# Пикник и прочие безобразия

Джеральд Даррелл

В очередной том серии вошли три повести известного английского биолога и писателя Джеральда Даррелла.

Все эти произведения отличаются искрометным юмором, тонким лиризмом и замечательными описаниями животных. Повесть «Пикник и прочие безобразия» издается на русском языке впервые.

> Моей сестре Марго, которая с великим добродушием относится к тому, как я подшучиваю над ней в печати.

> С любовью

## ПИКНИК

Март и апрель в том году выдались необычайно теплыми и сухими для Англии. Фермеры, застигнутые врасплох обстоятельствами, не позволяющими заявить о своей несостоятельности по причине поздних заморозков, сплотили ряды и заговорили об ужасах засухи. Люди, которые осенью заверяли нас, что небывалое количество грибов и ягод предвещает суровую зиму и еще более суровое лето, теперь твердили, что обилие ягод и грибов – предвестие погожей весны в следующем году. В довершение всего наши платные Мюнхгаузены – авторы прогнозов погоды – обещали период небывалой жары с апреля по август. От этого прогноза доверчивые англичане пришли в такое возбуждение, что многие из них вдались в крайность, умащая кожу растительными маслами и возлежа в шезлонгах. Во всем Борнмуте на южном побережье, где мы теперь жили, ни за какие деньги нельзя было достать купальник и зонтик от солнца.

Моя семья, все сплошь солнцепоклонники, просто расцвела. Ее члены чаще ссорились, больше пели, больше спорили, ели и пили больше обычного, потому что в саду перед домом весенние цветы источали самые сладостные ароматы и бледноватое солнце грело вовсю. Но особенно сильно обсуждаемые прогнозы подействовали на мою матушку; думаю, главным образом потому, что она слушала сводки погоды по радио.

Одно дело – читать свой гороскоп в журнале для женщин, совсем другое, когда тебе гадает настоящая цыганка, сидя на подножке своей кибитки. Этот пример как нельзя лучше объясняет пристрастия моей мамы. Всю войну британское правительство, включая Черчилля (когда он не был занят другими делами), обитало в нашем радиоприемнике исключительно для того, чтобы сообщать нашей родительнице о ходе военных действий и угрозе немецкого вторжения. Они ни разу не солгали и, что еще важнее, выиграли войну. Конечно, к этому времени война давно уже кончилась, однако репутация обитателей радиоприемника оставалась незапятнанной. И слушая, как фермеры толкуют о массовом падеже скота и высыхании водоемов, как анонимные доктора учат предохраняться от теплового удара, как косметологи описывают способы загорать без вреда для кожи, мама, естественно, заключила, что на Англию надвигается такая жара, что по сравнению с нашей отчизной Вест-Индия покажется чем-то вроде Аляски.

– Я придумала чудесный способ отметить возвращение Ларри, – объявила она однажды утром за завтраком.

Ларри, который уже лет десять не показывался в Англии, собирался нанести мимолетный визит по случаю презентации одной из его книг. И хотя в очередном письме он сообщал, что его мутит при мысли о возвращении на «остров Пудингов», мама не сомневалась, что после стольких лет добровольного изгнания он ждет не дождется свидания с «доброй старой Англией».

– Это кто же жаждет отметить его приезд? – осведомился Лесли, налегая на джем.

– Лесли, дорогой, я знаю, что ты вовсе не против, – возразила мама. – До чего приятно будет собраться всем вместе после стольких лет.

– От Ларри всегда одни неприятности, – вступила моя сестра Марго. – Он только и знает, что критиковать.

– Ну, не такой уж он придирчивый, – покривила душой мама. – Просто у него свой взгляд на некоторые вещи.

– Ты хочешь сказать, ему нужно, чтобы все соглашались с ним, – заметил Лесли.

– Вот именно, – подхватила Марго. – Он все знает лучше всех.

– У него есть право на собственное мнение, – сказала мама. – Мы за это воевали.

– В самом деле? – спросил Лесли. – Значит, мы все обязаны разделять мнение Ларри?

– Ты отлично знаешь, что я подразумеваю, Лесли, – строго произнесла мама. – Не пытайся сбить меня с толку.

– И что же ты задумала? – поинтересовалась Марго.

– Ну, – начала мама, – поскольку ожидается невыносимая жара…

– Кто это сказал? – перебил ее Лесли.

– Радио, – твердо произнесла мама, как если бы речь шла о Дельфийском оракуле. – По радио сообщили, что нас ожидает полоса небывало высокого давления.

– Так я и поверил, – мрачно сказал Лесли.

– Но ведь это сказали по радио, дорогой, – настаивала мама. – Это не просто слух, прогноз исходит от Министерства военно-воздушных сил.

– А я и Министерству ВВС тоже не верю, – сказал Лесли.

– Я тоже, – согласилась с ним Марго. – Особенно после того, как сделали пилотом Джорджа Мэтчмена.

– Нет, в самом деле? – поразился Лесли. – Да ведь он слеп, как летучая мышь, и пьет, как лошадь.

– Точно, у него бывают приступы слепоты, – сурово подтвердила Марго.

– Право, не вижу, какое отношение Джордж Мэтчмен имеет к прогнозам Министерства ВВС, – возразила мама, которая никак не могла привыкнуть к поразительной способности ее чад менять тему разговора.

– А может быть, это Джордж прогнозы читает, – предположил Лесли. – Что до меня, то я не доверил бы ему сообщать даже точное время.

– Это не Джордж, – твердо произнесла мама. – Я знаю его голос.

– И все-таки – что ты задумала? – снова осведомилась Марго.

– Так вот, – продолжала мама. – Поскольку нам предсказывают хорошую погоду, я подумала, что нам следует вывезти Ларри за город, показать ему сельскую Англию во всем ее великолепии. Уверена, он успел соскучиться по ней. Когда мы с вашим отцом приезжали домой из Индии, непременно совершали такие вылазки. Вот я и предлагаю попросить Джека, чтобы он вывез нас на пикник на своем «роллс-ройсе».

Несколько секунд мы молча переваривали эту идею.

– Ларри не согласится, – заговорил наконец Лесли. – Ты же знаешь его. Он станет беситься по малейшему поводу, сама знаешь.

– А я уверена, что он будет просто счастлив, – возразила мама не слишком убежденно.

Мысленно она представила себе моего старшего брата в состоянии бешенства.

– Я знаю, что надо сделать, – вступила Марго. – Пусть это будет сюрприз. Загрузим еду и все прочее в заднее отделение кузова, а ему скажем, что просто покатаемся тут поблизости.

– И какое место ты выбрала? – спросил Лесли.

– Лэлворт-Кону, – ответила мама.

– Ничего себе поблизости, – вздохнул Лесли.

– Но он ничего не заподозрит, если не увидит припасы, – торжествующе сказала Марго.

– На третьем часу пути даже Ларри почует неладное, – заметил Лесли.

– А по-моему, – отозвалась мама, – просто скажем ему, что приготовили своего рода подарок по случаю его возвращения домой. Как-никак, десять лет его не видели.

– Десять мирных, спокойных лет, – поправил Лесли.

– Не такие уж мирные, – возразила мама. – Не забывай про войну.

– Я подразумевал – десять лет без Ларри, – объяснил Лесли.

– Лесли, дорогой, не говори таких вещей даже в шутку, – укоризненно произнесла мама.

– А я вовсе не шучу, – ответил Лесли.

– Не станет же он поднимать шум из-за пикника по случаю возвращения домой, – заметила Марго.

– Ларри способен поднять шум из-за чего угодно, – убежденно произнес Лесли.

– Не надо преувеличивать, – сказала мама. – Вот придет Джек, и спросим его насчет «роллса». Чем он сейчас занят?

– Полагаю, разбирает машину, – отозвался Лесли.

– Это что-то ужасное! – пожаловалась Марго. – Три месяца, как мы обзавелись этой машиной, и почти все время она пребывает в разобранном виде. Это просто невыносимо. Всякий раз, когда мне хочется прокатиться, части мотора разбросаны по всему гаражу.

– Не надо было выходить замуж за механика, – сказал Лесли. – Знаешь ведь, что у них страсть все разбирать. Настоящие разрушители машин.

– Ничего, – заключила мама. – Попросим его как следует потрудиться, чтобы «роллс» был в собранном виде к приезду Ларри. Уверена, что он не станет возражать.

Упомянутый «роллс» представлял собой великолепную модель 1922 года, которую Джек высмотрел тайком в каком-то деревенском гараже. Давно не мытая и не чищенная, она тем не менее не утратила своих благородных черт. Он приобрел ее за весьма приличную сумму – двести фунтов стерлингов – и торжествуя приехал на ней домой, где машина в его руках расцвела и получила имя «Эсмеральда». Теперь кузов ее сверкал, деревянные части были отполированы до блеска, мотор не оскверняли даже самые малые пятнышки масла. «Эсмеральда» была снабжена подножками, парусиновой крышей, которую можно было убирать в хорошую погоду; подняв толстое стекло, вы могли спокойно критиковать рабочий класс, не опасаясь, что вас услышит водитель, но одной из главных достопримечательностей была выполняющая роль телефона труба, через которую вы отдавали распоряжения упомянутому водителю. Роскошное творение; казалось, мы стали обладателями динозавра. На переднем и на заднем сиденьях свободно могли расположиться по четыре пассажира. Добавьте встроенный шкафчик орехового дерева для напитков и багажное отделение, где можно было разместить четыре дорожных сундука или двенадцать плоских чемоданчиков. На такой экипаж не жаль было потратиться, и Джек ухитрился где-то раздобыть пожарную сирену, которая издавала надменное ушераздирающее «та-та, та-та». Сирена включалась только в экстренных случаях; обычно Джек обходился медным рожком с огромной черной грушей, чей голос напрашивался на сравнение с ревом смиренного калифорнийского морского льва. Этого было довольно, чтобы подстегивать пожилых леди, переходящих улицу на перекрестках; тогда как при звуках пожарной сирены двухэтажные автобусы поспешно сворачивали на обочину, пропуская нас.

В эту самую минуту в столовой появился Джек – без пиджака, обильно смазанный машинным маслом. Мужчина среднего роста, он обладал шапкой черных кудрей, яркими голубыми глазами и носом, которому позавидовал бы любой римский император. Это был всем носам нос, большой и мясистый, способный обрадовать сердце Сирано де Бержерака и обладающий даром изменять окраску под действием холодной погоды, в час открытия пивных и в связи с любыми прочими выдающимися событиями; словом, он дал бы сто очков вперед даже хамелеону. С таким носом можно было вести себя вызывающе; за него можно было укрыться в тяжелую минуту. В зависимости от настроения хозяина нос этот мог выглядеть гордо или потешно; однажды увидев, его невозможно было забыть, как врезается в память клюв утконоса.

– Ах! – восторженно произнес Джек, поводя зарумянившимися ноздрями. – Кажется, я слышу запах копченой рыбы?

– Зайди на кухню, она там греется, – отозвалась мама.

– Где ты был? – без нужды осведомилась Марго: разводы машинного масла красноречиво свидетельствовали, где пребывал Джек.

– Чистил мотор «Эсмеральды», – так же без нужды объяснил он.

После чего вышел на кухню и вернулся с тарелкой, на которой лежала рыба. Сев за стол, он принялся разделывать свою добычу.

– И что только ты не придумываешь с этим автомобилем, – сказала Марго.

– Без конца разбираешь его по частям.

– Я знал человека, который был мастер разделывать рыбу, – сообщил мне Джек, не обращая внимания на сетования моей сестры. – Положит на спинку и каким-то образом ухитряется вынуть все кости до одной. Здорово у него получалось. Все до одной косточки отделялись, словно струны на арфе… Как сейчас вижу.

– А что с ней случилось? – спросила Марго.

– С кем что случилось? – рассеянно отозвался ее супруг, уставившись на рыбу на своей тарелке так, будто рассчитывал гипнозом извлечь из нее кости.

– С «роллсом», – сказала Марго.

– С «Эсмеральдой»? – всколыхнулся Джек. – Что с ней?

– Я спрашиваю тебя об этом. Ты просто невыносим.

– С ней все в порядке, – ответил Джек. – Великолепная машина.

– Была бы великолепная, если бы мы могли ею иногда пользоваться, – саркастически заметила Марго. – Не так уж она хороша, вся выпотрошенная там, в гараже.

– Про машину нельзя говорить «выпотрошенная», – возразил Джек. – Это не рыба.

– Нет, ты невыносим! – воскликнула Марго.

– Ну, ну, дорогие мои, – вмешалась мама. – Если Джек говорит, что машина в порядке, значит, все в порядке.

– В порядке для чего? – поинтересовался Джек.

– Мы задумали вывезти Ларри на пикник, когда он приедет, – объяснила мама. – И нам казалось, что хорошо бы сделать это на «роллсе».

Джек поразмыслил, расправляясь с рыбой.

– А что, неплохая мысль, – произнес он наконец ко всеобщему удивлению.

– Я как раз отрегулировал мотор. Самое время проверить его в деле. И куда вы хотите поехать?

– Лэлворт-Коу, – сказала мама. – Красивейшие места, Парбекские пласты.

– Там еще есть отличные холмы, – радостно подхватил Джек. – Будет где проверить сцепление.

Ободренная сознанием того, что «Эсмеральда» в полном порядке, мама энергично занялась приготовлениями к пикнику. Как обычно, припасенных ею продуктов хватило бы, чтобы прокормить армию Наполеона на пути ее отступления из Москвы. Тут были корнуоллские пироги и слойки, запеканки с мясом и без него, три жареных цыпленка, две большие булки домашней выпечки, сладкий пирог, бренди, меренги; не говоря уже о трех сортах джемов и кислой приправы, печенье, фруктовом торте и безе. Разложив все это на кухонном столе, она позвала нас.

– Как вы думаете, этого будет достаточно? – озабоченно справилась мама.

– Я думал, мы просто поедем на несколько часов в Лэлворт, – заметил Лесли. – Мне как-то не приходило в голову, что мы эмигрируем.

– Мама, зачем нам столько! – воскликнула Марго. – Мы не можем все это съесть!

– Ерунда! Вспомните – на Корфу я припасала вдвое больше еды, – возразила мама.

– Но на Корфу нас собиралось от двенадцати до четырнадцати человек, – напомнил Лесли. – Теперь же будет всего шестеро.

– Красному Кресту этого хватило бы, чтобы два года кормить голодающих где-нибудь за морями, – сказал Джек.

– Ничего подобного, – оборонялась мама. – Вы же знаете, как Ларри любит поесть, и ведь мы остановимся в приморье, а от морского воздуха всегда разыгрывается аппетит.

– Ладно, будем надеяться, что все эти припасы поместятся в багажном отделении «Эсмеральды», – заключил Джек.

На другой день мама решительно настояла на том, чтобы все как следует принарядились для встречи Ларри на вокзале. Продолжительные старания Марго подобрать нужный оттенок губной помады опрокинули мамин план – только мы приготовились занять места в «роллсе», как перед домом остановилось такси, в котором восседал Ларри, прибывший в Борнмут раньше намеченного. Опустив стекло, он уставился на нас.

– Ларри, дорогой! – воскликнула мама. – Какой приятный сюрприз!

В ответ из уст Ларри прозвучали первые за десять лет слова, обращенные к родичам.

– Как у вас тут с простудой? – сердито осведомился он скрипучим голосом. – Если кто-нибудь болен, я поеду в гостиницу.

– Простуда? – отозвалась мама. – Никто не болен, а что?

– Все обитатели этого забытого Богом острова поголовно заражены этой дрянью, – сообщил Ларри, выходя из такси. – Я провел неделю в Лондоне, спасаясь бегством от прицельного огня микробов. Люди чихали и шмыгали носом, точно стая простуженных бульдогов. А что творилось в поезде – пассажиры кашляли, отхаркивались и плевались, не вагон, а какой-то чертов странствующий туберкулезный санаторий. Я всю дорогу отсиживался в туалете, зажав нос и брызгая аэрозолем через замочную скважину. Ума не приложу, как только вы можете жить на этом чумном острове. Клянусь, в Лондоне такая эпидемия гриппа – хуже Великой чумы 1665 года.

Рассчитавшись с водителем, он взял чемодан и первым вошел в дом.

На нем был весьма неприглядный костюм из шерстяной ткани отвратительного зеленого цвета с красноватой клеткой, на голове – грубошерстная охотничья шляпа. Этакий маленький тучный Шерлок Холмс.

– Слава Богу, у нас все здоровы, – сказала мама, следуя за Ларри. – Тут такая чудесная погода. Будешь пить чай, дорогой?

– Я предпочел бы добрый стаканчик виски с содовой, – отозвался он, извлекая из широкого кармана пальто наполовину опустошенную бутылку. – Лучшее средство от гриппа.

– Но ведь ты говорил, что у тебя нет гриппа, – заметила мама.

– Совершенно верно, – ответил Ларри, наливая себе стаканчик. – Это на всякий случай. Так сказать, профилактическое средство.

Он явно занимался профилактикой по дороге в Борнмут и с каждым часом заметно веселел, так что мама в конце концов отважилась завести речь о пикнике.

– Понимаешь, – начала она, – служба погоды последовательно предсказывает небывало жаркую погоду, вот мы и подумали завтра отправиться на «роллсе» на пикник.

– Тебе не кажется, что это не совсем красиво – бросать меня и уезжать куда-то после десяти лет разлуки? – спросил Ларри.

– Что за глупости, дорогой, – ответила мама, – ты поедешь вместе с нами.

– Пикник в Англии? Ни за что на свете, – судорожно выдохнул Ларри. – Только без меня. Помню пикники моей юности. Приправа из песка и муравьев в еде, попытки разжечь костер из мокрых веток, вой бури, легкий снегопад в ту самую минуту, когда ты принимаешься за первый бутерброд с огурцами…

– Ничего подобного, дорогой. Служба погоды предсказывает затяжной период высокого давления, – сказала мама. – Обещает завтра жаркую погоду.

– Возможно, у них там в Лондоне и впрямь жарко, но ты уверена, что у нас тут будет такая же погода? – спросил Ларри.

– Уверена, – энергично заявила мама.

– Ладно, я подумаю, – пообещал Ларри, отправляясь спать и беря с собой остатки виски, чтобы было чем ночью отбиваться от микробов.

Утро выдалось ясное и безветренное, солнце уже в семь часов заметно пригревало. Все сулило успех нашему предприятию. Заботясь о том, чтобы у Ларри было хорошее настроение, мама подала ему завтрак в постель. Даже Марго в интересах мира и покоя избавила нас от обычных пыток, когда она по полчаса пела в ванной последние хиты, не зная толком ни слов, ни музыки.

В десять часов все припасы были погружены, и мы приготовились выезжать. Джек еще раз проверил мотор, внося какие-то мелкие, но важные коррективы, мама в последний раз пересчитала свертки с едой, Марго трижды возвращалась в дом за какими-то забытыми предметами. Наконец все мы были готовы и собрались на дорожке в саду.

– Вам не кажется, что по случаю такой хорошей погоды стоит убрать парусиновую крышу? – предложил Джек.

– Конечно, конечно, дорогой, – отозвалась мама. – Грех не воспользоваться такой прекрасной погодой.

Лесли и Джек совместными усилиями убрали крышу, все заняли свои места, и вот уже мы катим под звуки птичьего щебетания по зеленой, цветущей английской сельской местности. Каждая роща на волнистых Парбекских холмах выделялась четким рельефом на фоне голубого неба, где в высоте застыли неподвижно призрачные нити облаков. Воздух был напоен благоуханием, солнышко приятно грело, и наш автомобиль, жужжа, будто сонный шмель, плавно скользил среди ветвей живой изгороди, переваливал через зеленые холмы, коршуном нырял в долинки с кучками крытых соломой домов, которые явно нуждались в стрижке.

– Да-а, – задумчиво произнес Ларри. – Я совсем забыл, насколько английский ландшафт местами напоминает кукольные селения викторианской эпохи.

– Правда, красиво, дорогой? – сказала мама. – Я знала, что тебе понравится.

Только мы промчались через деревушку с белеными домами, чьи соломенные крыши напоминали огромные вздыбленные корочки пирога, как сидящий за баранкой Джек вдруг весь подобрался.

– Вот! – внезапно выпалил он. – Слышали! Легкий металлический стук, потом скрежет.

Мы притихли.

– Мне казалось, – обратился Ларри к маме, – в нашей семье и без того довольно душевных расстройств, зачем было еще добавлять помешательства, сочетаясь священными узами брака.

– Вот опять! Скрежет! Скрежет! Неужели вы не слышите? – вскричал Джек с фанатическим блеском в глазах.

– О, Господи! – с горечью произнесла Марго. – Почему мы не можем никуда выехать без того, чтобы на тебя не напало желание разобрать машину на части?

– Но это может быть что-то серьезное, – сказал Джек. – Этот металлический стук… Возможно, сломалось магнето.

– По-моему, просто у тебя из-под колеса выскочил камешек, – возразил Лесли.

– Да нет же, – настаивал Джек. – От камня совсем другой звук. Без этого тиканья.

– Лично я не слышал никакого тиканья, – заметил Лесли.

– Так всегда, никто кроме него не слышит тиканья, – жалобно произнесла возмущенная Марго. – Меня уже тошнит!

– Ну, ну, дорогие, не ссорьтесь, – вступила мама. – Как-никак, Джек единственный в нашей семье разбирается в механике.

– Если он и впрямь механик, то меня удивляет современная техническая терминология, которую он усвоил, – заметил Ларри. – Не помню, чтобы прежде техники прилюдно толковали о каком-то тиканье.

– Если, по-твоему, Джек, это что-то серьезное, – сказала мама, – может быть, нам лучше остановиться, чтобы ты мог проверить, в чем дело?

Джек не мешкая свернул на обрамленную цветущими ивами площадку для временных стоянок, выскочил из машины, поднял капот и нырнул в чрево «Эсмеральды», как умирающий от жажды человек в пустыне бросился бы во встреченный им водоем. Сперва мы услышали тяжелые вздохи, потом кряхтенье, которое сменилось звенящим жужжанием, словно сердитая оса запуталась в струнах цитры. То напевал наш зять.

– Что ж, – заговорил Ларри, – поскольку нашего форейтора, похоже, ударило молнией, как насчет глотка живительной влаги?

– Не рановато ли, дорогой? – спросила мама.

– Возможно, рановато для англичан, – отозвался Ларри, – но не забудь, что я не один год прожил среди безнравственных чужеземцев, которые не связывают удовольствия с каким-то определенным часом и не считают, что человек подвергает угрозе свою бессмертную душу всякий раз, когда выпивает стаканчик, будь то днем или ночью.

– Хорошо, дорогой, – уступила мама. – Быть может, и впрямь неплохо будет выпить по стаканчику.

Лесли вторгся в багажное отделение и налил всем спиртного.

– Раз уж нам пришлось остановиться, следует признать, что здесь совсем недурно, – снисходительно заметил Ларри, созерцая волнистые зеленые холмы, расписанные клеточками живых изгородей и кудрявой листвой над черными стволами перелесков.

– А солнце прямо-таки припекает, – добавила мама. – Необычная теплынь для этого времени года.

– Боюсь, зимой нас ждет расплата, – мрачно произнес Лесли. – Так всегда бывает.

В эту секунду из-под капота донесся оглушительный чих. Ларри окаменел, не донеся до рта стакан.

– Что это было? – спросил он.

– Джек, – ответил Лесли.

– Этот звук! – воскликнул Ларри. – Его издал Джек?

– Ага, – подтвердил Лесли. – Джек чихнул.

– Господи! – вскричал Ларри. – Он везет с собой этих чертовых микробов. Мама, я целую неделю оборонялся от инфекции всеми способами, известными Британской медицинской ассоциации, и все это только для того, чтобы меня затащили в дебри, где кругом на полтораста километров нет ни одного медика, и мой собственный зять бомбардировал меня вирусами гриппа. Это уж слишком!

– Ну, ну, дорогой, – попыталась успокоить его мама, – будто не знаешь, что люди и без простуды чихают.

– Только не в Англии, – возразил Ларри. – В Англии любой чих – предвестник невзгод, а то и смерти. Иногда мне кажется, что для англичан единственное развлечение – пестовать свои вирусы.

– Ларри, дорогой, ты преувеличиваешь, – сказала мама. – Он чихнул-то всего один раз.

Джек чихнул снова.

– Ну что! – воскликнул Ларри. – Вот тебе и второй раз. Уверяю, с этого начинаются эпидемии. Почему бы нам не оставить его здесь, кто-нибудь подберет его и отвезет в Борнмут, а нашу машину поведет Лесли.

– Не говори глупости, Ларри, мы не можем бросить его на дороге, – сказала мама.

– Почему это? – спросил Ларри. – У эскимосов заведено сажать своих стариков на льдины, чтобы их съели белые медведи.

– Не вижу, почему Джек должен быть съеден белым медведем только потому, что ты боишься какой-то дурацкой легкой простуды, – возмутилась Марго.

– Это была метафора, – пояснил Ларри. – Что до здешних мест, то тут его, вероятно, заклевали бы до смерти кукушки.

– Все равно, я против того, чтобы бросать его, – сказала Марго.

В эту минуту выбрался из-под капота Джек. И без того внушительный нос его увеличился чуть не вдвое и приобрел окраску переспелой хурмы, а из наполовину закрытых глаз текли обильные слезы. Он подошел к нам, продолжая громко чихать.

– Уходи! – закричал Ларри. – Убирайся подальше со своими мерзкими микробами!

– Это де бикробы, – выговорил Джек. – Это сенная дихорадка.

– Мне нет дела до научных названий! – кипятился Ларри. – Уходи! За кого ты меня принимаешь, черт возьми? За Луи Пастера? Разносишь тут свои проклятые микробы!

– Это сенная дихорадка, – повторил Джек, чихая. – Где-то тут расдуд то ли какие-то прокдятые цветы, то ди еще что-то.

Он злобно повел кругом слезящимися глазами и остановил взгляд на ивах.

– Ага! – прорычал он, перемежая слова чихом. – Вот они, черт бы их побрал.

– Ни черта не понимаю, – сказал Ларри. – Эта простуда явно повлияла на его рассудок.

– Он говорит про сенную лихорадку, – объяснила Марго. – Это ивы вызвали приступ.

– Но ведь это еще хуже простуды, – встревожился Ларри. – Я вовсе не хочу заразиться сенной лихорадкой.

– Ты не можешь ею заразиться, дорогой, – сказала мама. – Это вид аллергии.

– А хоть бы анаграмма, – возразил Ларри. – Не желаю, чтобы он дышал на меня.

– Но она не заразна, – настаивала Марго.

– Ты уверена? – спросил Ларри. – Все когда-то происходит впервые. Полагаю, то же самое говорил своей жене первый человек, заболевший проказой, и не успела она оглянуться, как пришлось учредить колонию, чьи обитатели звонили своими колокольчиками и кричали «нечистый».

– Не надо усложнять, дорогой, – сказала мама. – Это самая обыкновенная сенная лихорадка.

– Наб бадо уехать от этих деревьев, – объявил Джек.

После чего сел за руль и с ходу развил такую скорость, что мы едва не врезались в выехавшую из-за поворота телегу с навозом, которую тащили два могучих битюга.

– Не помню, чтобы я подписывал с ним уговор вместе кончать жизнь самоубийством! – прокричал Ларри, цепляясь за дверцу.

– Не так быстро! – воззвала Марго. – Ты едешь слишком быстро.

– Воздух! – прорычал Джек. – Бде надо выехать на воздух, бодальше од эдой быльцы.

После нескольких километров безумной гонки, сопровождаемой жалобными криками мамы и Марго и громогласными укорами Ларри, Джек достаточно проветрил свои ноздри, чтобы ему стало полегче, и мы перешли на более умеренную скорость.

– Я так и знал – не надо было мне возвращаться в Англию, – пожаловался Ларри. – Сперва гриппозный вирус, потом эта сенная лихорадка, потом опасные для жизни скачки. В моем возрасте такое может привести к инфаркту.

Пора было выбирать место для ленча, а мы запутались во множестве дорожек на мысах и пригорках. В попытках обнаружить Лэлворт-Коу мы окончательно заблудились и в конце концов выбрали дорогу, которая привела нас на берег обрамленной крутыми скалами бухты. Озаренные солнцем синие воды навевали безмятежное настроение, и мы решили остановиться здесь. Кроме нас на всем берегу была только одна пожилая пара, прогуливающая свою собаку.

– Как удачно, – заметила мама. – Мы здесь почти одни. Я опасалась, что в такую хорошую погоду все захотят позагорать.

– Пройдем немного вдоль берега, – предложил Лесли. – Вон туда идти недалеко, и вид будет хороший.

Мы согласились, вышли из «роллса» и побрели по гальке, сгибаясь под тяжестью съестного и ковриков для сидения.

– Мне нужно сесть так, чтобы было к чему прислониться, – предупредила мама. – Иначе вся спина станет разламываться.

– Конечно, тебе необходимо сидеть в цивилизованной позе, – согласился Ларри, – чтобы твои внутренности не завязались узлом. От этого могут быть язвы и прочие пакости. Твои кишки сгниют, и пища будет проскакивать в брюшную полость.

– Ларри, дорогой, ты не мог бы воздержаться от таких замечаний перед едой, – взмолилась мама.

– Как насчет того, чтобы прислониться к скале? – предложила Марго.

– Отличная идея, – согласилась мама. – Вон там, например, я вижу укромный уголок.

Только она направилась в ту сторону, как сверху сорвался изрядный обломок скалы и с грохотом упал на гальку, сопровождаемый струями шуршащего песка.

– Спасибо, – сказал Ларри. – Хочешь сидеть там – без меня. Я вовсе не жажду быть погребенным заживо.

– Глядите, там на берегу – большой черный камень, – показал рукой Лесли. – Лучшей спинки не придумаешь.

Он поспешил к камню, сбросил свой груз, накрыл камень ковриком, обложил подушками и приготовил удобное сиденье для мамы, которая тем временем добрела до него по гальке. Ларри сел рядом с ней, мы разложили тут же еще коврики и уселись, разбирая обильные припасы.

– Какой-то здесь странный запах, – посетовал Ларри, уписывая слоеный пирожок.

– Это водоросли, – объяснил Лесли. – От них всегда попахивает.

– Говорят, это полезно для здоровья, – заметила Марго. – Запах водорослей полезен для легких.

– Никогда не подумала бы, что этот запах полезен для легких, – пожаловалась мама. – Он… как бы это сказать… чересчур острый, что ли.

– Похоже, ветер приносит его волнами, – заметил Ларри.

– Да-да, я слышу его. – Марго зажмурилась, делая глубокие вдохи. – Прямо чувствую, как мои легкие оживают.

– Ну, моим легким от него ничуть не лучше! – воскликнул Ларри.

– Погоди, ветер меняется, через минуту подует в другую сторону, – весело произнес Лесли, отрезая себе большой кусок пирога с мясом.

– Хоть бы и впрямь переменился, – сказала мама. – Очень уж запах сильный.

Некоторое время мы ели молча, потом Ларри несколько раз втянул воздух носом.

– Кажется, в самом деле запах становится сильнее.

– Да нет, все зависит от направления ветра, – отозвался Лесли.

Ларри встал, осмотрелся.

– Что-то я не вижу поблизости водорослей, – сообщил он. – Только вон там, у самой воды.

Он подошел к нам, еще раз понюхал.

– Неудивительно, что вы не жалуетесь, – произнес он с горечью. – У вас тут почти не пахнет. Похоже, запах сосредоточен там, где сидим мы с мамой.

Он вернулся к маме, которая ела корнуоллский пирог, запивая его вином, и принялся рыскать вокруг нее. Внезапно он издал такой вопль, исполненный муки и ярости, что мы все подскочили, а мама уронила на колени стакан с вином.

– Силы небесные, вы только поглядите! – взревел Ларри. – Посмотрите, куда нас привел этот чертов тупица Лесли! Ничего удивительного, что мы задыхаемся от вони, мы еще все умрем от брюшного тифа!

– Ларри, дорогой, зачем же так кричать, – пожаловалась мама, вытирая колени носовым платком. – Неужели нельзя говорить спокойно.

– Нельзя! – выпалил Ларри. – Невозможно сохранять спокойствие перед лицом такого… такого обонятельного безобразия!

– Какого безобразия? – спросила мама.

– Знаешь, обо что ты опираешься спиной? Знаешь, что представляет собой опора, выбранная для тебя твоим сыном?

– А что? – Мама тревожно оглянулась через плечо. – Это камень, дорогой.

– Никакой это не камень, – произнес Ларри со зловещим спокойствием в голосе. – И не куча песка, и не валун, и не окаменелый таз динозавра. Ничего похожего на геологию. Знаешь, к чему мы с тобой прислонялись последние полчаса?

– К чему? – испуганно спросила мама.

– К лошади, – ответил Ларри. – К бренным останкам большой гнедой лошади.

– Вздор! – недоверчиво сказал Лесли. – Это камень.

– Где ты видел у камня зубы? – саркастически осведомился Ларри. – Остатки ушей и гривы? Учтите – то ли по злому умыслу, то ли по вашей глупости вашу мать и меня, скорее всего, поразит какая-нибудь смертельная болезнь.

Лесли встал, чтобы проверить слова Ларри, я присоединился к нему. В самом деле, из-под коврика в одном месте торчала голова, некогда без сомнения принадлежавшая лошади. Вся шерсть слезла, а кожа от пребывания в морской воде потемнела и задубела. Рыбы и чайки вычистили глазницы, высохшие губы обнажили мертвый оскал пожелтевших зубов.

– Надо же, черт возьми, – вымолвил Лесли. – Я готов был поклясться, что это камень.

– Ты избавил бы всех нас от многих неприятностей, если бы обзавелся очками, – достаточно жестко отметил Ларри.

– Но откуда я мог знать? – сердито вопросил Лесли. – Кто мог ждать, что на пляже будет валяться проклятая здоровенная дохлая лошадь, скажи на милость?

– К счастью, я не большой знаток лошадиных привычек, – ответил Ларри. – Может быть, у нее произошел разрыв сердца во время купания. Однако это ни в коей мере не оправдывает допущенную тобой совершеннейшую глупость, когда ты обратил эту падаль в шезлонг для нас с мамой.

– Чушь! – воскликнул Лесли. – Эта дрянь выглядела точно как камень. Если это дохлая лошадь, так и должна выглядеть, а не как огромный камень, черт подери. Я тут не виноват.

– Она не только выглядит как дохлая лошадь, но и пахнет соответственно,

– не унимался Ларри. – Не будь рецепторы твоего носа, как и твой интеллект, парализованы от рождения, ты давно убедился бы в этом. Одного лишь восхитительного пряного благоухания было бы довольно, чтобы ты понял – это лошадь.

– Ну, ну, мои дорогие, не ссорьтесь вы из-за этой лошади, – взмолилась мама, отойдя в сторонку и прикрывая нос платком.

– Смотрите сами, – выпалил Лесли, – я докажу вам.

С этими словами он отбросил подушки и коврик, обнажая потемневшие, высохшие останки. Марго взвизгнула. Конечно, теперь, когда мы знали, что перед нами лошадь, было бы трудно принять ее за что-нибудь другое, но поскольку ноги зарылись в гальку и было видно только задубелую темную кожу торса, с первого взгляда немудрено было спутать ее с большим камнем.

– Вот! – торжествующе воскликнул Лесли. – Чем не камень!

– Никакого, даже отдаленного сходства с камнем, – холодно отметил Ларри. – Любому ясно – дохлая лошадь. Если и можно было с чем-то спутать ее, так только с каким-нибудь престарелым членом «Жокей-клуба».

– Вы что же, собираетесь до самого вечера спорить над мертвой лошадью?

– спросила Марго. – Право, меня мутит от вас, мужчин.

– Да-да, Ларри, дорогой, – подхватила мама. – Давайте лучше уйдем отсюда и выберем другое место для ленча.

– Ага, и вышлем вперед Лесли, – предложил Ларри. – Может, на этот раз он откопает корову или пару баранов. Почем знать, какие еще душистые трофеи ожидают нас? Утонувшая свинья весьма украсила бы наше меню.

– Довольно, Ларри, – твердо сказала мама. – Мало нам этого запаха, так еще мы должны слушать такие речи.

– А я тут ни при чем, – ворчал Ларри, когда мы зашагали дальше по пляжу. – Это Лесли виноват. Он нашел этого восхитительного гниющего победителя скачек «Дерби». Он автор путеводителя по Лэлворт-Коу. Почему бы тебе не обратить на него свой гнев?

Мы нашли подходящее место и набросились на свои припасы с аппетитом, на который явно благотворно подействовало сочетание морского воздуха с отсутствием благовоний и споров над дохлой лошадью. Хорошенько закусив и уделив, быть может, несколько чрезмерное внимание вину, мы дружно и надолго погрузились в крепкий сон. По этой причине никто из нас не заметил, как изменилась погода. Проснувшись первым, я сперва подумал, что уже наступил вечер, такой сумрак царил на пляже. Одного взгляда на часы оказалось достаточно, чтобы убедиться, что еще только пять. Второй взгляд, наверх, объяснил мне, почему я ошибся. Когда мы засыпали, небо было ярко-голубым и море блестело на солнце, теперь же небо посерело и море, не желая отставать, приобрело сине-фиолетовый цвет, порывы ветра катили на берег угрюмые волны. Вдоль горизонта теснились озаряемые молниями черные тучи, и до моего слуха доносились не такие уж далекие раскаты грома. Я поспешил объявить тревогу, и мои родичи оторвались от ковриков, полусонные, с мутными глазами. До них не сразу дошло, сколь круто изменилась погода.

– О, Господи, – вымолвила мама. – А ведь служба погоды обещала…

– Это ужасная страна, – пожаловался Ларри. – Только законченный мазохист может чувствовать себя здесь уютно. Что ни возьми, все направлено на умерщвление плоти, от стола до лицензионного законодательства, от женщин до погоды.

– Нам лучше поспешить обратно к машине, – сказал Лесли. – С минуты на минуту может хлынуть дождь.

Живо собрав наши припасы, и сумки, и прочее имущество, мы засеменили по берегу туда, где начинался подъем к машине. Увлеченные спором из-за лошади, мы ушли по пляжу намного дальше, чем предполагали, и теперь нас отделяло изрядное расстояние от «роллса». Дождь застиг нас на полпути. Сперва мы ощутили удары редких крупных капель, когда же дождь пристрелялся, разверзлись хляби небесные, и сверху полило, как из ведра. В несколько секунд мы промокли насквозь. Подгоняемые холодными струями, мы взбежали, стуча зубами, вверх по склону к нашему «роллсу», где тут же убедились, что на этом наши злоключения не кончились. Введенный в заблуждение ярким утренним солнцем, Джек оставил парусиновую крышу опущенной, и теперь внутри машины хлюпала вода.

– Черт возьми! – взревел Ларри, заглушая гул дождя. – У кого-нибудь здесь сохранилась хоть капля рассудка?

– Откуда мог я знать, что будет дождь? – обиженно спросил Джек.

– Оттуда, что на этой чертовой губке, именуемой островом, дня не проходит без дождя, – ответил Ларри.

Джек и Лесли попытались поднять крышу, однако быстро убедились, что она почему-то забастовала.

– Зря тратим время, – выдохнул Лесли. – Она не поддается. Нам остается только сесть в машину и мчаться во весь опор к ближайшему укрытию.

– Великолепно! – сказал Ларри. – Всю жизнь мечтал прокатиться в муссон на открытой машине.

– Ради Бога, перестань ныть, – рявкнул Лесли. – Все мы одинаково промокнем.

Мы заняли свои места, и Джек включил стартер. Спеша добраться до надежного укрытия, он с ходу развил изрядную скорость, однако наши крики заставили его умерить прыть, потому что на большой скорости дождь больно хлестал наши лица. Мы проехали так с километр, когда характерный толчок вдруг дал знать, что случился прокол. Джек, чертыхаясь, остановил машину и вместе с Лесли принялся менять колесо; остальные продолжали молча мокнуть под дождем. Волосы Марго, тщательно уложенные в честь приезда брата, свисали на лицо крысиными хвостиками. Мама выглядела так, словно только что завершила одиночный заплыв через Атлантический океан, но хуже всего, похоже, досталось Ларри. Он опустил наушники своей охотничьей шляпы, однако с козырька прямо на его колени низвергалась миниатюрная Ниагара. Толстая шерсть его пальто поглощала влагу не хуже самой сухой из дюн пустыни Сахары. Это пальто само по себе изрядно весило, теперь же, впитав полсотни литров воды, и вовсе облекало тело Ларри, словно мокрые доспехи.

– Хотелось бы знать, мама, чем я тебе не угодил? – спросил он, когда Джек и Лесли заняли свои места и мы поехали дальше.

– О чем это ты, дорогой? Что за глупости – я вовсе не настроена против тебя.

– Никак не могу поверить, что все это случайно, – сказал Ларри. – Слишком похоже на тщательно продуманный план, как если бы в глубине души тобой владело желание истребить меня. Почему просто не задушить меня подушкой, когда я лежал в коляске? Зачем понадобилось ждать, когда я достигну расцвета сил?

– Что за ерунду ты говоришь, Ларри. Посторонний человек мог бы подумать, что ты в самом деле так думаешь.

– Да, я так думаю! – воскликнул Ларри. – Не волнуйся, мои издатели только обрадуются рекламе: «Знаменитый писатель убит собственной матерью. „Я сделала это, чтобы избавить его от страданий“, – говорит она».

– Ради Бога, Ларри, уймись, если не хочешь, чтобы я рассердилась, – сказала мама.

– Но ведь это ты придумала устроить пикник, – настаивал Ларри.

– Так ведь служба погоды…

– Пощади, – взмолился Ларри. – Если ты еще раз упомянешь эту службу погоды, я закричу. Хоть бы их там всех поразила молния.

Мы поднялись на самый верх прибрежных скал. Смеркалось, и ветер одну за другой нес завесы дождя, так что видимость сократилась до минимума. Яркая вспышка молнии, сопровождаемая оглушительным раскатом грома прямо у нас над головой, заставила маму и Марго испуганно вскрикнуть. Именно в эту минуту у нас случился второй прокол.

– Ну так, – философически произнес Джек, сворачивая на обочину. – Это все.

И наступила тишина.

– Что ты хочешь этим сказать? – осведомился Ларри немного погодя. – Почему не меняешь колесо? Позволь напомнить тебе, что нас тут поливает дождь.

– Не могу, – коротко ответил Джек. – У нас была только одна запаска.

– Только одно запасное колесо? – изумился Ларри. – Боже правый! Что за организация! Что за планирование! Ты понимаешь, что если бы Стенли так действовал, он до сих пор искал бы Ливингстона?

– Ничего не могу поделать, – ответил Джек. – Было одно колесо, мы его использовали. Кто же мог предвидеть, что будут два прокола, один за другим.

– Хочешь жить – будь готов к неожиданностям, – заметил Ларри.

– Ну вот и получай свою неожиданность, – вступила Марго. – Найди выход, если ты такой умный.

– И найду, – удивил нас Ларри. – Когда тебя окружают тупицы, остается только брать инициативу на себя.

С этими словами он вылез из машины на дорогу.

– Куда ты собрался, дорогой? – спросила мама.

– Вон туда, – показал Ларри. – Там ходит в поле какой-то человек. Не спрашивайте меня, почему он бродит в поле под проливным дождем; возможно, это деревенский дурачок. Но от него я, быть может, узнаю, где находится ближайшая ферма или гостиница с телефоном, чтобы мы могли дойти туда и вызвать летучку.

– Ты молодец, – восхищенно произнесла мама.

– Куда там, – ответил Ларри. – Просто, когда ты со всех сторон окружен глупцами, всякое логическое суждение кажется гениальным.

Он зашагал по дороге, и я последовал за ним, боясь упустить что-нибудь интересное.

Мы подошли к полю, в дальнем конце которого, весело насвистывая, бродил между рядами свежих всходов мужчина, защищенный от дождя двумя мешками – один лежал на его плечах, другой накрывал голову. Время от времени он нагибался над каким-нибудь ростком, внимательно рассматривал его и выдергивал. Кажется, и впрямь деревенский дурачок, подумалось мне. Мы направились к нему, ступая между бороздами. Темная земля была липкая, словно патока, и скоро к каждому нашему ботинку пристало по два килограмма грязи.

– Мало того, что мое пальто весит несколько сот килограммов, – произнес, пыхтя, Ларри, – так еще этот груз на ногах. Не миновать мне разрыва сердца.

– Эй, вы! – крикнул я, как только мы оказались в пределах слышимости.

Мужчина выпрямился и посмотрел на наши мокрые грязные фигуры.

– Добрый день! – отозвался он.

– Учитывая метеорологическую историю Англии, следовало ожидать, что в ее языке найдутся другие слова для приветствия, верно? – заметил Ларри. – Что может быть нелепее, чем кричать «добрый день» в такую погоду, когда сам Ной почувствовал бы себя не в своей тарелке.

Когда же мы подошли к незнакомцу, Ларри стал само очарование, насколько это позволяло его отнюдь не приглядное убранство и общее состояние.

– Извините за беспокойство, – начал он, – но наша машина сломалась. Не будете ли вы так любезны сказать, где тут находится ближайший телефон, чтобы мы могли позвонить и вызвать ремонтную летучку?

Мужчина внимательно рассмотрел нас поблескивающими голубыми глазками. Его орлиный нос выглядел весьма внушительно на широком, плоском лице цвета желтовато-коричневого осеннего яблока.

– Телефон? У нас тут нет телефонов, и зачем они нам, сэр, совсем ни к чему.

– Понимаю, – терпеливо произнес Ларри. – И все-таки, где находится ближайший телефон?

– Ближайший? Ближайший… Дайте подумать… Давненько я не звонил по телефону, но попробую вспомнить… Так, там в долине ферма Джеффа Роджерса, у него телефона нет… Нет его и у миссис Чарлтон вон в той стороне… Вот что, сэр, пожалуй, вам лучше всего дойти до перекрестка и повернуть направо. Там вы вскоре увидите пивную «Бык», сэр, у них есть телефон… Во всяком случае, был, когда я наведывался туда в прошлом году.

– Понятно, – сказал Ларри. – А в какой стороне находится этот перекресток?

– Это будет порядочная прогулка, и почти все время в гору.

– Неважно, – отозвался Ларри. – Вы только объясните нам, как…

– Я мог бы одолжить вам Молли, – предложил мужчина. – Так-то вы доберетесь быстрее.

– Мне не хотелось бы беспокоить вашу супругу… – начал Ларри, но мужчина прервал его громким хохотом.

– Мою жену! – выдохнул он. – Мою жену! Господи! Вы меня рассмешили, сэр. Молли – не жена, сэр, видит Бог, Молли – моя лошадь.

– О, – сказал Ларри, – вы чрезвычайно любезны, но я много лет не ездил верхом, и у нас сегодня уже был один неприятный случай с лошадью.

– Нет-нет, это не верховая лошадь, а ездовая, – объяснил мужчина. – Я одолжу вам двуколку.

– Понятно, – сказал Ларри. – Но как же мы потом вернем ее вам?

– Не беспокойтесь, сэр, все будет в порядке. Вам надо будет только аккуратненько привязать вожжи к двуколке, и Молли сама дорогу найдет, все равно что верная жена, не в обиду моей старушке будет сказано. Когда я в субботу наведываюсь в пивную и выпью лишнюю кружку, сэр, меня укладывают в двуколку, и Молли как штык привозит меня домой, сэр.

– Мудрое животное, – отметил Ларри. – А ваша двуколка выдержит шесть человек?

– Конечно, сэр, если будете ехать не слишком быстро. И если двое-трое из вас будут слезать на подъемах.

Зайдя за изгородь, мы увидели Молли; накрытая мешками, она задумчиво жевала насыпанный в торбу корм. На вид крепкая, как эксмурские пони, но раза в два крупнее. Хозяин отвязал Молли и вручил вожжи Ларри, который поспешил передать их мне.

– Ты ведь у нас зоолог, так что давай, действуй, – сказал он.

Мужчина принялся описывать, как нам следует ехать, причем его описание, как это заведено у сельских жителей, изобиловало мало вразумительными деталями, вроде «проедете мимо расщепленной молнией пихты слева от дороги» и «минуете место для купания овец любым удобным способом». На всякий случай мы заставили его повторить все сначала, после чего, не жалея слов благодарности, забрались в двуколку. Молли, которая явно озябла, стоя в загоне, живо отреагировала на мое понукание и понеслась к дороге крупной рысью. Родные приветствовали наше появление восторженными и недоумевающими возгласами.

– Ну и что дальше? – осведомился Лесли. – Возьмете нас на буксир?

– Нет, – сухо ответил Ларри. – Этот экипаж поможет нам найти пристанище и телефон. Если мы привяжем к колесам несколько ножей, Марго может выступить в роли воинственной возницы, и при удаче мы сумеем наехать на какого-нибудь селянина и отрезать ему ноги.

После долгих препирательств мы с Ларри убедили всех променять мокрые сиденья «роллса» на не менее мокрую, но более подвижную двуколку. Проливной дождь успел смениться моросью, которая нисколько не уступала ливню по своему воздействию на наши одеяния. Молли, пригнув уши назад, чтобы лучше слышать мою похвалу ее удали, энергично перебирала ногами, и мы довольно быстро покатили вниз через холмы. Минут через двадцать мы очутились в каком-то совершенно неведомом и необитаемом краю.

– Надеюсь, ты знаешь, куда нам надо ехать, дорогой? – тревожно спросила мама.

– Конечно, – нетерпеливо ответил Ларри. – Инструктаж того человека запечатлен огненными буквами в моем мозгу. Ну-ка, Джерри, поверни направо у того дуба, а потом налево.

Некоторое время мы катили молча, наконец достигли перекрестка без каких-либо указательных столбов. Прежде чем Ларри успел открыть рот для новых инструкций, Молли по собственной воле свернула налево.

– Видите, – торжествующе произнес Ларри, – эта лошадь всецело согласна со мной. Даже бессловесная скотина признает врожденного лидера. Думаю, ее хозяин частенько наведывается в эту пивную, так что ей знакома дорога.

Мы нырнули в мокрый перелесок, где голуби аплодировали нам своими крыльями и сороки подозрительно хихикали. Дорога извивалась между щедро орошавшими нас тяжелыми каплями деревьями.

На Ларри нашел лирический стих.

– Скоро, совсем скоро мы увидим чудесную старую деревенскую пивную, – произнес он нараспев. – Там ждет нас горящий камин, который согреет наши члены, и стаканы горячего виски с лимоном, которое согреет наши внутренности. Владелец пивной, скромный селянин, бросится исполнять наши пожелания, и пока мы будем сушиться у огня…

В эту минуту двуколка сделала еще один поворот, и голос Ларри осекся. В полусотне метров от нас стоял прочно засевший в грязи «ролле».

Возможно, у Молли были свои недостатки, но обратную дорогу к хозяину она твердо знала.

## ПЕРВЫЙ РЕЙС

Как бы хорошо ни был подвешен ваш язык, все равно мозг буксует, когда вы пытаетесь описать озаренную желтой летней луной площадь Святого Марка в Венеции. Здания выглядят так, будто их вылепили из сладчайшей комковатой нуги самых нежных оттенков красного, коричневого и розового цвета. Сидишь и смотришь, очарованный, на мавританские фигурки, которые появляются каждые четверть часа, чтобы ударить в большой колокол собора Сан Марко, рождая долгое гулкое эхо в разных концах огромной площади.

Вот и этот вечер был исполнен чисто венецианского очарования, и только скопище моих воинственных родичей вокруг двух столиков, уставленных напитками и закусками, портило впечатление. К несчастью, путешествие было задумано моей мамой, и как это всегда бывало с ней, мероприятие, представлявшееся ей сплошным источником радости, с первых дней грозило обернуться крахом, медленно, но верно влекущим ее к позорному столбу, уготованному членами любой семьи для своих родителей.

– Что бы тебе тактично предупредить меня заранее, – произнес мой старший брат Ларри, уныло созерцая один из множества бокалов, расставленных перед ним возмутительно довольным официантом. – В крайнем случае, я мог бы согласиться на смертельно опасное путешествие по воздуху. Но кой бес заставил тебя вовлечь нас в трехдневное плавание на греческом судне? Право, это было так же глупо, как если бы ты намеренно взяла билеты на «Титаник».

– Я думала, так будет веселее, и ведь греки отличные моряки, – оправдывалась мама. – К тому же это первый рейс нашего корабля.

– Ты всегда спешишь кричать «волки» раньше времени, – вступила Марго. – По-моему, мама замечательно все придумала.

– А я так согласен с Ларри, – через силу выговорил Лесли, которому, как и всем нам, претила мысль о том, чтобы в чем-то соглашаться с нашим старшим братом. – Будто мы не знаем, что такое все греческие пароходы.

– Почему же все, дорогой, – возразила мама. – Есть и совсем неплохие.

– Ладно, теперь уже все равно ничего не поделаешь, – мрачно заключил Ларри. – Из-за тебя мы обречены плыть на паршивой посудине, которую забраковал бы даже этот пьяница Старый Мореход.

– Чепуха, Ларри, – сказала мама. – Ты всегда преувеличиваешь. Представитель агентства Кука очень хвалил наш пароход.

– Он сказал, что в баре на борту всегда кипит жизнь! – торжествующе воскликнула Марго.

– Силы небесные, – выдохнул Лесли.

– И для орошения наших языческих душ, – подхватил Ларри, – бар располагает набором отвратительнейших греческих вин, словно извлеченных из тугой яремной вены какого-нибудь верблюда-гермафродита.

– Ларри, выбирай слова, – сказала Марго.

– Нет, вы только подумайте, – кипятился он. – Меня вытащили из Франции ради злосчастной попытки оживить в памяти места нашей юности, совершенно не считаясь с моим мнением. Я уже начинаю жалеть, что согласился, а ведь мы, черт возьми, пока добрались только до Венеции. Я уже истязаю остатки моей печени «Слезами Христа», вместо того чтобы вкушать доброе славное божоле. Уже мои вкусовые сосочки в каждом ресторане штурмуют не бифштексы «шароле», а горы спагетти, напоминающие отвратительные гнезда ленточных червей.

– Ларри, умоляю, прекрати, – сказала мама. – Неужели нельзя обойтись без вульгарности!

Несмотря на музыкальные усилия трех оркестров, играющих каждый свою мелодию в разных концах площади, на разноязычный гомон и сомнамбулическое воркование голубей, казалось, половина Венеции завороженно слушает только нашу семейную перепалку.

– Все будет в полном порядке, когда мы поднимемся на борт, – заверила Марго. – И ведь мы хотели, чтобы нас окружали греки.

– Думаю, именно это беспокоит Ларри, – мрачно заметил Лесли.

– Ладно, – сказала мама, пытаясь разрядить атмосферу напускной уверенности в том, что все идет, как надо, – нам пора. Садимся на один из этих вэпорайзеров и отправляемся в порт.

Мы рассчитались с официантом, добрели до Большого канала и погрузились на один из катеров, которые мама с ее блестящим знанием итальянского упорно называла вэпорайзерами (распылителями); менее сведущие итальянцы предпочитали слово «вапоретто».

Мы не могли налюбоваться дивным городом, плывя мимо величественных зданий по расписанной яркими бликами воде. Даже Ларри вынужден был признать, что уличное освещение Борнмута несколько блекнет перед венецианской феерией. Наконец мы прибыли в порт, который, как и все порты мира, выглядел так, словно сам Данте проектировал его, когда не был занят обустройством своего Ада. Мы жались в кучку среди лужиц фосфоресцирующего света, придающего нам сходство с персонажами какого-нибудь фильма ужасов раннего Голливуда и совершенно затмевающего серебристые, как паутина, лучи луны. Даже зрелище того, как наша малютка-мама пытается убедить алчных венецианских носильщиков, что мы с нашим разнородным багажом вовсе не нуждаемся в их помощи, не могло развеять наше уныние. Разговор шел на упрощенном английском языке.

– Мы английски. Мы не говорить итальянски! – кричала она с отчаянием, добавляя к этим утверждениям причудливый поток не связанных между собою слов на хинди, греческом, французском и немецком языках. Так уж было у нее заведено общаться с любыми иностранцами, будь то австралийские аборигены или эскимосы. Увы, как уже было сказано, мы были не в состоянии веселиться.

Стоя на берегу, мы созерцали устье Большого канала, когда в нашем поле зрения возникло судно, в мореходных качествах которого усомнился бы даже самый зеленый новичок. На какой-то стадии своей предыдущей карьеры оно благополучно обслуживало внутренние линии, но и тогда, только что сойдя со стапелей и сверкая свежей краской, вряд ли отличалось особой красотой. Теперь же, лишенное всего, что в призрачном фосфоресцирующем свете могло придать ему достойный вид, судно это являло собой удручающую картину. Кисть маляра много лет не касалась его корпуса, расцвеченного струпьями ржавчины. Подобно моднице, потерявшей высокий каблук, оно сильно кренилось вправо. Картину предельной запущенности венчало скорбное зрелище, открывшееся нам, когда пароход развернулся, подходя к причалу. В носовой части корпуса зияла рваная дыра, через которую могли бы одновременно въехать внутрь два «роллс-ройса». Пробоина выглядела тем страшнее, что команда явно не успела принять даже самых примитивных мер, чтобы залатать ее. Смятые железные листы чем-то напоминали лепестки гигантской хризантемы. Онемев от удивления, мы смотрели, как к нам приближается диковинная посудина с надписью «Посейдон» над самой пробоиной.

– Господи! – выдохнул Ларри.

– Ужасно, – произнес Лесли, самый опытный моряк в нашем семействе. – Поглядите только на этот крен.

– Но это наш пароход! – пропищала Марго. – Мама, это наш пароход!

– Вздор, дорогая, не может этого быть, – возразила мама, поправляя очки и с надеждой взирая на высящийся над нами корпус.

– Три дня на этой посудине, – вымолвил Ларри. – Вот увидите, нас ждут переживания похуже тех, что выпали на долю Старого Морехода.

– Надеюсь, они сделают что-нибудь с этой дырой, прежде чем выходить в море, – тревожно произнесла мама.

– Что, например? – спросил Ларри. – Заткнут ее одеялом?

– Но ведь капитан должен был видеть, что произошло, – озадаченно произнесла мама.

– Полагаю, даже греческий капитан обязан был обратить внимание на то, что он совсем недавно с кем-то крепко стукнулся, – согласился Ларри.

– Нас захлестнет волнами, – простонала Марго. – Не хочу, чтобы мою каюту захлестнуло волной. Все мои платья будут испорчены.

– Сдается мне, сейчас уже все каюты затоплены, – заметил Лесли.

– Вот когда нам пригодятся наши ласты и дыхательные трубки, – сказал Ларри. – Представляете себе новшество – мы плывем в столовую обедать. Как это будет замечательно!

– Значит, так – как только мы поднимемся на борт, ты отправляешься к капитану, – постановила мама. – Может быть, он отсутствовал, когда произошло столкновение, и ему еще никто не доложил.

– Право, мама, ты меня раздражаешь, – огрызнулся Ларри. – Что я, по-твоему, должен сказать этому человеку? «Извините, кирие капитано, сэр, вам известно, что нос вашего корабля прогрызли жуки-точильщики?»

– Ларри, что за страсть все усложнять, – отозвалась мама. – Ты ведь знаешь, что я не говорю по-гречески, а то я сама пошла бы к нему.

– Скажи капитану, что я не хочу, чтобы затопило мою каюту, – настаивала Марго.

– Поскольку мы отчаливаем сегодня вечером, они при всем желании не успеют заделать пробоину, – сказал Лесли.

– Вот именно, – подхватил Ларри. – Но мама почему-то видит во мне нечто вроде перевоплощения Ноя.

– Ладно, у меня будет, что сказать, когда мы поднимемся на борт, – воинственно произнесла мама, направляясь вместе с нами к трапу.

Наверху нас встретил романтического вида грек с черными, как анютины глазки, бархатными умильными глазами, в посеревшем белом костюме, на котором уцелело лишь несколько пуговиц. Судя по потускневшим эполетам, это был судовой казначей. Когда он попросил предъявить паспорта и билеты, на нас повеяло таким густым запахом чеснока, что мама отпрянула к поручням, забыв о том, что намеревалась справиться о состоянии парохода.

– Вы говорите по-английски? – спросила Марго, укротив бунт своих обонятельных луковиц.

– Немного, – ответил грек с поклоном.

– Так вот, я не желаю, чтобы мою каюту захлестывали волны, – твердо произнесла Марго. – Вода повредит мою одежду.

– Все, что прикажете, – ответил грек. – Если вы желать жена, я дать свою. Она…

– Нет-нет! – воскликнула Марго. – Волны. Поняли?.. Вода.

Судовой казначей явно не различал английские слова «вэйв» и «вайф».

– В каждой кабине есть горячий и холодный душ, – гордо сообщил он. – Еще у нас есть бассейн и ночной клуб с танцами, вином и водой.

– Послушай, Ларри, чем смеяться, лучше помоги нам, – вмешалась мама, прижимая к носу платок для защиты от запаха чеснока, такого крепкого, что казалось – он окружает голову грека светящимся облачком.

Ларри взял себя в руки, обратился к судовому казначею на чистейшем греческом языке (чем явно его обрадовал) и в два счета выяснил, что судно не тонет, что каюты не захлестывает волнами и что капитану известно об аварии, поскольку он сам в ней повинен. О чем Ларри предусмотрительно не стал сообщать маме. Благоухающий казначей любезно вызвался проводить маму и Марго в их каюту, а мы с братьями отправились искать бар, следуя его наставлениям.

Войдя в бар, мы остолбенели. Больше всего он напоминал обитую панелями красного дерева комнату отдыха какого-нибудь скучного лондонского клуба. Большие шоколадного цвета кожаные кресла и диваны теснились вокруг огромных столов из мореного дуба. Тут и там над бронзовыми индийскими кадками возвышались пыльные потрепанные пальмы. В центре этой унылой роскоши остался свободный клочок паркета для танцев; к нему с одной стороны примыкала небольшая стойка с ядовитым набором напитков, с другой – низкий помост, обрамленный целым лесом пальм в кадках. На помосте жались, словно мошки в янтаре, три унылых музыканта в сюртуках с целлулоидными манишками и с кушаками, какие были в моде в девяностых годах прошлого века. Один играл на древнем пианино и тубе, другой пилил с профессиональным видом скрипку, третий истязал барабаны и тромбон. При нашем появлении это немыслимое трио играло для пустого зала «Пикардийские розы».

– Ужасно, – сказал Ларри. – Это не пароход, а какое-то плавучее кафе «Кадена» из Борнмута. Мы тут все свихнемся.

Заслышав его голос, музыканты перестали играть, руководитель трио блеснул золотыми зубами в приветственной улыбке, поклонился нам, приглашая своих коллег последовать его примеру, и они тоже расплылись в улыбке. Нам оставалось только ответить коротким поклоном, после чего мы проследовали к стойке. Теперь, когда появились слушатели, трио с еще большим рвением принялось наяривать «Пикардийские розы».

– Будьте любезны, – обратился Ларри к бармену, морщинистому человечку в грязном фартуке, – налейте мне в самый большой стакан, какой только есть, анисовки, чтобы я мог отключиться.

Речь иностранца, не только свободно говорящего по-гречески, но и достаточно богатого, чтобы заказать большой стакан анисовки, вызвала счастливую улыбку на лице бармена.

– Амессос, кирие, – сказал он. – Вам с водой или со льдом?

– Немного льда, – ответил Ларри. – Ровно столько, сколько требуется, чтобы побелить пойло.

– Извините, кирие, но у нас нет льда, – смущенно сообщил бармен.

Из груди Ларри вырвался глубокий горестный вздох.

– Только в Греции, – обратился он к нам по-английски, – возможен такой диалог. От него так сильно отдает Льюисом Кэрролом, что этого бармена можно принять за переодетого Чеширского Кота.

– Воды, кирие? – спросил бармен, уловив в голосе Ларри ноту не столько одобрения, сколько порицания.

– Воды, – сказал Ларри по-гречески. – Самую малость.

Бармен налил в стакан изрядную порцию прозрачной анисовой водки из толстой бутылки, затем подошел к маленькой раковине и добавил воды из крана. Тотчас водка приобрела цвет разбавленного молока, и мы ощутили явственный запах аниса.

– Ух ты, крепкая штука, – заметил Лесли. – Возьмем и мы по стаканчику?

Я согласился, и мы подняли три стакана для тоста.

– Ну что ж, выпьем за «Марию Целесту» и всех тех дурней, что плавают на ней, – сказал Ларри, отпил добрый глоток… и тут же изверг его обратно, фыркая, словно умирающий кит, и сжимая горло одной рукой; из глаз его катились слезы.

– О-о-о! – взревел он. – Этот болван, черт бы его побрал, разбавил водку горячей водой!

Наша юность прошла на греческой земле, и мы привыкли к странностям этих людей, но разбавлять свой национальный напиток кипятком – это уж было чересчур.

– Зачем ты налил горячую воду в анисовку? – воинственно осведомился Лесли.

– Потому что у нас нет холодной, – ответил бармен, удивленный тем, что Лесли оказался не в состоянии самостоятельно решить сию логическую загадку.

– Потому же у нас нету льда. Это наш первый рейс, кирие, вот почему в баре есть только горячая вода.

– Невероятно, – судорожно вымолвил Ларри. – Невероятно! Первый рейс, и у судна, черт возьми, огромная дыра в корпусе, и оркестр состоит из семидесятилетних стариков, и в баре есть только горячая вода…

В эту минуту в баре появилась чем-то взволнованная мама.

– Ларри, мне нужно поговорить с тобой, – выдохнула она.

Ларри повернулся к ней.

– Ну что ты там обнаружила? Айсберг на твоей койке?

– В нашей каюте был таракан. Марго бросила в него пузырек с одеколоном, пузырек разбился, и теперь там пахнет, как в парикмахерской. И таракан, по-моему, остался невредим.

– Прекрасно, – отозвался Ларри. – Рад, что вы позабавились. Тебе осталось только отметить начало этого бурного плавания глотком раскаленной анисовки.

– Нет-нет, я вовсе не за этим пришла сюда.

– Неужели только за тем, чтобы рассказать мне про купающегося в одеколоне таракана? – удивился Ларри. – Решила превзойти эксцентричностью греков?

– Да нет же, все дело в Марго, – прошептала мама. – Она пошла сам-знаешь-куда и застряла, не может выйти.

– «Сам-знаешь-куда»? Это где же?

– В уборную, куда же еще. Ты отлично знаешь, что я подразумеваю.

– Ну и что ты хочешь от меня? Я не сантехник.

– Она пробовала вылезть оттуда через отдушины? – спросил Лесли.

– Пробовала, – ответила мама. – Ничего не получается. Оба отверстия, что над дверью, что внизу, слишком малы.

– Что ж, и то хорошо, что есть отдушины, – заметил Ларри. – По опыту знаю, что в греческих уборных воздух просто необходим, и мы сможем просовывать ей еду через нижний паз.

– Не говори глупостей, Ларри, – сказала мама. – Ты должен что-нибудь придумать.

– Попробуй сунуть еще одну монетку в щель автоматического замка, – предложил Ларри. – Иногда это помогает.

– Уже, – сообщила мама. – Я сунула лиру, все равно замок не открывается.

– Потому что это греческая уборная, она принимает только драхмы, – подчеркнул Ларри. – Попробовала бы лучше фунтовую бумажку. Курс обмена в нашу пользу.

– Ну вот что, – сказала мама. – Ступай и найди стюардессу, чтобы помогла Марго. Она уже целую вечность сидит там взаперти. Ты хочешь, чтобы она всю ночь там оставалась? Вдруг она ударится обо что-нибудь локтем и потеряет сознание, как это с ней всегда бывает!

Мама была склонна мрачно смотреть на вещи.

– Сколько я знаю греческие сортиры, – рассудительно произнес Ларри, – так люди, войдя туда, сразу теряют сознание, даже не ударяясь локтем.

– Ради Бога, сделай же что-нибудь! – вскричала мама. – Вместо того чтобы стоять здесь и накачиваться водкой.

Мы последовали за ней и нашли злополучную уборную. Лесли с видом эксперта подошел к двери кабины и подергал ее.

– Моя застрять, моя английски! – услышали мы голос Марго. – Твоя найти стюардесс.

– Знаю, знаю, балда, – прорычал Лесли. – Это я.

– Сейчас же выйди отсюда. Это женская уборная, – отозвалась Марго.

– Ты хочешь выйти из кабины или нет? – сердито спросил Лесли. – Если да, лучше помалкивай!

Ругаясь вполголоса, он принялся обрабатывать замок. Безуспешно.

– Прошу тебя, дорогой, выбирай слова, – сказала мама. – Не забывай, что ты в женской уборной.

– Там внутри, – обратился Лесли к Марго, – должна быть какая-то шишка, за которую нужно потянуть. Что-то вроде задвижки.

– Я уже за все тут тянула, – возмущенно откликнулась Марго. – Чем еще, по-твоему, я занимаюсь здесь битый час?

– Все равно, потяни еще раз, – предложил Лесли. – А я нажму на дверь с этой стороны.

– Хорошо, тяну, – сказала Марго.

Лесли напряг свои могучие плечи и бросился на дверь.

– Это напоминает мне детективный сериал, – заметил Ларри, глотнув анисовки, которую предусмотрительно захватил с собой и которая к этому времени успела остыть. – Ты уж поосторожнее, не то будет в корпусе еще одна пробоина.

– Бесполезно, – пропыхтел Лесли. – Слишком крепкая дверь. Придется нам поискать какого-нибудь стюарда.

И он отправился на поиски кого-нибудь, разбирающегося в механике.

– Нельзя ли поскорее, – жалобно произнесла Марго. – Здесь ужасно душно.

– Только не падай в обморок! – тревожно воскликнула мама. – Старайся ровно дышать.

– И не бейся ни обо что локтями, – добавил Ларри.

– Ларри, не выводи меня из себя, – взмолилась мама. – Когда ты только образумишься?

– Ладно, хочешь я принесу ей горячей анисовки? – предложил он. – Мы могли бы просунуть ей стаканчик под дверью.

Его спасло от маминого гнева появление Лесли, который привел с собой маленького раздраженного человечка.

– Эти леди постоянно так делают, – мрачно обратился человечек к маме, выразительно пожимая плечами. – Постоянно там застревают. Я покажу, все очень просто. И почему только женщины не могут запомнить?

Он подошел к двери, с минуту поколдовал над ней, и она распахнулась.

– Слава Богу, – сказала мама, увидев Марго, однако человечек не дал ей броситься в объятия родичей.

– Назад! – скомандовал он, сопровождая это слово решительным жестом. – Я научу вас.

Мы не успели даже рта раскрыть, как он затолкал Марго обратно в кабину и захлопнул дверь.

– Что он делает? – испуганно вскричала мама. – Что этот человечек задумал? Ларри, сделай же что-нибудь!

– Все в порядке, мама! – успокоила ее Марго. – Он показывает мне, как это делается.

– Что делается? – тревожно осведомилась мама.

Наступила долгая зловещая тишина, которую нарушил поток греческой брани.

– Марго, сейчас же выходи оттуда, – велела не на шутку обеспокоенная мама.

– Не могу, – отозвалась Марго. – Он запер нас.

– Мерзавец! – воскликнула мама. – Бей его, дорогая, бей. Ларри, сходи за капитаном.

– Я хотела сказать, что он тоже не может отпереть, – поспешила объяснить Марго.

– Пожалуйста, найти казначей, – простонал человечек. – Пожалуйста, найти казначей открыть дверь.

– А где его искать? – осведомился Лесли.

– Это Бог знает что, – сказала мама. – С тобой все в порядке? Держись от него подальше, дорогая.

– Вы найти казначей в кабинете казначей, первая палуба! – кричал несчастный узник.

