# Золотые крыланы и розовые голуби

Джеральд Даррелл

## ПРЕДИСЛОВИЕ

> Бог создал сперва Маврикий, а потом уже рай, взяв Маврикий за образец.

> Марк Твен

Перед автором краткого предисловия к новой книге Джеральда Даррелла стоит нелегкая задача: произведения этого писателя уже настолько прочно завоевали сердца многочисленных советских читателей, а имя его столь популярно в нашей стране, что, право же, нет нужды представлять его еще раз. Если не по книгам «Зоопарк в моем багаже», «Гончие Бафута», «Звери в моей жизни» и др., то по телевизионной программе «В мире животных», которая неоднократно обращалась к Дарреллу, читатель знает этого удивительного человека – известного ученого, тонкого писателя-натуралиста, энтузиаста спасения редких и вымирающих видов животных, основателя знаменитого Джерсийского зоопарка.

Начав с дальних путешествий в поисках редких животных, Джеральд Даррелл постепенно расширял круг своих интересов, возглавив экспедиции для съемки фильмов о природе и животных экзотических уголков нашей планеты. Так рождались его книги «Перегруженный ковчег», «Под пологом пьяного леса», «Земля шорохов» и «Три билета до Эдвенчер». Впечатления о киноэкспедиции в Австралию, Новую Зеландию и Малайзию запечатлены на страницах книги «Путь кенгуренка», а удивительно трогательные воспоминания детства и пребывания на острове Корфу послужили сюжетом книги «Моя семья и звери».

Затем в жизни Даррелла наступил ответственный период – он взялся за организацию зоопарка на острове Джерси. Отлучаться в длительные путешествия стало труднее – ведь новый зоопарк требовал уйму сил и времени. Хотелось сделать его таким, чтобы и зверям, и птицам было там хорошо и уютно, чтобы им жилось и сытно, и даже… весело. Именно так – не только о физическом состоянии животных, но и об их настроении думал Даррелл, планируя режим, рацион, размеры и убранство вольер.

О том, как создавался зоопарк, о поведении животных в неволе, о смешных и грустных случаях, об удачах и потерях рассказал Даррелл в ряде своих более поздних книг, и в частности в последней переведенной на русский язык книге «Ковчег на острове». Работая над ней, Даррелл взялся одновременно за съемку многосерийного телевизионного фпльма под тем же названием. И вот уже в британской телевизионной программе «В мире животных» одна за другой появляются серии о лемурах и кошках, о фазанах и гориллах. И каждую серию ведет сам Джеральд Даррелл – он н комментирует съемки животных, и беседует со зрителями в кадре, делится своими заботами, шутит, рисует тех животных, о которых идет речь. Советские телезрители также могли видеть эти серии в одноименной телепередаче – с большим удовольствием и с пользой для себя.

Стремясь привлечь внимание общественности к охране исчезающих видов животных н использовать зоопарки как центры по разведению в неволе таких видов, Даррелл основал Джерсийскнй трест охраны диких животных, избрав для него символом маврикийского дронта – крупного нелетающего голубя, который был истреблен европейцами и теми домашними животными, которых они завезли с собой.

История дронта, или додо, – классический пример того, как быстро может исчезнуть какой-либо вид под пагубным воздействием человека. Нелишне напомнить, что дронт вошел и в классику художественно! литературы – Льюис Кэрролл, автор прекрасной сказки «Алиса в Стране Чудес», изобразил себя в ней в облике дронта.

Помимо дронта, на прекрасном, но злосчастном острове Маврикий вымерло в историческое время более десятка эндсмичных птиц, а те девять видов эндемпков, которые еще сохранились, буквально подавлены обилием завезенных сюда птиц – пришельцев из Индии, с Мадагаскара, из Африки. Экземпляры эпдемичных попугаев, голубей и особенно пустельги можно пересчитать по пальцам. Не менее критическое положение и с популяциями редких ящериц и змей

– как на самом Маврикии, так и на прилегающих к нему крохотных островках. Недаром в Международную Красную книгу занесены три вида гекконов, два вида сцинков, два вида змей, три вида птиц и два вида крыланов с острова Маврикий и соседних островов.

Не удивительно поэтому, что, с трудом выкроив свободное время для поездки, Джеральд Даррелл остановил свой выбор именно на родине дронта в надежде спасти еще сохранившихся ,его земляков – птиц, ящериц и змей. Вместе с автором читателю предстоит познакомиться с животным миром острова Маврикий, с проблемами его охраны, пережить ряд забавных приключений, порадоваться успешным вылазкам на природу. И все это ученый делает для того, чтобы по крупицам собрать образцы неповторимого генофонда из угасающих популяций, сохранить их в условиях неволи как необходимый резерв.

А между тем существование, например, маврикийской пустельги постоянно висит на волоске. Когда мне вместе с коллегой-орнитологом В. Галушиным пришлось побывать на острове Маврикий, Стенли Темпл, занимавшийся спасением пустельги, показал нам места обитания этой птицы в горной лесистой части острова и те ловушки, которыми он собирался отловить пару птиц для размножения в неволе. В то время в природе оставалось всего семь птиц, и Темпл опасался, что ближайший циклон может смести с острова последних птиц. Циклоны проходят над островом примерно раз в 15 лет; последний был в 1960 году.

И действительно, в феврале 1975 года над островом как по расписанию пронесся очередной циклон, но, по сообщению Вилли Ныолендса, сменившего Стенли Темпла, пустельга удержалась и продолжает жить в лесистых ущельях. В неволе содержится пара птиц, но птенец, взращенный ими, погиб от несчастного случая с термосистемой.

Так, подобно огоньку свечи на ветру, едва теплится жизнь целого вида, и как необходима здесь помощь таких энтузиастов, как Джеральд Даррелл!

Я. Дроздов, член Комиссии по национальным паркам Международного союза охраны природы и природных ресурсов


Фариде и Вахабу, чьей добротой и радушием увенчано очарование Маврикия

## ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Пожалуй, стоит вкратце объяснить, как родилась эта книга. В ней описаны два путешествия, которые я, мой помощник Джон Хартли и моя секретарша Энн Питере совершили на волшебный остров Маврикий. Меня привели туда две причины.

Несколько лет назад я основал Джерсийский трест охраны диких животных, чтобы спасать от вымирания угрожаемые виды, разводя их в неволе. Наши планы осуществляются с большим успехом, однако мне стало ясно, что таких животных лучше всего разводить на их родине. Сложность тут заключалась в том, что большинство стран, которых это касается, не располагает людьми, обученными топкому делу звероводства. А потому Трест учредил стипендии для желающих пройти у нас курс обучения, с тем чтобы потом у себя на родине они налаживали разведение диких животных в неволе. Поскольку эмблема нашего зоопарка – Дронт, нам представлялось, что логично начать с Маврикия и принять оттуда первого стипендиата. Вот я и отправился в это государство, чтобы переговорить с местными властями. Одновременно мне хотелось повидать некоторых угрожаемых птиц, млекопитающих и рептилий и выяснить, можем ли мы как-то помочь маврикийцам спасти эти виды. Перед вами рассказ о том, что из этого вышло.

## 1. ДЕРЕВО ДРОНТА И ЛЕС МАКАБИ

Если вы задумали посетить край, где еще не бывали, необходимо – тем более, если вас интересуют животные, – сделать два дела. Во-первых, припасти возможно больше рекомендательных писем к местным деятелям; во-вторых, собрать максимум сведений о месте, куда вы едете, какими бы специфическими и ненужными ни казались они на первый взгляд. Один из способов получить сведения – обратиться в соответствующее посольство или представительство. Во многих случаях этот способ приносит превосходные плоды, вас засыпают картами и ярко иллюстрированными изданиями, которые содержат много интересных фактов и изрядную долю дезинформации. Бывают, однако, и менее вдохновляющие случаи. Так, я все еще жду гору информации, обещанную мне обаятельным джентльменом из лондонского представительства Малайзии, когда я собирался посетить эту страну. Путешествие состоялось в 1969 году. Тем не менее по тому, как к вам отнесутся в посольстве или представительстве, можно составить себе некоторое впечатление о преобладающем стиле жизни в намеченной вами стране.

Исходя из этого, когда было окончательно решено, что мы едем на Маврикий, я позвонил в лондонское представительство этого государства. Мне ответила очаровательная молодая особа с приятнейшим азиатским акцентом.

– Алло, – сказала она с осторожным интересом, но спеша разглашать свое имя и номер домашнего телефона.

– Это представительство Маврикия? – спросил я. Пауза. Мой вопрос явно застал особу врасплох, и ей потребовалось время, чтобы решить, как тут поступить.

– Да, – призналась она наконец без особой охоты, – это представительство.

– Представительство Маврикия? – переспросил я, чтобы убедиться, что не ошибся.

– Да, – ответила она уже более твердо, – представительство Маврикия.

– Чудесно, – сказал я. – Мне хотелось бы получить у вас кое-какие сведения, поскольку я очень надеюсь вскоре туда поехать.

Снова короткая пауза.

– Куда поехать? – спросила она наконец. Разумеется, я знал, что Маврикий не ближний свет, и все же, на мой взгляд, она хватила через край. Тем не менее таким было мое первое знакомство с очаровательной нелогичностью маврикнйского образа жизни. В конце концов я получил от представительства небольшой буклет, содержащий, в частности, не совсем четкие фотографии мисс Маврикий 1967 года, причем она возлежала на пляжах, которые с виду ничем не отличались от наших борнмутских или богнорских. Волей-неволей пришлось обращаться за сведениями к книгам натуралистов прошлых веков и к более свежим зоологическим и географическим исследованиям.

Маскаренские острова, в ряду которых Маврикий второй по величине, расположены в Индийском океане, к востоку от Мадагаскара. Размеры Маврикия – 32 на 64 километра, а оттенков зелени – миллион, тут н изумруд, и малахит, и нежная зелень утренней зари, и кремовая зелень бамбуковых побегов. Все это инкрустировано радугой цветения, от пылающих волшебными кострами могучих деревьев до напоминающих фиалку хрупких ярко-красных цветочков, тысячами бабочкиных крылышек рассыпанных среди травы – где зеленой, где желтой, а где и розовой, как вечернее небо.

Маврикий образовался на заре формирования Земли, когда гигантские вулканические нарывы, лопаясь, извергали огонь и лаву. Титанические конвульсии сорвали остров со дна океана и вознесли к небу; циклоны и цунами, жаркие ветры и проливные дожди мяли и точили раскаленные и расплавленные горные породы; чудовищные судороги сотрясали остров и лепили причудливые гряды, перемешивая размягченные пласты подобно повару, который сбивает яичные белки, пока они не застынут, образуя фантастические фигуры на зубцах поднятой вилки. Так выросли диковинные горы Маврикия – небольшие, все меньше тысячи метров, но такие своеобразные, уникальные, гротескные, как будто их старательно конструировали для театрального задника. А затем звездные полчища коралловых полипов обнесли защитным рифом остров и лагуну, которая окружила Маврикий подобно крепостному рву.

Постепенно по мере эволюции земного шара занесенные по морю или по воздуху семена укоренились в орошаемой множеством светлых речушек мягкой, плодородной вулканической почве. За ними, влекомые блуждающими ветрами, явились из других краев птицы и летучие мыши; приплыли, словно жертвы кораблекрушений, черепахи и ящерицы на плотах из ветвей и лиан. Они благополучно освоились на новом месте, и миллионы лет их потомство развивалось по своим, присущим островному миру линиям.

Так появились дроит и большой бескрылый черный попугай. Черепахи прибавляли в росте, пока не стали величиной с кресло при весе около тонны, а ящерицы старались перещеголять друг друга причудливыми формами и пестрой расцветкой. В отсутствие хищников, если не считать совы и маленького сокола, многие виды не обзавелись защитными приспособлениями. Жирный дронт, став бескрылым, ходил вразвалку по земле, здесь же и гнездился, как и черный попугай, ничего не страшась. Ничто не тревожило неторопливое допотопное существование черепах. Только прытким глянцевитым ящерицам да златоглазым геккопам приходилось остерегаться соколка и совы.

На клочке вулканической почвы посреди огромного океана природа бережно, неторопливо творила неповторимый, миролюбивый, по-своему совершенный мирок. Он был совсем не подготовлен к обрушившемуся на него через сотни тысяч лет опустошительному нашествию прожорливых животных, ненасытной когорты во главе с самым лютым хищником на свете – Homo sapiens. Вместе с человеком явились все его дорогие друзья: собака, крыса, свинья и – в данном случае, пожалуй, второй после человека хищник – обезьяна.

В невероятно короткий срок сгинули уникальные виды: дронт, огромный бескрылый черный попугай, гигантская мав-рикийская черепаха, за которой вскоре последовала и ее род-ригесская родственница, удивительная птица пустынник. Исчезли толпившиеся вдоль рифов дюгони, и от всей неповторимой и безобидной местной, фауны сохранилась лишь горстка птиц и ящериц. Да и те, вместе с остатками исконного леса, испытывают сильнейшее давление. Мало того, что Маврикий – одна из наиболее густонаселенных стран мира; помимо собак, кошек,, крыс и обезьян, человек с присущим ему опасным недомыслием интродуцировал здесь множество других чужеземцев. Так, он привез двадцать видов птиц, включая вездесущего домового воробья и развязную назойливую майну. Назову также беспощадного юркого мангуста и не столь кровожадного, но все равно неуместного здесь ежеподобного мадагаскарского тенре-ка. А сколько интродуцировано деревьев и кустарников! Китайская гуайява, дикая малина и полчища других растений теснят и душат аборигенную растительность. В итоге можно сказать, что исконная флора и фауна Маврикия цепляются за жизнь из последних сил.

Вопреки дурным предчувствиям, которые посеяло в моей душе общение с представительством, Маврикий, хотя и впрямь не ближний свет, оказался достаточно известным и вполне досягаемым. Не прошло и нескольких дней, как заботами французской авиакомпании «Эр Франс», превосходно обставившей все путешествие, мы в обстановке роскоши и неги пересекли по воздуху половину земного шара, и полногрудые стюардессы с такой готовностью выполняли все наши пожелания, что мы с Джоном Хартли с тревогой думали, каково-то будет нам покинуть самолет и снова взглянуть в лицо внешнему миру. Однако едва вдали показался остров, как нами овладело возбуждение, неизбежное при внезапном лицезрении новой, неведомой вам земли. Зеленый и огневой, с голубыми и пурпурными вкраплениями гор, остров напоминал исполинский драгоценный камень в голубой эмалевой оправе; вместе с белопенньтм кольцом рифа он красовался на фоне густой синевы Индийского океана, словно ювелирное изделие на бархате. Наш толстокожий самолет с рыканьем зашел на посадку, и мы увидели лежащие внутри рифа зеленые островки, ослепительно белые пляжи и четырехугольные плантации сахарного тростника, которые заняли, казалось, все ровные участки, обрамляя зеленой клетчатой скатертью диковинные горы. Было что-то парадоксальное в том, что мы, бескрылые млекопитающие, на одном из самых крупных в мире летательных аппаратов приземляемся на клочке земли, скрывающем останки одной из самых удивительных бескрылых птиц на свете: кладбище дронта, откуда извлечены кости, послужившие источником того немногого, что нам известно о дронте, покоится под бетоном аэропорта Плэзнс.

Открылись двери самолета, и нас обдала волна горячего благоухающего воздуха и ослепили яркие краски, какими располагают только тропики. В теплой одежде – в Англии шел снег – мы сразу вспотели, по спине и груди побежали неприятные струйки. Через таможню мы прошли без хлопот, благодаря обаятельнейшему джентльмену с благозвучным именем Ли Эспиталье Ноэль (позднее мы установили, что семейство Ноэлей насчитывает свыше двухсот членов, вследствие чего им пришлось отказаться от обычая обмениваться рождественскими подарками), обладателю прелестного французского акцента, перед которым речь Мориса Шевалье показалась бы грубой и простонародной.

Так мы на первых же шагах столкнулись с одним из многочисленных алогизмов Маврикия. На острове, который свыше полутораста лет был английской колонией и все еще оставался членом Содружества, где английский преподают в школе как основной язык, все запросто болтают по-французски. И в других отношениях мы наблюдали своеобразный сплав английской и французской культур:, хотя движение на улицах левостороннее, и жесты водителей учтивостью и изяществом не уступают движениям балерины, манера вождения явно отдавала свойственной французской нации самоубийственной лихостью.

Наш водитель-креол гнал с бешеной скоростью по дороге между рядами молодого сахарного тростника, чьи нежные розовато-голубые стебли оттенялись ядовито-зелеными листьями, и через деревни с жестяными и деревянными домиками, где толпились женщины в цветастых, точно крылья бабочек, сари, окруженные развеселой ватагой псов, кур, горбатых коров, коз и ребятишек. Каждая деревня встречала нас благоуханием цветов и плодов и сиянием длинных шалей 6'угенвил-леи под сенью исполинских баньянов, напоминающих сотни огромных черных оплывших свечей, зеленое лиственное пламя которых, соединяясь, создавало переливающийся летучими тенями сплошной титанический полог.

Меня очаровали проносившиеся мимо вывески и указатели. «Мистер Тин Вин Вэнк» («Денежки – пенсы – винцо») торговал табачными изделиями и спиртными напитками, часы торговли нерегулярные (вероятно, они определялись недобором двух первых слагаемых названия, а не перебором третьего). Таинственный указатель среди протянувшихся па километры сахарных плантаций гласил просто и без экивоков «Нарушать»; и не поймешь, как его толковать – как предостережение или приглашение. Когда мы сбавили скорость, пропуская деловито похрюкивающих, облепленных мухами свиней, которым вздумалось пересечь дорогу, я с удовольствием отметил вывеску деревенского часовщика «Ми Ту» («Я Тоже»), а также некоего мистера с громкой фамилией Гунгадин – его лавка расположилась на перекрестке, и хозяин, но претендуя на большую изобретательность, назвал ее «Гуигадин Корнер Шоп». Я уже не говорю про мелькающие под баньянами среди плантаций аккуратные маленькие указатели «Автобусная остановка» ц обращенные к водителям призывы: «Тихий ход – школьное пересечение». Зараженный атмосферой этой Страны Чудес, я живо представлял себе набитое очаровательными детьми деревянное школьное здание на колесах, катающееся взад-вперед через дорогу. Еще в Англии, знакомясь с Маврикием по карте, я был пленен названиями населенных пунктов; теперь мы проехали через некоторые из них.

Наконец, одурманенные жарой, мельканием кадров и всевозможными тропическими запахами, ослепленные красками и солнцем, натерпевшись страху из-за склонности нашего водителя ездить на волосок от смерти, мы подкатили к гостинице, привольно разбросавшей свои здания среди гибискуса, буген-виллеи и казуарин на берегу безмятежной голубой лагуны, за которой странным Маттергорном в миниатюре высилась гора Мори. Славные люди, излучая томное очарование, встретили нас и развели по комнатам, а в тридцати шагах на белом пляже искусительно шептало что-то голубое море.

На другой день мы отправились в Блэк-Ривер знакомиться с супругами Маккелви, которые занимались программой разведения животных в неволе, финансируемой Международным советом по охране птиц. Всемирным фондом дикой природы и Нью-Йоркским зоологическим обществом. Дэвид Маккелви и его миловидная жена Линда тепло встретили пас и сразу же начали рассказывать о трудностях и испытаниях, связанных с попытками выследить и отловить экземпляры соколков и розовых голубей. Эти птицы относятся к редчайшим в мире; первые представлены всего лишь восемью, вторые – тридцатью тремя особями, и обитают они в лесном краю площадью около четырех тысяч квадратных километров. Просто чудо, что Дэйв вообще сумел добиться успеха. Голубые глаза его светились энтузиазмом; он малость гнусавил и несколько форсировал голос, словно обращался к задним рядам большой аудитории. Этот симпатичный тридцатипятилетний брюнет был в полной мере наделен живостью ума и речи, которые придают особый колорит и юмор говору американского весельчака. Быстрый остроумный рассказ, пестрящий превосходными степенями, как далматский дог пятнами, сопровождался поразительно верным звукоподражанием: Дэйв не просто описывал, как голуби, пролетев над его головой, садились на ветки и ворковали, но и чрезвычайно точно воспроизводил все звуки, так что вы ощущали себя очевидцем происходящего.

– Хожу я по этому проклятому лесу, гнезда высматриваю, а дождь так и хлещет, по мне реки-ручьи текут, честное слово. Прямо хоть вторую профессию осваивай – грибы между пальцами ног выращивать. Надежды на успех не больше, чем если бы я задумал дронта искать. До самой темноты бродил, а темень в этих горах, скажу вам, такая – похлеще, чем в брюхе дохлого овцебыка. И вдруг в один прекрасный день – вот они, пожалуйста, спускаются в криптомериевую долину, крыльями воздух секут «хуф, хуф, хуф». Сели, поклонились друг другу и завели «каруу-куу-куу, каруу-куу-куу».

Продолжая в том же духе, Дэйв провел нас от жилого дома к обнесенному забором саду, где один местный птицевод-энтузиаст выделил ему участок под вольеры.

– Сейчас, – продолжал Дэйв, подходя к первому вольеру, – вы увидите одну из самых редких птиц на свете – и одну из самых чертовски красивых, и притом они ручны-е, как новорожденные морские свинки, с первого дня совсем ручные. Прошу!

В вольере сидели три голубя; ничего не скажешь – хороши! Намного крупнее, чем я представлял себе, и неожиданно стройные благодаря чрезвычайно длинным хвосту и шее. Рыжевато-коричневое оперение отливало на груди и шее розово-цикламеновым оттенком. Маленькая голова венчала длинную изящную шею, придавая этим элегантным представителям семейства голубиных сходство с пернатой антилопой. Когда мы подошли к проволочной ограде, они обратили на нас типичный для голубей туповато-любопытный взгляд, прикинули что-то в уме, отключились и снова задремали. Я понимал, что такие редкие птицы исключительно ценны для биологов и птицеводов, однако яркой индивидуальностью тут и не пахло.

– Те же лесные голуби, только крашеные, – ляпнул я, и Дэйв уязвленно посмотрел на меня.

– Их всего тридцать три осталось, – сказал он, словно эта цифра делала розовых голубей куда более красивыми и желанными, чем если бы их было двадцать пять миллионов.

Мы перешли к вольеру, где содержалась пара маврикийских соколков. Маленькие плотные птицы с дикими злыми глазами были до того похожи на европейскую и североамериканскую пустельгу, что только специалист отличит, и непосвященному человеку вполне простительно задать себе вопрос, чего это с ними так носятся. Может быть, я несправедлив к маврикийскому соколку именно потому, что очень уж он похож на знакомую мне с детства птицу, которую я сам держал и с которой охотился на воробьев? Может быть, я потому и не восторгаюсь им, как восторгался бы диковиной вроде дронта? Поразмыслив с полминуты, я решил, что это не так. Взять, скажем, вест-индскую хутию – куда как похожа на самую обыкновенную морскую свинку, а ведь я всем сердцем привязался к этому грызуну, чье будущее выглядит не менее мрачно, чем будущее соколка. Нет, просто моя душа больше лежит к млекопитающим, чем к птицам, оттого-то неказистый маленький зверек в моих глазах стоял выше маленькой неказистой птицы. Решив, что это никуда не годится, я дал себе обет исправиться. Тем временем Дэйв живописал судьбу четы соколков, которая по недомыслию свила себе гнездо на недостаточно неприступной скале.

– Обезьяны, – говорил он взволнованно, – леса кишат этой мерзостью. Самцы бывают ростом с шестилетнего ребенка. Бродят огромными стаями. Издали слышно: «а-а-агх, а-а-агх, а-а-агх, и-и-ик, и-и-ик, и-и-ик, я-ах, я-ах» – это старый самец, – а вот детеныши: «уи-ик, уи-ик, уи-ик, и-и-ик, и-и-ик, и-и-ик, я-ах, я-ах, я-ах».

За потоком звуков, производимых голосовыми связками Дэйва, я совершенно явственно увидел стаю злокозненных обезьян, от престарелых патриархов до новорожденных младенцев. Эти сметливые всеядные вредители наводнили отнюдь не заслуживающий такой кары остров, опустошая гнезда не только соколков, но и розовых голубей.

Отдав дань восхищения голубям и соколкам, мы направились в Кьюрпайп, где находится контора лесничества, и познакомились со старшим лесничим Вахабом Овадалли, по-юношески симпатичным молодым азиатом, обладателем заразительной улыбки и еще более заразительного энтузиазма. После того как мы обменялись в кабинете учтивыми фразами, Вахаб и его европейский заместитель Тони Гарднер повели нас осматривать прилегающий к конторе прекрасный ботанический сад, и здесь энтузиазм Вахаба побудил меня в корне изменить свое отношение к пальмам. Я привык без особого восторга созерцать пыльные заплесневелые экземпляры этих древовидных, окаймляющие улицы тропических селений или дрожащие на ветру английского суррогатного лета на курортах вроде Борнмута или Торки, но тут, на просторах великолепно спланированного ботанического сада, пальмы смотрелись совсем иначе. Здесь были высокие и стройные «харрикейны», королевские пальмы со стволами, подобными колоннам Акрополя, знаменитые сейшельские пальмы, но больше всего мне пришлись по душе бутылочные пальмы. Вахаб познакомил нас (я намеренно употребляю этот глагол) с маленькой плантацией этих прелестных деревьев. Ствол молодых пальмочек в точности напоминал бутылку для кьянти с зеленым фонтаном растрепанных листьев вверху. Листва шевелилась на ветру, и казалось, диковинный пузатый народец приветственно машет нам.

Возвратившись в кабинет Вахаба, мы обсудили, что надлежит посмотреть и сделать на Маврикии. Мне не терпелось в первую очередь посетить криптомериевую рощу, где гнездились розовые голуби, затем лес Макаби и заповедник Блэк-Рпвер-Годж – последнее прибежище соколков и маврикийских попугайчиков. Вахаб настаивал на том, чтобы мы непременно побывали на маленьком островке Круглом, расположенном к северу от Маврикия.

– Это, так сказать, маврикийскпй Галапагос, – говорил он, улыбаясь. – Площадь – всего сто пятьдесят гектаров, а на нем три вида деревьев, три вида ящериц и два вида змей, каких нет больше нигде на свете. Сейчас остров под угрозой, интродуцированные кролики и козы поедают всю растительность. Положение отчаянное, я еще расскажу об этом, когда мы там будем. Пока не решим эту проблему, эрозия будет продолжаться, и тамошние рептилии могут вовсе исчезнуть.

– А известно, сколько всего особей насчитывает сейчас популяция ящериц? – спросил я.

– Ну-у, – Вахаб оттопырил губы, – точное количество установить трудновато, но, по нашим прикидкам, гекконов Гюнтера, сцинков Телфэра и ночных гекконов осталось около пятисот. Что до змей, то земляного удава за последние двадцать лет наблюдали всего несколько раз, так что он, вероятно, вымер. От второго вида уцелело что-нибудь шестьдесят-семьдесят особей.

– Надо бы для страховки отловить несколько экземпляров и содержать в неволе, – предложил я.

У Вахаба загорелись глаза.

– Разговоры о размножении в неволе давно идут, – сказал он. – И в докладе Проктора есть такое предложение, но пока что не нашлось желающих этим заняться.

– Я займусь, если вы не против, – отозвался я. – Мы как раз отстроили с этой целью превосходный новый комплекс для разведения рептилий.

– Это было бы замечательно, – произнес Вахаб так, словно его только сейчас осенило. – А как вы себе это представляете?

– Ну, я предложил бы действовать поэтапно. Попробуем для начала взять наиболее выносливые виды и, если дело пойдет, то в следующем году, когда я приеду, чтобы помочь с отбором кандидата на курсы, продолжим с другими видами. По моему, лучше начать со сцинков и с геккопа Гюнтера – он, как я понимаю, покрупнее и покрепче.

– Идет, – обрадовался Вахаб. – Я организую для вас поездку на остров Круглый, как только установится погода. А пока Дэйв покажет вам лес Макаби.

– Точно, – подхватил Дэйв. – Я как раз хотел попробовать поймать еще одного соколка, вот и проведем там денек. Возьмем с собой сети, захватим мою американскую пустельгу для приманки и попытаем счастья. Места там красивые, даже если ничего и не поймаем. Хотите, завтра же и отправимся.

– И покажи ему дерево дронта, – вставил Вахаб.

– Что это за дерево дронта? – спросил я.

– Потерпите – увидите, – последовал загадочный ответ. И на другое утро мы отправились на денек в Макаби. Чтобы попасть в этот лес, надо пересечь Шампанскую равнину – еще одно знаменательное название. Мы сделали короткую остановку, чтобы осмотреть немногие уцелевшие клочки маврикийской вересковой пустоши. Маленькие выносливые растения образуют уникальную экологическую нишу, и было бы жаль лишиться ее. По всему свету люди уничтожают леса и прочую флору, проявляя преступную расточительность – ведь при нынешнем уровне знаний ничего не стоит истребить виды, которые могут представить огромную ценность для медицины.

Оставив позади Шампанскую равнину с красно-черными птицами, которые гвардейцами торчали среди вереска или проносились языками пламени над дорогой, мы на опушке Макаби въехали на неровную просеку. В глубине леса, на поляне, где просека разветвлялась па четыре луча, Дэйв остановил машину, и мы вышли. Озаренные солнцем, в неподвижном жарком воздухе висели, будто вертолеты, золотисто-зеленые мошки с большими переливчато-синими глазами. Время от времени, торопливо взмахивая шоколадными крылышками, мимо пролетала бабочка – ни дать, ни взять престарелая дама, опаздывающая на свидание. Крохотные грозди кремовых орхидей внесли на эбеновых деревьях; со всех сторон нас окружали стройные коричневатые и серебристо-зеленые стволы китайской гуайявы и кусты бирючины, нежные, молодые бледно-зеленые листья которой морщились по краям, словно балетные пачки. Тихо, тепло, уютно… В этом лесу некого было опасаться. Единственный по-настоящему злокозненный обитатель здешних мест – скорпион, но за три с половиной месяца, что я бродил по Маврикию, переворачивая камни, роясь в гнилых стволах и копаясь в старой листве, будто пес, натасканный на поиск трюфелей, я не встретил ни одного скорпиона. Макаби – дружелюбный лес, тут можно спокойно сесть или лечь на землю, точно зная, что единственный представитель местной фауны, способный причинить тебе неприятности, – комар.

– Глядите, – сказал Дэйв, – глядите вон туда, не пожалеете: геккон на дереве дронта.

Он показал на высящееся рядом с просекой дерево с серебристым стволом. Судя по трещинам в корнях-контрфорсах, дерево было старое и уже начало гнить. На высоте около пятнадцати метров его венчало густое сплетение ветвей с темно-зеленой листвой, а в полутора-двух метрах над землей к стволу прилепилась ящерица поразительной красоты, длиной сантиметров двенадцать-тринадцать. Преобладающая интенсивная бархатисто-зеленая окраска переходила на шее и голове в темно-голубую с алыми и вишневыми метинами. Глаза – большие, умные, черные; пальцы снабжены расширенными пластинками-присосками, позволяющими ящерице удерживаться на гладкой поверхности ствола. Мы собирались отловить несколько этих красивых дневных гекконов, и Джон захватил для этой цели длинное тонкое бамбуковое удилище с нейлоновым силком на конце. С удочкой в руках он начал приближаться к геккону, который созерцал его с самым простодушным видом. Подпустив Джона метра на два, геккон тронулся с места и заскользил по коре, словно камень по льду. К тому времени, когда Джон подошел вплотную к дереву, ящерица была уже за пределами досягаемости: поднялась вверх метров на шесть да еще, на всякий случай, укрылась за стволом.

– Они здесь малость недоверчивые, – сказал Дэйв. – Должно быть, потому, что просекой часто пользуются. Дальше в лесу они не такие пуганые, там мы что-нибудь добудем.

– А почему это дерево называется деревом дронта? – спросил я.

– Ах да, – отозвался Дэйв, – это очень просто. Дело в том, что перед вами тамбалакоке, одно из самых древних мав-рикийских деревьев, их всего-то сохранилось двадцать или тридцать экземпляров. Взгляните-ка на это семя.

Он сунул руку в карман и извлек светло-коричневое семя величиной с каштан, с одной стороны сравнительно гладкое, будто абрикосовая косточка, а с другой – узорчатое, словно кто-то задумал вырезать на нем восточное лицо, да на полдороге остановился. Семя было довольно тяжелое и явно твердое.

– Так вот, – продолжал Дэйв, – по этому поводу есть гипотеза, бог ведает, кто ее выдумал, но заучит красиво. В разных ботанических садах и в питомнике лесничества пытались прорастить эти чертовы семена^ но почему-то из этого ничего не получается. Зато в те времена, когда здесь еще водились дрон-ты, тамбалакоке росли в изобилии, вот и придумал кто-то, что дронты охотно ели плоды этого дерева. Переварят мякоть, потом желудочные соки принимаются разъедать твердую скорлупу, и к тому времени, когда семя выходило с пометом, оно было достаточно мягким, чтобы прорасти.

– Прелестная гипотеза, – сказал я, восхищенный мыслью о необычной связи между птицей и деревом, так что истребление первой повлекло за собой исчезновение второго. – Да только боюсь, что слабых мест в ней вагон и маленькая тележка.

– Это верно, – нехотя согласился Дэйв. – Но туристам она нравится, и ведь это факт, что тамбалакоке почти вымерли.

Продолжая углубляться в лес, мы почти на каждом стволе замечали яркие пятна гекконов. В воздухе парили золотистые крылатые тли, на них охотились крупные светло-зеленые стрекозы с хрупкими прозрачными крылышками, а в одном месте через просеку брел расписанный в черный и сургучно-красный цвета палочник длиной около двадцати сантиметров. Раза три-четыре смертоносной стрелой дорогу перед нами пересекали стремительные мангусты, а однажды за поворотом мы застигли врасплох ватагу обезьян, которые растворились в зарослях гуайявы с такой волшебной быстротой, что впору было усомниться – видели ли мы их на самом деле. Дальше над просекой стая ожереловых попугайчиков, едва ли не половина уцелевшей полусотни особей этого вида. Потом мы остановились, чтобы полюбоваться четой маврикийских дроздов, – еще один вид, численность которого убывает с пугающей быстротой. Дэйв так поразил этих красивых пернатых умением воспроизводить их переливчатый клич, что они подлетели совсем близко, разглядывая нас из-за веток и удивленно перекликаясь.

Наконец мы свернули с просеки на тропу, которая вилась вдоль острого гребешка над спадающими в обе стороны крутыми склонами. Между деревьями просматривались живописные ущелья Блэк-Ривер – зеленые, красные, золотистые заросли, крутые скальные стенки с перистыми струями водопадов. На дне теснин реки то распластывались блестящими полотнищами,, то с грохотом скакали в белой пене через мшистые камни, а в воздухе над ними парили и кружили светлыми крестами белохвостые фаэтоны. Вскоре мы вышли к большому сухому дереву, которое торчало сбоку от тропы, нависая над ущельем, и Дэйв объявил, что именно здесь он видел соколков, отдыхающих на ветвях после очередного вылета за добычей.

Развернув сети, мы с некоторым трудом развесили их на дереве; затем Дэйв снял колпак со своей пустельги и привязал ее за лапы к сухой ветке. Пустельга взмахнула крыльями раз-другой, потом угомонилась. Спрятавшись в кустарнике вдоль тропы, мы стали ждать. Я спросил свернувшегося в калачик поблизости Дэйва, кто пользуется этими извивающимися через лес узкими тропами. Наша тропа не позволяла уклоняться в сторону больше, чем на шаг; зазеваешься – будешь лететь не одну сотню метров до дна долины. Если раньше не напорешься на гуайяву.

– Это тропы лесничества, – ответил он. – А еще ими пользуются возделыватели марихуаны.

– Возделыватели марихуаны? – удивилась Энн Питере, удобно расположившаяся ниже по тропе.

– Выращивать эту травку – выгодный бизнес, – объяснил Дэвид. – Они забираются в лес, расчищают небольшой участок, снимают урожай и продают.

– Разве это не запрещено законом? – спросил Джон.

– Конечно, запрещено, – отозвался Дэйв. – У Маврикия нет армии, но есть так называемые специальные мобильные отряды, что-то вроде коммандос или американской морской пехоты, и одна из задач этих отрядов – охота на возделывателей травки. Даже с вертолетами охотятся. Не так давно я набрел на большой участок и сообщил. Давно у них не было такого улова, и я подозреваю, что надолго впал в немилость у торговцев наркотиками.

Медленно тянулись утренние часы – и вот уже полдень, самая жаркая пора. Под солнечными лучами мы чувствовали себя, как перед раскаленной топкой, и объятый зноем лес притих. В это время дня ни одно здравомыслящее существо не покидает свое убежище, и соколки, конечно, где-то отдыхали. Мы решили перекусить, расправили затекшие конечности и расположились со своими припасами на относительно широкой части тропы подле сухого дерева. Только мы от бутербродов перешли к сочным плодам манго, как на троп» показались два стройных юнца в пестрых рубашках и расклешенных брюках. Длинные, по господствующей на острове молодежной моде, черные, лоснящиеся волосы обрамляли на редкость красивые и мягкие лица. Перед преградой, образованной нашими телами и нашими яствами, юнцы остановились, робко и угодливо улыбаясь.

– Добрый день, – вежливо поздоровались мы.

– Добрый день, сэр, – мягко отозвались они, приподнимая соломенные шляпы.

– Хотите пройти? – спросил Дэйв. – Проходите, только не наступите на меня.

– Что вы, что вы, сэр, – ответили они, потрясенные таким предположением, и с легкостью газелей проследовали через наши лежащие тела и припасы.

Благополучно миновав препятствие, они сказали:

– Благодарим, всего доброго, сэр, – учтиво приподняли шляпы и двинулись дальше по тропе.

Я приметил, что оба вооружены секачами.

– Что это за ребята? – полюбопытствовала Энн.

– В лесничестве таких нет, – сказал Дэйв, – стало быть, это возделыватели травки, потому что в такое время дня только они да чокнутые вроде нас бродят по лесу. II сдается мне, они не одни. Теперь жди их шефа.

Его предсказание сбылось: минут через пять появился еще один стройный красавчик с походкой газели. Что-то в его облике сразу выдавало горожанина. Костюм лучше сшит, и материал подороже, рубашка поэлегантнее, шляпа более стильная. При виде беспорядка на тропе он на секунду замер в нерешительности, потом подошел вплотную, обворожительно улыбаясь.

– Доброе утро, сэр, – произнес он, снимая шляпу размашистым движением. – Простите, вы не видели моих друзей?

– Видели двоих, они направились вон туда, – ответил Дэйв, как будто можно было направиться еще в какую-то сторону. – Желаете пройти?

– Э-э… нет-нет, – отозвался парень. – Я должен предупредить одного друга.

– О, у вас есть еще друг? – осведомился Дэйв.

– Да, он ждет там сзади. Я должен сказать ему, куда пошли остальные мои друзья. Всего доброго, сэр.

– Всего доброго, – отозвались мы и проводили взглядом молодого горожанина, который ступал по тропе, будто некий грациозный дымчатый представитель копытных.

– Что все это значит? – озадаченно спросил Джон.

– Возвращается, чтобы предупредить своих приятелей, – обьяснил Дэйв. – Теперь они пойдут на участок нижней тропой. Она подлиннее, но не такая рискованная, как эта, где мы торчим.

Медленно тянулась вторая половина дня. Стало ясно, что нам вряд ли удастся поймать соколка. Сети убрали, Дэйв посадил свою пустельгу на пень поблизости, и мы устроили чаепитие. А затем, к нашему удивлению, на тропе снова показался «шеф», но теперь уже с другой стороны.

Когда он приблизился, бросилось в глаза, что за последние часы его, как говорится, малость укачало. Шляпа сдвинута на затылок, черные кудри спутаны, глаза мутновато-стеклянные, как у человека, которого вдруг разбудили и он еще не переступил рубеж между сном и явью. Походка его не утратила грациозности, однако в движениях ощущалась не-которая неуверенность. Подойдя вплотную к нам, он остановился и небрежно прислонился к дереву.

– Привет, – сказал Дэйв. – Хорошо прогулялись?

– Да-да, я гуляю, – подтвердил «шеф», добродушно улыбаясь. – Я гуляю по лесу

– Хорошо провели время? – спросила Энн.

– Великолепно, мадам, – ответил он и обьяснил: – Гуляю, потому что это полезно для здоровья.

Неожиданное обьяснение, однако мы не стали придираться. «Шеф» перевел мутный взгляд в глубь дикой теснины, где снежинками кружились фаэтоны. Казалось, он забыл о нашем существовании. Лицо его выражало бездумное спокойствие. Внезапно он очнулся.

– Вы англичанин? – обратился он ко мне.

– Да, – ответил я.

– Из Лондона?

– Примерно, – сказал я, чтобы не вдаваться в долгие разьяснения о место-положении Нормандских островов.

– У меня в Лондоне много родственников, – заявил он. – И много родителей.

– В самом деле? – заинтересовался я.

– Очень много, – подтвердил он. – А еще у меня много родственников и родителей в Бирмингеме.

– Красивый город – Бирмингем, – заметил Джон.

– Очень красивый – и Лондон тоже. Мои родители говорят, оба города очень красивые, и… – веки «шефа» сомкнулись, и я уже решил, что он, подобно соне в «Алисе», уснул на ходу, но тут он вдруг открыл глаза, глубоко вздохнул и продолжал: – … вот соберусь как-нибудь и поеду ко всем своим родителям.

– И часто вы гуляете в лесу? – спросил Дэйв.

– Часто гуляю, это полезно для моего здоровья, – ответил «шеф».

– А птицы вам встречаются? – допытывался Дэйв.

– Птицы? – «Шеф» задумался. – Птицы? Вы спрашиваете про птиц?

– Ну да, – подтвердил Дэйв. – Голуби там или попугаи.

– Птицы? – снова повторил «шеф». – Как же, я встречаю птиц, а иногда и слышу, как они поют.

– Вам попадался когда-нибудь маленький сокол – соколок? Его еще называют куроедом.

Последнее слово Дэйв произнес по-французски. «Шеф* посмотрел на Дэйва, потом на американскую пустельгу, которая чистила перышки в метре от нас. Он зажмурился, облизнул губы, открыл глаза, снова посмотрел на Дэйва и на пустельгу.

– Сокол? – молвил он неуверенно.

– Ну да, мы его ищем, – вяло объяснил Дэйв.

– Вы ищете маленького сокола? – «Шеф» добивался полной ясности.

– Да-да, – сказал Дэйв. – Куроеда.

«Шеф» еще раз внимательно рассмотрел Дэйва и пустельгу. Опять зажмурился и открыл глаза, явно надеясь, что птица исчезнет. Но она не исчезла.

Затруднительное положение… Может быть, пустельга – плод его воспаленного марихуаной воображения? Но стоит ли в таком случае привлекать к ней внимание? А если она настоящая, почему эти люди, у которых, похоже, есть родители в Лондоне и Бирмингеме, ее не видят? Не в силах решить столь сложную проблему, он в отчаянии озирался по сторонам. Мы старались не глядеть друг на друга, чтобы не прыснуть со смеху. В конце концов «шеф» нашел выход из положения.

– До свидания, – сказал он, снял шляпу, поклонился, переступил через паши простертые тела и нетвердыми шагами удалился вниз по тропе.

Часом позже, спускаясь к просеке, мы вновь увидели «шефа». Он сидел с книгой в руках на земле, прислонясь спиной к дереву и уплетая большущий бутерброд.

– Уже нагулялись? – добродушно осведомился он, вставая и стряхивая крошки с брюк.

– Да, теперь направляемся домой, – ответил Дэйв.

– В Лондон? – удивплся «шеф».

– Нет, в Блэк-Ривер.

– Тогда всего доброго, – сказал «шеф». – А мне надо дождаться друзей.

Мы сели в машину, и «шеф» весело помахал нам на прощание.

– Ты разобрал, что он читает? – спросила Энн.

– Нет, – ответил я, – никак не мог рассмотреть.

– «Отелло», английское издание, – сообщила она. И я понял, что мне суждено полюбить Маврикий.

## 2. ГОЛОС РОЗОВЫХ ГОЛУБЕЙ

Наступил день, намеченный нами для охоты на розовых голубей, и, когда занялась заря (если сей оборот годится для столь хмурого утра), оказалось, что небо над Индийским океаном от края до края застилают плотные слои противных клубящихся облаков. Как и следовало ожидать, облака эти обрушили на землю потоки дождя, наиболее примечательного тем, что температурой он приближался к горячему душу. Мы смотрели на небо и чертыхались. Такая погода нас никак не устраивала по двум причинам. Во-первых, это был единственный день недели, когда мы могли рассчитывать на крайне необходимое содействие специальных мобильных отрядов Маврикия – доблестных ратников, которые под водительством английского майора Глэйзбрука должны были помочь нам в выслеживании птиц, лазании по деревьям, переноске прожекторов и (хоть бы сбылось!) поимке розовых голубей. Во-вторых, если потоп не прекратится, всякий поход в мокрый и скользкий лес будет совершенно пустой затеей.

К нашему облегчению, во второй половине дня облачный полог раздвинулся и наметились голубые просветы, словно куски мозаики на грязном шерстяном платке. К четырем часам небо совсем расчистилось, и в жарком воздухе над землей курились струйки пара. Яркое солнце высветило пойманные листвой и цветками дождевые капли, и они мерцали среди зелени ветвей, точно упавшие с неба созвездия. Ливень безжалостно исхлестал пышные деревья по бокам дороги, ведущей в лес розовых голубей, и каждое дерево, пылающее алым и желтым цветением, стояло в широком круге из мятых лепестков, будто в луже собственной крови.

В приподнятом настроении мы покатили в горы. Дорога извивалась и петляла на склонах, открывая чудесный вид сверху то на лес в обрамлении плантаций, которые с высоты казались ровными и яркими, как бильярдный стол, то на переливающееся темно-голубыми оттенками море с небрежно разложенной на его поверхности гирляндой белопенного рифа. Мелодично перекликаясь, в сверкающем влагой придорожном кустарнике кормились стаи черно-белых бульбулей с острым хохолком и красными щеками. Время от времени две птицы поворачивались друг к другу, поднимали крылья, словно ангел на могильном камне, и часто-часто помахивали ими в знак нежной любви. Несколько раз дорогу впереди стремительно перебегали стройные пятнистые мангусты – маленькие глаза хищно поблескивают, нос обнюхивает землю, предвкушая кровопускание. За очередным поворотом мы вдруг увидели сидящую на обочине стаю из восьми макак. Свиные глазки и отдающее фальшью надменное выражение придавали им поразительное сходство с членами правления какого-нибудь сомнительного консорциума в лондонском Сити. Старый бдительный самец испустил отрывистое «я-а-а-х», самки подхватили своих большеголовых и тощеньких, словно Оливер Твист, отпрысков, стая нырнула в стену китайских гуайяв у дороги и исчезла, как по мановению волшебного жезла.

Добравшись до питомника лесничества, мы свернули с шоссе на неровную, но вполне сносную просеку и почти сразу увидели рядом с дорогой машину Дэйва и армейский лендровер. Дэйв вприпрыжку кинулся приветствовать нас.

– Здорово! – крикнул он. – Нет, вы когда-нибудь видели такую погоду? Небо то черное, будто задний фасад крота, то синее, как обезьянья задница. Лило-то как – я уж думал, придется отменить всю затею. Теперь в долине внизу воды, как в колодце, ну да ничего, управимся. Пошли, познакомлю вас с ребятами.

Мы выбрались из машины, выгрузили снаряжение и проследовали за Дэйвом к лендроверу, у которого выстроились щеголеватые воины в зеленой форме и беретах, с отливающей шоколадом кожей и с геркулесовым телосложением. Руки и ноги – вдвое больше, чем у простых смертных, грудь – колесом, пятерней только деревья выкорчевывать, а обнаженные в широкой улыбке зубы сверкали, точно рояльные клавишы. Несмотря на исполинские пропорции этих выходцев изБробдиньяга, улыбавшихся нам с высоты своего могучего роста, движения их отличались спокойной плавностью, присущей лошадям-тяжеловозам. Когда их огромные длани мягко сжали наши ручонки, я сказал себе, что с такими людьми лучше дружить, чем враждовать. Командира никак нельзя было отнести к недомеркам, но рядом с ними и он выглядел несколько тщедушным.

Наше войско привезло с собой сети, фонари, переносной прожектор, а также огромный бидон с чаем, без чего, как свидетельствует история, ни один британский солдат или иной воин, прошедший британскую выучку, не в состоянии функционировать гладко и эффективно, когда надо перехитрить и одолеть противника. Распределив между собой диковинное снаряжение, мы зашагали гуськом по узкой тропе сквозь кустарник, который припас для нас столько влаги, что уже через сто шагов мы промокли насквозь до пояса. Затем тропа нырнула в долину, и дальше путь шел через заросли прямых китайских гуайяв, чередующихся где с искривленными черными стволами эбенового дерева, где с группой древа путешественников, напоминающего воткнутый в землю изящный веер восемнадцатого века. Крутую тропу узловатыми венами пересекали корявые корни. И столько воды кругом, что после каждого шага оставались лужицы, точно осколки разбитого зеркала в мягкой и скользкой грязи карамельного цвета, которая в сговоре с корнями норовила сломать вам ногу, как ломают хрусткий грифель. Солнце склонялось к западу, и косые тени еще подбросили нам хлопот. По мере того как мы, скользя и спотыкаясь, спускались в до-липу, воздух становился все гуще и горячее, и к окружающей влаге добавился наш собственный лот. После крутого откоса, по которому мы буквально скатились, смешанный лес сменился кущами темно-зеленых криптомерии с тяжелыми пучками хвои, напоминающих на первый взгляд какие-то особенно ершистые сосны.

– Долина Розовых Голубей, – гордо возвестил Дэйв. – Не сразу я ее отыскал, пришлось порыскать. Большая часть стан обретается здесь.

Не успел он договорить, как с деревьев слева от пас донесся громкий, хриплый, влекущий призыв: «Кару-у, кару-у, кару-у, ку-У, ку-у, ку-у».

– Ага! – воскликнул Дэйв. – Слышите? Что-то они сегодня рано явились.

В приливе восторга он запрокинул голову и воспроизвел перекличку целой стаи голубей, изображая широчайшую гамму чувств – от злобы до искательной любви. Голуби примолкли, явно пораженные этим внезапным звуковым каскадом; так человек, напевающий в ванне, наверное, был бы ошарашен, подпой ему вдруг ансамбль песнь и пляски Советской Армии.

– Чудно, – удивился Дэйв. – Обычно они отвечают. Ладно, давайте-ка лучше рассыплемся и приступим к поиску, они вот-вот начнут устраиваться на ночевку.

Выполняя его указания, мы рассыпались и начали пробираться сквозь криптомериевую чащу, высматривая деревья, обеспечивающие хороший обзор, или же прогалины, позволяющие без помех следить за прилетом голубей. Я приметил на склоне большую криптомерию с сучьями почти от самой земли, так что лезть на нее было все равно, что подниматься по трапу. В десяти-двенадцати метрах над землей я втиснулся в удобную развилку, снял с шеи бинокль и приготовился к встрече с розовыми голубями. С моего наблюдательного пункта открывалось широкое поле зрения, включающее ту часть лесистого откоса, где, заверил меня Дэйв, собирались на ночь голуби.

В ожидании я размышлял над своеобразным методом отлова, который разработал Дэйв. Птицеловы прибывают на место перед самым заходом солнца и ждут прилета голубей. С началом сумерек птицы, неторопливо взмахивая крыльями, направляются к дереву, избранному ими для ночевки. Ваше дело – взять это дерево на заметку. Когда сгустится мрак (лунные ночи – смерть для таких предприятий), участники охоты подходят с фонарями к дереву, окружают его и направляют лучи света на спящего голубя. Затем вы живо лезете вверх по стволу и либо руками, либо сетью, напоминающей сахарные щипцы, хватаете птицу, которая при этом продолжает крепко спать или же пребывает в этаком голубином оцепенении.

Послушать – ни за что не поверишь, что так можно кого-нибудь поймать, однако я слишком много поездил и повидал разных способов звероловства, чтобы спешить с выводами.

Солнце опустилось совсем низко, и темно-голубое с металлическим оттенком небо как-то потускнело и посерело. Лощина переливалась зеленью и золотом, и весь пейзаж дышал миром и покоем. Внезапно на ветвях надо мной появилась стайка зеленых белоглазок – маленьких хрупких пичуг с бледно-желтым кольцом вокруг глаз. Взволнованно чирикая и пересвистываясь, они исполняли причудливые акробатические трюки, выискивая крохотных насекомых среди иголок. Я сложил губы трубочкой и пискнул. Пичуги реагировали очень потешно: разом перестав стрекотать и добывать себе ужин, они собрались на толстом суку и воззрились на меня через своп монокли. Я снова пискнул. После секундного замешательства белоглазки возбужденно зачирикали и стали приближаться ко мне. Вот они уже оказались на расстоянии вытянутой руки; я продолжал пищать, и пичуги, все больше волнуясь и наклонив голову набок, придвинулись еще ближе. Повиснув вниз головой меньше чем в полуметре от моего лица, они озабоченно рассматривали меня и обсуждали сей странный феномен пронзительными тоненькими голосками. Я приготовился к тому, что белоглазки вот-вот усядутся на меня, но в эту минуту над гребешком пролетели два розовых голубя и опустились на криптомерию метрах в пятнадцати от моего дерева. Я поднес к глазам бинокль и спугнул этим мою лилипутскую публику.

– Только что два пролетели, – крикнул Дэйв с берега речушки на дне долины. – Кто-нибудь их приметил?

Он говорил мне, что голуби совсем ручные, и все же я с удивлением смотрел, как эта пара воркует и кивает у себя на дереве, не обращая внимания на человеческий голос.

– Я приметил! – крикнул я в ответ и снова подивился, как это птицы не улетают в испуге.

Они сидели рядышком друг с другом, время от времени соприкасаясь клювами в голубином страстном поцелуе, и грудь их отливала нежным цикламеновым оттенком в лучах заходящего солнца. Один из них, очевидно, самец, то и дело кланялся и громко ворковал, при этом самка, подобно всем горлицам, ухитрялась выглядеть в одно и то же время безучастной, негодующей и истеричной – ни дать ни взять манерная девица, настроившаяся на меланхолию.

Вскоре появились еще голуби, общее их число выросло до шести, и каждого из вновь прибывших приветствовали возгласы кого-нибудь из членов нашего отряда. Наблюдая в бинокль, я увидел, как пара голубей, прилетев из-за гребня, опускается на ветку в полутора-двух метрах от майора Глэйзбрука, который старательно карабкался на разлапистую макушку криптомерии по ту сторону долины. Один голубь сел рядом со мной и несколько минут сосредоточенно созерцал меня, прежде чем решил, что лучше поостеречься, и улетел. Как тут не поражаться, что столь ручные (а может быть, просто глупые?) птицы, идеальная мишень для неразборчивого стрелка, еще не перевелись совсем.

Примостившись поудобнее, мы продолжали наблюдать за голубями, и, когда по долине поползли вечерние тени, птицы стали медленно перелетать с дерева на дерево. Пара, за которой я следил, снялась с места и пропала среди ветвей, но только я приготовился слезть на землю и отправиться на поиски, как они появились опять и уселись на высоком суку. Вид у них был довольный и ублаготворенный, и я надеялся, что они сделали наконец свой выбор, но, когда я уже едва различал их в сумерках, голуби, к великой моей досаде, снова взлетели. К счастью, они ограничились тем, что поднялись на другой сук, метров на шесть-семь повыше, и угомонились. Вскоре вся долина погрузилась в мрак. Поминутно рискуя сорваться, я осторожно спустился на землю. В глубине долины Дэйв по каким-то лишь ему ведомым соображениям вздумал изобразить стадо кабанов – плескаясь в речушке, хрюкал, ухал и повизгивал так похоже, что не отличить от натуры. Казалось, цель этого концерта – лишить сна всех розовых голубей в округе, но они знай себе продолжали мирно почивать, явно привычные к таким звукам.

У меня пересохло во рту, и по пути к дереву, на котором спали мои голуби, я сорвал несколько сочных алых плодов гуайявы, чтобы утолить жажду их кнсловатои мякотью. Сев на землю и прислонясь спиной к стволу голубиной спальни, я съел целую горсть. С приходом темноты начался концерт цикад. Мало того, что их резкий, пронзительный стрекот беспощадно сверлил уши и череп, он еще обладал своего рода чрсвовещательным эффектом: цикада изощряется в пении метрах в десяти от тебя, а чудится, будто она сидит на твоем плече. На бледно-изумрудном тельце длиной около трех сантиметров крылышки мерцали, словно матированное стекло церковных окоп, а глаза насекомого отливали золотом.

Под неистовый звон цикад я размышлял над ожидающими нас проблемами. Поскольку мы были вынуждены сообразовать голубиную операцию с возможностями оперативного отряда маврикийских богатырей, пришлось остановиться на этом вечере, не дожидаясь безлунных ночей. А это означало, что нам теперь следует действовать побыстрее и попытаться отловить птиц раньше, чем лунный полукруг озарит лес, освещая голубям путь к отступлению.

Вскоре отряд в полном составе собрался у моего дерева, чтобы разработать стратегию предстоящей операции. Поскольку все засеченные нами розовые голуби (счетом пять особей) расположились на ночевку в самых разных концах крпптомериевой рощи, постановили начать с птицы, которая избрала наиболее низкое и удобное для лазанья дерево поблизости от тропы, и затем постепенно двигаться дальше. Сказано – сделано: мы окружили дерево номер один, включили фонари и направили слепящий луч прожектора на ветви на высоте около десяти-двенадцати метров, где сидел тучный, сонный и озадаченный голубь.

Казалось, нет ничего проще, как вскарабкаться по стволу и схватить птицу руками или накрыть сачком, однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что конструкция дерева не позволит сделать это бесшумно, а от поднятого нами треска голубь мог преодолеть страх и нырнуть в ночную темноту. Проснувшаяся птица с благодушным интересом наблюдала, как мы шепотом совещаемся внизу. Решили, что сержант – хоть и самый рослый среди наших геркулесов, зато лучший древолаз – взберется на одно из соседних деревьев, а длиннорукий Джон Хартли на другое, и оба поищут наверху подходящую позицию для решительных действий. Дальше этого наши планы пока не шли, поскольку для человека, болтающегося в воздухе на высоте десяти с лишним метров, все выглядит несколько иначе.

Чрезвычайно ловкий, несмотря на тяжелый вес, сержант полез на свое дерево, долгоногий Джон Хартли – на свое. Голубь, слегка наклонив голову набок, увлеченно и без тени тревоги наблюдал за их подъемом. Ловцы одновременно поравнялись с его насестом, и после короткой передышки сержант хриплым шепотом донес, что может подползти по ветке достаточно близко, чтобы дотянуться до птицы сачком. Мы нетерпеливо призвали его исполнить задуманный маневр. Казалось, ветка, по которой только белке бегать, ни за что не выдержит тяжести ста тридцати килограммов костей и мышц, однако чернокожий Голиаф, к нашему удивлению, благополучно добрался до ее конца и протянул вперед орудие лова. Как я уже говорил, оно напоминало щипцы для сахара с сачками на концах, которые захватывали добычу, если соединить их быстрым движением.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru