все превратится в сгусток плазмы…

Миллер чувствовал, что эксперимент закончится хорошо. Все прошлые ошибки исправлены. Но все ли? Да, кажется, все… Сегодня установка будет работать!.. А вдруг нет? Разве он застрахован от неожиданностей? И кто вообще избавлен от них?

Неожиданно Миллер услышал голос Дорона.

– Профессор, – сказал генерал, – что вы нам сегодня обещаете?

Миллер испуганно отшатнулся, но, поняв, рассмеялся. На командном пункте включили трансляцию, голос Дорона доносился из репродуктора.

– Наука не терпит спешки. – Ошарашенный Миллер услышал свой собственный голос. «Значит, они уже там. Лишь бы Двойник не наговорил лишнего!» – Из суммы рядовых репетиций складывается премьера, генерал.

– Вы театрал, профессор, – ответил Дорон с раздражением, – но у нас все-таки не спектакль! Вы когда-нибудь скажете мне толком о ходе ваших работ?

– Но, генерал, иногда и репетиция может доставить удовольствие! – ушел от прямого ответа Двойник.

Да, он вел себя осторожно. «Или он не уверен в исходе испытаний, – подумал Миллер, – или… – И тут его поразила неожиданная мысль. – Или он, кроме самой установки, больше ничего не знает!»

– Профессор, – сказал между тем Дорон, – мы с нетерпением ждем завершения вашей работы. И чем быстрее она будет закончена, тем лучше для вас.

– Я постараюсь, генерал.

Когда Двойник наконец появился в бункере, он увидел Миллера улыбающегося и почти счастливого. Миллер сидел в кресле и курил сигарету. Он встретил своего коллегу иронически.

– Как добрались, профессор? – спросил Миллер.

– Отлично, профессор. – Двойник принял предложенный тон разговора. – Правда, Дорон забросал меня глупыми вопросами, а в остальном все нормально. Установка готова к опыту?

– Конечно.

– Я представляю, – сказал он, – как мы начнем выпускать установки серийно, большими партиями. Любой хороший завод освоит их производство за два месяца.

– Это не так просто, – заметил Миллер.

– Знаю. Но достаточно посадить конструктора, чтобы он грамотно сделал чертежи по уже существующей разработке, и все будет нормально. В установке, конечно, не все совершенно, но она и так хороша.

– Может быть, хватит болтать? – зло заметил Миллер. – Пора приступать к делу.

Они тщательно проверили все приборы.

– Я очень волнуюсь, – признался Двойник, – и в то же время я спокоен: мне кажется, что опыт будет удачен.

– Возможно, возможно. – Миллер испытующе посмотрел на Двойника. – Но меня беспокоит одна деталь: сможет ли гиперполе пробить такую толщу земли? Я как-то упустил это из виду.

– Вполне естественно, – сказал Двойник. – Как вы могли думать о том, о чем я не думал?

Они взволнованно зашагали по комнате. «Господи, почему я не проверил это раньше?» – подумал каждый.

– А если… если… – Двойник остановился, – увеличить напряженность?

Миллер на секунду задумался, но, проделав в уме несложные подсчеты, разочарованно сказал:

– Нельзя! Не справятся блоки фокусировки поля. Кроме того, в зону действия установки попадет первый бункер, там люди…

– Ерунда! – Двойник загорелся своей идеей. – Я уверен, ничего им не будет!

– Люди могут пострадать! – резко сказал Миллер.

– Вы просто хлюпик, профессор!

Миллер ничего не ответил. В голову пришла любопытная мысль: если включить оба генератора гиперполя последовательно, то этого будет вполне достаточно…

– Слышите, я требую! – упрямо повторил Двойник.

– У нас нет времени, чтобы переналаживать установку.

– Что же делать?

– Включим генераторы поля последовательно.

– Зачем? – не понял Двойник.

Миллер, не скрывая своего превосходства, объяснил идею. Некоторое время Двойник не понимал и только в конце, когда Миллер сказал ему, что и как надо делать, согласился. Через несколько минут аппаратура была готова.

Миллер торжествовал. «Двойник, – думал он, – не очень-то хорошо соображает. Впрочем, это естественно, ведь он живет отдельно от меня второй день – значит, уже два дня мыслит иначе, совсем иначе… Вероятно, в лаборатории Чвиза воспроизводилось далеко не все… Главное! – И от этой мысли Миллер пришел совсем уж в отличное настроение. – Двойник, кажется, и не подозревает о некоторых тонкостях теории нейтронного торможения!»

– Еще есть надежда, что король голый, – сказал вслух Миллер.

– Что? – не понял Двойник.

– Это я просто так. – Миллер мысленно обругал себя за несдержанность. Он подумал о том, что если не будет установки – она, например, исчезнет, – то Двойнику грош цена. Ведь он не сможет вновь создать установку.

В репродукторе раздался голос начальника полигона:

– Зона освобождена. Приготовиться, через пять минут взрыв.

– Садитесь за пульт, – сказал Миллер. – Я буду снимать показания приборов.

И отошел в глубь бункера.

… Из командного пункта доносился монотонный голос начальника полигона:

– До взрыва тридцать секунд… десять… пять… три…

Двойник включил установку.

Начальник полигона считал:

– Два… Один… Взрыв!

Тишина.

Прошло пять секунд, десять…

Взрыва не было.

– Выключайте, – спокойно сказал Миллер.

Двойник даже не пошевелился.

На командном пункте началась паника.

– Выключайте! – сказал Миллер.

– Еще несколько секунд, – не оглядываясь, ответил Двойник.

– Выключайте!

Двойник взорвался:

– Как вы не понимаете, что каждая лишняя секунда – это тысяча кларков в недалеком будущем!

Миллер остолбенел от изумления.

Паника катилась по полигону.

– Немедленно проверить энергетику! – ревел в микрофон Дорон. – Начальника третьего участка ко мне!

– Выключайте! – закричал Миллер и бросился к пульту.

Двойник, сжав кулаки, поднялся ему навстречу.

Глава 8
Билет в Аргентину

Миллер не успел нажать кнопку сброса поля: рука Двойника цепко обхватила его запястье. Физик рванулся. Двойник засмеялся коротко и неприятно.

– Драка отменяется, – сказал он отрывисто, – ведь и физически мы равны. – И разжал руку.

Миллер чуть тронул красную кнопку, и в тот же миг они увидели, как острой пикой взметнулась вверх дрожащая голубая линия на экране нейтронного счетчика: в шахте взорвалась бомба.

Миллер устало опустился в кресло, закрыл глаза. Двойник подошел к контрольному секундомеру.

– Шесть минут семнадцать и три десятых секунды, – сказал он. – Боже мой, какой вы все-таки идиот! Просто не верится, что вы мой двойник.

– Идиот вы, – лениво сказал Миллер. – Впрочем, даже кретину ясно, что если процесс ядерного деления можно затормозить на десять секунд, то при определенном расходе энергии его можно затормозить на десять минут или дней. Это уже неинтересные технические детали, которые должны заботить не физика, а репортера… А вы упивались своей властью над нейтронами, как мальчишка, которому подарили барабан и который не может остановиться.

– Да! Упивался! – закричал Двойник. – Упивался! Потому что нам с вами все ясно и секунду спустя, а Дорону и господам из министерства обороны секунды мало! Им нужен эффектный фокус – вот тогда им будет ясно! Эффектный и достаточно долгий, чтобы они успели сообразить. Года два назад я листал книжку «Теория рекламы»…

– Это я листал! – сказал Миллер.

– Опять дурацкий спор, – вздохнул Двойник. – Ну хорошо: мы листали. Но вы ничего, видно, не запомнили, а я запомнил. Надо уметь продавать. И, право же, все равно, чем вы торгуете – пивом или установками нейтронного торможения. Если вы принесете Дорону листок с формулами, вам заплатят тысячу кларков, а если вы сунете ему под нос секундомер, можете сорвать миллионы.

– Так, так, – сказал Миллер, – браво! Раньше я думал, что есть физики-теоретики и физики-экспериментаторы. Оказывается, есть еще физики-лавочники.

– Зря стараетесь: драки не будет, – спокойно сказал Двойник. – Ну что вы злитесь? Почему цену моим мозгам должен назначать кто-то, а не я?

– Вашим мозгам? – переспросил Миллер.

– Ну хорошо: нашим.

– Это, простите, меняет дело. Я сам распоряжаюсь своими мозгами.

– Можете не волноваться: я джентльмен. Все деньги – пополам. И, послушайте меня, давайте сразу договоримся: я покупаю билет в Аргентину или в Австралию, куда хотите, хоть в Россию, и вы уезжаете. Нам будет трудно вдвоем.

– Интересно, – сказал Миллер, – очень интересно. Я уезжаю, а вы? Что будете делать вы? Только откровенно.

– Абсолютно откровенно! Я иду к Дорону и рассказываю ему о том, что генератор существует, работает, и предлагаю его купить… ну, допустим, за миллиард кларков.

– Зачем вам такая куча денег?

– Я не жадный: миллиард надо просить для солидности. На двоих нам вполне хватит двадцати миллионов. Потом отдаю установку, ее разбирают, изучают…

– Но они не понимают принципа генерирования и ориентации поля.

– А зачем его понимать? Кто понимает, что такое энтропия? Кто представляет себе бесконечность пространства? Так даже удобнее: я им – установку, они мне – чек. И до свидания. Поселимся с Ирен где-нибудь у теплого моря…

– Но ведь Ирен будет в Аргентине.

– Почему?

– Вы же собираетесь спровадить меня в Аргентину.

– Вас, но не Ирен.

– Ах, вы надеетесь, что я…

Их разговор прервал голос Дорона из репродуктора:

– Профессор Миллер! Профессор Миллер!

Двойник быстро подошел к микрофону, щелкнул выключателем:

– Миллер у микрофона.

– Мы до сих пор не понимаем, чем вызвана задержка взрыва, – сказал Дорон. – Могут ли ваши опыты влиять на наш эксперимент?

– Гм… Трудно сказать… – осторожно начал Двойник.

– Думаю, что не могут, – быстро вставил Миллер.

Двойник погрозил ему кулаком.

– Вы могли бы зайти ко мне? – спросил Дорон.

– Хорошо, – сказал Двойник.

– Я зайду через десять минут, – добавил Миллер.

Двойник выключил микрофон.

– Зайду все-таки я, – сказал он.

– Послушайте, мне это надоело. – Миллер закипал. – С меня хватит. Вы ходили по моему кабинету – я сидел в шкафу, вы ездили в моей машине – я брал такси. Давайте вести честную игру: утром вы говорили с Дороном, теперь моя очередь.

– Понял, – сказал Двойник и улыбнулся. – Вы думаете, что я начну торговлю и оставлю вас в дураках…

– А где гарантия? – перебил Миллер.

– Вот это настоящий разговор! – захохотал Двойник. – «Где гарантия»! Да, вы не такой простак, каким хотите казаться. – Внезапно он стал серьезным. – Даю вам слово: сегодня торговли не будет. Это слишком серьезное дело, и к нему надо подготовиться. Более того, я постараюсь убедить Дорона, что задержка, возможно, не имеет к нам отношения. Если он узнает о нашем опыте, то спокойно сможет обойтись и без нас: установка в его руках. Итак, сейчас пятнадцать тридцать, в семнадцать встретимся дома и все обдумаем… Да, пока не забыл: купите себе домашние туфли, я не могу больше ходить по квартире босиком.

Двойник вышел. Некоторое время Миллер неподвижно сидел в кресле, потом встал, в задумчивости походил по тесному бункеру, сел снова. Итак, решение, о котором он думал так долго, принято. Принято не им. Помимо его воли. Двойник продаст установку, это вопрос только времени. Он должен помешать ему. Как? Как? Как?

Он сидел долго. Вдруг вспомнил: «Кто понимает, что такое энтропия? Кто представляет себе бесконечность пространства?» Миллер быстро встал.

– Может быть, это не лучшее решение, но это – решение, – сказал он своему отражению в трубке осциллографа. Выпуклое стекло искажало его лицо. Там, в трубке, он совсем другой, не похожий на Двойника…

«Мерседес» профессора Миллера подъехал к стенду, где была смонтирована установка. Он улыбнулся часовому: тут его знали. Подошел к аппарату, долго возился, отключая провода, тянувшиеся к маленьким ящичкам – блокам ориентации поля. В них – все. Два ящичка не больше жестянки из-под чая. Правда, тяжелые. «Гири, – подумал Миллер, – гири на весах войны и мира». Он отнес их в машину.

Через десять минут, когда он был уже милях в пятнадцати от полигона, он остановил свой «мерседес» у моста через реку. Вышел. Вынул блоки, положил под передние колеса. Сел за руль и двинул автомобиль. Раздался легкий хруст, как сахар на зубах. «Мерседес» снова остановился. Миллер вышел с газетой в руках. Аккуратно сгреб в газету исковерканные пластинки металла, панельки, магнитики, битое стекло, комочки рваных проводов. Завернул. Пакетик полетел в реку, шлепнулся и даже проплыл, к удивлению Миллера, несколько метров. Но тонкая бумага быстро размокала, расползалась под тяжестью разбитых приборов.

Он переехал мост. Крутой поворот шоссе был огорожен белыми бетонными столбиками, прямыми и строгими, как солдаты. Миллер на ощупь проверил застежки предохранительного шоферского пояса. «Жалко все-таки машину…» – это была его последняя мысль, перед тем как «мерседес», ударившись правым боком в столбик, с визгом отлетел на левую сторону шоссе. Маленькая тонкая струйка побежала к обочине. Наверное, это была вода. А может быть, бензин. А может быть, кровь?

… 17:00. Миллера нет. Что он придумал? Душно. Двойник подошел к окну, распахнул створки и в тот же миг услышал голос мальчишки-газетчика: «Экстренный выпуск! Новый подземный взрыв прошел успешно!» (Он улыбнулся.) «Миссис Лэлли Кичкин – мать двадцать шестого ребенка!» (Молодец Лэлли!) «Известный физик профессор Миллер – еще одна жертва автомобилизма». Двойник вздрогнул. Нет, он не мог ослышаться. Выскочил на улицу, схватил газету и сразу увидел на первой полосе свой искореженный «мерседес». Отдельно – фотография Миллера: голова откинута назад, глаза закрыты. Не понимая слов, пробежал глазами заметку: «… доставлен в госпиталь св. Фомы…» Где этот святой находится?

Первое, что сказал врачу Миллер, когда открыл глаза в госпитале Святого Фомы, было:

– Прошу вас позвонить по телефону PC-15-875… господину Дорону… и рассказать ему…

– Обязательно, обязательно, – суетливо и ласково ответил врач и тут же начал набирать номер.

«Так, – подумал Миллер, – установки нет. Это раз. Дорон знает, что я в больнице. Это два. Сегодня об этом напишут газеты. – Он готов был смеяться от радости. – Главное теперь – надуть врачей… Какие признаки сотрясения мозга? Тошнота. А еще? Кажется, сотрясение нельзя проверить никакой электроникой… Итак, он перешел наконец на легальное положение. „Профессор Миллер – жертва автомобильной катастрофы“. Ха! Ха! Пусть теперь тот покрутится!»

– Если придет мой брат – вы узнаете его, он очень похож на меня, – пропустите его, пожалуйста, – сказал он самым больным голосом, на который только был способен.

Двойник приехал в тот же вечер, едва не столкнувшись с только что ушедшей Ирен. Миллер улыбнулся, увидев его наклеенные усы.

– Не колются? – спросил он шепотом.

– Что? – не понял Двойник.

– Усы не колются? – Миллер захохотал. – Может быть, теперь вам купить билет в Аргентину?

– Чему вы, собственно, радуетесь? Разбили мою машину…

– Нашу машину, – поправил Миллер.

– … нашу машину, – продолжал Двойник, – и только ради того, чтобы заставить меня купить эти дурацкие усы? Это не смешно, это глупо. Неужели вы до сих пор не понимаете, что Дорону совершенно наплевать на то, кто из нас настоящий Миллер? Ну пусть вы. Пусть. А я пойду и предложу ему установку. Он что же, по-вашему, не возьмет ее только потому, что вы, так называемый «настоящий Миллер», лежите в госпитале? Чепуха!

– Правильно, – весело сказал Миллер. – Все правильно. Но вся штука в том, что теперь вам нечего предлагать Дорону.

Он ожидал увидеть на лице Двойника удивление или возмущение. И не увидел.

– Знаю, – Двойник устало махнул рукой, – все знаю. Я был на полигоне. Вы сняли блоки ориентации поля и выбросили в какую-нибудь помойку. Согласен с вашим выбором: это самая дорогая вещь, которая когда-либо лежала на помойке за всю историю человечества. Но я не буду их искать. Пусть ищет Дорон, если ему жалко двадцать миллионов кларков. А мне эти блоки не нужны. У меня они есть. Вот тут.

Он постучал себя пальцем по лбу.

Глава 9
Ключевое уравнение

Миллер молчал, а Двойник со вкусом описывал детали открытия. Он так увлекся, что вынул карандаш и потянул к себе листок с температурной кривой, чтобы изобразить ключевое уравнение.

Это было уже слишком. Перед Миллером сидело его «я», на этот раз не только физическое, но и интеллектуальное. Сидел ученый, которому формулы доставляли чисто эстетическое наслаждение.

– Хватит, – сказал Миллер.

Карандаш Двойника замер.

– Хорошо, коллега, хватит. Но согласитесь, что у нас с вами великолепная профессия. Право, мне жалко лишать вас удовольствия быть ученым.

– То есть как лишать? Почему меня, а не себя?

Это был глупый и ненужный вопрос, но Миллер нарочно задал его, чтобы выиграть время.

– По-моему, это ясно. – Двойник улыбнулся. – В наши дни всесилия доронов жизнь ученого трудна. Я к ней более приспособлен, потому что во мне, к счастью, нет вашего комплекса неполноценности.

– Совести, – поправил Миллер.

– А! – Двойник улыбнулся. – Для нас, ученых, объективная реальность превыше всего. Что такое совесть? В каких координатах прикажете ее измерять? Вот так-то.

– Пожалуй, вы правы, – заметил Миллер, – вам легче жить.

– Ну, не сказал бы. Черт возьми, кому из нас приходится больше заботиться друг о друге: вам или мне?

– Если вы имеете в виду вариант с Аргентиной…

– Почему? Мы можем рассмотреть и другие варианты. Помнится, в детстве я – значит, и вы, – мы оба мечтали быть художниками. Почему бы вам не вернуться к живописи? Тоже творчество.

– Действительно, почему бы?

– Да и вообще Аргентина не обязательна. Вы можете остаться здесь, вы станете моим братом, документы мы купим. Затем вилла на Коралловых островах, а? Плохо разве?

– Неплохо, – согласился Миллер.

– Но без Ирен, профессор, – сказал Двойник. – Ирен – моя.

Миллер не умел притворяться. Он знал за собой эту слабость. К тому же у него по-настоящему заболела голова.

– Так что же, – сказал Двойник, – обсудим этот вариант?

– Не сейчас. – Миллер закрыл глаза. – Завтра… У меня голова идет кругом.

– Вижу, вижу, вы побледнели. У вас действительно сотрясение мозга? Бедный мой братик… – Двойник нежно погладил Миллера по плечу.

«А ведь он, пожалуй, не врет, – подумал Миллер. – Он действительно жалеет меня, ибо считает поверженным. Он просто опьянен сознанием своего превосходства! Это хорошо».

И вдруг Миллера как острым ножом резанула мысль: «Двойника не было раньше, и его не должно быть в будущем! Боже, как это просто! Как это бесчеловечно просто!»

– Завтра, – сказал Миллер, не открывая глаз. – Решим все завтра. Вы подумайте… о вариантах. Я тоже подумаю… братик.

Последнее слово далось ему с трудом, но почему-то очень захотелось его произнести.

– Что ж, неплохо! Дела наши, кажется, идут на лад. А говорят, что от автомобильных катастроф один только вред. – Двойник подмигнул Миллеру. – Итак, завтра. Вы больной, а потому выбирайте время.

– Я выйду отсюда в девять вечера. Заеду домой переодеться – у меня порван пиджак. Встретимся в одиннадцать… На углу Кригс-стрит и Лобн-авеню.

– Почему на улице? Уж лучше в кафе…

– Хорошо, давайте тогда в институте. Там никого уже не будет, и нам не помешают.

– Дома еще спокойней.

– Нет, нет, только не дома!

– Понимаю. Может прийти Ирен? Пожалуй, вы правы, профессор…

Двойник поправил шеей воротник рубашки и вышел.

Когда за ним закрылась дверь, Миллер понял, что еще минута-другая – и он сорвался бы. Накричал бы, нагрубил и все испортил… Итак, Миллер против Миллера. Как странно. Впрочем, странно ли? Разве все эти последние месяцы он не был занят борьбой с самим собой? Здесь ничего не изменилось, если не считать того, что его второе, темное «я» отделилось и зажило самостоятельной жизнью. Завтра этой борьбе придет конец, только и всего. Но хватит ли у него сил сломать это «я» в другом человеке?

… Утром Миллер проснулся бодрым, решительным, каким давно уже не был. Уговорить врачей выписать его из госпиталя не составило особого труда. Куда труднее было дождаться вечера.

План был четок и ясен. В 9:15 Миллер заехал к себе домой, торопливо переоделся, открыл ящик стола и, ни секунды не колеблясь, сунул в карман пистолет. Потом вышел на улицу, остановил такси. «Уэлком-сквер, 18!» – крикнул шоферу.

Ирен, как он и ожидал, была дома. С того времени, как Миллер оказался в больнице, она не находила себе места, но из квартиры не вышла ни на секунду. В любой момент Миллер мог позвать ее – так думала Ирен, страдая от случившегося.

Когда Миллер вошел, она молча поднялась к нему навстречу, и глаза ее говорили больше, чем любое слово, которое могли бы произнести губы.

– Ирен, – сказал он. – Помоги мне быть сильным…

Она на шаг отступила – маленькая серьезная девочка с внезапно осунувшимся лицом – и тихо спросила:

– Дюк, нам будет… очень плохо?

– Да, Ирен, скорей всего. Я принял решение, и через два часа…

– Но уже ночь, – сказала она.

– Через два часа я сделаю самый важный и самый трудный шаг к его осуществлению. Я пойду сейчас…

– Не надо, – прервала Ирен. – Что бы ты ни сделал, я одобряю. Однажды я уже сказала тебе об этом. Лишь бы ты не был таким…

– Каким?..

– Таким… разным. Издерганным. Я устала мучиться твоими мучениями.

– Ирен, я должен сейчас уйти.

– Хорошо. – Она подняла голову. В ее глазах блестели слезы. – Потом ты мне все объяснишь. Когда у тебя будет время. Я жду, Дюк.

Говорить Миллер больше не мог. Он благодарно посмотрел на Ирен и вышел из комнаты.

Ирен с минуту еще стояла у двери, опустив руки. Медленным взглядом обвела комнату, в которой сгущались сумерки. Потом вытерла слезы, посмотрела на часы – было десять вечера – и пошла в спальню. Когда раздался стук в дверь, она была уже в халате.

– Лили, это ты? – спросила она, решив, что это маленькая Лили, живущая на первом этаже.

Дверь открылась.

– Дюк?! – воскликнула Ирен, удивленная столь внезапным возвращением Миллера.

– Да, я. Ты расстроена? А у меня хорошие новости. Все складывается так удачно, что не сегодня-завтра ты станешь женой богатого и знаменитого мужа. Через неделю, Ирен, мы отправимся на Коралловые острова. Ты так давно мечтала о поездке… Что с тобой, дорогая?

Ирен зажала рот, чтобы не закричать.

– Ирен! – Он шагнул с ней, но она отпрянула в угол.

– Не подходи… – прошептала она. – Это не ты!

Страшным усилием воли Двойник удержал проклятия.

– Ирен, послушай… Я не думал…

Но Ирен не слушала его. Она вжалась в стену и медленно покачивала головой. Потом словно обмякла, взгляд ее потух.

– Уходи, – глухо сказала она. – И не появляйся, пока я не позову тебя. Мне надо подумать.

– Но я тебе все объясню!

– Десять минут назад я не просила у тебя объяснений. – Она засмеялась. – Ты хамелеон. Ты не способен решать раз и навсегда. Теперь решу я сама. Уходи.

… Двойник быстро шел по темному коридору института, не глядя по сторонам. Если бы перед ним сейчас вдруг возникла стена, он не стал бы ее обходить, он прошиб бы стену – так переполняла его ярость. Но у двери в кабинет он замедлил шаг, вынул из кармана пистолет и, поколебавшись секунду, поставил спуск на предохранитель…

Глава 10
Развязка без конца

– Что было дальше? – быстро спросил Гард.

Некоторое время Фред не отвечал. Он закрыл блокнот, отвернулся к окну и с тоской смотрел на улицу. У Гарда возникло ощущение, что, не будь его в кабинете, Фред распахнул бы сейчас окно и измерил остаток своей жизни двадцатью метрами до мостовой.

– Ты слишком близко принимаешь все к сердцу, – сказал Гард. – Тебя так надолго не хватит.

– Что было дальше? – медленно спросил репортер, словно не слыша последних слов Гарда. – Они вполне созрели для решительных действий. Понимаешь, Дэвид, – он повернулся к инспектору, – это почти то же самое, как в одном человеке идет борьба с самим собой и вот он однажды решает, что пора подвести черту. Быть или не быть – в конце концов, это каждому рано или поздно приходится решать. Но когда мы подводим черту для себя, мы можем убить мысль, оставив плоть живой. У них же плоть оказалась неотъемлемой от мысли… Убийство было. Гард, и ты это прекрасно знаешь!

– Но юридически…

– Но юридически его не было, если Миллер жив, а наличие двойников нигде не зафиксировано.

– Однажды я уже слышал это, – сказал Гард.

– От Дорона, – спокойно добавил Честер.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю все. С того момента, как появился Двойник, и до того момента, как тебя вызвал Дорон. Он тебя вызывал?

– Но при этом никто не присутствовал.

– И он говорил с тобой?

– За последние три года я впервые позволяю себя допрашивать. Да, говорил, две минуты.

– Вполне достаточно, чтобы сказать: «Инспектор Гард, зарубите себе на носу…»

– Но про Двойника он мне ничего не говорил.

– А ты у него спрашивал? Дорон привык иметь дело с теми, кого уже трудно превратить в людей, потому что Святой Франциск давно обратил их в бессловесных скотов…

– Фредерик!

– Что было дальше, Дэвид? Была ночь. Дежурный сказал, что это случилось где-то в районе двенадцати. Но их последняя встреча началась часом раньше. Целый час они сидели в креслах друг перед другом, пили вино и сжимали в карманах пистолеты. В сущности. Гард, они не были врагами, потому что человек не умеет быть врагом самому себе. Непримиримы были их планы! Одинаковое прошлое – и взаимоисключающее будущее! Это трагедия. Гард, трагедия нашего века, – я не взял бы на себя обязанность адвоката, если нужно было бы защищать оставшегося в живых… Дурацкая жизнь, если она может до такой степени искалечить психологию человека, что нередко и сами себя не узнаем!

Да, Гард, они были умными людьми и наверняка думали обо всем этом в тот последний час. Впрочем, тогда уже ничто не имело для них значения – ни открытие, ни установка, ни Аргентина, ни даже Ирен. Они еще произносили какие-то слова, но только для формы, боясь спугнуть жертву, ведя тонкую игру. Здесь каждый из них думал, что лишь он замыслил убийство, меж тем жертва об этом даже не подозревает!

Вот почему, Гард, они, не сговариваясь, выстрелили одновременно и даже несколько неожиданно для себя, хотя оба стремились к такому финалу, – они выстрелили вскоре после того, как одновременно поняли, что оба пришли убивать. А сначала… Сначала они наивно искали повода вытащить друг друга из кабинета, из этого института куда-нибудь на улицу, в темноту, чтобы можно было сбросить труп в канаву, обезобразив предварительно лицо, или в реку… Это страшно. Гард, это чудовищно, но представь себе:

«Ах, как хорошо сейчас на свежем воздухе, профессор!»

«Где-нибудь у реки…»

«Цивилизация скоро задушит природу».

«А помните, как мы в детстве мечтали попасть на необитаемый остров?»

«Вместе с рыжей химичкой Лерой Вудворд?»

«Нет, еще раньше. Правда, тогда у нас была… Роза Мэрфи. Она жила в соседнем доме…»

«И тоже рыжая! Нам с вами везло на рыжих, коллега».

«Какая славная пора! Так выйдем на воздух?»

«Пожалуй…»

Разговор современных убийц… В недалеком будущем, Гард, прежде чем покончить со своими жертвами, убийцы будут, как фотографы, говорить: «Простите, можно попросить вас чуть-чуть повернуть голову – вот так? Смотрите в эту точку. Подбородочек повыше, это выглядит эстетичней. И, пожалуйста, повеселее взгляд. Отлично!» А затем: «Спокойно, стреляю!»

– Знаешь, что испортило им все дело? Вызов дежурного. Не нажми Миллер кнопку, мы ничего не знали бы о происшедшем… Ни мы, ни весь мир…

– Ты думаешь, – сказал Гард, – что мир об этом узнает?

– Иначе какой смысл в том, что это случилось?

– От тебя?

– Да, от меня. Чего бы это ни стоило. И очень скоро!

– А почему ты считаешь, что именно Миллер вызвал дежурного? И зачем?

– Потому что Миллер… Видишь ли, он позволил себе поиграть с Двойником в кошки-мышки. Ты обратил внимание, Гард, на то, что Миллер почти во всем был нерешительнее Двойника? Он, а не Двойник сидел в шкафу, он прятался на полигоне, он жалко выглядел перед Ирен, он метался из крайности в крайность… Я не знаю, почему так происходило. Возможно, потому, что человек, творящий зло, всегда решительней человека, творящего добро. Зло более прямолинейно, оно грубее, целеустремленней…

– Но добро все же сильнее, Фред.

– Только в итоге. И не всегда. Так вот, Дэвид, дежурного вызвал тот из них, у кого прежде сдали нервы. Миллер незаметным движением – спинкой кресла, чуть откинувшись назад – нажал кнопку вызова дежурного. Когда раздались бы шаги по коридору, он сказал бы Двойнику: «Сюда кто-то идет. Прячьтесь в шкаф!» – и настоял бы на этом со всей решительностью, которой ему прежде так не хватало. Он еще не знал в тот момент, что Двойник тоже пришел убивать. И он рассчитывал не просто подшутить над Двойником, а получить при этом хоть крохотное подтверждение собственной решимости и воли, без которых его палец не смог бы нажать на спусковой крючок пистолета.

Но дежурный не появлялся! А повторный вызов уже не прошел незамеченным. И вот тут-то, в течение каких-то секунд, словно спрессованные обстоятельствами, разыгрались трагические события.

«Зачем вам дежурный, Миллер?» – спросил Двойник.

«Чтобы загнать вас в шкаф!» – так же прямо ответил Миллер.

«В шкафу проще убивать?»

«Проще на улице».

Вызов был принят. Они все поняли. Они уже не сидели. Они стояли посередине комнаты. Они смотрели друг другу в глаза, но видели все, что делают их руки.

Два выстрела слились в один.

Остальное ты знаешь, за исключением некоторых подробностей.

Убийца, перешагнув через труп, вышел из кабинета. В любую секунду могла открыться дверь. Правда, у него оставалась возможность убрать дежурного, но это было уже слишком, и он понимал, что убийство дежурного юридически не оправдаешь.

И действительно, они столкнулись почти у самых дверей кабинета.

«Вы давали сигнал?» – спросил дежурный.

Он ничего не ответил: он был взволнован и, кроме того, ему было некогда.

Через семь минут его машина остановилась у дома, где живет Дорон. От института до этого дома ровно семь минут езды по ночной улице. Это был тот случай, когда разговор с Дороном должен был состояться не по телефону и немедленно, поэтому он рискнул прийти к нему прямо в дом и поднять с постели. А не прийти не мог: в кабинете лежал труп, надо было предупредить события. Еще через десять минут Дорон выехал в институт. Ты помнишь машину, которая, сверкнув фарами, въехала во двор института, когда мы, допросив дежурного, выходили из здания? Это был Дорон.

– Так что же, Гард, он сказал Дорону?

– Он напомнил ему о направлении поисков Чвиза, сказал о появлении Двойника и об Ирен. И больше ничего. Об открытии и установке не было сказано ни слова! Пока не было сказано ни слова… И у него были для этого существенные причины. Я не знаю точно, какие именно, но полагаю, что самой главной была та, что он боялся стать таким же трупом, как тот, что остался лежать в кабинете… Ведь Дорон мог легко освободиться от автора открытия, считая, что в его руках установка, тем более что повод для этого был самый подходящий…

Затем последовали два вызова: тебя и Чвиза. Старика подняли с постели, и Дорон принял его у себя в кабинете. Понимаешь, если бы можно было повторить все условия, при которых получился Двойник, это стало бы открытием всех открытий! Дорон отлично это понимал. Вероятно, он уже рисовал в своем воображении какого-нибудь кретина, физическая сила которого вполне компенсировала бы отсутствие мозга. Таких кретинов можно было бы делать тысячами и миллионами, это были бы замечательные солдаты, полицейские, дешевая рабочая сила, – черт знает какие перспективы открывала такая возможность! Бедный Чвиз! Теперь он испытывает на себе такое давление Дорона, какого не испытывал даже Миллер. Я не знаю, сумеет ли он воспроизвести эксперимент, который привел к появлению Двойника, но то, что он сам теперь раздвоится, не сомневаюсь. Это будет битва не менее трагическая и не менее кровавая, чем битва двух Миллеров! То, что сказал тебе Дорон, ты помнишь, я повторять не буду. Конечно, он немедленно позвонил Хейссу, и газета на следующий день вышла без моего репортажа. Труп, завернутый в какие-то тряпки, убрали сначала в морг, выдав за нищего. А затем убитого похоронили на кладбище Бирка. Похоронили рано утром, хотя Бирк вот уже шесть лет хоронит только вечером, при свете факелов. Но чего не в силах сделать Дорон!

Утром профессор сидел в своем кабинете, как будто бы ничего и не случилось…

– А что с Ирен? – спросил Гард.

– Сейчас, наверное, уже все в порядке. Она ведь ничего не знает об убийстве, а все ее подозрения и тревоги должно развеять время.

– Фред, ты гениальный сыщик! – сказал Гард. – Как ты все узнал? Ты нашел очевидцев? Видел…

– Дело сейчас не во мне. Это в другой раз. А сейчас… Ты должен помочь! Дай хотя бы совет. Я не знаю, Дэвид, что делать… Или немедленно предупредить мир о случившемся, или… Что мне делать, Гард? Я должен торопиться с решением – пока не поздно, пока еще можно предотвратить катастрофу!

– О чем ты говоришь, Фред?

– Мир должен быть сейчас предельно бдительным, Дэвид. Нам нельзя спать спокойно, мы должны…

– О чем ты говоришь? – повторил Гард.

– Ах, Дэвид, ты никак не хочешь понять, в чем ужас положения! Да, я знаю все, я знаю все про двух Миллеров. Но я не знаю главного: кто из них остался в живых!..

ПОВЕСТЬ ВТОРАЯ
ПЕРЕКРЕСТОК

Глава 1
Генерал делает историю

Дорон, как всегда, приехал вовремя.

Машина, моргнув стоп-сигналами, ушла за поворот. Ветер тронул придорожные кусты и сдул с пустынного шоссе струю бензинового перегара. Дорон запахнул плащ, плотней надвинул шляпу, тяжеловесным прыжком одолел канаву. Здесь не было и намека на тропинку, однако он уверенно двинулся к прогалу в чернеющем ельнике. Густая роса окропила ботинки и манжеты брюк – увы, ничего не поделаешь: срочная и секретная встреча с президентом имела свои неудобства.

Наконец обозначился силуэт двухэтажного дома с флюгером на островерхой крыше. Пройдя вдоль глухой стены, Дорон распахнул неприметную калитку – кто-то тотчас запер ее – и быстро пересек широкий двор.

Дорогу генералу заступил было охранник, но, узнав, немедленно стушевался. Дорон и на него не обратил внимания.

Он миновал короткий коридор, на ходу снимая плащ и шляпу, и поднялся по деревянной лестнице, застланной потертой на сгибах ковровой дорожкой. Репортеры любили отмечать эту подробность, – вся страна знала, что президент живет скромно и старомодно.

Замкнутое лицо Дорона не выражало ни озабоченности, ни волнения, когда он входил к президенту.

В небольшом зале, обшитом панелями из мореной лиственницы, старческая фигура президента совершенно терялась среди громоздкой, темной от времени мебели. Единственным источником света был сложенный из массивных камней очаг, в котором потрескивали смолистые поленья. Здесь все дышало минувшим веком, и белый телефон с кнопочным диском казался занесенным сюда случайно. Играющие отблески падали на красное сукно восьмиугольного столика, зажигая рубиновые точки в стакане глинтвейна. Президент – щупленький человек с напомаженными волосами и маленькой эспаньолкой – раскладывал гранд пасьянс. Его губы шевелились, словно он разговаривал сам с собой. Бамм!.. – ударили часы в углу.

– А, генерал! – Президент выпрямился в кресле; у него оказались розовые, висящие мешочками щеки и неожиданно живые ярко-синие глаза. – Вовремя пришли. Не знает ли ваша математика способа заставить сойтись этот проклятый пасьянс?

Он энергично стукнул кулачком по разложенным картам.

– Могу дать задание машине рассчитать, – четко сказал Дорон.

– Присаживайтесь, генерал. – Президент махнул рукой в сторону кресла. – Хотите к огню? И, прошу вас, без церемоний. Вы ведь знаете, я сугубо штатский человек, и все военное мне претит. Разумеется, это не касается вас, дорогой генерал.

Дорон молча поклонился, а затем не без усилий придвинул кресло к камину и сел.

– Приступать к докладу?

– Может, стаканчик глинтвейна, чтобы согреться?

– Не меняю привычек, господин президент.

– И напрасно. Совершенно напрасно, генерал. Маленькие слабости делают нас человечней. Докладывайте.

Дорон покосился на шлепанцы президента.

– Как я сообщил телефонным звонком, – сухо сказал он, – дело имеет чрезвычайную государственную важность. Речь идет об установке, работающей по принципу…

Президент умоляюще замахал кулачками:

– Не надо подробностей! Я полон уважения к людям, знающим, из чего состоит вода, но техника, как вам известно, нагоняет на меня сон.

– Как будет угодно, господин президент. Речь идет об установке, которая будет создана в Институте перспективных проблем и которая предназначена для дублирования людей.

– Что? – сказал президент. – Дублирования? Как вы прикажете вас понимать, генерал?

Секунду-другую Дорон наслаждался произведенным эффектом, хотя внешне это никак не проявлялось.

– Берут человека, господин президент, подробности опускаю, и дублируют его. Получаются новые люди, точно такие же. В неограниченном количестве.

Президент вскочил. Шаги то уносили его в темные углы зала, тогда оттуда белел лишь венчик его седых волос на затылке, то внезапно устремляли к огню, и тогда его заливал багровый отсвет скопившихся углей. Дорон холодно следил за стариком. Его раздражало шарканье шлепанцев президента.

Наконец президент сел, отхлебнул глинтвейна.

– Не так давно, помнится, вы приходили ко мне с идеей другой установки. Той, что не позволяет атомным бомбам взрываться. А потом выяснилось…

– Что аналогичную установку создал потенциальный противник.

– Не только противник, генерал… И другие… Даже во время визита в Этруссию мне преподнесли нечто подобное как сувенир. Пришлось подарить дюжину лошадей. Одной из них я очень дорожил.

– Я сожалею, мой президент.

– А бедные налогоплательщики? Эх, генерал, они не простили бы нам те кларки, которые вы выбросили на свои установки.

– Жертвы нужны не только на войне.

Президент поморщился.

– Не надо банальности, генерал, – сказал он. – Я не виню вас. К сожалению, ученые есть и в других странах.

– Я хочу, чтобы у нас их было больше! И поэтому предлагаю их производить, а не ждать, когда они появятся… – Дорон замялся. – Естественным путем, – наконец добавил он.

– Значит, двойники. И сейчас я должен взять на себя всю ответственность за этот шаг? Я должен разрешить дублирование людей, наделенных божественной душой, разумом, чувствами?

– Да, господин президент. И еще дать разрешение использовать некоторые суммы из государственного бюджета.

Президент пожал узенькими плечами.

– Но разве не тем же самым, господин президент, занимаются наши казармы? Разве там не стараются сделать людей одинаковыми?

– Уж не думаете ли вы…

– Почему бы и нет, если нужно?

– Генерал, давайте говорить серьезно. Я не хочу, чтобы вы забывали о таких понятиях, как общественное мнение и суд потомков. Для меня это, поверьте, не пустой звук.

– Господин президент, вы вольны сказать «нет». Смею, однако, предупредить, что рано или поздно установка будет создана в какой-нибудь другой стране. Это неизбежно. Найдутся ученые, которые придут к той же идее, и найдется правительство, которое скажет «да».

Президент задумался и посмотрел туда, где висели портреты великих деятелей прошлого. Отблеск огня совсем ослаб, портреты покрывала тень, лишь на ближнем портрете редкие вспышки пламени оживляли чей-то суровый лик.

– Так вы полагаете, что эта идея изготовления солдат-двойников может прельстить какое-нибудь правительство?

– Должен уточнить. Солдаты-двойники и армии неограниченной численности – это в перспективе. Пока что дублирование слишком дорого.

– Сколько?

– Двести тысяч кларков экземпляр.

– Уф! Если не ошибаюсь, рядовой солдат стоит сорок тысяч?

– Совершенно верно.

– Так кого же вы будете дублировать, генерал? Уж не себя ли?

– Нет. Талантливых ученых.

Президент удивленно посмотрел на Дорона.

– По-моему, их у нас и так слишком много, – сказал он.

– Согласен. Ученых много. Но речь идет о талантливых, по-настоящему талантливых людях.

– Это ужасный народ! Несносный! Их приходится терпеть, потому что они полезны, но…

– Разрешите возразить. В наши дни побеждает тот, на чьей стороне больше талантливых мозгов. Это аксиома, которую не поняли немцы. Этим они лишили себя атомной бомбы.

Из бокового кармана куртки президент, помедлив, извлек маленькую записную книжку.

– Сколько стоит ученый, господин генерал?

– Рядовой ученый – сто пятьдесят тысяч кларков, выдающийся… тут нет точной цены. Иногда его мозг может стоить сотни миллионов. Мозг гения – миллиарды.

Карандаш президента занес цифры в записную книжку. Минуты две он что-то подсчитывал, беззвучно шевеля губами, потом удовлетворенно сказал:

– Итого получается: чистая прибыль – два миллиона кларков. Неплохо, мой генерал!

– Простите, не совсем понял ваш баланс.

– Поясню. – Президент назидательно поднял палец – привычка с тех времен, когда он был судьей. – Принимаем ориентировочный доход от дублирования талантливого ученого равным… не миллиарду кларков, тут вы хватили через край, генерал, а десяти миллионам. Для гениев вполне достаточно. Теперь – расходы. Само дублирование – двести тысяч, создание материальных благ для «новорожденного», – президент улыбнулся, – ну, это мизер… Всякие там автомобили, виллы… Расходы на обработку общественного мнения страны в пересчете на одного дублируемого человека – два миллиона кларков. Впоследствии этот расход может быть снижен… Затраты на обработку мирового общественного мнения положим равными трем миллионам. Отчисления на амортизацию престижа страны – надеюсь, временную – два миллиона, престижа правительства внутри страны – около миллиона… В дальнейшем, особенно при массовом производстве, расходы могут быть значительно снижены. И это, конечно, черновой расчет. Вы с ним согласны?

– Не совсем. Зачеркните графу «расходы на обработку общественного мнения». Очень талантливых ученых, как я сказал, мало. Для начала мы сделаем не так уж много дублей. Вопрос их статуса можно урегулировать без оповещения общественности. Здесь есть свои трудности, но…

Его остановил жест президента.

– Я даю разрешение, генерал. Но только на проведение опытов. Во имя науки. Ясно?

– Вполне, господин президент. Я вас еще ни разу не подводил.

– Я знаю.

Некоторое время они молчали.

– А что, – неожиданно с интересом спросил президент, – эти ученые… Они согласятся?

Дорон улыбнулся впервые за весь вечер.

– Меня иногда интересует, – сказал он, – видит ли рыба крючок, перед тем как попасться. Лично я думаю, что видит.

– Значит, все дело в приманке?

– Конечно. Наша главная слабость в том – ведь некоторым образом и я ученый, господин президент, – что мы безумно хотим видеть конечный результат своих опытов. Разве мало было исследователей, которые пробовали на себе культуры всяких там зловредных микробов?

– Вот это-то, говоря откровенно, и страшит меня в ученых.

– А разве вы сами не хотите видеть результаты своей политики?

Президент досадливо поморщился и допил глинтвейн.

– Кстати, генерал, кто будет первым… э… Нет, я не так должен спросить. Кто будет вести опыты?

– Опыты ведут профессор Чвиз и профессор Миллер, который однажды уже испытал действие установки на себе (президент вздрогнул). Мы рассчитываем закончить работы в течение года.

– Так. – Лицо президента приняло отрешенное выражение. – Год… только год… Сегодня четверг? Через неделю вы представите мне подробный доклад о всех аспектах проблемы. Опыты продолжайте. Должное финансирование вам будет обеспечено.

– Благодарю, господин президент.

Дорон встал.

– Сегодня я проведу ночь в молитвах, – сказал президент.

После ухода генерала он включил свет и сел за неоконченный пасьянс. Его губы беззвучно шептали что-то, и со стороны могло показаться, что президент молится.

Глава 2
Необычный день

До звонка оставалось ровно пять минут. Луиза успела еще раз взглянуть в зеркальце и улыбнуться своему отражению. Ей ответило улыбкой миловидное продолговатое лицо с маленьким прямым носиком, припухлыми губками и серо-зелеными, чуть навыкате глазами.

«Пусть попробует эта рыжая девчонка, когда ей стукнет двадцать восемь, выглядеть так же, – подумала она. – И что нашел в ней хорошего Питер? Странные вкусы у этих мужчин…»

Она торопливо спрятала зеркальце и помаду в сумочку, потом достала из ящика лабораторные журналы и стала раскладывать их на столе в раз и навсегда заведенном порядке.

Луиза спешила. Она знала, что еще не успеет отзвонить звонок, как дверь лаборатории резко распахнется и на пороге появится профессор Чвиз. Он стремительно подойдет прямо к ее столу и, вскинув бороду, в тысячный раз произнесет одну и ту же фразу: «Добрый день, Луиза. А где профессор Миллер?»

Третий год работает Луиза в лаборатории старика Чвиза и уже привыкла к тому, что здесь всегда все совершается по заведенному порядку, заведенному и педантично охраняемому профессором Чвизом. И эти журналы, и этот обязательный утренний вопрос о Миллере, и даже сама Луиза, безропотно и пунктуально выполняющая все многочисленные распоряжения своего придирчивого шефа.

В коридоре мелодично запел звонок. Открылась дверь. Появился профессор Чвиз. Подошел к столу. Запрокинул голову, так что борода встала торчком.

– Добрый день, Луиза. А где профессор Миллер?

– Добрый день, шеф, – автоматически ответила Луиза. – Профессор Миллер просил передать, что его сегодня не будет.

Чвиз что-то недовольно пробормотал, но, как всегда в таких случаях, молча прошел в соседнюю комнату. Луиза видела, как он подошел к умывальнику и, засучив рукава своей неизменной нейлоновой куртки, принялся мыть руки.

Каждое утро он проделывал эту операцию с особой тщательностью, словно врач перед осмотром больного. У Луизы никогда не хватало терпения смотреть, как он долго и упорно трет один за другим каждый палец.

Она подвинула к себе журнал и, листая страницы, стала искать последнюю запись.

«Слава Богу, с Миллером на сегодня покончено», – отметила она про себя.

Действительно, не было еще случая, чтобы на протяжении дня Чвиз поинтересовался Миллером вторично. «Сейчас он усядется в свое любимое кресло, – подумала Луиза, – и потребует, чтобы я читала вчерашние данные. Боже, как все это мне надоело!»

Могла ли она предполагать, что этот день, начавшийся точно так же, как все предыдущие, окончится необычайно?

Но пока все шло по традиционному расписанию. Чвиз опустился в кресло, несколько раз провел своей широкой ладонью по бороде и, устремив взгляд куда-то вверх, произнес:

– Ну что же, послушаем вчерашние данные.

Лабораторный журнал был уже раскрыт на нужной странице, и Луиза сразу начала читать ровным голосом:

– «Опыт номер 1421 – шестнадцать часов пятнадцать минут. Объект – три бутона роз, начальное напряжение – восемьсот вольт, пиковое – двенадцать тысяч».

Ее прервал телефонный звонок. Среди многочисленных странностей и чудачеств профессора Чвиза была и такая: он терпеть не мог телефона. Его просто в дрожь бросало от каждого звонка. А когда ему все же приходилось брать трубку, он держал ее двумя пальцами, точно взрывчатку, на почтительном расстоянии от уха.

– Алло? – сказала Луиза. – Это вас, шеф.

Она узнала голос Дорона.

– Слушаю, – недовольно произнес Чвиз. – Да, я внимательно слушаю.

Дорон говорил четко и громко, и даже Луиза поняла каждое его слово:

– Разрешение президента получено, профессор. Деньги есть. Поздравляю. Форсируйте опыты.

– Благодарю вас, генерал, – ответил Чвиз. – Приму к сведению.

И двумя пальцами – осторожно, как будто трубка могла взорваться, – положил ее на рычаг.

– Можно продолжать? – осведомилась Луиза и, поскольку Чвиз ничего не ответил, стала читать дальше: – «Сила тока в импульсе – три тысячи ампер…»

Но Чвиз остановил ее:

– Вы не знаете, когда придет профессор Миллер?

Луиза удивленно взглянула на шефа:

– Я уже говорила, что профессора Миллера сегодня не будет.

– Да, да… – как-то неопределенно протянул Чвиз. – Простите, Луиза, мне нужно подумать.

Он зашагал из угла в угол, почему-то держа руки перед грудью, как это делают хирурги перед началом операции. Левая щека его нервно подергивалась. Луиза удивленно наблюдала за шефом. Никогда еще она не видела Чвиза таким. Старик был явно выбит из колеи, хотя обычно поражал Луизу своей невозмутимостью и непоколебимым равновесием. Впрочем, Луизе и раньше иногда казалось, что вся эта пресловутая пунктуальность и педантичность Чвиза только щит, с помощью которого он пытается оградить себя от необходимости принимать какие-либо решения. Женское чутье подсказывало Луизе, что за подчеркнуто суховатым, а временами даже грозным внешним обликом Чвиза скрывается мягкий и слабохарактерный человек. Во всяком случае, такие мысли не раз приходили ей в голову.

Чвиз неожиданно остановился возле Луизы и сказал, глядя куда-то в сторону:

– Простите, Луиза, я хочу вас спросить… Для меня это очень важно. Вы, кажется, разошлись со своим мужем?

Щеки Луизы мгновенно вспыхнули.

– Да. – И почему-то торопливо добавила: – Но это было три года назад.

– Еще раз простите, – продолжал Чвиз. – Я, возможно, касаюсь событий, воспоминания о которых вам неприятны, но, повторяю, для меня это важно. Вы сами решили его оставить?

– О нет! – вырвалось у Луизы. – Питер ушел от меня к другой…

– Жаль, – перебив Луизу, сказал Чвиз и отошел от стола.

Луиза растерянно посмотрела ему вслед. Кажется, она сделала глупость. Ну конечно же, не следовало так говорить. У мужчин свой взгляд на вещи, и оставленная женщина, вероятно, не может вызвать их сочувствия.

– Это все равно должно было случиться, – торопливо заговорила Луиза, словно стараясь оправдаться перед Чвизом. – Я слишком идеализировала Питера. Такая уж я неисправимая фантазерка. А он был всего лишь обыкновенным, заурядным парнем, если прельстился этой…

Чвиз бросил на Луизу быстрый взгляд из-под своих густых бровей.

– Вы сейчас одиноки? То есть… – Он смутился. – Извините, я не знаю, как это лучше сформулировать.

Луиза на мгновение задумалась.

– У меня есть друг, – сказала она, стараясь придать своему голосу игривое выражение, хотя вовсе не была уверена в том, что это вообще следовало говорить.

– И, устроив свою жизнь, вы, вероятно, не прочь были бы оставить работу? Ну, я хочу сказать, вы не очень жалели бы, если бы вам пришлось покинуть эту лабораторию?

– Бэри хорошо обеспечен. И, мне кажется, он любит меня, – уже серьезно ответила Луиза.

– Мм-г… – протянул Чвиз не то разочарованно, не то удовлетворенно и медленно пошел в другую комнату.

Через открытую дверь Луиза видела, как он открыл сейф, достал с полки большой желтый портфель с серебряной монограммой, извлек из него пачку чертежей и, развернув их перед собой, углубился в какие-то подсчеты.

Чвиз сидел к Луизе вполоборота, и она могла видеть, как он то сосредоточенно что-то писал, то вдруг откладывал ручку и, наморщив лоб, устремлял свой взгляд куда-то в пространство.

«А что, если сбрить у него бороду? – вдруг мелькнула у Луизы озорная мысль. – Как бы он выглядел?»

Она попыталась представить себе Чвиза без бороды. Высокий рост, могучее телосложение, запоминающееся лицо, – с таким мужчиной приятно пройти по улице, ничего, что ему уже за шестьдесят. Но почему он задавал ей эти странные вопросы? О разрыве с мужем, о дальнейших планах? Что бы все это могло значить? И Луизе вдруг захотелось продолжить прерванную беседу. Удобно ли только отрывать его от работы? Но, в конце концов, он сам начал этот разговор.

Она поднялась из-за стола и, тихонько пройдя в другую комнату, осторожно присела на стул рядом с Чвизом.

– Скажите, профессор, – негромко спросила она, – вы всегда жили один?

– Что, что? – не сразу понял Чвиз, отрываясь от бумаг. – Ах вот вы о чем…

Он сунул ручку в карман своей блузы и откинулся на спинку кресла.

– Нет, дорогая Луиза. Но все это давно ушло. Все позади.

– Почему? – запротестовала Луиза. – Вы не должны так говорить!

Она неожиданно смутилась и замолчала.

– Что поделаешь, дорогая Луиза. Время, увы, необратимая функция, – грустно пошутил Чвиз.

Оставшаяся часть рабочего дня промелькнула для Луизы словно в каком-то сне. Она машинально переходила от прибора к прибору, автоматическими движениями смахивала пыль с многочисленных циферблатов и шкал, что-то поправляла, что-то записывала. Но мысли ее были о другом.

«Чвиз влюбился, – думала она, – это ясно как день. Но боится, что слишком стар для меня. Бэри, конечно, намного моложе Чвиза, но ему, пожалуй, все же далеко до него… Но что это я?» Луиза попыталась приостановить стремительный полет своего воображения, однако услужливая фантазия уже рисовала ей одну картину заманчивее другой. Вот они венчаются в церкви, вот отправляются в свадебное путешествие на борту белоснежного лайнера, вот они вдвоем стоят на палубе, и все пассажиры бросают на нее и Чвиза восхищенные взгляды…

К реальной жизни ее вернул звонок, возвестивший окончание рабочего дня. Чвиз тоже оторвался от своих бумаг и посмотрел на часы. Они показывали половину пятого.

– Луиза!

– Да, – встрепенулась Луиза, уже начавшая было собирать свои вещи.

– Могу ли я обратиться к вам с просьбой?

– Да, конечно.

– Вы сегодня никуда не торопитесь?

– Мы с Бэри собирались уехать к морю на субботу и воскресенье. Но если…

– Не могли бы вы немного задержаться? Я должен сделать контрольный опыт. Мне очень не хотелось бы откладывать его на понедельник.

И хотя это были совсем не те слова, которых ждала Луиза, она, не задумываясь, сняла телефонную трубку и набрала номер:

– Бэри? Это я. Мне придется немного задержаться. Не знаю, может быть, час, полтора. Ты будешь ждать меня? Хорошо. – Она положила трубку и посмотрела на Чвиза. – Что я должна делать?

– Прежде всего сходить в виварий и принести кролика.

Когда Луиза вернулась в лабораторию, неся в руках небольшую клетку с белым зверьком, Чвиз уже приготовил установку. Он взял у Луизы клетку и поставил ее в один из отсеков большого прозрачного колпака, к которому тянулось множество проводов. Потом он начал задраивать люк, но в это время в лаборатории появился Кербер. Он вежливо поздоровался с Луизой и почтительно поклонился Чвизу:

– Добрый день, шеф. Как идут дела?

– Работаем, как видите, – не слишком любезно пробурчал Чвиз.

Он вообще недолюбливал этого человека, который когда-то работал у Миллера и вместе с ним появился в лаборатории Чвиза. Профессор считал Кербера неважным физиком и старался по возможности обходиться без его помощи.

Кербер приблизил свою лысую, похожую на бильярдный шар, голову, на которую профессору Миллеру всегда хотелось поставить печать, к прозрачной стенке колпака и с интересом посмотрел на кролика.

– О, вот какой опыт вы собираетесь делать! Понимаю, понимаю. – Он внимательно посмотрел на Чвиза. – Выходит, мы уже у самого финиша?

– Возможно, – буркнул Чвиз, поглядывая на часы.

Как бы не замечая этого, Кербер несколько раз медленно прошелся по лаборатории.

– Ну, не буду вам мешать, – откланялся он наконец.

Когда дверь за ним закрылась, Чвиз еще раз проверил люк и подвел Луизу к главному пульту.

– Вы должны следить за тем, чтобы стрелки на этих двух вольтметрах показывали одинаковые напряжения. Правая должна дублировать левую. Если возникнет отклонение, вы будете вносить поправки этим верньером. Правда, в цепи стоит автоматический регулятор, но я не очень на него надеюсь. А теперь – самое главное, – продолжал Чвиз. – Как только стрелка на этом приборе дойдет до красной черты, – он указал на большой прямоугольный циферблат, вмонтированный в стену прямо над пультом, – вы должны нажать эти две кнопки. Только строго одновременно. И как раз тогда, когда стрелка достигнет черты. Ни раньше, ни позже. Обычно за этим следит профессор Миллер, но сегодня… Одним словом, я прошу вас быть очень внимательной. Вы все поняли?

Луиза кивнула.

– Тогда начнем.

Чвиз отошел ко второму пульту, установленному рядом с прозрачным боксом. Сухо щелкнули реле. Лабораторию наполнило равномерное гудение. Луиза увидела, как стрелка на левом вольтметре медленно поползла по шкале. Вслед за ней послушно двинулась и стрелка на правом приборе.

Гудение усилилось. Стрелки на вольтметрах дошли до середины шкалы и одновременно остановились.

Луиза на мгновение оглянулась. Чвиз стоял к ней спиной, возле бокса, и сосредоточенно вращал какие-то ручки. Кролик в боксе сидел неподвижно, словно изваяние, плотно прижав длинные уши. Его окружало колеблющееся сиреневое сияние.

Луиза торопливо, как бы испугавшись того, что на мгновение перестала следить за вольтметрами, вновь наклонилась над пультом. И сразу же стрелки приборов, словно они только того и ждали, начали стремительный замысловатый танец.

Следить одновременно за двумя циферблатами, да еще все время поглядывать на верхний прибор, было мучительно трудно. Уже через несколько минут у нее заболели глаза. Между тем скачки напряжения становились все сильнее. Они следовали один за другим во все убыстряющемся темпе. Луиза не успевала переводить взгляд с одного циферблата на другой. Сияние за спиной становилось то ослепительно ярким, то спадало настолько, что сиреневые блики на стеклах прибора гасли и исчезали.

Гудение временами достигало угрожающей силы. За спиной Луизы что-то происходило, но она не решалась оторвать взгляда от приборов. От напряжения у нее потекли слезы. Перед глазами бежали желтые, зеленые, красные круги.

Луиза уже не видела ничего, кроме лихорадочного метания стрелок. Она едва успевала переносить взгляд с пульта на верхний циферблат и обратно. Весь мир сосредоточился для нее сейчас в двух маленьких белых кружках с черными делениями и красной чертой наверху.

Стрелки, гудение, вспышки, стрелки. Все перемешалось в нескончаемом водовороте. Луизе начало казаться, что все приборы застыли в неподвижности, а она сама вместе с лабораторией мечется из стороны в сторону.

Словно сквозь сон Луиза увидела, как черное острие на верхней шкале коснулось красной линии. Обеими руками она с силой нажала кнопки.

Оглушительный треск! Вспышка ослепительного света!

И все стихло.

Обессиленная, как после тяжелой работы, Луиза в изнеможении откинулась на спинку стула. Словно откуда-то из другого мира до нее донесся голос Чвиза:

– Благодарю вас, Луиза.

Она с трудом выбралась из-за пульта и, пошатываясь, подошла к боксу. Чвиз стоял, прижавшись к прозрачной стенке, и смотрел внутрь. В правом отсеке, который еще несколько минут назад был совершенно пустым, теперь стояла клетка с белым кроликом. Точно такая же, как и в левом отсеке.

Луиза понимала, что это значит. Она восторженно посмотрела на шефа, но, к своему удивлению, увидела, что лицо его мрачно.

Чвиз заметил ее взгляд и повторил устало:

– Благодарю вас, Луиза. Без вашей помощи я бы ничего не смог сделать. А теперь вы можете идти.

Очутившись в коридоре, Луиза прислонилась к стене. Голова все еще немного кружилась, а перед глазами плыли оранжевые пятна. Она взглянула на часы. Было двадцать пять минут шестого. «Пожалуй, пойду выпью чашку кофе». Держась за перила, Луиза медленно поднялась на четвертый этаж в бар, но в последний момент вспомнила, что оставила сумочку с деньгами в лаборатории. «А что, если Чвиз уже ушел?» – подумала она.

Однако лаборатория оказалась незапертой, хотя Чвиза в ней не было. Ключ торчал из замочной скважины с внутренней стороны двери. Луиза подошла к своему столу, чтобы достать сумку. На гладкой коричневой поверхности стола белел клочок бумаги, прижатый сверху большим ключом с замысловатыми бороздками – ключом от сейфа.

Холодея от смутного предчувствия, Луиза наклонилась над столом и прочла несколько слов, написанных знакомым косым почерком Чвиза:

«Я ухожу навсегда. Чвиз».

Еще не осознав как следует смысла записки, Луиза быстро прошла в аппаратную. Все как обычно. Но в аппаратной Чвиза не было.

Луиза беспомощно огляделась по сторонам. Увидела две клетки с кроликами. Они стояли в углу. Только тогда до нее вдруг дошел истинный смысл слов «ухожу» и «навсегда».

Ужасная догадка обожгла Луизу: Чвиз отослал ее, чтобы зачем-то проделать опыт на себе! Ну конечно же, он убрал клетки с кроликами и сам занял место в боксе. И что-то произошло. Какое-то несчастье. Зачем она только послушалась его и ушла?..

Стараясь побороть противную дрожь в ногах, Луиза добралась до телефона и набрала знакомый номер.

– Бэри? Случилось что-то ужасное. Исчез профессор Чвиз! Он оставил записку. Нет, я ничего не трогала. Да-да, я понимаю… Да-да, конечно.

Она медленно опустила трубку на рычаг.

Глава 3
И у шефа бывают неприятности

Генерал Дорон вставал ровно в восемь.

Впрочем, об этом, вы, наверное, знаете из нашумевшего три года назад репортажа Эдуарда Поста «В гостях у осьминога». Пост – первое перо журнала «Ennui» («Скука»), самого интересного из всех иллюстрированных еженедельников. Эдди Пост полгода ходил у Дорона в садовниках, пока его допустили в дом присматривать за аквариумами. Тут он и состряпал своего «Спрута» – восемь полос с фотографиями. Помните? Сначала сад, вилла, а потом все остальное. Например, спальня с кроватью XV века и японскими электронными штучками, которые имитируют шум дождя, чтобы лучше спалось.

А помните библиотеку? Генерал собирал только рукописные книги. Нет, не старинные – современные. Писатели переписывали ему от руки собственные книги. А как отказаться, если только за переписку он платил больше, чем издательство за книгу! Правда, штрафовал за помарки. Генеральская страсть неплохо подкармливала некоторых молодых.

А помните тир с настоящими летучими мышами, по которым гости Дорона лупили трассирующими пулями в абсолютной темноте?

Ну зачем повторяться, вы, конечно, читали Поста. Редко кто не читал его репортаж три, года назад, и никто не сомневался в том, что генерал открутит Посту голову за этот репортаж и за фотографии, сделанные микроаппаратом, который Пост упрятал в зубную коронку. Стоило ему улыбнуться и нажать языком спуск, как снимок был готов.

Но случилось чудо: Пост был обласкан генералом и спустя неделю распрощался с хозяином «Ennui», намекнув ему, что, даже если его еженедельник будет выходить толщиной с Библию и на каждой странице будут помещать его фотографии, он все-таки заработает меньше денег, чем сегодня предлагает ему Дорон.

Это была сущая правда, хотя Пост был не из последних хвастунов. Это была правда, потому что, когда Дорон решал что-нибудь купить – кровать XV века, ловкого репортера или научный институт, – он не жалел денег.

Генерал Дорон, или Дорон-младший, был сыном знаменитого Дорона-старшего, короля электробритв. Отец генерала выпускал миллионы электробритв, и его эмблема – шимпанзе, со смехом бреющий себе живот, – украшала рекламные щиты на всех континентах.

Дорон-старший отправил своего единственного наследника в военно-морское училище, считая, что это неплохое начало для любой карьеры и что с какой-нибудь пустяковой медалью и мужественным гавайским загаром мальчику будет легче пролезть в конгресс. Однако сын несколько спутал планы папаши, заняв вскоре довольно теплое кресло в управлении военно-морской разведки. Затем он перебрался в Центральное управление разведки (ЦУР), а затем, прикрываясь, как фиговым листком, папиным «шимпанзе», путешествовал по Европе и Южной Америке, что, впрочем, не вызвало заметного оживления электробритвенного бизнеса. Потом он вновь вернулся в ЦУР и, наконец, тихо и незаметно отпочковался в самостоятельную организацию, так называемый Комитет Дорона, род деятельности которой был известен не более чем десятку людей в стране.

Дорон-старший, дожив до весьма преклонного возраста, окончил свой век в Швейцарии, в пансионате для слабоумных миллионеров, где последний год дни и ночи напролет писал яростные письма Гомеру, Чарлзу Дарвину, Менделееву и Хемингуэю, требуя, чтобы они брились его электробритвами. После его смерти Дорон-младший стал единственным наследником гигантского капитала. Впрочем, он не очень нуждался в нем, будучи к моменту кончины своего родителя человеком и без того весьма и весьма состоятельным.

Генерал Дорон был теоретиком шпионажа. Долгие годы работы в разведке многому научили его. Он презирал старую классическую школу и смеялся над резидентами, пересчитывающими перископы подводных лодок в какой-нибудь бухте или заставляющими своих агентов ночевать в канавах на сортировочных станциях железных дорог.

Вся легальная дипломатическая разведка, все эти советники и атташе, на которых Дорон вдоволь насмотрелся в Европе и Южной Америке, напоминали ему инфузорий под микроскопом. И тогда Дорон всерьез задумался о собственных делах.

Зачем нужна разведка вообще? Чтобы узнать силу противника, его резервы, его возможности. Что составляет в наш век эту силу, эти резервы? Заводы? Нет. Танки? Нет. Количество дивизий? Нет. Ракеты? Нет и нет! Главная сила – идеи. Бесплотные сегодня, они могут обернуться завтра и заводами, и ракетами, и танками. Талантливые мозги – вот за чем надо присматривать в самую первую очередь.

«Поймите, что бумажные салфетки, оставшиеся в ресторане после спора двух физиков, стоят дороже чертежей атомной бомбы», – говорил Дорон сотрудникам.

«Не тратьте деньги на жадных осведомителей, тратьте деньги на отвергнутых изобретателей», – поучал он.

«За агента – лаборанта из Бактериологического центра, ворующего немытые пробирки, готов отдать двух агентов – полковников из Генерального штаба с их микрофильмами совершенно секретных инструкций о введении новой офицерской портупеи». Этой шуткой он гордился.

«Я хочу знать сегодня то, что будет открыто завтра» – это был его девиз.

Комитет Дорона являлся крупнейшей организацией научно-технического шпионажа. Его люди работали в обсерваториях, ядерных центрах, на биостанциях. Они плавали на исследовательских судах океанографов и поднимались в стратосферу. Редкий институт обходил Дорон своим вниманием. Очень часто он вербовал агентуру в мире ученых. Это обеспечивало меньший процент погрешностей при обработке сведений. Сведения эти под разными грифами, в зависимости от степени их Срочности, Важности и Секретности, ложились каждое утро на стол Дорона. Сам он ввел десятибалльную систему для определения этих критериев: от единицы до десяти нарастали Срочность, Важность, Секретность; цифра в углу бланка сразу говорила ему все.

Итак, Дорон вставал всегда ровно в восемь часов утра. В десять секретарь Дитрих клал перед ним суточную сводку. В этот день все было как обычно. Генерал сел в кресло и раскрыл папку.

«Сроч.», «Важ.», «Секр.».

1.3.1 – Опыты кормления коров хлореллой.

1.1.4 – Доктор Сидзуки (радиоактивные изотопы) продолжает переписку с филателистом Кривопаловым А. В. из города Великие Луки.

4.8.2 – Фирма «Бицоти» проводит заключительные испытания пилюль, вызывающих бессонницу.

3.10.6 – Английское адмиралтейство дало заказ на покрытие для подводных лодок, искажающее ультразвуковое эхо.

9.7.9 – Инженер-изобретатель Коллинз вчера начал испытания подземного снаряда-крота.

2.1.3 – Получены полные чертежи нового военного австралийского геликоптера.

1.2.9 – Инженер-изобретатель Коллинз погиб во время испытания подземного снаряда-крота.

3.3.3 – Новые каблуки для ботинок с ракетными двигателями одноразового действия, позволяющие прыгать в длину до 10 метров и в высоту до 4 метров.

10.10.10…

Взгляд Дорона задержался. Три десятки. Такое бывает нечасто. Нечто Сверхсрочное, Сверхважное и Сверхэкстренное.

10.10.10 – Исчез профессор Чвиз.

Рука Дорона уже уперлась в белую кнопку звонка. Натренированный Дитрих появился в кабинете с такой скоростью, что дверь для него можно было бы заменить шторками фотозатвора.

– Миллера, Кербера и Гарда срочно ко мне!

Этими короткими быстрыми словами Дорон уже взвел себя, как пружину, и сразу почувствовал, что взведен. Он отметил в себе это, казалось, уже позабытое, азартное состояние упругой силы и какой-то нестареющей, совсем юношеской легкости. Он, проповедник протокольной точности, ревнитель картотек, списков и досье, поклонник холодных и абстрактных цифр, шифров, он, издевающийся над детективными фильмами, презирающий всю эту невыразимо бездарную толпу сексуально распущенных полуковбоев, полушпионов, кривляющихся с дорогим оружием в руках на обложках пестрых книжек, – он все-таки любил, стыдясь признаться себе в этом, вот такой накал мужества, как у Шона Коннери, автомобильную погоню, темноту западни и сладкий запах, который можно почувствовать, потянув носом воздух из пистолетного ствола. Наверное, в нем еще жил тот мальчишка, который, насмотревшись гангстерских фильмов, решил учиться подкрадываться к Дику, огромному датскому догу Дорона, так тихо, что пес не поворачивал морду на его шаги…

Глава 4
Настоящий или двойник?

В это утро супруги Миллеры проснулись, как обычно, в тот момент, когда по радио началась передача, открывающаяся маршем из популярной комедии «Семеро засыпают в полдень». Пока Эдвард брился, Ирен еще нежилась в постели.

В спальню вошла горничная.

– Кофе готов, – сказала она. – Только что звонили из секретариата генерала Дорона и попросили передать, чтобы хозяин приехал на совещание к одиннадцати часам.

– Накрывайте на стол. Агата, – ответила Ирен и обратилась к мужу, вышедшему из ванной комнаты: – Дюк, звонили от Дорона…

– Я слышал, милая, спасибо.

После завтрака Эдвард позвонил Керберу:

– Отто? Предупредите профессора Чвиза, что я приеду сегодня позже, так как меня вызывают к Дорону. Вас тоже? Ну и прекрасно. Тогда позвоните ему прямо сейчас, а потом мне.

Через несколько минут Кербер был вновь у телефона.

– Чвиза нигде нет, – сказал он. – Я звонил и домой, и в лабораторию. Вероятно, он тоже приглашен на совещание и уже находится где-то в пути.

Миллер повесил трубку и посмотрел на часы. Таратуре уже пора было подавать машину.

В эту минуту Таратура, сидящий за рулем черного «мерседеса» – любимой марки профессора Миллера, – был уже недалеко от дома своего шефа. На углу Дайнен-стрит, при повороте направо, ему пришлось резко затормозить, чтобы не стукнуть какого-то чудака, меланхолически переходящего улицу.

– Ой, ля-ля! – сказал Таратура, узнав журналиста Фреда Честера, с которым не виделся больше года, с тех самых пор, когда Честер написал за Таратуру его первую и единственную в жизни статью под названием «Я – гоночный автомобиль».

Дело в том, что Таратура работал прежде инспектором полиции, и тем, кто забыл его имя, можно напомнить, что именно он блестяще расследовал убийство банкира Костена. Когда дело было закончено и убийца – им оказался зять миллионера – предстал перед судом, Таратура в свою очередь предстал перед многочисленными репортерами и газетчиками, и еще неизвестно, кому из них было легче: убийце или инспектору полиции. «Вечерний звон» предложил Таратуре выступить на его страницах с автобиографическими воспоминаниями, и вот тогда инспектор Гард познакомил Таратуру с Фредом Честером. Честер к тому времени уже был под каким-то предлогом уволен из газеты, сидел без работы и кое-как перебивался небольшими заработками.

Три вечера они провели в кафе «Золотой зуб», а затем появилась статья, принесшая Таратуре еще большую известность. «Я – гоночный автомобиль, – написал Честер от имени инспектора, – и пока с „бензином“ дела обстоят благополучно, преступникам далеко не уйти». Лишь одного не мог понять Таратура: зачем Фреду понадобилось критиковать в этой статье президента, обвиняя его в попустительстве финансовой олигархии, – но Честер успокоил инспектора, сказав, что это обстоятельство ни в коем случае не повредит популярности Таратуры. «Наоборот! – сказал он и объяснил, что глава государства, как известно, читает только те газетные статьи, в которых упоминается его имя, не очень-то волнуясь из-за критики. – Он будет знать тебя, старина, а это не так уж мало!»

Вскоре после того как статья была опубликована, профессор Миллер и позвонил инспектору Гарду. Затем у Гарда с Таратурой состоялся разговор, из которого Таратура понял, что он может неплохо устроить свою жизнь, если плюнет на карьеру. Миллер в то время еще жил на старой квартире. Таратура приехал к нему, совсем не зная, как отнестись к предложению профессора, но долго сопротивляться не стал.

– Мне нужен человек, – сказал Миллер, – который был бы моей тенью. Такой человек, как вы.

– Тень – бесплотное существо, – ответил Таратура, – а у меня есть тело.

Миллер улыбнулся и мягко произнес:

– Я буду платить вам девятьсот кларков.

Это было вдвое больше, чем получал Таратура в управлении, и только сумасшедший мог отказаться от такого предложения. Сумасшедшим Таратура не был.

– Позвольте, профессор, задать вам один вопрос.

– Прошу, – сказал Миллер.

– Ваше положение в науке привлекает внимание агентуры других стран? Или вас волнуют иные соображения?

– Думаю, – ответил Миллер, – ваши обязанности от этого не изменятся.

И Таратура стал личным шофером, секретарем и телохранителем профессора Миллера. Он кое-что слышал о неприятностях, которые были у его нового шефа некоторое время назад, но когда спросил о них Гарда, тот посоветовал обратиться по этому поводу к Честеру, «если тебе, сказал он Таратуре, очень уж хочется знать то, что знать не нужно». Таратура был любознательным человеком, таково было свойство его прежней профессии, но разыскать Честера в ту пору ему не удалось, а со временем любопытство несколько увяло. Тем более, что его новая работа занимала очень много времени, хотя обязанностей теперь было несравненно меньше, чем в полиции: они свелись, по существу, к сидению за рулем «мерседеса»; а на жизнь профессора, к счастью, еще никто не покушался.

И вот Честер, самим Господом Богом посланный Таратуре чуть ли не под колеса автомашины.

– Фред! – крикнул Таратура, прижав «мерседес» к тротуару. – Алло, старина! Куда ты смотришь?

Фред Честер, остановившись посреди улицы, смотрел на окна домов, на крыши, на толпу прохожих, но никак не на шикарный «мерседес», откуда кричал ему Таратура. Когда его взгляд все же упал на физиономию бывшего инспектора полиции, Честер покачал головой, как это делают люди, желая отбросить кошмарные видения.

– Таратура? – сказал он, подходя к машине. – Я знал, старина, что прежде ты раскрывал преступления. А теперь, наверное, сам кого-нибудь ограбил?

– Судьбу! – ответил Таратура, широко улыбаясь. – Но не завидуй, Фред, эта штука мне не принадлежит.

– Удивительное совпадение, – сказал Фред. – Я этот плащ тоже взял напрокат.

– Старина, я очень рад тебя видеть, но страшно тороплюсь, и если опоздаю хоть на минуту, мне придется занимать где-то голову. Тебе не по пути со мной?

– А куда ты едешь?

– Клингельн-парк, двенадцать.

– А, мне все равно, – сказал Честер, влезая на сиденье рядом с Таратурой. – Когда человека кормят ноги, можно дать им немного отдохнуть. Гони!

Они тронулись с места, и Таратура тут же спросил:

– Фред, я давно хотел с тобой поговорить. Что это за история с профессором Миллером, в которой, говорят, ты когда-то копался?

– Много будешь знать, – сказал Честер, – меньше заработаешь.

– Я не шучу, старина.

– А меня прямо-таки распирает от хохота.

– Секрет?

– Какой, к черту, секрет! Загадка.

Таратура сжал губы и искоса посмотрел на Честера.

– Не обижайся, – сказал ему Фред. – Я сам на себя обижен. До сих пор решаю этот ребус и никак не могу решить.

Машина остановилась в это время у дома Миллера.

– И все? – спросил Честер. – Кто тут живет?

– Мой шеф.

– Прилично платит?

– Как говорится, на хлеб с сосисками мне хватает.

– «Гоночный автомобиль» нашел себе пристанище в уютном гараже? Ну ладно, я пойду, а то еще твой шеф решит, что я пытаюсь переманить тебя.

Честер открыл дверцу машины, и в это время появился Миллер, который, быстро пройдя садик, окружавший особняк, торопился к «мерседесу».

– Профессор Миллер? – тихо сказал Фред, слегка поклонившись.

Миллер на мгновение задержал на лице бывшего журналиста взгляд, словно припоминая, откуда ему знакомо это лицо, и, тоже кивнув Честеру, сел в машину. Через мгновение Честер остался одиноко стоять на тротуаре, глядя в ту сторону, где скрылся «мерседес».

«Вот оно что! – подумал он. – Значит, Миллер переехал в этот особняк. И купил Таратуру… Что бы это могло значить?»

Подняв воротник, Фред зашагал по улице, обдумывая эти мало что говорящие данные и пытаясь сопоставить их с тем, что вот уже более полутора лет не давало ему покоя. Он все еще мучился вопросом: какой же Миллер остался в живых, настоящий или двойник?

Глава 5
Четверо у сейфа, не считая Фукса

Дорон не тратил времени на приветствия.

– Гард, у меня к вам дело. Куда-то запропастился профессор Чвиз из Института перспективных проблем, – сказал генерал инспектору полиции, когда тот вместе с профессором Миллером и Кербером вошел в кабинет. – В его лаборатории обнаружена вот эта записка: «Я ухожу навсегда». Я не стал бы тревожить вас по пустякам, но этот старик действительно мне нужен. И желательно живой. Мои ребята тоже ищут его, но им надо помочь. К вам, – Дорон обернулся к ученым, – пока единственная просьба: попытаться установить, где находятся чертежи установки Чвиза и другие документы.

– Мне кажется, это нетрудно сделать, – сказал Миллер, поправляя очки, – все документы были в сейфе…

– Тем лучше, – перебил генерал и подумал: «Мир, в котором профессора верят в незыблемость сейфов, воистину не оставлен еще Господом Богом». – Не смею задерживать. – Дорон встал.

«Все-таки он деловой парень, этот генерал, – подумал инспектор Гард. – Но люди, которые подразумевают в собеседниках сообразительность, обычно плохо кончают».

– Вы не возражаете, профессор, если я поеду в институт вместе с вами? – спросил Миллера полицейский инспектор, когда они вместе с Кербером вышли из кабинета генерала Дорона.

– Пожалуйста. Как вам будет угодно. – Миллер был погружен в собственные мысли.

– Я бы хотел посмотреть на этот сейф с документами, – продолжал Гард, делая вид, что он не замечает выражения сосредоточенного раздумья на лице физика. – Если эти документы еще там…

– А если их нет? – быстро спросил Кербер.

– Ну, в этом случае мое присутствие становится просто необходимым, – спокойно сказал Гард, щурясь от яркого солнца, ослепившего их после мрачноватых коридоров Комитета Дорона. – Вы на машинах?

– Нет, генерал присылал за мной свою, – сказал Кербер, а Миллер промолчал.

– Отлично, тогда поедем на моей. – Инспектор распахнул дверцу черного «Гепарда-108», над крышей которого торчала антенна, длинная, как удочка. – Помимо неплохой резвости, у нее есть еще одно важное преимущество: мы можем не обращать внимание на знаки движения и полицейские трели. – Он вздохнул и добавил с грустной улыбкой: – Поверьте, это единственная радость в моей жизни.

Ехали молча. Инспектор – за рулем, ученые – на заднем сиденье.

– Кстати, профессор, – прервал молчание Гард, – для меня было бы нелишним узнать, у кого, собственно, находились ключи от сейфа.

– Дубликата не было, – ответил Кербер.

– Да, они всегда были у Чвиза, – подтвердил Миллер.

– А дубликат?

– Дубликата не было, – ответил Кербер.

– Откуда вы знаете? – спросил инспектор.

– Мне помнится, что сейфом пользовался только профессор Чвиз.

– Да, других ключей не было, – подтвердил Миллер.

– Вам не кажется, что запертый сейф без ключей – достаточно унылое зрелище? – спросил Гард, включая рацию на приборной панели автомобиля.

Миллер и Кербер не улыбнулись. Гард поправил рукоятку громкости и сказал:

– Я шестьдесят седьмой, вызываю дежурного.

– Дежурный О'Лири слушает, – хрипловато отозвался динамик.

– Здравствуйте, О'Лири, как дела? Много работы?

– Здравствуйте, инспектор. Пока все нормально. В лесу, в восьми милях по Хамберлендскому шоссе, обнаружен мужской труп без следов насилия. Пока не опознан. Больше ничего интересного. Прием.

– Молодой или старый?

– Старый. Борода. Прием.

Миллер встрепенулся и теперь внимательно слушал радиодиалог. Кербер тоже подался вперед, стараясь не пропустить ни одного слова.

– Хорошо, я потом посмотрю его. Вещей или бумаг не было?

– Корзинка с грибами и фляжка с водой. Прием.

– Хорошо. У меня к вам два дела. Пошлите Ройта и еще кого-нибудь, кто поглазастее, на квартиру профессора Чвиза. Пусть просто посмотрят, как там у него, но поаккуратнее. В общем, они знают, как это делается. И второе: подошлите Фукса с его готовальней в Институт перспективных проблем. Там для него есть работа. У меня все.

– Слушаюсь, инспектор. Фукс будет через полчаса…

Гард повернул ручку, раздался мягкий щелчок, рация умолкла.

– Надо сейчас же осмотреть труп, – сказал Кербер. – Я вспомнил, Чвиз говорил как-то, что любит собирать грибы.

– А он не говорил, что этим занятием, кроме него, увлекается еще миллионов десять человек? – спросил Гард.

– Но приметы… – Миллер тронул инспектора за плечо. – Согласитесь, что это может быть…

– Может быть! – перебил Гард. – А может и не быть. Не обижайтесь, дорогой профессор, двадцать лет назад, когда я начинал, я бы, не дожидаясь ваших советов, сломя голову бросился опознавать труп этого бедняги. Но теперь я стал старым и умным. Теперь я знаю, что труп – это верняк, он уже никуда от меня не денется. Это «самые спокойные клиенты в нашем беспокойном мире», как говаривает Бирк, хозяин похоронной фирмы «Спи спокойно, друг!». А вот сейф – дело другое. Поверьте мне, дорогой профессор, я знавал случаи, когда сейфы бегали не то что резвее покойников, а побыстрее самого олимпийского чемпиона, как там его… забыл… склероз.

Но тревоги инспектора оказались неоправданными: сейф был на месте. Да и мудрено было похитить его. Стальной куб был вмурован в стену лаборатории так искусно, что среди развешанных на стене химических диаграмм не сразу можно было заметить узкий глазок замочной скважины.

– Вот здесь, – сказал, подходя, Миллер.

– Да-а-а, – задумчиво протянул Гард, – аккуратная вещица. Впрочем, если внутри нет никакой нестандартной штуки. Фукс с ним справится.

– Кто это? – спросил Кербер.

– «Человек-ключ», как писали о нем в газетах, – усмехнулся инспектор. – Старик из Одессы, в прошлом – взломщик сейфов экстра-класса. Из Одессы он уехал еще в двадцатом году. Знаменит ограблением Королевского банка в Копенгагене. В Париже его поймали, отсидел лет пять. Потом он некоторое время резвился в Бразилии и Аргентине, опять попался и решил, что тюрьма чудесно обойдется без него. Сейчас он выручает ротозеев, которые теряют ключи, и иногда помогает нам. Но не будем терять времени. Я хотел бы узнать у вас некоторые детали.

– Какие детали? – быстро спросил Кербер.

– Прежде всего надо установить последовательность событий. Итак, когда вы видели в последний раз профессора Чвиза?

– В пятницу, около пяти часов вечера, я заходил в лабораторию и видел Чвиза, – сказал Кербер. – Он, как обычно, сидел около установки, вон там.

– Один?

– Нет, здесь была Луиза, его лаборантка.

– Вы говорили с ним?

– Говорил.

– О чем?

– Даже не помню. Какой-то пустяковый разговор.

– А вы, профессор? – Гард обернулся к Миллеру.

– Последний раз я видел его тоже в пятницу, примерно в то же время.

– Вы были вечером в институте?

– Да. Я приехал где-то около шести часов. Чвиз зашел ко мне, мы немного поговорили.

– Что было дальше?

– Потом он сказал, что закончил опыт и собирается уходить.

– Какое он произвел на вас впечатление? Вы не заметили в его поведении чего-нибудь необычного?

– Он всегда был чудаковатым человеком. Все необычное в нем трудно перечислить.

– Ну например?

– Например, он мог бы сейчас разговаривать с вами и одновременно разучивать гимн Эфиопии.

– Скажите, профессор, а чем он, собственно, занимался в этой лаборатории? Вы понимаете, я спрашиваю не из праздного любопытства.

Миллер помолчал.

– Как вам объяснить, – начал он. – Это очень сложная проблема. Чвиз разработал теорию матричной стереорегуляции. Вы, и я, и он, – Миллер оглянулся на Кербера, – все мы состоим из клеток, клетки – из молекул, и так далее. Если говорить популярно, популярно до вульгаризации, Чвиз научился разлагать организм на молекулярном уровне в поле гиперрегулятора…

– Вон в той штуке? – перебил его инспектор, кивнув в сторону установки.

– Совершенно верно. Только не непосредственно в той штуке, а в поле этой штуки создается молекулярная матричная копия, двойник организма. Энергия огромна. Секунда работы установки стоит…

Но Гард уже не слушал профессора. Он отошел в глубину лаборатории, к установке, разглядывая это огромное, причудливое сооружение. Медные шины, какие-то белые решетки на толстых блестящих изоляторах, тусклые металлические зеркала. Гард сразу заметил, что одна из двух больших прозрачных полусфер под этими зеркалами расколота.

– Простите, если я не ошибаюсь, установка повреждена?

– Да, к сожалению, – сказал Миллер.

– Это серьезная поломка? – спросил Гард.

– Как вам сказать? Сферу сделать не так уж трудно, но фокусировка займет несколько недель. И не всегда это получается с первого раза.

Взгляд Гарда задержался на циферблате часов, наверное единственно знакомом и привычном предмете в этом непостижимо дремучем лесу техники.

– А зачем тут часы? – спросил инспектор.

– Часы показывают время работы установки. А на счетчике срок работы в миллисекундах, – ответил Миллер.

Гард подошел к ученым.

– Итак, вы, профессор, не были вечером в пятницу здесь, в лаборатории?

– Нет, я был у себя в кабинете.

– А вы, – Гард обернулся к Керберу, – были?

– Да, минут десять.

– Между пятью и шестью часами. Так?

– Что-то около этого, – ответил Кербер.

– В это же время он заходил к вам, профессор. Так?

– Примерно.

– Что же произошло раньше? Ваш визит в лабораторию или… – Гард обернулся к Миллеру.

– Право, не знаю, – сказал Миллер. – Да и какое это имеет значение?

– Думаю, что профессор видел Чвиза позже меня, – сказал Кербер. – Когда я пришел в лабораторию, он еще работал, а профессору он сказал, что кончил опыт и уходит.

– Разумно. Но вы говорили, что Чвиз работал с лаборанткой. Она сможет уточнить это? Она здесь?

– Думаю, что здесь. Я позову ее, – сказал Кербер.

– Не торопитесь, – остановил его Гард. – Я попрошу всех подойти к установке. Итак, если, как вы говорите, опыт был закончен до шести часов, каким образом эти часы показывают восемнадцать пятнадцать?

– Что? Этого не может быть!

Гард обернулся и увидел бледное лицо Кербера.

– Поразительно, – сказал Миллер.

– Простите, профессор, – Гард повернулся к Миллеру, – насколько мне удалось вас понять, старик разбивал организм вдребезги, делал копии с каждого осколка и вновь склеивал теперь уже точных двойников. Так?

Миллер улыбнулся:

– Хорошо, что вас не слышит Чвиз, он бы показал вам «вдребезги». Впрочем, в принципе вы правы.

– А если так, может ли эта штука, – инспектор показал на гиперрегулятор, – разбить, но не склеить?

– Что?

– Разбить, может быть, даже снять копию с осколков, но не склеить эти осколки? Ни первый, ни второй экземпляр? Так быть может?

– Нет. Программа работы регулятора заложена в него…

– Но ее можно вынуть и заменить?

– Нет, ее нельзя вынуть. Как таковой ее не существует, вы не поняли. Программа заложена в природе самой установки. Ну, как бы это сказать… Нельзя заставить автомобиль ехать только на задних колесах.

– Какое-то время можно.

– Весь процесс длится в течение тысячных долей секунды.

– Отлично! И если в это время, когда он уже наполовину прошел, отключить все эти провода? Что тогда?

– Сброс поля?

– Назовем это так. Значит, эта штука может разрушить и не создать?

– Но схемы задублированы… – рассеянно сказал Миллер.

– Это уже детали, дорогой профессор.

– Вы хотите сказать, что Чвиз…

– Я ничего не хочу сказать, но, прежде чем двигаться вперед, я хочу видеть перед собой все дороги. Этот случай – побег, похищение или, наконец, впервые в моей практике, превращение в ничто, в святой дух? Или остается какой-нибудь пепел?

– Какой пепел? Ну что вы! Полная сублимация, – спокойно сказал Миллер.

– А это что за штука?

– Сублимация? Переход из твердого состояния в газообразное, минуя жидкое.

– Да, из этой штуки получился бы отличный крематорий, – усмехнулся Гард. – Если надумаете, возьмите меня в пайщики. – Он подошел к телефону, не спеша набрал номер. – Алло! О'Лири? Это опять я. Нет, еще не приехал. А что слышно с тем грибником? Так. Ну спасибо. – Гард повесил трубку.

– Это он? – спросил Миллер, заметно волнуясь.

Гард внимательно посмотрел на профессора.

– Нет. Это кузнец из соседней деревушки. Инсульт. Видно, нагнулся не за своим грибом.

– Разрешите войти? – раздался сзади тихий голос.

Все обернулись и увидели маленького старичка с небольшим чемоданчиком, похожим на этюдник.

– Входите, Фукс! – весело сказал Гард. – Тут для вас я припас одну хитрую коробочку.

Он показал Фуксу замочную скважину сейфа. Фукс открыл чемоданчик, достал отмычки и, любовно перебирая их в руках, покосился на скважину.

«Возможно, что в исчезновении Чвиза повинен только сам Чвиз, – размышлял Гард, наблюдая за работой Фукса. – Конечно, это возможно. Обыкновенное самоубийство или эта… как ее?.. Переход в газообразное состояние. Но тогда документы должны быть на месте. Если бы Чвиз захотел унести с собой в могилу секрет всей этой штуки, он уничтожил бы не только чертежи, но прежде всего саму установку…»

Что-то мягко и тихо щелкнуло под руками Фукса.

– Покорно прошу отойти в сторонку, – ласково попросил Фукс. – Вы не представляете, какие нервные люди строят эти сейфы. Ты их открываешь, а они поливают тебя из огнемета. Просто кошмар, а не работа.

Гард, Миллер и Кербер неторопливо отошли. Старик бесшумно распахнул дверцу. В черном чреве сейфа не белело ни одной бумажки.

– И вот вам награда за мои труды, – грустно улыбнулся Фукс.

– Отлично, – сказал Гард. – Вот теперь я попросил бы вас, – он посмотрел на Кербера, – пригласить эту… как ее зовут… ну, лаборантку.

– Луизу?

– Да.

Кербер вышел.

Минут через пять он вернулся с Луизой.

– Извините за беспокойство, – никто не ожидал от Гарда такого изысканно благородного полупоклона, – я хотел бы задать вам вопрос: вы первой обнаружили записку, оставленную профессором Чвизом?

– Да, я.

– И это вы передали ее в секретный отдел института?

– Да, я.

– Когда вы в последний раз видели Чвиза?

– Это было в пятницу, часов в пять. Потом профессор отпустил меня…

– В это время он не выходил из лаборатории?

– Не помню… Как будто нет… Нет, не выходил.

– Вы работали на установке?

– Да.

– В какое время вы включали установку?

– Я же говорила: около пяти часов.

– Не позднее?

– Нет, ведь я ушла, когда еще не было шести.

– И когда вы вернулись?

– Что?

– Когда вы снова пришли в лабораторию и увидели записку?

– Утром в понедельник…

Глава 6
Тридцать роковых минут

– В понедельник… – задумчиво повторил Гард, не испытывая удовольствия ни от вопроса, который он задал, ни от полученного ответа, поскольку вообще терпеть не мог так называемых дежурных слов, не продвигающих следствие хотя бы на дюйм вперед. Но, повинуясь своей старой привычке, он вскинул голову и строго посмотрел на Луизу: – Итак, вы говорите, в понедельник? В котором же часу?

– В девять тридцать утра, – коротко ответила Луиза и с нескрываемым любопытством посмотрела на Гарда.

Он был одет в темно-серый костюм свободного английского покроя, какой обычно носят клерки из отдела мелких ссуд, причем одна пуговица на левом рукаве пиджака могла вот-вот оторваться. Это обстоятельство не ускользнуло от внимательного взгляда Луизы и позволило ей вслух, причем в довольно милых выражениях, сказать Гарду о том, что, если бы она была его женой, он: никогда не терял бы пуговиц, не говоря уже о том, что не носил бы полосатые галстуки, которые Луиза считала консервативными.

Гард в некотором замешательстве выслушал эту тираду, и ему понадобилось усилие, чтобы выжать из себя слова, более свойственные инспектору полиции, нежели джентльмену, ведущему светскую беседу.

– Я вынужден прервать вас, – сказал Гард, – поскольку меня больше интересует, какое впечатление произвел на вас профессор Чвиз, когда вы его видели в последний раз…

Луиза мгновенно прикусила язык и, подняв глаза кверху, припомнила свой последний разговор с Чвизом.

– Профессор показался мне несколько странным, – сказала она, – так как прежде он никогда не интересовался ни моим прошлым, ни будущим, а тут вдруг задал мне нелепый вопрос, замужем ли я. Кроме того, он задержал меня в лаборатории после работы, а это у нас не принято, хотя отлично знал, что я тороплюсь, и разрешил мне уйти лишь в половине шестого, а если говорить точнее, то в семнадцать двадцать пять вечера.

– У вас прекрасная память, – сказал Гард.

– В тот день я следила за часами, так как имела кое-какие планы на вечер.

– А вы действительно замужем? – неожиданно для самого себя спросил Гард и тут же подумал, что если бы его бывший учитель и шеф, ныне покойный Альфред-дав-Купер, узнал о таком вопросе, то наверняка сказал бы: «Стареешь, Гард, стареешь».

Луиза быстро оглянулась на Миллера и Кербера.

– Простите, инспектор, – сказала она, чуть-чуть помедлив, – но, может быть, вы позволите мне пришить вам пуговицу?

При этих словах оба ученых, как по команде, посмотрели на пуговицу Гарда, как будто от нее зависел дальнейший ход следствия. Вероятно, они прислушивались к разговору, и Гард решил пощадить Луизу. Чутьем опытного сыщика он понял, что невзначай приподнял покрывало с какой-то скорее всего маленькой личной тайны Луизы, которую он из чисто профессиональных соображений обязан был теперь открыть для себя – да простит его Альфред-дав-Купер! – хотя пятью минутами раньше у него и в мыслях не было затягивать так долго допрос лаборантки.

И Гард, улыбнувшись Луизе своей знаменитой «гардовской» улыбкой, на которую, кроме него, больше никто не был способен во всем полицейском управлении, галантным жестом предложил ей пройти в соседнюю с лабораторией комнату.

В этой комнате обычно переодевался Чвиз, мыл руки и готовился к опыту. Там стояло всего одно кресло, высокое и старомодное, как трон, и Гард предложил его Луизе. Сам он присел на край низкого журнального столика, удивительно нелепого в сочетании с этим древним креслом, и его глаза оказались почти на уровне рук Луизы, положенных на колени. Руки чуть-чуть дрожали, но Луиза сохраняла на лице спокойное выражение и, как заметил Гард, даже успела мельком взглянуть на себя в круглое зеркало, прикрепленное над умывальником. В комнату заглянул кто-то из помощников Гарда, но инспектор попросил оставить его на время в покое.

– Итак, я вас слушаю.

– Что? – спросила Луиза.

– Кто ваш муж?

Гард умел быть настойчивым, он знал за собой это качество и хотел, чтобы Луиза это поняла. Она еле заметным движением руки, на которое способны только женщины, что-то поправила в своей прическе.

– Питер, – произнесла она кротко и таким тоном, как будто Гард не позднее как вчера вечером ужинал вместе с этим Питером в «Лармене», а сегодня с утра уже успел сыграть с ним партию в гольф.

– Кто он и где сейчас?

Луиза кокетливо подняла бровь.

– Я обязана отвечать?

– Нет. Мы можем выяснить это и без вашего участия. Но я попрошу вас хотя бы объяснить причины, по которым вы не желаете мне ответить.

– Мы расстались с Питером три года назад, – сказала Луиза, и на глазах у нее выступили слезы. – Прошу вас, не думайте ничего дурного… Но я не хочу, чтобы он оказался втянутым в эту историю. Я скрываю от Питера, что служу лаборанткой и… что вообще служу.

Открылась дверь, и вновь вошел кто-то из помощников Гарда.

– Простите, шеф, – чрезвычайное сообщение.

– Вы мне еще понадобитесь, – сказал Гард, хотя почувствовал, что интерес к тайне Луизы у него пропал.

Первое, что он увидел, вернувшись в лабораторию, было растерянное выражение лица профессора Миллера. Кербер стоял к Миллеру вполоборота и с таким видом, который ясно давал понять, что сожалеет о случившемся, но поделать ничего не может. У Гарда не оставалось сомнения в том, что чрезвычайное сообщение исходит именно от Кербера, и он сразу подошел к нему:

– Я вас слушаю.

– Повторить?

– Пожалуйста.

– Видите ли, – сказал Кербер, – с того момента, как я увидел стрелки контрольного циферблата, я подумал, что тут какое-то недоразумение.

– Продолжайте.

– Стрелки показывают, что опыт Чвиза кончился в восемнадцать часов пятнадцать минут. Между тем лично я отдал распоряжение обесточить весь институт получасом раньше.

– В пятницу?

– Совершенно верно, в пятницу. На шесть часов вечера был назначен ремонт пульта центрального сектора. Профессор Чвиз, вероятно, не знал об этом, или просто забыл, или… я вообще ничего не понимаю.

– Ваше указание было выполнено?

– Не помню случая, чтобы мои указания не выполнялись.

– Кем?

– В ту пятницу, вероятно, Пэнтоном.

– Он здесь, шеф, – сказал помощник Гарда. – Мы успели его вызвать.

Вошел Пэнтон, добродушного вида человек в синем комбинезоне.

– Меня звали?.. А что это здесь стряслось?

– Вы электрик? – спросил Гард.

– Ну и что? – ответил Пэнтон.

– В минувшую пятницу вечером вы обесточили институт?

– А я-то при чем? Мне сказали, я и выключил рубильник.

– В котором часу?

– Как сказали, так и выключил: в семнадцать сорок пять. На секунду промедлишь – будет несчастье, я это понимаю. Может, что-нибудь стряслось? А? Но, клянусь вам, я выключил ровно в срок и еще сказал Ивенсу: «Слушай, дружище…»

– Благодарю вас, – прервал Гард. – Вы свободны.

Кто-то из помощников осторожно взял за локоть Пэнтона и вывел из комнаты.

Гард мгновенно оценил обстановку. Если все так, как утверждают Кербер и Пэнтон, профессор Чвиз не мог в шесть часов вечера разговаривать с Миллером. Его опыт должен был закончиться не позднее 17:45, и не позднее этого времени он должен был превратиться в газообразное состояние, если он действительно сублимировался. На этих же цифрах обязаны были замереть стрелки контрольных часов. Но они не замерли, они проделали еще путь, измеряемый тридцатью минутами. Сами? Нет, не могли. Выходит, кто-то и зачем-то эти стрелки передвинул.

В ближайший час в лаборатории стояла тишина, никто не произнес ни единого слова, если не считать коротких междометий, которыми обменивались срочно вызванные специалисты по снятию отпечатков пальцев.

Когда один из помощников Гарда вернулся из секретного архива, неся с собой две формулы – одну с только что снятых отпечатков и вторую, взятую из архива, с которой первая формула совпадала, – в комнате произошло легкое движение, какое обычно происходит в театральном зале при открытии занавеса, хотя никто из присутствующих не трогается с места.

– Чвиз, – одним дыханием сказал помощник, наклоняясь к Гарду. Он сказал это тихо, но достаточно четко, так, что по его губам все сумели угадать слово, им произнесенное.

Луиза уткнулась в книгу недвигающимися зрачками. Кербер нервно тер лысину, а Миллер, тяжело и громко вздохнув, закуривал, но никак не мог прикурить.

Гард на секунду закрыл глаза и, когда открыл их, уже знал, что будет делать дальше.

– Господа, – сказал он, – я не смею вас больше задерживать. Спасибо за помощь.

Лаборатория быстро опустела, и только Миллер продолжал сидеть в своем кресле. Гард благодарно посмотрел в его сторону, поскольку профессор сам избавил инспектора от неприятной обязанности задержать его.

– Прошу ко мне в кабинет, – сказал Миллер, когда, кроме помощников Гарда и людей Дорона, никого не осталось. – Я хотел бы поговорить с вами наедине.

Глава 7
Голос с того света

– Получается так, – сказал Миллер, – что если Чвиз покончил с собой, это должно было случиться не позже семнадцати сорока пяти?

– Да, профессор, – сказал Гард.

– Кроме того, получается, что я ухитрился разговаривать с ним после его сублимации?

– Вы правы, профессор.

– Значит, я что-то путаю или попросту лгу, когда утверждаю, что беседовал с Чвизом в районе шести часов вечера?

– Не исключено, профессор.

– И вы склонны подозревать меня в причастности к его исчезновению, хотя вам известно, что стрелку он передвинул сам?

– Не буду этого скрывать, профессор.

– Отлично. В таком случае я тоже буду с вами откровенен.

– Это скорее в ваших, а не в моих интересах.

– Я понимаю.

Миллер умолк и сделал несколько шагов по своему огромному и мрачному кабинету. Он явно что-то обдумывал и, кажется, даже забыл на время о Гарде. Гард терпеливо ждал, наблюдая за Миллером и чувствуя себя той кошкой, которая позволяет мышонку еще немного поиграть, прежде чем им поужинать. Но вот Миллер решительно подошел к высокому секретеру, нажал кнопку, и Гарду открылся крохотный магнитофон. Повернувшись всем телом к инспектору, Миллер произнес:

– Гард, профессор Чвиз действительно был в этом кабинете, он сидел в том самом кресле, в котором сидите сейчас вы, и это случилось в районе шести часов вечера. Мы говорили с ним не более пятнадцати минут. Я записал наш разговор на пленку, я хочу, чтобы вы сейчас его прослушали. Вы готовы?

– Да, профессор.

Неприятный холодок пробежал по спине Гарда, предвещая ему наступление того знакомого, одновременно жуткого и желанного состояния, которое он, уже не как кошка, а как хорошая гончая, неизменно испытывал, нападая на точный след, чуя его, готовясь к погоне или острой схватке. Для того чтобы Миллер не заметил его волнения, Гард быстро положил сигарету в пепельницу и обеими руками крепко сжал подлокотники кресла.

Миллер и сам волновался не меньше. Он даже снял свои массивные очки, чтобы протереть стекла, как будто ему предстояло сейчас что-то увидеть, а не услышать.

– Хочу вас предупредить, – сказал Миллер, прежде чем пустить магнитофон. – Я встретил Чвиза в коридоре, столкнувшись с ним у дверей своего кабинета. Начала разговора здесь нет, но там, в коридоре, было сказано лишь несколько слов – я, право, не помню, каких именно.

Бесшумно двинулась кассета, даже шипением не нарушая мертвой тишины, и Гард услышал голос Чвиза, прозвучавший так близко и так реально, что лишь усилием воли он заставил себя не оглянуться.

«… ровно на пять минут, я очень тороплюсь. Откровенно говоря, никак не ожидал вас сейчас увидеть. Спасибо, я сяду. Вы были у Роуса?»

«Нет, в Бред-Харре».

«Коньяк? А где ваш знаменитый стерфорд?»

Наступила пауза, во время которой Гард услышал, как булькает жидкость и как горлышко бутылки мелко и дробно стучит о край рюмки.

– Чвиз никогда не пил, – успел сказать Гарду Миллер, прежде чем пауза кончилась. – Во всяком случае, такие крепкие напитки. Я сразу понял, что ему не по себе.

«Что случилось, профессор? – услышал Гард спокойный голос Миллера. – Уж не влюбились ли вы?»

«Мне не до шуток, Эдвард. Звонил Дорон».

«Сегодня?»

«Он был у президента».

«Не хватит ли вам одной рюмки, профессор?»

«Пожалуй, вы правы, Миллер. Дорон сказал, что нам дали деньги и дали срок. Я не уверен, что вы меня правильно поймете и что вообще кто-нибудь способен меня понять, но мне стало страшно…»

В этот момент послышался звук опрокинутой рюмки и резко отодвигаемого кресла.

– Ему стало плохо, – сказал Миллер Гарду.

«Нет, нет, не волнуйтесь, – услышал Гард голос Чвиза. – Я, вероятно, просто пьян».

«Присядьте, профессор, у вас и так неважное сердце. Стоит ли нервничать раньше времени?»

«Ах, мне бы ваши годы, Миллер!.. Скажите мне как своему коллеге и соавтору: вы думали когда-нибудь о том, что нам с вами придется отвечать перед историей?»

«С меня вполне достаточно отчитываться перед Ирен, которая даже сегодня спросит, где я так поздно задержался».

«Вы это серьезно, Эдвард? Я никогда не мог угадать, где вы говорите серьезно, а где шутите… Но вы думали о том, что наши потомки не простят нам, если установка будет создана? Вы это понимаете? Или вы думаете, что Дорон будет дублировать вместо солдат коров? Но что Дорону, который ответствен лишь до тех пор, пока он физически существует? А мы живем и после нашей смерти…»

«Вы что-то рано о ней заговорили, профессор».

«Ну ладно, хорошо, поймите меня правильно. Я знаю, что у меня просто не хватит сил бороться с Дороном, если в такой борьбе вообще есть смысл. Но, честно говоря, я до сих пор не понимаю вас. Что вы хотите? Что вы намерены делать? Вы стали осторожны…»

«Коллега, вам нельзя много пить».

«Ну вот, так я и знал, вы совершенно не приемлете разговоров на эту тему. А мне чрезвычайно важно знать, Миллер! Чтобы решить, что мне делать. Ну, что мне делать?»

«Я отвезу вас сейчас домой, а утром…»

«Поздно. Конечно, я чудак, с вашей точки зрения, но вы знаете: я упрям в своем чудачестве. В конце концов, одной ногой я уже в могиле, и вот я стою перед вами, а на самом деле…»

«Профессор, я никогда не думал, что одна рюмка…»

«Как мне хочется все бросить и уйти, исчезнуть, раствориться, плюнуть на Дорона, на эту страшную установку, даже на вас, простите мне, ради Бога, такие слова!»

«А потом?»

«Потом? Какое мне дело, что станет потом? Когда вам, Миллер, будет столько лет, сколько мне сейчас, вы тоже серьезно задумаетесь над тем, с какой совестью лучше отправляться на тот свет. Ладно, мне пора, я и так уже заговорился».

Часы в кабинете Миллера четко пробили шесть раз. Гард поднял глаза и убедился, что звук идет с пленки магнитофона, так как реальным часам еще предстояло минут пятнадцать повременить до боя.

«Прощайте, коллега», – сказал Чвиз откуда-то издали – вероятно, от двери.

И пленка кончилась. Несколько минут они сидели молча, и наконец Гард нарушил тишину:

– Пожалуйста, профессор, включите с того момента, где Чвиз говорит о могиле, в которой он стоит одной ногой.

Кассеты завертелись в обратную сторону, и Гарда даже передернуло, когда он услышал голос Чвиза, перешедший в визг и действительно ставший потусторонним. Но вот наконец:

«… одной ногой я уже в могиле, и вот я стою перед вами, а на самом деле…»

«Профессор, я никогда не думал, что одна рюмка…»

– Спасибо, – сказал Гард. – Только вы зря, Миллер, перебили его мысль.

Миллер ничего не ответил, и в комнате опять наступила тишина.

– Позвольте вам задать один вопрос, профессор, – тихо произнес Гард, глядя на Миллера в упор. – Почему вам пришла в голову мысль записать этот разговор с Чвизом?

Миллер сел в кресло напротив и, тоже глядя в упор на Гарда, спокойно сказал:

– С некоторых пор, Гард, – а что я имею в виду, вы прекрасно понимаете – я стал принимать некоторые меры по самозащите. Но разве сам факт записи вызывает у вас какие-то подозрения?

Гард пожал плечами.

– Не знаю, быть может, в ваших сомнениях и есть резон, – продолжал Миллер, – но я привык теперь записывать все разговоры, которые ведутся со мной, по крайней мере в этом кабинете. Надеюсь, вы не обидитесь, если узнаете, что и эта наша беседа…

Миллер перевел рычаг магнитофона, и Гард услышал собственный голос:

– «… задать один вопрос, профессор. Почему вам пришла в голову мысль записать этот разговор с Чвизом?

– С некоторых пор. Гард, – а что я имею в виду, вы прекрасно понимаете – я стал принимать некоторые меры по самозащите. Но разве сам факт…»

Миллер резким движением выключил магнитофон. Гард вновь пожал плечами:

– И все же, профессор, я не могу сказать, что полностью удовлетворен. Во всяком случае, если даже к исчезновению Чвиза вы действительно не имеете отношения, то папка с документами…

– Мне трудно убеждать вас, Гард, – прервал Миллер нетерпеливо, – но неужели вы до сих пор не понимаете, что документы мне не нужны, так как все данные по установке находятся вот здесь. – И он тронул рукой свою голову. – Больше того, Чвизу эта папка тоже не нужна. Какой ему в ней толк, если он знает, что я все знаю?

– Значит, чужой?

– Я вас не понял.

– Вы полагаете, что документы выкрал чужой человек и он же повредил установку?

– Трудно сказать, инспектор. Смотря кого считать «чужим». Того, кто связан с институтом или не связан? Я хочу, чтобы вы поняли одно: мне документы не нужны!

– А Чвиз вам нужен?

Миллер хотел было что-то ответить, но неожиданно скис и опустился в кресло. Гард почувствовал, что профессор словно бы потерял опору под ногами. По всей вероятности, Миллер возлагал слишком большие надежды на демонстрацию магнитофонной пленки, и когда убедился, что она не произвела на Гарда должного впечатления, откровенно сник.

– Ну что ж, – сказал Гард, поднимаясь с кресла, – в конце концов, у меня теперь есть материал для раздумий. И на том спасибо. – Остановившись в дверях, он добавил: – Если ваш магнитофон, Миллер, включен до сих пор, я хочу, чтобы после моего ухода вы еще раз внимательно прослушали слова, которые я сейчас произнесу: «Уважаемый профессор, мне трудно пока решить, помогли вы мне, продемонстрировав пленку, или только меня запутали. До новых встреч!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.