Последующая сцена всякому, кто не знаком с греческим темпераментом и недоступной пониманию англосакса способностью греков до крайности усложнять элементарнейшую ситуацию, покажется невероятной. Такой же показалась она и нам, знающим греков. Лесли вернулся с казначеем, который добавил аромат чеснока к благоуханию женской уборной, похвалил Ларри за его любовь к анисовке, а Лесли – за знание греческого, вручил маме в утешение гвоздику, торчавшую у него за ухом, после чего обрушил на злополучного человечка, запертого вместе с моей сестрой, такой залп бранных слов, что я удивился, как не расплавилась стальная дверь. Отведя душу бранью, казначей принялся колотить дверь руками и ногами. Наконец повернулся к маме и поклонился.

– Мадам, – сказал он, улыбаясь, – не волнуйтесь. Ваша дочь может быть спокойна вместе с девственником.

Его слова повергли маму в смятение. Она обратилась за объяснением ко мне, поскольку Ларри, насмотревшийся подобных сцен, отправился в бар за новой порцией анисовки. Я объяснил маме, что казначей, видимо, хотел сказать, что девственности Марго ничего не угрожает.

– Ты что-то не так понял, – недоверчиво произнесла мама. – У нее двое детей.

Я слегка растерялся, как теряется всякий, общаясь с греками. Набрав полные легкие воздуха, я приготовился выдать маме обстоятельное разъяснение, однако меня избавило от этого труда появление трех пассажирок, трех тучных, грудастых, широкобоких, усатых деревенских жительниц, втиснутых в непомерно тесные, черные полушелковые платья и источающих в равных пропорциях ароматы чеснока, тошнотворных духов и пота. Они протиснулись между мной и мамой в уборную и при виде яростно колотящего дверь кабины казначея замерли, точно могучие боевые кони перед сражением.

Представители любой другой национальности выразили бы недовольство присутствием в женской святыне судового казначея, не говоря уже об иностранце в моем лице, но греки – люди особого склада. Три дамы тотчас уразумели, что речь идет о драматической ситуации, а какой же грек не обожает таковые. Что там перед таким волнующим эпизодом присутствие в дамской уборной трех мужчин (если учитывать человечка, запертого в кабине вместе с Марго).

Сверкая глазами и раздувая усы, они окружили казначея стеной волнующей плоти и потребовали доложить, что здесь происходит. Как обычно, когда возникают драматические ситуации, все говорили одновременно. Температура воздуха в женской уборной приблизилась к семидесяти градусам, а сила звука достигла такой величины, что в голове звенело, как если бы вы слушали «Полет валькирий», сидя в железной бочке.

Поняв из слов изнуренного битвой с дверью казначея, в чем состоит суть ситуации, три могучих леди, сложением не уступающих профессиональным борцам, отодвинули его лопатами своих ручищ с красным маникюром, приподняли юбки и с оглушительным «Опа! Опа!» атаковали дверь кабины. Думаю, вес живого тарана составлял не менее четырехсот килограммов, однако сталь есть сталь, и три леди шлепнулись на пол, переплетясь конечностями. С трудом поднявшись на ноги, они принялись оживленно обсуждать возможные способы одолеть стойкую преграду.

Одна из них, весом полегче двух других, решила продемонстрировать придуманный ею способ – лучшего не бывает – на двери соседней кабины. К сожалению, эта дверь не была заперта, в результате женщина с поразительной скоростью влетела внутрь и сильно ушибла бедро, с ходу шлепнувшись на унитаз. Хотя ей не удалось доказать свою правоту, она нисколько не расстроилась, тем более что в эту минуту появился Ларри, сопровождаемый барменом, который нес уставленный напитками поднос.

Некоторое время мы дружно потягивали анисовку, желая друг другу здоровья, расспрашивали, у кого какая семья, сколько детей. Свежий интерес к ситуации пробудился, когда вернулся Лесли в сопровождении судового плотника, на поиски которого его отряжали. Тотчас все забыли про анисовку и обрушили на плотника свои варианты решения проблемы; все они были отвергнуты знатоком своего дела. После чего он с видом фокусника закатал рукава и подошел к нехорошей двери. В полной тишине он извлек из кармана крохотную отвертку и вставил ее в какое-то крохотное отверстие. Раздался щелчок, все восторженно ахнули, и дверь распахнулась. Плотник отступил назад на два шага и торжествующе вскинул руки.

Маленький узник и Марго вырвались на волю, точно беженцы из черных кварталов Калькутты. Казначей набросился на несчастного коротышку и принялся тузить и трясти его, осыпая бранью. Затем слово взял плотник: как-никак, это он открыл дверь. Мы почтительно слушали описание хитроумного устройства замков вообще и данного в частности. Осушив стаканчик анисовки, плотник заговорил таким возвышенным стилем, что сразу стало понятно – замки его хобби. Мы узнали, что он берется открыть любой замок – хоть отверткой, хоть шпилькой, хоть согнутым гвоздем, даже куском твердого пластика. В подтверждение своих слов он взял за руки своих двух товарищей, втащил их в кабину, точно барашков на заклание, и, не давая нам опомниться, захлопнул дверь. Семейство Дарреллов и три тучные леди затаили дыхание. Послышались какие-то щелчки и странный скрежет. Короткая пауза, затем из-за двери обрушился град нехороших слов на эксперта по замкам, который робко извинялся и оправдывался.

Мы неприметно удалились в ту минуту, когда три леди приготовились к новому штурму. Так закончился первый акт первого рейса.

Не стану описывать растущего раздражения моих родичей, вызванного тем, что в силу не совсем понятных правил греческого этикета обед в столовой не мог быть подан до полного освобождения казначея, а сия процедура затянулась, так как непрестанные атаки на злополучную дверь окончательно испортили замок, и пришлось отрывать боцмана от какой-то пирушки на берегу, чтобы он распилил петли. Устав ждать, мы сами сошли на берег, кое-как перекусили и вернулись в свои каюты в мрачнейшем расположении духа.

На другое утро мы направились в столовую с твердым намерением позавтракать. Годы милосердно стерли в нашей памяти впечатления от греческой стряпни. Конечно, в Греции есть места, где можно вкусно поесть, но их надлежит терпеливо искать, поскольку они не менее редки, чем единорог. Страна располагает почти всеми необходимыми ингредиентами, однако ее обитатели обычно слишком заняты препирательствами, чтобы твердо стать на пути, ведущие к высотам кулинарного искусства.

Четверка молодых официантов в столовой «Посейдона» не составляла исключения; они предались междоусобной словесной баталии, напоминая стаю сорок, спорящих из-за лакомого кусочка. Декор столовой (если это слово тут годится) не уступал убранству бара, который, как мы успели выяснить, носил гордое название «Найт-Клуб». Преобладал мореный дуб. Медные детали были начищены без ярко выраженного стремления придать им ослепительный блеск, потускневшие скатерти изобиловали следами пятен, устоявших против всех попыток некой прачечной в Пирее справиться с ними. Мама неприметно, но решительно протерла платком свои ложки и вилки и настояла на том, чтобы мы сделали то же. Поскольку мы с утра оказались единственными клиентами, официанты не посчитали нужным прекратить свой диспут; кончилось тем, что Ларри, потеряв терпение, рявкнул «Се паракало!» с такой силой, что мама уронила на пол прибор Марго. Тотчас какофония смолкла, и официанты окружили наш стол с выражением предельного подобострастия на лице. Мама, к своей радости, обнаружила, что один из них, обворожительный молодой человек, какое-то время жил в Австралии и обладал элементарным знанием английского языка.

– Так вот, – обратилась она к нему с улыбкой, – мне, если можно, хороший чайничек с горячим чаем. Проследите, чтобы воду как следует вскипятили, и ради Бога, обойдемся без этих мешочков с заваркой, от них меня всегда бросает в дрожь.

– Лично я каждый раз вспоминаю Брамапутру после эпидемии, – вставил Ларри.

– Ларри, дорогой, умоляю – воздержись от воспоминаний за завтраком, – сказала мама и снова обратилась к официанту. – А еще принесите мне гренки с обжаренными помидорами.

Мы подобрались, ожидая, что последует дальше. Годы горького опыта так и не излечили маму от трогательной надежды найти когда-нибудь грека, способного понять ее запросы. Само собой, официант пропустил мимо ушей указания мамы относительно чая. Для него чай рос в мешочках для заварки, и всякая попытка пойти против природы грозила самыми тяжелыми последствиями для всех. Однако мама сильно осложнила его жизнь, заговорив о какой-то неведомой пище.

– Обжатые помидоры? – озабоченно справился он. – Что это?

– Обжатые помидоры? – эхом отозвалась мама. – Я сказала – обжаренные. Понимаете – гренки с обжаренными помидорами.

Официант уцепился за единственное в мире разумное понятие – гренки.

– Мадам желает гренки, – твердо сказал он, силясь удержать маму на верном пути. – Чай и гренки.

– И помидоры, – внятно произнесла мама. – Обжаренные помидоры.

На лбу официанта выступили капли пота.

– Что такое «обжатые помидоры», мадам? – завершил он хождение по кругу.

Мы все заранее сделали заказ и теперь спокойно сидели, наблюдая, как собирается с силами мама.

– Ну, – выговорила она наконец, – это, гм, помидоры… такие красные плоды, похожие на яблоки. Нет-нет, я хотела сказать – на сливы.

– Мадам желает сливы? – озадаченно спросил официант.

– Да нет же – помидоры, – ответила мама. – Вы, конечно, знаете, что такое помидоры?

Лицо юного грека просветлело.

– Да, мадам, – сказал он, улыбаясь.

– Так вот, – торжествующе молвила мама, – принесите гренки с обжаренными помидорами.

– Слушаюсь, мадам, – покорно произнес официант и удалился в угол столовой, чтобы посовещаться с казначеем.

Греческая жестикуляция отличается особенным пылом и выразительностью. Мама сидела спиной к казначею и официанту, мы же могли в полной мере насладиться зрелищем «боя с тенью». Судя по всему, казначей нашел убедительные доводы, объясняя официанту, что тому надлежит самому выяснить у клиента, что такое «обжатые» помидоры. Несчастный парень снова вернулся к маме.

– Мадам, – мрачно осведомился он, – как приготовляются обжатые помидоры?

До этой минуты мама пребывала в убеждении, что ей удалось проломить солидную брешь в воздвигаемых против нее греческих барьерах. Теперь ее уверенность в победе сильно поколебалась.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru