# Мясной рулет. Встречи с животными

Джеральд Даррелл

Известный английский писатель-зоолог, посвятивший жизнь охране редких видов животных, делится впечатлениями, полученными в первые годы его путешествий по Западной Африке и Южной Америке. Он рассказывает о среде обитания животных, об особенностях их поведения брачных играх, постройках жилищах, охоте, заботе о потомстве и т.д. Все свои наблюдения автор проводил, используя помощь местного населения, с которым у него складывались самые дружеские отношения. Тонкий юмор, любовь к природе, добрые отношения с людьми проходят красной нитью через все рассказы автора.

Имя Джералда Даррелла нам хорошо известно и по его книгам, первая из которых – «Моя семья и звери» – вышла в 1971 г., и по его фильмам, снятым во время путешествия по нашей стране. В этой книге помещены рассказы, в которых автор описал свои первые шаги на поприще профессионального натуралиста, зоолога, занимающегося главным образом изучением животных в естественных условиях их обитания. Начав с создания зоологического уголка у себя дома, Даррелл проделал в дальнейшем огромную работу по отлову редких видов животных в самых разных районах земного шара. Его целью всегда было и остается сохранение богатства животного мира на нашей Земле.

## Феномен Даррелла

Почти все книги, написанные Джералдом Дарреллом, известны советскому читателю и завоевали большую популярность. Можно смело сказать, что это не просто популярность, а горячая симпатия, которая еще больше возросла, когда мы увидели на телеэкранах его фильмы, снятые во время путешествия по нашей стране.

Интерес к книгам Даррелла, а все они биографичны, неразрывно связан с интересом к его личности. В Даррелле нас привлекает прежде всего увлеченность, знание своего дела, мастерство описания животных, по точности не уступающего научному. Особо ценим мы его практическую деятельность, направленную на сохранение многообразного животного мира нашей Земли. С одной стороны, это спасение редких видов животных в зоопарке (Даррелл организовал зоопарк на острове Джерси, близ Лондона), с другой – пропаганда природоохранительного мышления, которую он ведет много лет всеми доступными способами: выступает автором книг, радиопередач, сценаристом и режиссером фильмов и т.д.

Каждая книга Даррелла – целый мир. Мир не отвлеченный, а реальный, прекрасный, добрый и веселый, возникший как бы сам собой еще в те далекие времена, когда автор делал только первые шаги как зоолог. О том, как быстро развивался и углублялся его интерес, ставший делом жизни, красноречиво говорят иронично-шутливые характеристики, данные ему в разные годы братом Лоуренсом, тоже, кстати, писателем:

«1931 год. – Ребенок ненормальный, все карманы набиты улитками!

1935 год. – Ребенок дефективный, таскает скорпионов в спичечных коробках!

1939 год. – Мальчишка сошел с ума – нанялся в зоомагазин!

1945 год. – Малый совсем свихнулся – хочет служить в зоопарке!

1952 год. – Человек спятил с ума – лазит по джунглям, кишащим змеями!

1958 год. – Этот полоумный хочет завести свой зоопарк!

1967 год. – Настоящий маньяк. Пригласите его в гости, и он притащит в дом орла.

1972 год. – Да он просто сумасшедший!»

В настоящую книгу помимо нескольких рассказов из одноименного сборника вошел, причем как основная часть, материал книги «Встречи с животными», представляющий собой серию выступлений Даррелла по радио. В отличие от других книг она не является непрерывным повествованием о событиях в хронологическом порядке. Это отдельные рассказы-картинки, каждый из которых выражает одну определенную мысль. Повествуя о своих приключениях в бывшем Британском Камеруне, в Австралии и Аргентине, автор деликатно и неназойливо проводит главную мысль – во что бы то ни стало надо сохранить живую природу. Но, становясь «родным отцом и матерью» для самых несусветных детенышей и маленьких чудовищ вроде хлыстоногого скорпиона, добиваясь, чтобы животные в неволе были счастливы, Даррелл не забывает и человека. Его рассказы не оставляют нас равнодушными к людям, с которыми встречался автор. Мы чувствуем его любовь и уважение к африканцам, среди которых у него много друзей, и тонкую иронию и даже насмешку, с какой он описывает колониального чиновника, чье тупое самодовольство становится причиной возникновения комической ситуации. Однако различия между людьми, грани между симпатиями и антипатиями меркнут, когда речь заходит о важности сохранения того или иного природного ландшафта, того или иного вида, находящихся под угрозой исчезновения.

Довольно часто кажется, будто автор склоняется к антропоморфизму, этому жупелу прошлых лет. Однако, утверждая, что каждое животное имеет свою индивидуальность, Даррелл вовсе не смотрит на него как на «уменьшенную копию» человека. Методика условных рефлексов, продвинув наши знания о других организмах, несколько помешала развитию общения человека с окружающим миром живой природы. Как бы то ни было, даррелловский метод «усыновления» работает, что говорит само за себя. Попав в руки Даррелла, животные благоденствуют, размножаются, живут дольше, чем на воле, а не погибают, даже когда это кажется неизбежным.

Даррелловская система ценностей, заложенная в нем еще в детстве, кстати не очень легком, служит образцом при воспитании гуманистического начала у детей. Она учит превыше всего ценить доброту, милосердие, дружескую помощь по отношению ко всему живому на Земле. И наконец, книги Джералда Даррелла учат всех нас искусству общения и доверия, тому, чего порой так не хватает современному человеку.

М.Ковалева

## От автора

> Айлин Молот в память о сданных с опозданием сценариях, глубоких вздохах и слишком длинных вступлениях

За последние девять лет я не только возглавил экспедиции во все концы света, наловил уйму самых разнообразных и диковинных зверюшек, успел жениться и переболеть малярией – мне пришлось еще и частенько рассказывать в радиопередачах Би-би-си много всякой всячины о животных. После этих передач я получил кучу писем с просьбами прислать тексты сценариев и решил удовлетворить все эти просьбы, собрав свои рассказы в одну книгу. Она перед вами.

Успехом всех своих выступлений я всецело обязан продюсерам, и в первую очередь мисс Айлин Молони. На всю жизнь я запомнил, с каким тактом и терпением она проводила репетиции. В студии, стены которой выкрашены ядовито-зеленой краской, перед микрофоном, маячащим перед глазами как марсианское чудовище, всегда чувствуешь себя немного не в своей тарелке.

Само собой, именно Айлин выпала на долю нелегкая задача – сглаживать все шероховатости, возникавшие у меня на нервной почве. С каким удовольствием я вспоминаю ее твердый голос в наушниках: «Молодчина, Джералд! Только не торопись, а то выпалишь весь текст за пять минут, когда у нас целых пятнадцать!» Или: «Ты не мог бы говорить повеселей, не таким голосом, будто бедное животное вызывает у тебя омерзение… и, пожалуйста, не вздыхай ты так горестно перед началом рассказа… микрофон чуть не слетел со стола, а что творилось в наушниках – ты даже не представляешь».

Бедняжка Айлин хлебнула горя, пытаясь обучить меня азам дикторского искусства, и если я чего-нибудь достиг в этой области, то только благодаря ее стараниям. Честно говоря, не очень-то благородно после всего, что она для меня сделала, обременять Айлин еще и посвящением книги, но я просто не знаю иного способа всенародно поблагодарить ее за помощь, хотя, возможно, она и читать-то мои рассказы не станет.

## Глава 1

### Животные вокруг нас

Не перестаю удивляться тому, какое множество людей в самых разных уголках мира не имеют ни малейшего представления о животных, живущих с ними бок о бок. Тропические леса, саванны или горы в тех районах, где живут эти люди, кажутся им совершенно пустынными. Они ничего не видят, кроме безжизненного ландшафта. Я особенно остро это почувствовал, когда был в Аргентине. Там мне повстречался англичанин, который провел в этой стране всю жизнь. Узнав, что мы с женой собираемся отправиться в пампу за животными, он воззрился на нас с неподдельным удивлением.

– Послушайте, голубчик, вы же там ничего не найдете! – воскликнул он.

– Да что вы? – спросил я в некотором смущении: поначалу он мне показался человеком неглупым.

– Пампа – это пространство, заросшее травой, – объяснил он, широко разведя руки, чтобы показать бесконечность травяных зарослей. – Трава, дорогой мой, сплошная трава, в которой там и сям понатыканы коровы.

Это определение, надо признаться, довольно точно передает то впечатление, которое сначала производит пампа, только жизнь на этой бескрайней равнине далеко не ограничивается одними коровами да пастухами гаучос. Где бы вы ни остановились и куда бы вы ни повернулись – повсюду до самого горизонта простирается плоская, как бильярдный стол, травяная равнина, из которой местами торчат куртины гигантских колючих растений высотой шесть-семь футов, похожих на канделябры в сюрреалистическом стиле. Здесь и вправду кажется, что все живое вымерло, а остался лишь простор, застывший под раскаленным синим небом. Но на самом деле в шелковистой траве и в небольших перелесках среди сухих колючих стволов жизнь бьет ключом. Когда едешь верхом в самую жаркую пору дня по густому травяному ковру, продираешься через заросли гигантских колючек, так что кругом треск стоит, словно от фейерверка, – это щелкают и стреляют, ломаясь, хрупкие сучья, – мало что можно увидеть, кроме птиц. Каждые сорок – пятьдесят ярдов попадаются кроликовые совы; вытянувшись во фрунт, как заправские часовые, они сидят на пучках травы возле своих норок, не сводя с вас полных удивления и ледяного презрения глаз. Когда же вы подъезжаете слишком близко, они начинают нервно пританцовывать, а потом срываются с места и кружат над травой, бесшумно взмахивая мягкими крыльями.

Вам ни за что не укрыться от глаз «сторожевых псов пампы» – черно-пегих куликов. Они снуют вокруг, таясь в траве, подглядывая, кивая головками, а потом вдруг взмывают в воздух и кружатся над вами на своих пестрых крыльях, крича: «Теро-теро-теро… теро… теро…» – этот сигнал тревоги оповещает о вашем приближении все живое на много миль вокруг.

Услышав резкий крик, кулики по всей округе подхватывают его, пока вам не покажется, что пампа звенит от крика. Теперь все ее обитатели начеку. От скелета засохшего дерева неожиданно отрываются два мертвых на вид сучка, вдруг… они расправляют крылья и кругами поднимаются вверх, к жаркому небу,

– оказывается, это пара длинноногих коршунов чиманго в своем красивом ржаво-белом оперении. То, что вы приняли было за большую куртину высохшей на солнце травы, внезапно поднимается на длинных крепких ногах и несется по равнине широкими упругими шагами, вытянув шею, ныряя и лавируя среди колючек. Тут-то вы и понимаете, что «охапка травы» на самом деле страус нанду, который пережидал опасность, затаившись на земле. Выходит, что несносные кулики, поднимая при вашем приближении переполох, вспугивают других обитателей пампы и заставляют их таким образом обнаруживать свое присутствие.

Время от времени на пути попадались небольшие, окруженные зарослями камыша мелкие озерца с немногочисленными хилыми деревцами на берегу. Там обитали толстые зеленые лягушки. В обиду они себя не дают и если их преследуют, то сразу бросаются на вас, разинув рот и издавая грозные утробные крики. На лягушек охотятся тонкие змеи, с шуршанием скользящие среди густой травы. Рептилии разрисованы серыми, черными и алыми разводами и похожи на старомодные галстуки. В тростниках вам непременно попадется гнездо длиннопалого скримера – птицы, похожей на крупную серую индейку. Птенец, желтенький, как лютик, намертво застыл в углублении на обожженной солнцем земле; он не двинется с места, даже если ваша лошадь, переступая, едва не заденет его копытом. Родители в ужасе бегают вокруг, то звонко крича от страха, то тихим голосом подбадривая своего птенчика.

Такова пампа в дневные часы. К вечеру, возвращаясь домой, вы видите огненный, ослепительный закат. На озера начинают слетаться разнообразные утки. «Приводняясь», каждая из них оставляет стреловидные следы, разбегающиеся рябью по зеркальной глади. Стайки колпиц розовыми облачками спускаются на отмели, чтобы покормиться среди черношеих лебедей, белых, как свежевыпавший снег.

Проезжая верхом среди колючек в сгущающихся сумерках, вы нередко натыкаетесь на броненосцев; сгорбленные, деловитые, они отправляются на ночные поиски съестного, двигаясь странной рысцой, словно диковинные заводные игрушки. Случается увидеть и скунса: его белая с черным окраска бросается в глаза даже в полумраке; он держит трубой пушистый хвост и топает передними лапками, будто показывая: не трогайте меня понапрасну.

Все описанное я и увидел в пампе в первые дни. Мой приятель прожил в Аргентине всю жизнь, но не имел ни малейшего представления об этом маленьком мирке живых существ. Он абсолютно ничего не знал ни о птицах, ни о зверюшках. Поэтому для него пампа была всего лишь «сплошной травой, в которой там и сям понатыканы коровы». Мне стало его искренне жаль.

### Черные заросли

Африка – какой-то невезучий континент. Еще во времена королевы Виктории за ней закрепилось мрачное название Черного континента, и даже в наши дни, когда там возникло множество современных городов, железных дорог, асфальтированных шоссе, коктейль-баров и прочих благ цивилизации, отношение к Африке почти не изменилось. Слава – дурная или добрая – долго живет, и, чем она хуже, тем долговечнее.

Особенно дурной славой долгое время пользовалось на континенте западное побережье, которое снискало печальную славу могилы для белых. Существует множество побасенок – весьма далеких от истины, – в которых тропический лес обрисовывается как бесконечное пространство, заросшее непроходимыми джунглями и кишащее зверьем. А уж если вам удастся пробраться сквозь заградительную сеть лиан, сквозь густые, утыканные шипами кусты (диву даешься, как часто авторы-первопроходцы ухитряются проникнуть в эти дебри), то из-под каждого куста на вас готов кинуться леопард с горящими глазами или яростно шипящая змея, а в каждом ручейке затаились крокодилы, которые всегда норовят коварно прикинуться бревном еще более натурального вида, чем настоящее. Если же вы чудом избежали этих опасностей, вас так или иначе прикончат местные «дикари». Аборигены здесь якобы делятся на две группы: одни едят людей, другие – нет. «Людоеды» почему-то всегда размахивают копьями; «нелюдоеды» непременно поражают вас стрелами, пропитанными смертельным и неизвестным науке ядом.

Конечно, каждый автор имеет право на поэтическое преувеличение, но в таком случае он должен в этом честно признаться. Как ни печально, западное побережье Африки было до такой степени ославлено в печати, что почти каждый, кто пытался возразить, оказывался заклеймен как лжец, в глаза не видавший Африки. По-моему, этот континент, где природа долгое время представала перед человеком во всей своей невообразимой, дикой и торжествующей красе, был напрасно оклеветан.

По роду своей деятельности я смог побывать во многих тропических лесах: когда ловишь диких животных ради хлеба насущного, волей-неволей проникаешь даже в «непроходимые джунгли». К сожалению, звери сами на ловца не бегут – их еще надо разыскать. Мне без конца внушали, что тропический лес чаще всего поражает своей безжизненностью: целый день проплутаешь, прежде чем попадется что-нибудь интересное, если не считать птичек и бабочек. Понятно, что животные там водятся, и в изобилии, только они умеют хитроумно избегать вас и затаиваться, так что, если хотите увидеть или поймать их, надо точно знать, где их искать. Помню, как-то раз, проведя полгода в лесах Камеруна, я показал свою коллекцию – примерно сто пятьдесят живых млекопитающих, птиц и пресмыкающихся – некоему джентльмену, прожившему в этих местах лет двадцать пять, и он поразился изобилию живых существ, которые, как оказалось, жили прямо у него под носом, в тех самых лесах, которые ему казались «скучными и почти необитаемыми».

Леса Западной Африки в Англии называют зарослями. Эти заросли бывают двух видов. В районах, прилегающих к городам, деревням, они вдоль и поперек исхожены охотниками, и их со всех сторон теснят сельскохозяйственные угодья. Животные здесь очень осторожны, и увидеть их чрезвычайно трудно. Второй вид получил название черных зарослей. Охотники редко заглядывают в эти удаленные от жилья дремучие леса. Вот там-то, если у вас хватит терпения и осторожности, вы и увидите настоящую, полную жизни дикую природу.

Если хотите ловить животных, не вздумайте разбрасывать свои ловушки по всему лесу как бог на душу положит. На первый взгляд кажется, что животные бродят повсюду, где вздумается, но, приглядевшись, вы поймете, что у большинства из них есть установившиеся, почти неизменные привычки. Они год за годом ходят одними и теми же тропами, посещают строго определенные места в разное время года, когда там много пищи, и снова откочевывают, когда она иссякает; они ходят на водопой всегда в одно и то же место. У некоторых животных есть даже избранные места, играющие роль туалета и порой расположенные довольно далеко от той территории, где они проводят все свое время. Случается, что вы ставите ловушку в лесу и в нее ничего не попадается, но стоит переместить ее метра на три вправо или влево – на тот маршрут, по которому привыкло ходить то или иное животное, – и оно немедленно попадется. Вот почему, перед тем как ставить ловушки, приходится внимательно, с превеликим тщанием обследовать выбранное место, отмечая, какие воздушные тропы в кронах или потайные ходы на лесном «дне» проложены животными; где ожидается урожай плодов; в каких укромных уголках прячутся днем животные, ведущие ночной образ жизни. В черных зарослях Западной Африки я подолгу наблюдал за лесным населением, тщательно изучал привычки животных, чтобы знать, в каком месте их легче всего поймать и что им будет нужно в неволе.

Одно такое место я изучал недели три. В лесах Камеруна попадаются участки, где слой почвы слишком тонок и корням гигантских деревьев негде закрепиться, поэтому их сменяют более низкие кустарники, мелкий подрост и высокие травы, которым достаточно тонкого слоя земли, прикрывающего серый каменный панцирь горных пород. Я быстро отыскал на границе природной поляны местечко, идеальное для наблюдения за животными. Там смыкались три ландшафта с разной растительностью: сама травяная пустошь – пять акров сплошной травы, почти добела высушенной солнцем; непосредственно к ней примыкавшая узкая полоса кустарника с мелкими деревцами, густо переплетенными лианами-паразитами и украшенными яркими цветами дикого вьюнка, и, наконец, начинавшийся за полосой кустарников настоящий тропический лес – гигантские, высотой сто пятьдесят футов, стволы, поддерживающие, как колонны, сплошной, непроницаемый свод сомкнутых зеленых крон. Если удачно выберешь место, можно одновременно наблюдать небольшие участки каждого из этих ландшафтов.

Я выходил из лагеря ранним утром, но даже в самую рань солнце припекает вовсю. Я спешил уйти с расчищенного для стоянки места и нырнуть под прохладную сень, где сумеречный зеленоватый свет едва проникал сквозь толстый полог листвы, уходивший далеко вверх. Пробираясь между колоссальными стволами, я ступал по лесной подстилке, образованной многими слоями опавшей листвы, – она мягко пружинила под ногами, словно пушистый персидский ковер. В тишине царил лишь один непрерывный звук – стрекотание миллионов цикад – изумительно красивых серебристо-зеленых насекомых; прильнув к древесной коре, они сотрясали воздух своим стрекотанием, а когда я к ним подходил слишком близко, то срывались с места и неслись в лес, как крохотные аэропланчики, посверкивая прозрачными плоскостями крыльев. Откуда-то слышалось жалобное «чьивы?» – это кричала мелкая пичужка, которую я так и не смог определить, несмотря на то что она всегда сопровождала меня в лесу, повторяя свой вечный вопрос негромким мелодичным голоском.

Кое-где в «крыше» леса зияли широкие прорехи: должно быть, какой-нибудь мощный сук, подточенный насекомыми и гнилью, подламывался и летел на сотни ярдов вниз, вырывая клок из зеленого полога и открывая доступ золотым стрелам солнечных лучей. В таких местечках, согретых ослепительным солнцем, собирались массы бабочек: одни – крупные, с длинными и узкими крыльями оранжево-красного цвета – горели в лесном полумраке, как огоньки сотен свечей; другие – мелкие, хрупкие – снежным облаком поднимались из-под ног и медленно снижались, кружась, словно в вальсе, на темный ковер опавшей листвы. Я вышел наконец на берег ручейка; еле слышно шепчущими струйками он просачивался среди источенных водой камней, увенчанных одинаковыми шапочками из зеленого мха и крохотных растеньиц. Ручеек протекал лесом, пересекал опушку с невысоким подростом и выбегал на травянистую пустошь. Но на самом выходе из леса, где был небольшой уклон, он разбивался на множество игрушечных водопадов, каждый из которых украшал кустик дикой бегонии с ярко-желтыми, словно восковыми, цветами.

Здесь, на окраине леса, неистовые дожди понемногу подмыли мощные корни одного из лесных великанов, и его упавший ствол лежал поверженный наполовину в лесу, наполовину в траве поляны – колоссальная, медленно истлевающая, заросшая диким вьюнком и мхом оболочка, а по ступенькам отставшей коры на штурм лезли миллионы поганок. Это дерево я и облюбовал для засады: в одном месте кора совсем отвалилась, открылось пустое, словно лодка, нутро, где я мог спокойно затаиться под прикрытием невысокого подроста. Предварительно убедившись, что в дупле нет никакой живности, я усаживался в укрытие и терпеливо ждал.

Примерно с час ничего не происходило – раздавался только треск цикад, заливалась неожиданной трелью древесная лягушка на берегу ручья, да изредка, порхая, пролетали бабочки. Пройдет еще немного времени, и лес словно забудет о вас, укрыв в своих недрах. Просидев часок в полной неподвижности, вы превращаетесь в привычную, хотя и не очень приглядную деталь лесного ландшафта.

Обычно первыми на сцене появляются гигантские бананоеды, прилетающие полакомиться плодами диких фиговых деревьев, которые растут на опушке. Эти громадные птицы с длинными, болтающимися, как у сорок, хвостами возвещают о своем прибытии не менее чем за полмили, оглашая лес громкими, пронзительными веселыми криками «кру… ку-у, ку-у, ку-у». Потом они стремглав вылетают из леса, забавно ныряя на лету, и рассаживаются на деревьях, восторженно перекликаясь; когда они дергают своими длинными хвостами, их золотисто-зеленое оперение, сверкая, переливается радужным блеском. Бананоеды принимаются бегать по сучьям не по-птичьи, а как кенгуру, лихо перепрыгивают с ветки на ветку, срывают и жадно заглатывают спелые фиги. За ними на пиршество являются мартышки мона, одетые в ржаво-рыжие меха, с серыми лапками и диковинными ярко-белыми отметинами по бокам у корня хвоста, словно это отпечатки двух больших пальцев. Обезьян слышно издалека: кажется, что на лес налетела буря – с таким треском и шелестом они прочесывают кроны. Но если вы прислушаетесь, до вас откуда-то донесутся другие звуки: гулкое уханье и громкие гнусаво-пьяные выкрики – ни дать ни взять клаксоны допотопных такси, армадой застрявших на уличном перекрестке. Это голоса птиц-носорогов, которые всегда двигаются следом за мартышками и питаются не только плодами, обнаруженными этими четверорукими, но и ящерицами, древесными лягушками, а также насекомыми, вспугнутыми их нашествием.

Добравшись до окраины леса, предводитель обезьян взбирается куда-нибудь повыше и со своего наблюдательного пункта, подозрительно ворча, осматривает открытое пространство. Стая, в которой примерно полсотни обезьян, сидит позади него в полнейшем молчании, только изредка слышится хрипловатое хныканье какого-нибудь младенца. Наконец, убедившись, что на поляне никого нет, старый, полный достоинства вожак неторопливо шествует по суку, загнув хвост над спиной наподобие вопросительного знака, а затем мощным прыжком перелетает на фиговое дерево, с треском и шумом «приземляясь» в гуще листвы. Тут он снова замирает и еще раз обводит взглядом поляну; потом срывает первый плод и отдает громкий приказ: «Оньк, оньк, оньк». Словно вымерший лес внезапно оживает: сучья ходят ходуном, трещат и шуршат, шумя, как валы морского прибоя; обезьяны «катапультируются» из чащи леса и налетают на фиговые деревья, не переставая перекрикиваться и верещать даже на лету. У многих самочек под брюхом висят, крепко уцепившись, крохотные младенцы; когда матери прыгают, крошки пронзительно визжат – вот только трудно сказать, от страха или от восторга.

Не успеют обезьянки рассесться по сучьям, лакомясь спелыми фигами, как появляются обнаружившие их птицы-носороги. С радостными воплями они сыплются из поднебесья, хлопают крыльями, ломают и раскачивают ветви. Словом, устраивают полный бедлам среди древесных крон. Уставившись на обезьян нахальными глазами в густых длинных ресницах, они с глуповатым видом, но точными движениями срывают плоды своими громадными, неудобными на вид клювами и небрежно подбрасывают их вверх. Плод падает прямо в разверстый клюв и исчезает в его глубине. Птицы-носороги ведут себя «за столом» куда приличнее, чем обезьяны, по крайней мере они съедают каждый сорванный плод, а обезьянка, не успев откусить от одного, уже тянется к другому лакомому кусочку, швыряя надкушенный плод на землю.

Прибытие шумной компании явно не понравилось гигантским бананоедам, и, как только появились обезьяны и птицы-носороги, они улетели. Примерно через полчаса земля под деревом была обильно усеяна недоеденными плодами, а обезьянки отправились восвояси, самодовольно покрикивая: «Оньк, оньк». Птицы-носороги, задержавшись будто специально для того, чтобы перехватить напоследок еще по одной фиге, с шумом полетели следом.

Не успело затихнуть вдали хлопанье их крыльев, как к фиговому дереву пожаловали новые гости. Крохотные существа возникли из высокой травы столь неожиданно и бесшумно, что без бинокля, заблаговременно направленного на нужное место, ни за что не заметить, как они появляются и исчезают. Это были маленькие полосатые мыши, ютящиеся в куртинках травы, между корнями деревьев, под камнями на опушке леса. Размером они примерно с домовую мышь, с тонкими длинными хвостиками, а их рыжевато-серая холеная шкурка украшена нарядными белыми полосками от носа до хвоста. Неслышно перемещаясь короткими перебежками, они то и дело замирают: садятся столбиком, прижимая к груди крохотные розовые кулачки, носики дергаются, усишки трепещут – не несет ли ветер запах врага? В такой позе среди стеблей травы их полосатые шкурки, так бросающиеся в глаза при движении, превращаются в плащи-невидимки, скрывающие из виду маленьких животных.

Уверившись, что «носороги» улетели («носорог» не прочь иногда полакомиться мышкой), мыши принимаются серьезно и деловито поедать плоды, щедро разбросанные обезьянами. В отличие от большинства лесных мышей и крыс эти мелкие существа чрезвычайно сварливы и нередко спорят из-за пищи, сидя столбиком и осыпая друг друга пронзительными пискливыми оскорблениями. Случается, что две мышки разом бросаются на один плод, каждая вцепляется в свой конец и, зарываясь розовыми лапками в податливую лесную подстилку, отчаянно тянет и дергает добычу, норовя вырвать ее у противника. Если фига оказывается спелой, она чаще всего просто лопается пополам, и обе мыши валятся на спинку, прижимая к груди взятую с бою добычу. Потом они усаживаются в шести дюймах друг от друга и мирно поедают каждая свою долю. Бывает, что их вспугивает внезапный шум, и тогда они, как по команде, взвиваются вверх, на шесть и больше дюймов, словно их подбросила пружина, а приземлившись, долго дрожат и прислушиваются – миновала ли опасность? Но стоит им успокоиться, как тут же начинается очередная схватка из-за еды.

Как-то раз мне пришлось наблюдать трагические события в стайке полосатых мышей, подбиравших остатки обезьяньего пира. Откуда ни возьмись, на опушке появилась генетта. Мне кажется, что это одно из самых грациозных и красивых животных, каких только можно увидеть в лесу: длинное, гибкое, как у хорька, тело, кошачья мордочка, великолепный золотой фон шкурки густо испещрен узором из черных пятен, а хвост по всей длине украшен чередующимися черными и белыми кольцами. Генетта не бродит спозаранку, как многие другие животные, ведь охотится она в сумерках и ночью.

Думаю, что тому зверьку не повезло на охоте, раз он бродил в поисках пищи утром: не ложиться же на пустой желудок! Выглянув из леса и заметив полосатых мышей, зверек замер, распластавшись на земле, а потом вдруг понесся по траве стремительно и воздушно, как брошенный над зеркалом пруда плоский камешек. Словно гром среди ясного неба он свалился на мышей. Они по своей привычке пружинками подскочили вверх, а потом бросились врассыпную, напоминая солидных маленьких чиновников в полосатых пиджаках, лихорадочно перебирающих «картотеку» трав. С генеттой соперничать в ловкости трудно, и она удалилась, неся в зубах двух обмякших мышек: горячо и яростно сражаясь из-за фиги, они замешкались и не успели удрать.

К полудню все кругом затихло под палящими лучами солнца, и даже неумолчное стрекотание цикад казалось каким-то сонным. Настало время сиесты, когда все живое отдыхает и почти никого не видно. Только сцинки, обожающие солнце, вышли на поляну погреть косточки и полакомиться кузнечиками и кобылками. Это пестро окрашенные ящерицы, шкурка которых блестит, словно покрытая глазурью, и похожа на драгоценную мозаику, составленную из сотен мелких чешуек рубиново-красного, кремового и черного цвета. Они сновали туда-сюда, посверкивая на солнце яркими чешуйками, словно в траве устроили какой-то небывалый фейерверк. Кроме этих пресмыкающихся, обычно никого не бывает видно, пока солнце не снижается и не становится чуть прохладнее. Я обычно использовал полуденный период всеобщей спячки для того, чтобы съесть захваченный с собой завтрак и выкурить желанную сигарету.

Как-то раз во время такого позднего завтрака я стал единственным зрителем удивительной комедии – мне даже показалось, что она была разыграна специально в мою честь. Примерно в шести футах от меня на ствол, где я сидел, из-под занавеса густой листвы вверх по коре медленно, целеустремленно и величаво выползала гигантская сухопутная улитка размером с яблоко. Продолжая закусывать, я зачарованно следил, как моллюск словно без малейшего усилия скользит по коре, рассматривал его «рожки» с круглыми удивленными глазками на концах – они ни минуты не оставались в покое, выбирая дорогу в своем игрушечном мире грибов и зеленого мха. Вдруг я понял: в то время как улитка неспешно и слегка неуверенно продвигается по стволу, оставляя за собой, как всегда, влажный, поблескивающий след, за ней пробирается одно из самых свирепых и кровожадных (для своей весовой категории) животных Западной Африки.

Отбросив в сторону плети вьюнка, на ствол с важным видом выбралось крохотное существо, длиной не больше сигареты, одетое в блестящий черный мех; его длинный тонкий нос не отрывался от следов улитки – ни дать ни взять малюсенькая черная гончая. Это была лесная землеройка – их тут несколько видов, и все эти миниатюрные зверьки славятся своим бесстрашием и ненасытностью. Про лесную землеройку можно сказать, что она и вправду живет, чтобы есть. Проголодавшись, она способна слопать и собственного родича.

Попискивая от возбуждения, землеройка резво бежала следом за улиткой и скоро настигла ее. Пронзительно взвизгнув, она бросилась вперед и вцепилась в ту часть тела улитки, которая торчит сзади из-под раковины. Улитка в ответ на внезапную и наглую атаку с тыла втянула мягкий «хвост» в раковину – ничего другого ей не оставалось. Мышцы улитки сократились быстро и мощно, хвост мигом втянулся в домик, а землеройка врезалась носом в раковину и разжала зубы. Ничем не поддерживаемая раковина опрокинулась на бок, землеройка, вереща во весь голос от злости, кинулась к ней и сунула мордочку внутрь, пытаясь достать спрятавшуюся улитку. Но улитка встретила ее во всеоружии, и не успела землеройка сунуть в чужой домик голову, как ее окатил фонтан зеленовато-белой пены, покрыв пенистой массой нос и голову зверька. Ошеломленная землеройка отскочила, стукнувшись о край раковины. Улитка немного покачалась и, свалившись на бок, скатилась в траву возле ствола. А землеройка, вне себя от ярости, уселась столбиком, отчаянно чихая и пытаясь передними лапками стереть пену с мордочки. Эта препотешная сценка меня рассмешила, и я громко расхохотался. Землеройка, бросив на меня взгляд, полный ненависти и страха, спрыгнула вниз и была такова. Не часто приходится так веселиться во время «мертвого часа» лесных обитателей.

Ближе к вечеру, когда спадает жара, жизнь в лесу снова идет своим чередом. На фиговые деревья собираются новые гости, в основном белки. Одна парочка явно имела свою точку зрения на правило «Делу – время, потехе – час» и отлично сочетала то и другое. Они носились в ветвях фигового дерева, играли в прятки и чехарду, должно быть ухаживая друг за другом, но время от времени эта самозабвенная и восторженная гонка прекращалась, зверьки усаживались с самым серьезным и благонравным видом, закинув хвостики на спину, и угощались фигами.

Когда тени становятся длиннее, вы можете, если вам повезет, подсмотреть, как дукер спускается к ручью на водопой. Небольшие антилопы с блестящей желтовато-коричневой шерстью, осторожно переступая стройными ножками-карандашиками, выбирают дорогу среди лесных великанов, то и дело останавливаясь и оглядывая все вокруг громадными влажными глазами; ушки у них так и стригут воздух, ловя лесные шорохи. Бесшумно скользя в густой прибрежной поросли, антилопы вспугивают забавных водяных мышей, которые там кормятся. Это маленькие серые грызуны с длинными глуповатыми мордочками, большими полупрозрачными ушами, похожими на уши мула, и длинными задними лапками, на которых они временами скачут точь-в-точь как крохотные кенгуру. В вечерние часы они всегда бродят в неглубокой воде у берега и тонкими передними лапками прочесывают прибрежные водоросли, выбирая из них крохотных водяных насекомых, миниатюрных крабов и водяных улиток. Тут же выходят на охоту и другие маленькие крысы, по-моему самые суетливые, самодовольные и симпатичные из всех грызунов. Они сплошь покрыты зеленоватой шерстью, только носы и задняя часть несколько неожиданно окрашены в ярко-рыжий, как у лисы-огневки, цвет: кажется, что все они носят оранжевые спортивные трусики и маски.

Их любимые охотничьи угодья располагались между корнями-контрфорсами гигантских деревьев, где скапливалась влажная опавшая листва. Там они и ходили вразвалочку, перекликаясь пронзительными голосами, переворачивая каждый листок, ветку и камешек в поисках затаившихся насекомых. Временами зверьки прекращали поиски пищи и устраивали собрания, рассаживаясь на задних лапках друг перед другом: их усики подрагивали от непрерывного щебетания и писка, они переговаривались очень быстро, каким-то жалобным тоном, словно выражая друг другу соболезнование по поводу убожества здешних мест. Иногда вдруг, принюхавшись к какому-то местечку, все разом приходили в неописуемое возбуждение и с громким писком принимались азартно, как фокстерьеры, вкапываться в мягкую лесную подстилку. Наконец зверьки победоносно извлекали громадного шоколадного цвета жука, величиной почти не уступавшего им самим. Жуки были рогатые и очень сильные, и крыскам стоило немалого труда с ними справиться. Они переворачивали добычу на спину и быстро обкусывали шиповатые, мельтешащие в воздухе ножки. Лишив таким образом свою жертву возможности защищаться, они одним-двумя укусами приканчивали жука. Затем маленькие крысы усаживались столбиком, держа обеими лапками жука, и с хрустом, как большой леденец, принимались грызть добычу, отрывисто попискивая себе под нос от удовольствия.

К вечеру, когда на поляне еще довольно светло, в лесу уже наступают сумерки, и бывает трудно что-нибудь увидеть. Если посчастливится, вы можете обнаружить ночных животных, выходящих на охоту; случается, мимо трусцой пробежит кистехвостый дикобраз, с солидным и деловитым видом он куда-то поспешает, шурша иглами. И снова фиговые деревья превращаются в место сбора ночных животных. Галаго, или буш-бэби, возникают словно по волшебству, как феи; они сидят на ветвях, вглядываясь в полутьму громадными глазами-блюдцами, и вдруг воздевают маленькие, совершенно человеческие ручки в священном ужасе – точь-в-точь домовые, вдруг осознавшие греховность этого мира. Они поедают фиги, а иногда совершают головоломные прыжки между сучьями в погоне за ночной бабочкой, в то время как в небе, уже подсвеченном пламенем заката, серые попугаи парами слетаются в лес на ночевку, пронзительно пересвистываясь и перекликаясь, так что лес наполняется звенящим эхом. Где-то очень далеко внезапно поднимается дикий крик, уханье и сумасшедший хохот – этот жуткий бедлам устраивает компания шимпанзе, готовясь отойти ко сну. К тому времени галаго исчезают, мгновенно и неслышно, как и появились, и на смену им в темнеющем небе появляются неровные стаи плодоядных летучих мышей. С гулкими криками, хлопая крыльями, они пикируют на деревья и устраивают драки из-за оставшихся на их долю плодов. Когда летучие мыши взмахивают крыльями, кажется, что в кронах деревьев кто-то встряхивает сотни мокрых зонтиков. Издали доносятся последние истерические визгливые вопли шимпанзе, и лес погружается в непроглядную тьму, наполненную бесчисленными негромкими шорохами, писком, топотом лапок и фырканьем, – начинается напряженная, бьющая через край жизнь миллионов ночных существ.

Я поднялся, расправил затекшие руки и ноги и неверной походкой отправился через лес. Каким жалким, тоненьким и потерянным казался луч моего карманного фонарика среди громадных безмолвных лесных великанов! Так вот он каков, тропический лес, – дикий, жестокий и полный опасностей, если судить по прочитанным мною книгам. А я увидел прекрасный, сказочный, невероятный мир, сотканный из миллионов крохотных жизней, где все живое – будь то растение или животное – связано со множеством других организмов, как в одном гигантском ребусе. Мне стало жаль тех людей, которые не хотят расставаться со старым представлением о страшной лесной чащобе: ведь этот мир, полный колдовского очарования, только и ждет, чтобы его исследовали, разглядели и поняли.

### Озеро яканы

Может быть, Британская Гвиана Ныне Кооперативная Республика Гайана. (Примеч. пер.), расположенная на севере Южной Америки, – одно из самых красивых мест на земле: густой тропический лес, бескрайние саванны, зубчатые горные цепи, грандиозные белопенные водопады. Но моему сердцу всего дороже край ручьев – прибрежная полоса, протянувшаяся от Джорджтауна до границы с Венесуэлой. Здесь тысячи лесных рек и речушек пробираются наконец к морю и, достигнув открытой равнины, разбегаются по ней миллионами проток и ручейков, покрывая ее сетью зеркально сверкающего серебра. Роскошь и разнообразие растительности не поддаются описанию, а ее невиданная красота превращает этот уголок в сказочную страну. В 1950 году я ловил в Британской Гвиане животных для английских зоопарков и провел там целых шесть месяцев; побывал я и в саваннах на севере страны, и в тропическом лесу, и, само собой, в краю ручьев, охотясь за диковинным зверьем.

Я поселился в маленькой деревушке американских индейцев неподалеку от городка Санта-Роса, избрав ее своей штаб-квартирой в стране ручьев – до нее было два дня пути. Сначала мы шли на катере по реке Эссекибо, углубляясь в наиболее широкие протоки, пока не добрались до места, где катер пройти не мог: было слишком мелко, да и густые заросли не пропускали. Там мы пересели в утлые долбленки, которыми ловко управляли индейцы, наши гостеприимные хозяева – спокойные, славные люди. И вот, покинув широкое русло главной протоки, мы углубились в лабиринт узеньких речушек. Это было одно из самых прекрасных путешествий, какие я помню.

Протоки, которыми мы пробирались, порой были шириной не более десяти футов, и поверхность воды скрывалась под пышным ковром громадных белых водяных лилий с розоватыми лепестками, вперемежку с невысокими похожими на папоротники водяными растениями, которые протягивали к поверхности тонкие стебли, и на каждом из них у самой воды красовался крохотный аленький цветочек. Берега протоки густо поросли кустарником и громадными деревьями, согбенные и перекрученные стволы которых склонялись над водой, образуя туннель; с их узловатых сучьев свисали длинные бороды зеленовато-серых лишайников и масса розово-лимонных орхидей. Вода была сплошь укрыта зеленью, и мне казалось, что я, сидя на носу лодки, бесшумно и легко скольжу по усыпанному цветами зеленому газону, который слегка колышется, смыкаясь за кормой нашей лодки. Большие черные дятлы с алыми хохолками и светлыми клювами перелетали с дерева на дерево с громкими криками, старательно долбили подгнившую кору, а в тростниках и кустах по берегам ручья внезапно ракетой взмывали вертикально вверх вспугнутые болотные птицы, их ярко-красные грудки фонариками вспыхивали в небе.

Как оказалось, деревушка была расположена на возвышении – собственно говоря, это был остров, со всех сторон оплетенный кружевом речушек и проток. Маленькая хижина, в которой я разместился, стояла в очаровательном месте чуть поодаль от деревни. Она приютилась на краю долинки, занимавшей не больше акра, а вокруг нее собрались в кружок несколько громадных деревьев, похожих на толпу древних старцев с длинными седыми бородами из лишайника. Во время зимних дождей окрестные речушки вышли из берегов, и долинка все еще скрывалась под шестифутовым слоем воды; над поверхностью торчали только стволы высоких деревьев, отражения которых дрожали на агатовой темной глади. По краю затопленной долины разрослись тростник и широкий ковер из лилий.

С порога хижины можно было любоваться этим игрушечным озером в оправе зеленых берегов. Я проводил здесь многие часы ранним утром и по вечерам и своими глазами увидел, какое множество живых существ обитает на крохотном озерце и в окружающей его зеленой чаще.

Например, по вечерам к воде спускался енот-крабоед. Это немного странное животное, ростом с небольшую собачку, хвост у него пушистый, с чередующимися черными и белыми кольцами, лапы большие, плоские, розовые, а шкурка серого цвета, если не считать черной полумаски на глазах, которая придает зверьку довольно потешный вид. Движется енот-крабоед очень забавно – сгорбившись, вывернув ступни, неловко загребая и шаркая лапками, будто они натерты или обморожены. Спустившись к воде, мой енот с минуту уныло разглядывал собственное отражение, отпивал несколько глотков и, с безнадежным видом волоча лапки, отправлялся вдоль берега на поиски пропитания. В местах, где помельче, он входил в воду у самого берега, усаживался на задние лапы, а передними принимался шарить вокруг себя в темной воде. Его тонкие длинные пальцы, похлопывая, разгребали и перебирали ил; время от времени он с выражением радостного удивления извлекал нечто съедобное и тогда поспешно выходил с добычей на берег. Свой улов он всегда нес, аккуратно зажав в передних лапках, и съедал его только на сухом берегу. Лягушек он прижимал к земле и обезглавливал одним быстрым укусом.

Но если еноту попадался – что случалось нередко – крупный пресноводный краб, он бросался к берегу со всех ног, а выскочив на сушу, отбрасывал краба подальше от себя. Опомнившись, краб становился в оборонительную позицию, угрожающе размахивая клешнями, и тогда енот расправлялся с ним оригинальным и весьма эффективным способом. Краба легко обескуражить: если его похлопывать по панцирю, он не может ухватить вас клешнями и в конце концов поджимает все лапки, а уж разобидевшись, совсем отказывается вступать в неравную игру. Поэтому енот просто преследовал краба, постукивая по панцирю длинными пальцами и успевая отдергивать их от острых клешней. Минут через пять сбитый с толку краб подбирал лапки, складывал клешни и застывал в неподвижности. Тут-то енот, который до сих пор смахивал на милую старую даму, играющую с любимым мопсом, выпрямлялся, принимал деловой вид, затем быстро наклонялся и молниеносно перекусывал злосчастного краба почти пополам.

На краю долинки какой-то прежний владелец хижины посадил несколько деревьев манго и гуайявы, и плоды на них поспели как раз тогда, когда я там был; они привлекали множество разных животных. Обычно первыми жаловали древесные дикобразы. Они вразвалочку выходили из кустов, напоминая полных пожилых джентльменов немного навеселе, вынюхивая что-то громадными толстыми носами; их маленькие печальные глазки, словно полные непролитых слез, с надеждой шарили вокруг. Дикобразы карабкались на манговые деревья, как заправские верхолазы, и, шурша в кронах черно-белыми иглами, для страховки хватались за ветки длинными гибкими хвостами. Потом они пробирались на удобное местечко среди веток, надежно закреплялись там несколькими оборотами хвоста, усаживались столбиком и выбирали спелый плод. Держа плод в лапках, зверьки быстро вращали его, врезаясь в мякоть своими крупными резцами. Покончив с мякотью, дикобразы иногда довольно забавно играли с большой косточкой. Не трогаясь с места, они оглядывались как-то неуверенно и беспомощно, перебрасывая косточку из лапки в лапку, словно не знали, куда ее девать, а порой роняли понарошку и ловили в самый последний момент. Пожонглировав так минут пять, зверьки швыряли косточку на землю и отправлялись дальше по сучьям, шаркая лапками, за новым плодом.

Когда двум дикобразам случалось столкнуться носом к носу на одной ветке, они оба закреплялись на месте с помощью хвостов, поднимались на задние лапки и затевали самый смехотворный боксерский матч. Они уворачивались, размахивали лапками, закатывали оплеухи, делали обманные выпады, били «крюком» слева, «апперкотом», наносили удары по корпусу – и все это, ни разу не задев противника. Во время этого представления (минут пятнадцать) они сохраняли на мордах выражение легкого удивления и благодушного любопытства. Как вдруг, словно по неуловимому сигналу, оба зверька становились на четвереньки и расходились в разные стороны. Мне никогда не удавалось угадать ни причину таких боксерских спаррингов, ни «победителя», несмотря на это, я получал громадное удовольствие и покатывался со смеху.

На мои плодовые деревья приходили и другие очаровательные существа – мирикины. Эти забавные маленькие обезьянки с длинными хвостами, стройными, почти как у белочек, тельцами и громадными совиными глазищами – единственные обезьяны, ведущие ночной образ жизни. Хотя мирикины приходили небольшими группами по шесть – восемь особей и прыгали на деревья совершенно бесшумно, их присутствие вскоре обнаруживалось – они вели между собой длинные, разнообразные застольные беседы.

У мирикин был необычайно богатый запас звуков, какого я не встречал ни у одного вида обезьян, да, собственно говоря, и ни у одного вида животных сопоставимого с мирикинами размера. Во-первых, они издают громкое мурлыкающее рявканье – далеко разносящийся вибрирующий клич, предупреждающий об опасности; когда звучит этот горловой крик, глотки обезьянок раздуваются до размеров небольшого яблока. Беседуя друг с другом, они пронзительно вскрикивают, ворчат, мяукают почти по-кошачьи, издают длинные мелодичные воркующие трели, не похожие ни на один звук, который мне приходилось слышать. Иногда одна обезьянка в порыве нежности обвивает рукой плечи приятельницы, тогда они обе сидят, обнявшись и прижавшись друг к другу, и вовсю воркуют, неотрывно и серьезно глядя друг другу в глаза. Я не встречал обезьян, которые, как мирикины, по малейшему поводу бросались бы целовать друг друга прямо в губы, обнимаясь и переплетая хвосты.

Естественно, эти животные жаловали в гости довольно нерегулярно, однако два существа постоянно обитали в моей затопленной половодьем долинке. Первый

– юный кайман, южноамериканский аллигатор длиной фут четыре. Это был настоящий красавец – черная с белым шкура, покрытая буграми и извилинами, прихотливыми, как на кожуре грецкого ореха, зубчатый драконий гребень на хвосте и большие золотисто-зеленые глаза, испещренные янтарными точечками. Кайман был единственным обитателем маленького водоема. Я так и не понял, почему к нему не присоединились другие сородичи, ведь окружающие ручьи и протоки, в каких-нибудь ста ярдах от озера, кишели кайманами. Так или иначе маленький кайман жил в полном одиночестве в озере возле моей хижины и весь день с видом собственника плавал дозором вокруг своих владений.

Кроме него я всегда видел в озере якану – быть может, одну из самых диковинных птиц Южной Америки. По размерам и внешнему виду она напоминает нашу английскую куропатку, только ее обтекаемой формы тельце как бы возвышается на длинных тонких ногах, опирающихся на веер необычайно длинных пальцев. С помощью этих пальцев, распределяющих вес на большую площадь, якана может ходить по воде, пробираясь по листьям лилий и других водяных растений. Поэтому ее называют еще «бегуньей по лилиям».

Якана опасалась каймана, а он, как видно, решил, что природа послала якану на принадлежащее ему озеро специально для того, чтобы внести некоторое разнообразие в его рацион. Но молодой кайман был слишком неопытен, и его первые попытки подкрасться и сцапать якану были неловкими до смешного. Якана жеманно выглядывала из зарослей, где проводила большую часть времени, и начинала свое «шествие по водам», легко переступая с одного листа лилии на другой, а они лишь слегка погружались в воду под тонкими, как паучьи лапки, пальцами, принимавшими на себя вес птицы. Кайман, приметив ее, тут же погружался в воду; только глаза виднелись на поверхности. Водная гладь была спокойна, как зеркало, ни малейшей ряби, а голова каймана скользила все ближе и ближе к якане. Птица принималась самозабвенно копаться клювом в листве водяных растений, разыскивая червячков, улиток и мелкую рыбешку, и не замечала подкрадывающегося каймана. И быть бы ей у него в зубах, если бы не одно обстоятельство. Когда до жертвы оставалось каких-нибудь десять – двенадцать футов, кайман, вместо того чтобы поднырнуть и схватить ничего не подозревающую птицу снизу, в страшном возбуждении начинал бить хвостом по воде и бросался вперед как глиссер, поднимая волну с таким шумом и плеском, что ему не удалось бы застать врасплох даже самое безмозглое пернатое. Якана, конечно, с паническим воплем срывалась и взлетала, хлопая желтыми, как лютики, крыльями.

Я долго не догадывался, отчего птица проводит почти все время в зарослях тростника на дальнем конце озера. Осмотрев отмель, я сразу нашел причину – на топкой почве была устроена аккуратная мягкая подстилка из водорослей, а на ней лежали четыре круглых кремовых яйца, покрытых шоколадными и серебряными «веснушками». Должно быть, якана давно сидела на яйцах – прошло несколько дней, и однажды я заметил, что гнездо опустело, а часа через два увидел, как якана впервые выводит своих птенцов «в свет».

Она вышла из чащи тростника, пробежала немного по листьям лилий, остановилась и оглянулась. Из тростника показались четыре малыша, похожих в своем черном с золотом пуху на шмелей-переростков, и их тонкие ножки с длиннопальчатыми лапками казались хрупкими, как паутинки. Они вышагивали в затылок друг другу следом за матерью, строго соблюдая дистанцию на один лист и терпеливо выжидая, пока мать обследует местность и снова двинется вперед. Они были так малы, что умещались все вместе на одном большом листе, и так легки, что лист под ними почти не погружался в воду. Кайман, заметив прибавление семейства, стал охотиться с удвоенным азартом, но якана оказалась весьма осмотрительной мамашей. Она прогуливала свой выводок неподалеку от берега, и стоило кайману двинуться в их сторону, как малыши мгновенно ныряли с листьев, скрывались под водой и мгновение спустя непостижимым образом оказывались уже на берегу.

Кайман пускался на все известные ему уловки; дрейфовал как можно незаметнее и как можно ближе, маскировался, подныривая под островок водяной растительности и выглядывая на поверхность из-под укрытия, весь облепленный водорослями. Он часами лежал в полной неподвижности, терпеливо подстерегая якан у самого берега. Целую неделю он применял поочередно все эти трюки, но только раз ему почти повезло. В тот день он самое жаркое время, около полудня, пролежал у всех на виду в центре озера, тихонько поворачиваясь, как флюгер на оси, и осматривая таким образом весь берег. Ближе к вечеру он подкрался к прибрежным водорослям и лилиям, изловчился и поймал лягушонка, принимавшего солнечную ванну в чашечке лилии. Приободрившись, кайман подплыл к плавучему островку из зеленых водяных растений, усеянному крохотными цветами, и поднырнул под него. Я высматривал его битых полчаса по всему озеру, пока не догадался, что он прячется под кучей растений. Даже наведя бинокль на этот островок величиной не больше двери, я лишь через десять минут смог разглядеть каймана. Он оказался почти в самой его середине. Выныривая, кайман зацепился лбом за стебель водяного растения; зеленые листья нависли на глаза, скрывшиеся под гирляндой розовых цветочков. Это украшение придавало ему несколько легкомысленный вид, будто он в праздничной шляпке с цветами, зато служило отличной маскировкой. Прошло еще полчаса, но вот наконец появились на сцене яканы, и развернулись драматические события.

Мать, как обычно, выскользнула из тростников, с балетной легкостью выбежала на листья лилий и позвала своих детей. Они зашлепали следом за ней, словно набор диковинных заводных игрушек, и столпились на листе лилии, терпеливо ожидая дальнейших приказаний. Мать неторопливо повела их по озеру, подкармливая по дороге. Она останавливалась на одном листе, брала клювом соседний, тянула его и дергала до тех пор, пока не переворачивала нижней стороной вверх. Там обычно оказывалось целое сборище червячков и пиявок, улиток и мельчайших рачков. Детвора налетала на лист, наперебой склевывала всю эту мелочь, очищала лист и переходила к следующему.

Я почти с самого начала понял, что мамаша ведет свой выводок прямехонько к тому месту, где затаился кайман, и с ужасом вспомнил, что это было ее любимое кормовое угодье. Я видел, как она, стоя на листе лилии, извлекала спутанные комки нежного папоротникообразного растеньица и раскладывала их на подходящем цветке лилии, чтобы малышам было удобнее выклевывать оттуда массу микроскопических съедобных существ. Я был уверен, что якана, до сих пор успешно избегавшая каймана, и на этот раз заметит его вовремя, но, хотя она все время останавливалась и осматривалась, вся семья продолжала двигаться прямиком к каймановой засаде.

Честно признаться, я растерялся. У меня было твердое намерение помешать кайману слопать мать или маленьких якан, но я не знал, что предпринять. Взрослая птица привыкла к шуму, производимому людьми, и совершенно перестала обращать на нас внимание, поэтому, например, хлопать в ладоши было бесполезно. Добраться до нее не было никакой возможности – все происходило на противоположной стороне озера, и пока я успел бы добежать туда по берегу, все было бы кончено – птица оказалась бы уже в двадцати футах от пресмыкающегося, не больше. Кричать бессмысленно, камнем не докинешь – далеко, и мне оставалось только сидеть на месте, не отрывая бинокля от глаз, и клясться страшными клятвами, что, если кайман тронет хоть перышко моих драгоценных якан, я выслежу его и прикончу. Как вдруг я вспомнил про ружье.

Конечно, стрелять в каймана я не собирался: дробь долетит до него слишком разбросанно, и в него угодит всего несколько дробинок на излете, а вот якан, которых я так жаждал спасти, я мог запросто перебить. Однако, насколько я знал, якана никогда не слышала выстрелов, так что, если я выстрелю в воздух, она вернее всего испугается и уведет свой выводок в укрытие. Я бросился в хижину, схватил ружье и потерял еще драгоценную минуту или две, лихорадочно вспоминая, куда я сунул патроны. Наконец я зарядил ружье и выскочил из хижины. Зажав под мышкой ружье с направленными в землю стволами, я другой рукой поднес бинокль к глазам, чтобы посмотреть, не опоздал ли я.

Якана уже стояла на краю зарослей лилий, совсем близко от кучи водорослей. Малыши сгрудились на листе позади и немного в стороне от нее. Я вижу, как она наклоняется, хватает длинную плеть водоросли, выволакивает ее на листья лилии… и тут кайман, до которого оставалось всего четыре фута, внезапно выныривает из-под своего зеленого укрытия и, как был, в дурацкой нашлепке из цветов, бросается вперед. В ту же секунду я выпалил из обоих стволов, и грохот раскатился по всему озеру.

Не знаю, что спасло якану – я или ее собственная молниеносная реакция, но она свечой взмыла в воздух с листа в тот самый момент, когда зубы каймана, сомкнувшись, разрезали лист почти надвое. Она пронеслась над головой каймана, он, высунувшись из воды, попытался ее схватить (я слышал, как щелкнули зубы) – и вот моя якана, совершенно невредимая, с громким криком улетает прочь.

Кайман напал так внезапно, что птица не успела дать команду своим птенцам, кучкой рассевшимся на листе лилии. Теперь, услышав ее отчаянный крик, они ожили, как от удара тока, и попрыгали в воду, а кайман устремился к ним. Пока он подоспел, они уже нырнули, и он тоже ушел под воду. Постепенно волны разошлись, и водная гладь успокоилась. Я с тревогой следил за матерью-яканой – она с громкими криками кружила, все кружила над озером. Внезапно она скрылась в зарослях тростника, и больше в этот день я ее не видел. Кстати, и кайман тоже не попадался мне на глаза. Меня преследовала ужасная мысль – что он догнал и переловил все крохотные комочки пестрого пуха там, в темной глубине, где они отчаянно удирали от него, – и весь вечер я вынашивал планы мести. На следующее утро я пошел по берегу к тростниковой заросли и – вот радость! – увидел якану с тремя довольно унылыми и напуганными птенцами. Я стал высматривать четвертого, но его нигде не было – и понял, что кайман хотя бы отчасти своего добился. Особенно меня огорчило то, что якана, нисколько не устрашенная событиями вчерашнего дня, снова повела свой выводок по листьям лилий, и я следил за ними весь день сам не свой от страха. Кайман не подавал признаков жизни, и все же я так намучился за несколько часов, что к вечеру решил – пора кончать! Больше не выдержу. Я пошел в деревню и одолжил маленькую лодку – двое индейцев любезно перенесли ее на мое озеро. Как только стемнело, я взял мощный фонарь, вооружился длинным шестом со скользящей петлей на конце и отправился на поиски каймана. Хотя озерцо было маленькое, обнаружить противника мне удалось только через час – он лежал на виду, неподалеку от зарослей лилий. Когда луч фонаря нашарил каймана, его большие глаза вспыхнули рубиновым светом. С неимоверной осторожностью я подгонял лодку все ближе и ближе, пока не удалось незаметно опустить петлю и понемногу завести ее на шею каймана; он лежал совершенно неподвижно, то ли ослепленный, то ли завороженный ярким светом. Потом я резким рывком затянул петлю и втащил бьющееся, извивающееся тело в лодку, не обращая внимания на щелканье челюстей и яростные лающие звуки, вылетавшие из раздутого горла каймана. Я упрятал его в мешок, а на следующий день завез на пять миль в сторону по лабиринту проток и там выпустил. Он так и не нашел дорогу обратно, и я, пока жил в маленькой хижине у затопленной долины, мог сидеть и любоваться сколько душе угодно своим семейством «бегуний по лилиям», весело сновавшим по озерцу в поисках пищи, и сердце у меня уже не уходило в пятки, когда легкий ветерок, налетая, морщил рябью темную, как агат, воду озера.

## Глава 2

### О животных вообще

Сколько помню, меня всегда увлекало поведение животных, удивительное разнообразие их привычек и инстинктов. В этой части пойдет речь о поразительных уловках, какими они привлекают себе пару, о диковинных методах защиты и способах постройки гнезд.

Даже самое уродливое и страшное животное – как и уродливый, страшный человек – не бывает совсем лишено каких-то пусть самых маленьких привлекательных черт. Бывает, вас совершенно обезоруживает встреча с абсолютно неинтересным или даже отталкивающим животным, и вдруг оно завоевывает ваше сердце трогательным, милым поступком. Это может быть уховертка, прикрывающая своим телом, как наседка, гнездо с яичками и заботливо снова собирающая их в кучку, если у вас хватило жестокости разорить гнездо; паук, который, играя на струне паутинки, заворожил свою прекрасную даму, а потом спеленал ее шелковистой нитью, чтобы она, опомнившись после спаривания, не слопала его; морская выдра, старательно привязывающая себя к морским водорослям, чтобы спокойно спать «на якоре», не опасаясь, что течение или отлив унесут ее далеко в море.

Помню, в Греции, еще совсем мальчишкой, я сидел на берегу маленького сонного ручейка. Вдруг из воды вылезло создание, похожее на гостя из космоса. Оно с трудом вползло на стебель тростника. У него были громадные выпуклые глаза, бугристое тело, паучьи лапки, а на спинке горбом выпирало какое-то странное, аккуратно свернутое приспособление, похожее на марсианский акваланг. Насекомое деловито карабкалось все выше, а солнце мало-помалу высушивало уродливое мокрое тельце. Затем страшилище замерло – казалось, оно впало в транс. Я не мог отвести глаз от уродца – в то время мой жадный, всепоглощающий интерес к природе можно было сравнить только с моим невежеством, и я не понял, что это за тварь. Вдруг я увидел, что мой уродец, подсохший на солнце и побуревший, как орех, лопнул, и мне показалось, что через продольную трещину на спине пытается выбраться наружу что-то живое. Минуты шли, трещина расширялась, поддаваясь усилиям живого существа; внезапно оно сбросило уродливую оболочку и неуверенно выползло на стебель тростника. Тут я сообразил, что это стрекоза. Еще влажные и скомканные после столь странного рождения на свет крылья комочками липли к мягкому телу, но прямо у меня на глазах под теплыми лучами солнца они развернулись и отвердели, прозрачные, как снежинки, причудливые, как витражи в окнах собора. Тело тоже стало крепким, окрасилось в ослепительный небесно-голубой цвет. Стрекоза несколько раз затрепетала крыльями – они так и вспыхнули на солнце, а потом снялась и полетела еще не совсем уверенно, оставив позади уцепившуюся за стебель неприглядную оболочку, скрывавшую ее волшебную красоту.

Впервые в жизни мне посчастливилось наблюдать это чудесное превращение, и, все еще не сводя глаз с уродливой кожуры, под которой недавно таилось прекрасное, сверкающее насекомое, я дал себе слово никогда не судить о живом существе по его внешнему виду.

### Брачные игры

Животные в большинстве своем относятся к ухаживанию весьма серьезно, и у некоторых из них веками вырабатывались удивительные способы привлекать свою избранницу. Каких только потрясающих украшений из перьев, рогов, шпор, сережек, каких только красок, узоров, ароматов не найдешь у самцов – и все это богатство служит одной-единственной цели: привлечь самку. Мало того, некоторые птицы преподносят самочке подарки, устраивают для нее настоящую выставку цветов, очаровывают ее акробатическими трюками, танцами, песней. Когда животное добивается своей избранницы, оно не жалеет ни времени, ни сил, а порой – даже самой жизни.

Конечно же среди животных самые несравненные щеголи «шекспировских времен» – птицы, которые одеваются в роскошные наряды, танцуют и выступают, словно придворные кавалеры, и в любую минуту готовы спеть серенаду или сразиться насмерть.

Не знают себе равных райские птицы – и не только потому, что носят самые блистательные брачные одежды, но и потому, что умеют их показать во всей красе.

Вспомните, например, королевскую райскую птицу. Однажды мне по счастливой случайности довелось своими глазами увидеть в бразильском зоопарке брачный танец такой птицы. Три райские птицы – две самочки и самец

– жили в громадном вольере, густо заросшем тропической растительностью; там были даже деревья. Самец, величиной с нашего дрозда, поражал контрастом бархатисто-оранжевой головки с белоснежной грудкой и сверкающей алой спинкой; перья у него переливались, будто отполированные. Клюв желтый, а ноги словно окунули в великолепный синий кобальт. По бокам, как и положено в брачный сезон, отросли длинные перья, а средняя пара рулевых перьев хвоста вытянулась длинными тонкими стеблями, дюймов десять в длину. Перья были туго свернуты наподобие часовой спирали, и тонкие, как проволока, стебельки заканчивались парой сверкающих изумрудно-зеленых дисков.

Птица искрилась и вспыхивала в лучах солнца при малейшем движении, тоненькие перья в хвосте вздрагивали, изумрудные диски качались, отсвечивая на солнце. Самец сидел на длинной голой ветке, а самочки смотрели на него, притаившись под кустом неподалеку. Внезапно он приосанился и испустил странный крик – нечто среднее между мяуканьем и тявканьем. С минуту он молчал, как будто ожидая знаков одобрения от самок; но они сидели, как и прежде, глядя на него равнодушными круглыми глазами. Он разок-другой подпрыгнул на ветке, должно быть стараясь привлечь их внимание, потом приподнял крылья и неистово замахал ими над спиной; казалось, он вот-вот взовьется к небу в торжествующем полете. Широко распахнув крылья, он наклонился вперед, так что каскад перьев скрыл его головку. Потом снова поднял оба крыла, опять энергично захлопал ими и повернулся на ветке, чтобы ослепить самочек белоснежным сверканием перьев на грудке. Испустил долгую мелодичную трель, мгновенно встопорщил длинные, ниспадающие по бокам перья, которые засверкали водопадом пепельно-серых, золотисто-желтых и изумрудно-зеленых искр, трепеща и переливаясь в такт песне. Певец поднял короткий хвостик и плотно прижал его к спине, так что длинные хвостовые перья свесились вперед над его головой и по обе стороны желтого клюва закачались изумрудные диски. Он принялся слегка раскачиваться из стороны в сторону – диски тоже закачались, как маятники, и казалось, птица жонглирует ими. Танцор кланялся, кивая головкой, самозабвенно заливался песней, а диски мерно крутились. Самочки сидели как ни в чем не бывало. Они смотрели на него с любопытством, но без интереса, напоминая парочку домохозяек, попавших в роскошный салон мод: наряды, может, им и нравятся, но все равно ведь не по карману. Самец, в последнем отчаянном усилии вызвать хотя бы тень одобрения у зрительниц, вдруг повернулся на ветке, мелькнув великолепной алой спинкой, потом присел и широко раскрыл клюв, показывая глотку яркого яблочно-зеленого цвета, блестящую, как глазурованный фарфор. Так он и застыл, не переставая петь, с раскрытым ртом, и мало-помалу, вместе с замирающей песней, его оперенье складывалось, прилегая к телу и теряя свое трепетное мерцание. На минуту он выпрямился во весь рост, глядя на самок. Они глазели на него с видом зевак, которые только что видели трюки фокусника и ждут, не покажет ли он что-нибудь новенькое. Самец несколько раз негромко защебетал, потом снова залился песней, как вдруг свалился, словно подкошенный, и повис на ветке вниз головой. Не прерывая песни, он распустил крылья и прошелся в одну, потом в другую сторону – вниз головой! Это чудо акробатики, кажется, наконец-то заинтересовало одну из самочек: она недоуменно склонила головку набок. Хоть убейте, не понимаю, как эти самочки могли оставаться такими бесчувственными: я был совершенно очарован песней и ослеплен красотой певца. Походив вверх ногами минуту-другую, он сложил крылья и повис, слегка раскачиваясь, но ни на миг не переставая с упоением распевать. Словно диковинный алый плод, подвешенный на синих ножках-стебельках, он слегка раскачивался на ветру.

Именно в этот момент одной из самок, как видно, наскучило представление, и она улетела в другой конец вольера. Но вторая осталась и, склонив головку набок, внимательно рассматривала самца. Резко взмахнув крыльями, он снова уселся на ветке с несколько самодовольным видом – на что, впрочем, имел полное право. Я с нетерпением ждал, что же будет дальше. Самец застыл, вытянувшись в полной неподвижности, только оперение сверкало и переливалось в лучах солнца. Самочка явно забеспокоилась. Я был уверен, что это сказочное представление, внезапное и великолепное, как взрыв фантастического фейерверка, наконец покорило ее сердце. Я уже было решил, что она поблагодарит его за доставленное удовольствие и они начнут жить-поживать как положено. Но к моему несказанному удивлению, она просто взлетела на ветку, где сидел самец, склюнула мелкого жучка, слонявшегося по коре невесть зачем, и, удовлетворенно кудахнув, улетела с добычей в дальний конец вольера. Самец встряхнулся и принялся безмятежно приводить в порядок свое оперение, смирившись с неудачей, а я решил, что эти самочки или отличаются небывалым жестокосердием, или начисто лишены художественного вкуса, иначе они нипочем не устояли бы перед таким зрелищем. Я горячо сочувствовал самцу, который после столь великолепного концерта не заслужил одобрения зрительниц. Но как оказалось, он не нуждался в сочувствии: радостно вскрикнув, он схватил другого жука и принялся весело колотить его об ветку. Несомненно, он вовсе не огорчился своим «провалом».

Далеко не все пернатые так замечательно танцуют, как райские птицы, или могут похвастаться роскошными нарядами, зато они восполняют эти недостатки очаровательно оригинальными способами привлечь свою подругу. Возьмите, к примеру, шалашников. По-моему, в нашем мире не часто встретишь такую неотразимую манеру ухаживать. Атласный шалашник – скромная на вид птичка, размером с дрозда – одет в темно-синие перья, отливающие на свету металлическим блеском. Положа руку на сердце, этот невзрачный кавалер, словно донашивающий потертый до блеска шевиотовый костюмчик, кажется, ни за что не сумеет заставить самочку позабыть про его убогое одеяние и отдать ему сердце. Но он добивается своего удивительно хитрым способом – он строит шалаш!

Еще раз мне посчастливилось увидеть в зоопарке, как атласный шалашник строит свой храм любви. Он самым тщательным образом расчистил в центре вольера пространство вокруг двух куртинок травы и провел между ними дорожку. Затем он принялся таскать ветки, солому и куски веревок, переплетая их с травой так, что получился туннель. Я обратил внимание на его работу, когда он уже построил туннель и начал украшать свой домик. Сначала он притащил пару пустых раковин, затем серебряную обертку от пачки сигарет, где-то раздобытый клок шерсти, шесть разноцветных камешков и кусок бечевки с остатками сургучной печати. Я решил, что ему пригодятся еще кое-какие декоративные предметы, и принес несколько ниток цветной шерстяной пряжи, парочку пестрых морских раковин и старые автобусные билеты.

Шалашник пришел в восторг; он подбежал к решетке, аккуратно взял приношения у меня из рук и вприпрыжку поскакал к своему шалашу – пристраивать их на место. Примерно с минуту он стоял, созерцая каждое украшение, потом подскакивал и передвигал автобусный билет или нитку шерсти так, чтобы добиться лучшего художественного эффекта. Законченный шалаш и вправду получился хоть куда, и строитель, стоя у входа, прихорашивался, время от времени вытягивая одно крыло, словно с гордостью предлагал полюбоваться своим шедевром. Потом он несколько раз пробежал по туннелю взад-вперед, переставил раковины получше и снова гордо встал в позу, вытянув одно крыло. Он и вправду трудился над шалашом, не покладая клюва, и я почувствовал острую жалость: ведь весь его труд пропадет даром, потому что его самочка недавно погибла, и в вольере с ним не было никого, кроме горсточки крикливых обыкновенных вьюрков, не проявлявших ни малейшего интереса к его таланту архитектора и декоратора.

На воле атласный шалашник – одна из немногих птиц, использующих орудия; иногда он раскрашивает плетеные стенки своего шалаша соком ярких ягод или влажным углем, пользуясь пучком каких-нибудь волокон. К сожалению, я вспомнил об этом слишком поздно, и, когда я наконец принес ему горшочек с голубой краской и растрепанный обрезок веревки – шалашники неравнодушны именно к голубому цвету, – он больше не занимался своим шалашом и совершенно равнодушно отнесся к набору открыток из сигаретных пачек, где были изображены военные мундиры всех времен.

Шалашник другого вида возводит еще более монументальное строение – от четырех до шести футов высотой, оплетая ветками стволы двух соседних деревьев и покрывая шалаш сверху лианами. Внутри помещение тщательно выложено мхом, а снаружи этот шалашник – видимо, светская птица с изысканным вкусом – украшает особняк орхидеями. Перед входом в дом он сооружает небольшую клумбу из свежего зеленого мха и выкладывает на ней все яркие ягоды и цветы, какие удается отыскать, причем этот аккуратист меняет экспозицию ежедневно, складывая потерявшие вид украшения позади домика.

У млекопитающих, конечно, нет такого разнообразия в манерах и ухищрениях, как у птиц. Они в общем-то подходят к своим любовным делам куда более прозаически, под стать современной молодежи.

Когда я работал в Уипснейдском зоопарке, мне пришлось наблюдать за любовными играми тигров. Тигрица до поры до времени была запуганным, робким существом. Стоило ее «повелителю» рыкнуть, как она вся сжималась от страха. Но когда она пришла в охоту, она в одночасье превратилась в коварного, опасного зверя, причем прекрасно сознавала свою власть и пользовалась ею вовсю. К полудню тигр уже ходил за нею как тень, униженный, на полусогнутых лапах, а на носу у него красовалось несколько глубоких кровоточащих царапин

– так его «приласкала» подруга. Стоило ему, забывшись, сунуться чуть поближе, как он получал очередную оплеуху когтистой лапой. Если же он обижался, уходил и укладывался под кустом, самочка с громким мурлыканьем подкрадывалась к нему и терлась об него боком до тех пор, пока он снова не поднимался и не принимался бродить за нею, как приклеенный, не получая за свои мучения ничего, кроме новых оплеух.

Понемногу тигрица выманила супруга к небольшой ложбинке с длинной травой, улеглась там и замурлыкала себе под нос, прижмурив глаза. Кончик ее хвоста, похожий на громадного мохнатого шмеля, дергался в траве туда-сюда, и бедняга-тигр, совершенно потерявший голову, гонялся за ним, как котенок, пытаясь прихлопнуть его как можно нежнее громадными мощными лапами. Наконец тигрице наскучило его мучить; припав к траве, она издала странный мурлыкающий зов. Самец, утробно рыча, двинулся к ней. Подняв голову, она снова позвала, и самец стал слегка, едва касаясь, покусывать ее выгнутую шею и загривок. Тигрица еще раз удовлетворенно мурлыкнула, и два золотистых громадных тела словно слились в одно на шелковистой траве.

Далеко не все млекопитающие так великолепно раскрашены и красивы, как тигры, но они возмещают этот недостаток грубой физической силой. Им приходится добывать самку с бою, как некогда пещерному человеку. Вот, например, гиппопотамы. Когда смотришь на этого необъятного толстяка, день-деньской полеживающего в воде, то кажется, что он только и способен, что созерцать вас выпученными глазами с видом безобидного добряка и время от времени испускать самодовольные сонные вздохи. Трудно вообразить, что в брачный сезон на него нападают приступы неистовой, устрашающей ярости. Если вам случалось видеть, как гиппо зевает, открывая пасть с четырьмя изогнутыми, торчащими в стороны клыками и еще парой острых, как рогатины, клыков между ними, то поймете, какие ужасные раны они могут наносить.

Во время экспедиции за животными в Западную Африку мы как-то раз устроили лагерь на берегу реки, где обитало небольшое стадо гиппопотамов. Они казались мирной и жизнерадостной семейкой. Когда мы проплывали мимо них на лодках вверх или вниз по течению, они неназойливо сопровождали нас, подплывая каждый раз все ближе, и, шевеля ушами, с нескрываемым интересом рассматривали нас. Иногда они громко фыркали, поднимая тучи брызг. Насколько я успел заметить, стадо состояло из четырех самок, громадного старого самца и молодого, поменьше. У одной из самок был уже подросший детеныш, и этот толстенный великанский младенец все еще время от времени восседал у нее на спине. Как я уже говорил, они казались вполне счастливым семейством. Но как-то вечером, в густых сумерках, наша семейка вдруг разразилась истошными воплями и ревом – ни дать ни взять хор взбесившихся обезьян. Взрывы шума чередовались с минутами затишья, когда до нас доносились только фырканье и всплески, но с наступлением темноты шум нарастал.

Поняв, что заснуть не удастся, я решил спуститься к реке и посмотреть, что же там творится. Столкнув в воду лодчонку, я спустился вниз по течению к повороту, где река врезалась в берег, образуя широкую заводь с пляжем в форме полумесяца, покрытым белым блестящим песком. Я знал, что там гиппопотамы любят проводить целые дни, да и шум доносился именно оттуда. Да, там явно не все в порядке: обычно в этот час гиппопотамы уже вылезали из воды и продвигались, как танки, вдоль берега, где опустошали плантацию какого-нибудь невезучего жителя, а сейчас они все еще торчали в воде, хотя время ночной кормежки уже давно наступило. Я причалил к песчаному берегу и, пройдя немного дальше, нашел место, откуда все было видно как на ладони. Опасаться, что меня услышат, не приходилось: жуткое рыканье, рев и плеск, доносившиеся из заводи, совершенно заглушали шорох моих шагов.

Поначалу я ничего не мог разглядеть, кроме вспышек белой пены, когда гиппопотамы, плюхаясь всей тяжестью в воду, поднимали фонтаны брызг, но вскоре выглянула луна, и при ее свете я разглядел самок, стоявших вместе с детенышем. Они сбились в кучу на дальнем краю заводи, и над поверхностью воды блестели только их мокрые головы с прядающими ушами. Время от времени звери открывали пасти и гулко ревели, напоминая своеобразный хор в греческой трагедии.

Самки с интересом наблюдали за двумя самцами – старым и молодым, которые стояли поближе ко мне, на отмели в центре заводи. Вода едва доставала до толстых животов, и громадные бочкообразные тела и двойные подбородки самцов лоснились, будто смазанные маслом. Они стояли друг против друга, наклонив головы и пыхтя, как паровозы. Вдруг молодой самец поднял голову, разинул громадную пасть, сверкнув клыками, и заревел – от его протяжного рева кровь стыла в жилах, но не успел он умолкнуть, как старый самец с разверстой пастью кинулся на него, обнаружив непостижимую для такого увальня резвость. Молодой самец ловко вильнул в сторону. Старик несся в пенных бурунах, как заблудившийся линкор, да так быстро, что затормозить уже не мог. Когда он пробегал мимо молодого, тот нанес ему сногсшибательный удар сбоку своей тяжелой мордой. Старик повернулся и снова бросился в атаку, но, когда противники сблизились, на луну наползло облако. А когда луна снова выглянула, бойцы стояли друг против друга, как и прежде, опустив головы и громко всхрапывая.

Два часа я просидел на берегу, глядя на бой гигантов в неверном свете луны, в хаосе взбаламученной воды и песка. Насколько я мог судить, старому самцу приходилось плохо, и мне было очень его жаль. Он напомнил мне некогда прославленного боксера, который, потеряв гибкость и заплыв жиром, вышел на ринг, заранее зная, что проиграет бой. Молодой соперник, более легкий и ловкий, без труда уворачивался от него, каждый раз оставляя отметины зубов на плече или загривке старика. На заднем плане самки следили за схваткой, перекладывая уши, как семафоры, и по временам разражались громким похоронным хором: то ли сочувствовали старику, то ли поощряли его удачливого соперника, то ли просто восхищались зрелищем. Наконец, прикинув, что сражение продлится еще не один час, я поплыл обратно в деревню и лег спать.

Проснулся я, когда рассвет едва забрезжил над горизонтом; гиппопотамов уже не было слышно. Должно быть, бой закончился. Мне очень хотелось, чтобы победил старый самец, да только не очень-то в это верилось, по правде говоря. В то же утро об исходе сражения доложил один из моих охотников: оказалось, что тушу старого самца прибило к берегу реки мили на две ниже по течению, в развилке песчаной отмели. Я отправился поглядеть и пришел в ужас

– так немилосердно было исполосовано его массивное тело клыками молодого самца. Плечи, шея, тяжелый подвес, болтавшийся под нижней челюстью, бока, брюхо – все тело было покрыто зияющими рваными ранами, и мелкая вода возле туши все еще краснела от крови.

Вместе со мной пришла и вся наша деревня в полном составе: для них это был настоящий праздник – еще бы, гора мяса словно с неба упала. Они стояли вокруг молча, с любопытством глазея, пока я осматривал труп старого самца, но стоило мне кончить осмотр и отойти, как они налетели на него, словно муравьи, вопя и толкаясь, размахивая ножами и мачете. Глядя, как громадную тушу гиппопотама разносят на мелкие кусочки изголодавшиеся люди, я подумал, не слишком ли дорогой ценой приходится животным платить за продление своего рода.

Про человека, чересчур романтически настроенного, говорят, что у него «горячая кровь»; а вот в мире животных самые поразительные «любовные» подвиги совершают как раз холоднокровные существа. При виде обычного крокодила, бревном лежащего на бережку и с застывшей сардонической улыбкой немигающим взором созерцающего текущую мимо речную жизнь, можно подумать, что из него получится довольно-таки холодный любовник. Однако в подходящее время, в подходящем месте и в присутствии подходящей дамы он бросается в битву за ее «руку»; два самца, щелкая зубами и взбивая воду хлещущими хвостами, клубятся в схватке. Под конец победитель, воодушевленный победой, начинает кружиться в диковинном танце на поверхности реки, задрав нос и хвост, прерывисто взревывая, как сирена маяка в тумане; должно быть, таков крокодилий вариант старинного вальса.

А вот террапины, или водяные черепахи, придерживаются, как видно, мнения, что, «чем больше женщину мы лупим, тем больше нравимся мы ей». У одного из видов этих маленьких рептилий когти на передних ластах сильно удлинены. Когда плавающий самец заметит подходящую самочку, он оттесняет ее от других и в сторонке принимается колотить ее по голове своими длиннющими когтями, да так быстро, что они сливаются, мелькая, как спицы в колесе. Самочка, судя по всему, нисколько не обижается; может быть, ей даже приятно. Но как бы то ни было, самочка, даже если она черепаха, не может сразу уступить первым знакам внимания со стороны самца. Она должна хотя бы ненадолго напустить на себя вид неприступной добродетели, поэтому вырывается из его объятий и уплывает. Самец, распаленный до неистовства, бросается со всех ласт вдогонку, опять оттесняет ее в сторонку и снова задает ей взбучку. И ему приходится повторять это несколько раз, пока самочка не согласится жить с ним, так сказать, одним домом. Что ни говори, а террапин – честное пресмыкающееся: он нелицемерно дает понять с самого начала, каков у него норов. Самое интересное, что самочку нисколько не тревожат эти несколько порывистые манеры. Они ей кажутся даже приятными и не лишенными оригинальности. Но ведь на вкус и цвет товарищей нет, даже среди людей.

Но высшую ступеньку на пьедестале почета я бы присудил насекомым – настолько разнообразны и поразительно нестандартны их любовные ухищрения. Вот, например, богомол – вы только взгляните на выражение его «лица», и вас уже не удивят никакие странности частной жизни этих существ. Маленькая головка с громадными выпуклыми глазами над заостренным носиком, на котором вибрируют короткие усики; а глаза-то, глаза: водянистого, бледно-соломенного цвета, с черными щелочками кошачьих зрачков, придающих им исступленное и безумное выражение. Пара сильных, украшенных страшными шипами передних ног согнута под грудью в ханжеском смирении, словно в молитве, готовая в любой момент, выбросившись вперед, сжать жертву в объятиях, дробя ее, как зазубренные ножницы.

У богомолов есть еще одна отталкивающая привычка – присматриваться, потому что они могут поворачивать голову совсем по-человечески; словно в недоумении, они склоняют свою заостренную головку без подбородка набок, глазея на вас дико выпученными глазами. А если вы подкрались сзади, богомол оглядывается на вас через плечо с чрезвычайно неприятным выжидающим видом. Только богомол-самец, думается мне, может найти что-то хоть чуточку привлекательное в самке, и можно, казалось бы, надеяться, что у него хватит ума не доверять невесте с таким «личиком». Увы, ничего подобного – я видел, как один из них, сгорая от любви, сжимал самку в объятиях, и в тот самый момент, когда они осуществляли свой брачный союз, супруга с нежным изяществом обернулась через плечо и принялась буквально есть поедом своего благоверного, с видом гурмана смакуя каждый кусочек, откушенный от его тела, все еще приникшего к ее спинке, причем усики у нее дрожали и трепетали, когда она проглатывала очередной нежный, свеженький комочек.

Паучихи, разумеется, тоже славятся этой неприятной и антиобщественной привычкой пожирать своих мужей, поэтому и для паука ухаживание сопряжено с опасностью для жизни. Если дама проголодалась, то, не успев сделать предложение, жених окажется спеленутым в аккуратный сверточек, и его прекрасная дама высосет из него все соки. У одного вида пауков самцы выработали специальный ритуал, который позволяет им подобраться достаточно близко к самке, чтобы, поглаживая и щекоча, привести ее в благодушное настроение и при этом не попасть ей на закуску. Самец является с небольшим подарком – мухой, например, – тщательно упакованным в шелковистый кокон. Пока самка возится с угощением, он подбирается сзади и поглаживает ее, доводя до легкого транса. Случается, что ему удается удрать после свадьбы, но по большей части в конце медового месяца его постигает иная судьба – воистину, путь к сердцу паучихи лежит через ее желудок…

Самец другого вида пауков выработал еще более хитроумный способ обуздания своей кровожадной супруги. Подкравшись к ней, он тихонько поглаживает ее лапками, пока она, как это свойственно паучихам, не впадает в своеобразное гипнотическое состояние. Тогда самец, не теряя ни секунды, ловко прикрепляет ее к земле прочной паутинкой, так что, опомнившись от транса на этом брачном ложе, она не может слопать своего мужа, как завтрак в постели, пока не выпутается из тенет. Обычно он успевает удрать.

Если хотите быть свидетелем действительно экзотического романа, совсем не обязательно пускаться в путешествие по тропическим джунглям – достаточно выйти на собственный задний дворик и осторожно подкрасться к самой обыкновенной улитке. Семейный уклад здесь так же замысловат, как сюжет современных романов, а все потому, что улитка – существо гермафродитное, то есть двуполое: она играет, так сказать, двойную роль в брачных церемониях и при спаривании. Но мало того – улитка обладает еще одной, более замечательной особенностью. У нее на теле есть небольшая, похожая на мешочек полость, в которой из углекислого кальция формируется крохотная листообразная пластинка – ее называют в народе «стрела любви». Когда одна улитка – напомню, сочетающая мужской и женский пол – встречается с другой, тоже обоеполой, они приветствуют друг друга самым диковинным образом. Они колют друг друга «стрелами любви», которые входят глубоко в плоть и очень быстро рассасываются. Очевидно, эта забавная дуэль не так уж неприятна, как может показаться; «стрела», втыкаясь в бок улитки, явно доставляет ей удовольствие – может быть, изысканное щекочущее ощущение. Но как бы там ни было, эта предварительная игра создает у улиток подходящее настроение для серьезного дела – продолжения рода. Сам-то я не занимаюсь садоводством, но, будь я огородником, у меня не хватило бы духу уничтожать улиток, даже если бы они ели мои овощи. По-моему, существо, которое не нуждается в Купидоне, а носит с собой собственный колчан с любовными стрелами, стоит целой грядки скучной, бесстрастной капусты. И угощать такого гостя в своем огороде – большая честь.

### Животные-архитекторы

Как-то раз я получил посылочку от приятеля из Индии. В коробке лежала записка: «Держу пари – ты не знаешь, что это такое». Я нетерпеливо, сгорая от любопытства, отогнул верхний слой обертки и увидел нечто сильно напоминающее два листа, неумело сметанные на живую нитку.

Свое пари мой друг проиграл. Стоило мне взглянуть на крупные, неровные стежки «через край», как я понял: это гнездо птицы-портного, которое я давным-давно жаждал увидеть. Листья дюймов шести в длину, по форме похожие на лавровые. Сшитые по краям, они напоминали сумочку с прорехой на дне. Внутри сумочки было устроено уютное гнездышко из сена и мха, а в нем лежали два маленьких яичка. Птица-портной – из мелких пернатых, размером она с синичку, но клюв у нее длинный. Это и есть ее «швейная игла». Облюбовав пару подходящих листьев, висящих рядом, портной сшивает их настоящей хлопковой нитью. Самое любопытное даже не то, что птица ухитряется сшить листья, а то, где она берет хлопок, чтобы ссучить нитку? Некоторые знатоки уверяют, что птица и прядет сама, другие считают, что готовый материал добывается где-то «на стороне», а вот где именно – никто не знает. Как я уже говорил, стежки получаются довольно крупными и не очень-то красивыми, но признайтесь, много ли вы встречали людей, которые сумели бы сшить пару листьев, пользуясь вместо иголки клювом?

В мире животных строительное мастерство исключительно разнообразно. Разумеется, одни животные понятия не имеют о том, что такое приличный дом, зато другие строят комфортабельные жилища сложнейшей конструкции. Удивительно, что у самых близких родственников можно наблюдать неисчерпаемое разнообразие вкусов во всем, что касается архитектурного стиля, расположения и размеров гнезда, а также выбора строительных материалов.

Само собой, у птиц можно найти гнезда любых форм и размеров. Они варьируют от лиственной колыбельки птицы-портного до полного отсутствия гнезда, как у императорского пингвина: ведь вокруг ничего нет, кроме снега. Пингвины просто носят яйцо на тыльной стороне широкой плоской лапы, прикрывая его складкой кожи на брюшке. А стрижи саланганы лепят свое хрупкое чашевидное гнездышко из собственной слюны, иногда с примесью веток или лишайников, прилепляя его к стене пещеры. Разнообразие гнезд у африканских ткачей совершенно поразительно. Один из видов обитает в колониальных гнездовьях: размером с хорошую копну сена, они смахивают на многоэтажные дома, где каждая семья имеет собственную квартирку. В колоссальных гнездовьях порой кроме законных хозяев обитает превеликое множество разных квартирантов. Там любят селиться змеи, лемуры и белки. Если такое коммунальное гнездо разорить, можно найти богатейшую коллекцию живых существ. Стоит ли удивляться, что порой деревья подламываются под тяжестью грандиозных сооружений. Обыкновенные общественные ткачи, обитающие в Западной Африке, плетут круглое, аккуратное гнездышко, похожее на корзиночку из пальмовых волокон. Селятся они тоже колониями и подвешивают свои гнезда к каждому мало-мальски подходящему сучку на одном дереве, и подчас кажется, будто оно принесло невиданный урожай каких-то диковинных плодов. Пестрые крикливые обитатели этих коммунальных квартир совсем как люди занимаются ухаживанием, высиживают яйца, вскармливают потомство и переругиваются с соседями, словно в густонаселенном муниципальном доме.

Строя гнезда, ткачи не только превзошли других птиц в мастерстве плетения – они научились даже узлы завязывать! Их гнезда накрепко привязаны к веткам, и оторвать их удается не сразу. Однажды я наблюдал за ткачиком, закладывавшим, так сказать, фундамент своего гнезда, – это было нечто поразительное. Он решил подвесить гнездо на кончике тонкой веточки в середине кроны и подлетел к ветке с длинным пальмовым волокном в клюве. Когда он опустился на ветку, она заходила под ним ходуном – он едва удерживался, хлопая крыльями. Наконец, кое-как уравновесившись, он принялся вертеть в клюве пальмовое волокно, пока не перехватил его точно посередине. Затем попытался обернуть волокно вокруг ветки, чтобы оба конца свисали с одной стороны, а петля – с другой. Ветка качалась, и ткачик два раза ронял волокно – приходилось лететь вниз, подбирать, но все же он ухитрился перекинуть волокно через ветку, как ему хотелось. Тогда он прижал волокно лапкой, чтобы не сползало, а сам нагнулся вниз головой, рискуя свалиться, и, пропустив свободные концы волокна в петлю, туго затянул их клювом. Затем он еще несколько раз слетал за новыми волокнами и повязал их на ветку. Целый день он сновал туда-сюда, пока на ветке не оказалось двадцать или тридцать крепко привязанных волокон, свисавших вниз странной бородой.

К сожалению, дальнейшие стадии постройки гнезда я пропустил и увидел его уже пустым – должно быть, самка вывела птенцов и улетела. Гнездо напоминало бутылку с узким круглым входным отверстием, прикрытым навесиком, сплетенным из пальмовых волокон. Я попробовал было оторвать гнездо от ветки, но не тут-то было – пришлось ломать всю ветку. Потом я попробовал «взломать» гнездо и заглянуть внутрь. Но пальмовые волокна были так крепко переплетены и запутаны, что понадобилась уйма времени и сил, чтобы их разорвать. Подумать только: птица соорудила эту потрясающую конструкцию без всяких инструментов, при помощи клюва и пары лапок!

Четыре года назад, приехав в Аргентину, я заметил, что в пампе почти все пни или столбы заборов были увенчаны диковинными глинобитными сооружениями, по размерам и форме напоминающими футбольный мяч. Поначалу я принял их за гнезда термитов: очень уж они напоминали подобные сооружения, встречающиеся повсюду в Западной Африке. Но только когда я увидел восседающую на верхушке одного гнезда маленькую осанистую птичку размером с нашу малиновку, с буровато-коричневой спинкой и серой манишкой, я понял, что это – гнезда печников.

Как только мне попалось брошенное гнездо, я осторожно разрезал его пополам и рассмотрел, поражаясь искусству строителя. Мокрая глина была замешена вместе со стебельками сена, корешками и шерстинками, что придавало конструкции дополнительную прочность. Стенки гнезда были примерно в полтора дюйма толщиной. Снаружи оно не отделано – не оштукатурено, так сказать, – но изнутри выглажено и отполировано до зеркального блеска. Входом в гнездо служило небольшое отверстие в виде арки, напоминающей церковные врата, а вело оно в узкий коридор, огибавший наружный край гнезда и кончавшийся круглой гнездовой камерой, выстланной мягкими корешками и пухом. Все вместе сильно смахивало на спиральную раковину.

Как я ни старался найти хоть одно гнездо в процессе стройки, обследуя громадные пространства, мне не везло – у всех птиц уже вывелись птенцы. Но все же одно незаконченное гнездо я отыскал. В Аргентине печники встречаются повсеместно и очень напоминают нашу английскую малиновку – так же склоняют набок головку, разглядывая вас блестящими темными глазками. Пара птичек, занятая постройкой гнезда, не обращала на меня ни малейшего внимания при условии, что я не подходил ближе чем на двенадцать футов. Но иногда то одна, то другая пичужка подлетала поближе, внимательно рассматривала меня, склонив головку набок, потом встряхивала крылышками, как будто пожимала плечами, и возвращалась строить гнездо. Как я уже сказал, оно было достроено только до половины и прочно закреплено на столбе изгороди, как на фундаменте; стены и внутренняя стенка коридора уже были выведены на высоту в четыре-пять дюймов. Оставалось только покрыть все строение куполообразной крышей.

Ближайшее место, где можно было набрать влажной глины, находилось примерно в полумиле от гнезда, на берегу неглубокого залива. Птички прыгали у самой воды, суетились, хотя не теряли чувства собственного достоинства, и то и дело пробовали клювом глину. Глина требовалась строго определенной консистенции. Отыскав подходящее местечко, птицы начинали весело прыгать вокруг, собирая мелкие корешки и кусочки травы; казалось, что из битком набитых клювиков вдруг выросли длинные моржовые усы. С грузом этой растительной арматуры птички отправлялись на облюбованное местечко и ухитрялись, не выпуская ее из клюва, с ловкостью цирковых жонглеров набрать еще и порядочное количество глины. Забавными движениями клювов они прессовали полученную массу, и их «моржовые усы» принимали чрезвычайно неряшливый, запущенный вид. Тогда птички с приглушенным, но торжествующим писком летели обратно к гнезду. Лепешку из глины помещали в намеченное место на стенке и до тех пор утаптывали, укладывали и приколачивали ее клювом, пока она не сливалась с готовой стенкой в одно целое. Затем птицы забирались в гнездо и наводили лоск на новый участок, выглаживая его клювами, грудками и даже наружной стороной крыльев, чтобы добиться требуемого зеркального блеска.

Когда осталось доделать только самую верхушку крыши, я принес на берег озера несколько ярко-алых шерстяных нитей и разбросал возле того места, где печники добывали глину. Немного времени спустя я подошел к заливу и с величайшей радостью увидел, что печники уже собрали мои нитки. Потрясающее зрелище: маленькие буроватые птички с ярко-алыми усами! Они вмонтировали шерсть в верхушку гнезда, и я уверен, такое гнездо, увенчанное чем-то вроде приспущенного красного вымпела, было единственным во всей пампе.

Птицу-печника можно назвать мастером-строителем: ведь его гнездо можно разбить только молотком, да еще не с одного удара. Некоторые голуби бросаются в другую крайность: они не имеют ни малейшего понятия о том, что такое приличное гнездо. Четыре-пять прутиков, как попало приткнутых на ветке, кажутся среднему голубю сверхсложным архитектурным сооружением. На эти ненадежные помостики и откладываются яйца – обычно не более двух. Стоит ветру повеять в кроне, как дурацкое гнездышко начинает трястись и качаться – того и гляди, яйца вывалятся на землю. Как голубиной паре удается вырастить хотя бы одного птенчика, до сих пор не пойму.

Я прекрасно знал, что голуби – никудышные, бестолковые строители, но о том, что их гнезда могут оказаться опасными для натуралиста, не догадывался. В Аргентине мне пришлось это испытать на собственном опыте. Я набрел на небольшой лесок на берегу реки в окрестностях Буэнос-Айреса. Все деревья, высотой не больше тридцати футов, были так густо усеяны голубиными гнездами, что образовалась настоящая колония. На каждом дереве было по тридцать, а то и по сорок гнезд. Проходя под деревьями, я видел сквозь небрежно набросанные ветки то толстое брюшко птенца, то поблескивающую скорлупу яиц. Гнезда казались такими непрочными, что мне хотелось идти на цыпочках – как бы ненароком не нарушить своими шагами и без того ненадежное равновесие.

В глубине леска я увидел дерево, отягощенное массой гнезд, но по неизвестной причине покинутое голубями. На самой верхушке дерева заметил кучу веток и листвы: бесспорно, это было чье-то гнездо, и явно не голубиное. Я подумал – а не хозяин ли сего безобразного нагромождения ветвей распугал голубей? Решил влезть на дерево и взглянуть, дома ли хозяин. К несчастью, я осознал свою ошибку, когда взмостился уже достаточно высоко: за малым исключением, во всех гнездах на дереве остались брошенные яйца, и каждое мое движение обрушивало мне на голову целый водопад из голубиных яиц – они разбивались, оставляя на куртке и брюках подтеки желтка и кусочки битой скорлупы.

Я бы к этому в общем притерпелся, если бы не то, что яйца успели основательно протухнуть, и когда я, обливаясь потом, добрался до верхушки, то благоухал, как дубильная мастерская и сточная канава, вместе взятые. Мало того – перенесенные страдания оказались напрасными: обитателя в гнезде не было. Мое восхождение ничего мне не принесло, кроме обильного орошения тухлыми яйцами, отчего я так благоухал, что мне мог позавидовать даже скунс. Я проделал весь трудный путь в обратном направлении, мечтая добраться до земли и закурить наконец сигарету: может быть, она заглушит несусветную вонь. Земля под деревом оказалась густо усеянной битыми яйцами, между которыми кое-где были с несомненным художественным вкусом разбросаны полуразложившиеся трупики голубиных птенцов. Я выскочил на открытое место со всей доступной мне резвостью; облегченно вздохнув, уселся поудобнее и полез в карман за сигаретами. С раскисшей пачки капало содержимое яйца. Пока я карабкался наверх, какое-то шальное яйцо неведомо как закатилось ко мне в карман и разбилось. Пропали мои сигареты! Пришлось идти целых две мили без единой сигареты, вдыхая густую вонь тухлых яиц, а выглядел я так, словно принимал участие в конкурсе на приготовление омлетов и провалился. С тех пор, признаться, я недолюбливаю голубей.

Млекопитающие в целом не могут сравниться с птицами по части строительства, хотя и среди них встречаются истинные мастера.

К примеру, барсук строит очень сложное жилище, и порой его нору достраивают следующие поколения. Со временем она становится похожа на сложнейшую систему подземных галерей, переходов, тупичков, спален, детских и столовых.

Другой мастер строительного дела – бобр, возводящий свою хатку наполовину в воде, наполовину под водой. Его толстостенное сооружение из скрепленных глиной сучьев имеет «подземный» ход. Он может входить и выходить из гнезда даже зимой, когда озеро покрыто льдом. Бобры умеют рыть каналы и сплавляют по ним к озеру деревья, которые валят далеко от берега – для пропитания или на починку плотин. Плотины – настоящие архитектурные шедевры. Эти массивные сооружения из глины и скрепленных в сплошную массу древесных стволов простираются порой на многие сотни метров. Малейшую пробоину в плотине бобры поспешно заделывают, опасаясь, что вода уйдет, оставив открытыми входы в их хатки, куда могут проникнуть хищники. Все эти хатки, каналы, плотины заставляют думать, что бобры – необычайно смышленые и рассудительные существа. Должен вас разочаровать: к сожалению, это вовсе не так. Судя по всему, потребность строить у них настолько сильна, что ни один уважающий себя бобр не может с ней бороться, даже когда в строительстве нет никакой надобности: в вольере с большим бетонированным бассейном они методично и старательно воздвигают плотину поперек «озера», чтобы удержать в нем воду. Но самые непревзойденные строители, несомненно, насекомые; достаточно взглянуть на соты обыкновенной пчелы с их изумительной красотой и геометрической правильностью. Насекомые создают самые удивительные жилища из великого множества строительных материалов – дерева, бумаги, воска, глины, шелка, песка, богатство архитектурных стилей также поразительно.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru