# Говорящий сверток

Джеральд Даррелл

> Эта книга посвящается моей крестнице Дейрдре Александре Плэтт

## Дорогая Дейрдре!

Вот обещанная книга, – надеюсь, что она тебе понравится.

При следующей нашей встрече бесполезно спрашивать меня, все ли в книге правда, – я поклялся соблюдать тайну. Но вот тебе несколько намеков.

Например, могу тебя заверить, что индийский кузен Попугая – существо абсолютно реальное и не только разъезжал в роллс-ройсах, но и в самом деле имел международный паспорт. Если тебе когда-нибудь доведется побывать в Греции, ты найдешь мадам Гортензию на ее помосте, точь-в-точь как я описал, и сможешь проехаться по долине до самого входа в Мифландию. И наконец, если ты заглянешь в книгу Эдуарда Топсела под названием «История четвероногих», ты прочтешь там, что горностаи действительно были средством против василисков.

А раз так, то как ты можешь сомневаться в остальном?

Любящий тебя крестный Джерри

## 1. Говорящий сверток

Когда самолет, которым Саймон и Питер летели в гости к кузине Пенелопе на летние каникулы, приземлился в Афинах и дверца самолета открылась, их, точно из печки, обдало волной жара, и они зажмурились от ослепительного солнца. После серенькой сырой погоды, к которой они привыкли у себя в Англии, это было великолепно. Мальчики потягивались и щурили глаза, словно кошки перед очагом, и, как зачарованные, прислушивались к звучавшей вокруг них трескучей и взрывчатой греческой речи.

В первый момент дядя Генри, встречавший их в аэропорту, несколько их напугал: большой, грузный, с хищным носом и седой шапкой волос, он походил на громадного орла, к тому же он, как крыльями, все время размахивал громадными ручищами. Непонятно, откуда у такого отца могла взяться такая хорошенькая дочь – тоненькая, с большущими зелеными глазами и рыжеватыми кудрями.

– Ага, – со свирепым видом приветствовал их дядя Генри, – прилетели? Славно, славно. Рад вас видеть. Вы уже куда менее отвратительны, чем в прошлый раз, когда я вас видел сразу после вашего рождения. Вы были похожи на белых мышей, на розовых мерзких мышат.

– Папочка, – вмешалась Пенелопа, – не груби.

– Кто грубит? Я и не думаю грубить, просто рассказываю, какие они были.

– Это ваш багаж? – кивнула Пенелопа.

– Да, – ответил Питер, – два чемодана и шлюп.

– Шлюп? – удивился дядя Генри. – Какой еще шлюп?

– Надувная лодка, – пояснил Саймон. – Папа нам подарил.

– Ну какие же вы молодцы, что догадались захватить ее с собой! – восхитился дядя Генри. – Ай да умницы!

Мальчики просияли от удовольствия и решили, что дядя Генри, пожалуй, не так уж плох.

Погрузив в багажник дядиной большой открытой машины свои вещи, они покатили под палящим солнцем по дороге мимо серебристых оливковых деревьев и темно-зеленых кипарисов, торчавших на фоне синего неба, точно копья.

Вилла дяди Генри оказалась большим неуклюжим домом, встроенным в склон горы прямо над синим морем. Широкие веранды были затенены от солнца виноградными лозами, склонявшимися под тяжестью гроздьев винограда. Таких крупных виноградин мальчикам никогда не приходилось видеть. Стены дома были побелены, огромные зеленые ставни хозяева держали полуприкрытыми, и от этого в комнатах сохранялась прохлада, а освещение было неярким и зеленоватым, как в аквариуме. Мальчикам отвели громадную комнату с кафельным полом и дверью, выходившей на увитую виноградом веранду.

– Вот здорово, – с одобрением произнес Питер, – значит, каждое утро до завтрака можно будет срывать целую кисть.

– В саду есть еще апельсины, мандарины, инжир, – перечисляла Пенелопа,

– дыни, абрикосы персики…

Она сидела на одной из постелей и наблюдала, как мальчики распаковывают вещи.

– Мне как-то не верится, что мы уже здесь, – заметил Саймон.

– Мне тоже, – подтвердил Питер. – Правда, жара такая, что, наверное, мы все-таки в Греции.

Пенелопа засмеялась:

– Это разве жара!

– Выкупаться надо, вот что – решил Питер.

– Именно это я и хотела вам предложить – после второго завтрака, – сказала Пенелопа. – Прямо под нами большущий пляж, там дивно купаться.

– Спустим на воду шлюп, – добавил Саймон.

– Замечательно, – заключил Питер. – И поплывем навстречу приключениям.

Позавтракав, все трое надели купальные костюмы, взяли сложенную лодку и насос и спустились по каменистому склону, где упоительно пахло тимьяном и миртом, вниз, на широкий ослепительно белый пляж, протянувшийся в обе стороны, насколько хватал взгляд. Синяя гладь была неподвижна, как в озере, и прозрачна, как стекло.

Надувать лодку было так жарко, что дети то и дело прерывали это занятие и бежали окунаться. Наконец лодка закачалась на мелководье, точно пухлое облако. Ребята забрались в нее, прихватив с собой необходимые для путешествия предметы, на которых настаивала Пенелопа: большой пляжный зонт и сумку с несколькими бутылками лимонада. Саймон и Питер сели на весла, Пенелопа – на руль, и они двинулись вдоль берега.

Солнце палило нещадно, с берега из оливковых рощ доносилось слабое стрекотание цикад, похожее на звуки цитры. Проплыв с четверть мили, мальчики бросили весла и вытерли струившийся по лицам пот.

– Ну и жарища! – воскликнул Питер.

– Да уж, – согласился Саймон, – я прямо испекся.

– А может, дальше не поплывем? – предложила Пенелопа. – Для первого дня хватит, сейчас действительно жарко. Почему бы нам не устроить привал?

Саймон бросил взгляд через плечо: метрах в двухстах от них в море выдавалась длинная и плоская песчаная отмель, образуя маленький заливчик.

– Давайте здесь? – предложил он. – Здесь и бросим якорь.

Они заплыли в залив, поставили лодку на якорь в неподвижной воде, вылезли на берег, укрепили зонт, который отбрасывал тень величиной с шляпку гриба, и Пенелопа откупорила три бутылки лимонада. Так они лежали, потягивая лимонад; а потом, замученные жарой и утомленные греблей, мальчики уснули, положив головы на руки.

Пенелопа же, допив лимонад и немножко подремав, решила взобраться на верхушку песчаной дюны. Ступать босиком по раскаленному песку было больно, но она все-таки добралась до гребня. Пляж, казалось, простирался до самого горизонта, но вдали воздух так трепетал от жаркого марева, что разглядеть ничего было нельзя. Пенелопа собиралась уже вернуться под желанную тень зонта, как вдруг заметила в воде какой-то предмет. Он приближался к берегу, подгоняемый легкой рябью от неизвестно откуда взявшегося ветерка. Сперва она приняла этот предмет за полено. Но постепенно его вытолкнуло на песок, и она разглядела, что это большой пакет из оберточной бумаги, перевязанный лиловым шнурком. Только она хотела сбежать с дюны и рассмотреть находку… как сверток вдруг заговорил.

– Эй, там! – произнес он скрипучим голосом. – Эй, там! Земля по правому борту! И давно пора, клянусь Юпитером. Это бесконечное «бултых-бултых, бултых-бултых» губительно отражается на моих внутренностях.

Пенелопа, не веря своим ушам, уставилась на сверток. Обыкновенный большой пакет, имевший вид конуса, около метра длиной и сантиметров семидесяти в поперечнике, он смахивал по форме на старинный улей.

– Морская болезнь – это бич нашей семьи, – продолжал сверток. – Моя прабабушка была так сильно подвержена морской болезни, что ее частенько укачивало, когда она принимала ванну.

«С кем он разговаривает? – подумала Пенелопа. – Не со мной же?»

И как раз в эту минуту из пакета послышался еще один голос – тихий, нежный, звенящий голосок, словно эхо овечьего колокольчика:

– Ах, отстаньте вы со своей прабабушкой и ее морской болезнью. Меня так же тошнит, как и вас. Я хочу знать одно: что теперь делать?

– Благодаря моим блестящим навигационным способностям мы благополучно пристали к суше, – ответил первый, скрипучий голос. – Теперь надо ждать, пока нас освободят из заключения.

Сверток был слишком мал и не мог вместить человека, тем более двух, и все же из него, несомненно, раздавалось два голоса. Пенелопе стало жутковато, она почувствовала, что ей как-то не хватает Питера и Саймона, – с ними было бы куда приятнее разгадывать эту загадку. Поэтому Пенелопа повернулась и быстро сбежала с дюны вниз, где под зонтом спали мальчики.

– Питер, Саймон, проснитесь, проснитесь, – прошептала она, тряся их за плечи. – Просыпайтесь, это очень важно.

– В чем дело? – Саймон приподнялся и, зевая, сел.

– Скажи ей, пусть уйдет, – пробормотал Питер. – Спать охота, а не в игры играть.

– Я вовсе не играю, – возмущенно прошептала Пенелопа. – Проснитесь же! Я нашла что-то непонятное на той стороне дюны.

– Что ты нашла? – Саймон потянулся.

– Сверток, – ответила Пенелопа. – Большой сверток.

– О господи, – простонал Питер. – И ради этого ты нас разбудила?

– А что особенного в этом свертке? – осведомился Саймон.

– Вам когда-нибудь попадался пакет, который разговаривает? – отпарировала Пенелопа. – Со мной это не часто бывает.

– Разговаривает? – Питер сразу и окончательно проснулся. – Да ну? А тебе не померещилось? Может, у тебя солнечный удар?

– Говорящий сверток? – усомнился Саймон. – Ты, наверное, шутишь.

– Ничего я не шучу, и солнечного удара у меня нет, – рассердилась Пенелопа. – Мало того: он разговаривает двумя голосами.

Мальчики глядели на нее во все глаза.

– Послушай, Пенни, – смущенно сказал Саймон, – а ты точно не фантазируешь?

Пенелопа с досадой топнула ногой.

– Конечно нет, – бешеным шепотом возразила она. – Какие вы оба тупые. Я нашла пакет с двумя голосами, он разговаривает сам с собой. Не верите – пойдите и посмотрите.

Неохотно, все еще опасаясь, что Пенелопа их дурачит, мальчики двинулись за ней вверх по дюне. Взойдя наверх, она приложила палец к губам, прошипела «ш-ш-ш», потом легла на живот, мальчики за ней и остаток пути они проползли на животе. Затем все трое заглянули вниз… И у подножия дюны увидели сверток. Вокруг него разбегалась мелкая зыбь. И тут мальчики застыли от изумления – сверток вдруг запел на два голоса:

Из лунной моркови пирог, из лунной моркови пирог, Он в мускулы силу вольет, и бледность он сгонит со щек.

Корова свинья и баран, что лакомый любят кусок, Лелеют в счастливых мечтах из лунной моркови пирог.

Из лунной моркови бисквит, из лунной моркови бисквит, Он дух наш заставит гореть и душу в борьбе укрепит.

И лошадь, и даже осел печальный имеющий вид, Очень не прочь пожевать из лунной моркови бисквит.

Из лунной моркови рагу, из лунной моркови рагу, Вкуснее – ну как ни крути! – найти ничего не могу.

И лебедь прекрасный в пруду, и гордый павлин на лугу

Зачахнут, когда их лишат из лунной моркови рагу.

[Стихи в переводе Я.Гордина]

– Слыхали? – торжествующе прошептала Пенелопа. – Что я вам говорила?

– Невероятно, – пробормотал Питер. – Что же это такое? Двое карликов?

– Тогда они какие-то особенно маленькие карлики, если поместились в этом свертке, – заметила Пенелопа.

– Мы не узнаем, что это такое, пока не развяжем пакет, – рассудил Саймон.

– А как знать, будет ли он доволен, если его развяжут? – задумчиво проговорил Питер.

– Он что-то такое упоминал про освобождение, – вспомнила Пенелопа.

– Ладно, спросим его, – решил Саймон. – По крайней мере, он говорит по-английски.

Мальчик стал решительно спускаться и первым подошел к свертку, который самозабвенно распевал, не подозревая ни о чьем присутствии:

Из лунной моркови омлет, из лунной моркови омлет, Он сделал меня молодцом, которому равного нет.

Младенец в пеленках сырых и старец, что мохом одет, Ликуют, завидев едва из лунной моркови омлет

Саймон откашлялся.

– Простите, – начал он, – простите, что прерываем вас, но…

Из лунной моркови бульон, из лунной моркови бульон, Он лучше бальзама для тех, кто тяжким недугом сражен.

Хлебнете хороший глоток – и гибнет микробов мильон.

Смертелен для хвори любой из лунной моркови бульон.

– Простите, – сделал новую попытку Саймон, уже гораздо громче.

Пение прекратилось, наступила тишина.

– Что это? – наконец испуганно прозвенел тоненький голосок.

– Какой-то голос, – ответил скрипучий. – Я почти уверен, что это был голос, если только это не был удар грома, вой урагана, шум прилива, грохот землетрясения или…

– ПРОСТИТЕ! – на этот раз что есть мочи прокричал Саймон. – Хотите вы, чтобы вас развязали?

– Ну вот, пожалуйста, – произнес скрипучий голос. – Я же говорил, что это голос. Предлагает нас развязать. Как мило. Скажем «да»?

– Еще бы, – отозвался звенящий голосок. – Мы столько просидели в темноте.

– Прекрасно, – произнес скрипучий голос. – Мы разрешаем нас развязать.

Ребята тесно окружили сверток. Саймон достал перочинный нож, осторожно разрезал толстый лиловый шнурок, и они принялись стаскивать бумагу. Под ней обнаружилось нечто, напоминающее большой стеганый чехол для чайника, густо покрытый узором из листьев и цветов, вышитых золотой нитью.

– Разрешите снять ваше… э-э-э… ваш чехол для чайника? – спросил Саймон.

– Чехол для чайника? – негодующе переспросил скрипучий голос. – Нет, слыхали, какое невежество! Да разве это чехол для чайника? Это защитная накидка от ночного ветра и ненастной погоды, и сделана она из натурального шелка, полученного от радужного шелкопряда.

– О, простите, – сказал Саймон. – Так разрешите ее снять?

– Разумеется, – ответил скрипучий голос. – Приложите все усилия, чтобы попытка освободить нас увенчалась успехом.

На верхушке чехла нашлось что-то вроде металлической петли, и Саймон, взявшись за нее, сдернул покрышку целиком. Под ней оказалась большая, с куполом, золотая клетка, с необычайной элегантностью обставленная миниатюрной мебелью. Помимо двух жердочек кедрового дерева и кольца, имелась красивая кровать на четырех столбиках под красным балдахином, застеленная красивейшим лоскутным покрывалом из мельчайших пестрых шелковых и камчатных лоскутков; небольшой обеденный стол в стиле Людовика Пятнадцатого и стул; элегантный застекленный шкафчик, уставленный фарфором ручной росписи. Там висело большое, до полу, зеркало в золотой раме и рядом с ним – щетка и гребенка слоновой кости. А также стоял очень удобный шезлонг, обитый ярко-синим бархатом, и клавесин красного дерева.

В шезлонге же непринужденно расположился удивительнейший попугай, какого ребятам никогда не приходилось видеть. Весь пурпурный, золотой, зеленый, голубой и розовый, он сверкал, блестел и переливался, как перламутр. Его большой гладкий крючковатый клюв был черен, как будто вырезан из угля, а глаза фиалковые. Но удивительнее всего было оперение: вместо того чтобы лежать гладко, каждое перо у него стояло торчком и курчавилось, как шерсть у пуделя. Из-за этого он имел вид какого-то дивного расцвеченного дерева в весеннюю пору, у которого налились и вот-вот лопнут почки. На голове у него была шелковая зеленая шапочка с длинной черной шелковой кистью. Рядом с его шезлонгом стоял еще один маленький столик, а на нем – еще одна клетка, совсем миниатюрная, размером с наперсток. В ней сидел золотой паук с нефритово-зеленым крестом на спине. Было ясно, что звенящий голосок принадлежит пауку, а скрипучий – попугаю.

– Так вот это что! – воскликнул Питер.

– «Что»? – Попугай от возмущения даже привстал. – «Что»?

– Попугай! – обрадовалась Пенелопа.

– Просто попугай, обыкновенный говорящий попугай, – добавил Саймон. – Как мы не догадались?

– Ну знаете! – с таким ожесточением завопил попугай, что дети сразу умолкли. – Ну знаете! – продолжал попугай уже потише, довольный тем, что завладел их вниманием. – Нельзя ли поменьше всяких этих «простых, обыкновенных попугаев», а?

– Простите, – сказала Пенелопа. – Мы не хотели вас обидеть.

– Но обидели, – отрубил попугай.

– Но вы действительно обыкновенный попугай, – возразил Питер

– Опять, опять! – разозлился попугай. – Что за дур-рацкая безобр-разная болтовня про «обыкновенного» попугая. Я – НЕобыкновенный попугай!

– Просим прощения… боюсь, мы вас не понимаем, – проговорила в недоумении Пенелопа.

– Обыкновенным попугаем может быть любой, вернее, любой попугай, – объяснил попугай. – Но я-то не любой, я – единственный в своем роде. Об этом достаточно красноречиво говорят мои инициалы.

– Инициалы? Какие? – озадаченно спросил Саймон.

– Мои, – отрезал попугай. – Ну и нелепые вы задаете вопросы!

– Но что именно за инициалы? – не отставала Пенелопа.

– Расшифруйте сами. Меня зовут Персиваль Оскар Перегрин Урбан Гарольд Арчибальд Икебод.

– Ой, получается «попугай»! – Пенелопа была в восторге. – Прелестные инициалы.

– Благодарю, – скромно ответил попугай. – Вот почему я не просто попугай. Разрешаю вам называть меня Попугай с большой буквы.

– Спасибо, – ответила Пенелопа.

– А это, – продолжал он, указывая крылом на маленькую клетку, – Дульчибелла, моя домоправительница, певчая паучиха.

– Здравствуйте, – отозвалась Дульчибелла.

– Здравствуйте, – сказали дети.

– Здравствуйте, – повторил Попугай.

– Знаете, что я скажу, – задумчиво проговорила Пенелопа, – теперь я понимаю, почему вы необыкновенный попугай. Пожалуйста, не обижайтесь, я только хочу сказать, что вы говорите гораздо лучше большинства других попугаев. То есть осмысленнее других, понимаете? В общем, вы как будто понимаете, о чем говорите, а другие попугаи не понимают.

– Естественно, понимаю, – отозвался Попугай. – А знаете, почему остальные попугаи не понимают, что говорят?

– Почему?

– Потому что их учат говорить люди. Способ, достойный порицания.

– Ну а вас кто учил? – поинтересовался Питер.

– Меня учил Словарь, – с гордостью ответил Попугай.

– Словарь? – недоверчиво переспросила Пенелопа. – Как может учить словарь?

– А как же иначе? – возразил Попугай. – Вся беда, повторяю, в том, что большинство, если не всех, попугаев обучают люди. А люди никогда им не объясняют то, чему учат.

– Мне это в голову не приходило, – удивился Питер.

– Какой нормальный, разумный, здравомыслящий, уважающий себя попугай твердил бы целыми днями «попка дурак», если бы понимал, что это значит? – Голос у Попугая задрожал от негодования. – Какая порядочная, честная, скромная, застенчивая, робкая птица приставала бы целыми днями к совершенно незнакомым людям с требованием «почеши попочке головку», если бы знала, что это значит?

– Да, действительно, теперь я вижу, что это просто жестоко, – задумчиво проговорила Пенелопа.

– Да, – согласился и Саймон, – это вроде тех противных слов, которым учат младенцев: «папусик», «мамусик», «ав-ав» и всякое такое.

– Совершенно верно, – торжествующе провозгласил Попугай. – Судите сами: какой нормальный младенец обращался бы к каждому встречному представителю парнокопытных «му-му», если бы знал, кто это на самом деле?

– Представителю кого? – не понял Питер.

– Он имеет в виду коров, – объяснил Саймон, который знал больше умных слов, чем Питер.

– Нет и нет, – продолжал Попугай, – единственный способ научиться говорить – обучаться у Словаря. Мне в высшей степени посчастливилось получить образование из рук большого, дружески расположенного, исчерпывающего Словаря, в сущности единственного в своем роде.

– Как можно получить образование из рук словаря? – недоумевающе спросила Пенелопа.

– Там, откуда я родом, – ответил Попугай, – можно. Этот Словарь – самая очеловеченная книга в наших краях наряду с Великой Книгой Заклинаний и Троянским Травником.

– Боюсь, что я опять не понимаю, – проговорила Пенелопа.

– Ты исключительно непонятливая, бестолковая, несмышленая девочка, – рассердился Попугай, – к тому же еще упрямая, агрессивная, непоследовательная и нелогичная.

– По-моему, совсем не обязательно говорить грубости, – вмешался Питер. Он не понял значения всех слов, но на слух они ему не понравились, и он почувствовал, что пора выступить в защиту своей кузины.

– Грубости? – повторил Попугай. – Грубости? Я и не думаю грубить, просто я проветриваю некоторые слова, им так это нужно, бедняжкам. Это входит в мои обязанности.

– Проветриваете слова?! – воскликнул Саймон. – Как это?

– Он хранитель слов, – вдруг прозвенела Дульчибелла. – Это очень важная должность.

– Когда потребуется, чтобы вы встревали, мы вас предупредим. – Попугай устремил на Дульчибеллу испепеляющий взгляд.

– Простите. – Дульчибелла расплакалась. – Я только хотела быть полезной, я только хотела похвалить того, кто заслуживает похвалы, я хотела…

– Замолчите вы наконец? – загремел Попугай.

– Ах, так! Ну и пожалуйста. – Дульчибелла попятилась в глубь клетки и принялась пудрить нос. – Буду дуться.

– Дуйтесь на здоровье, – отрезал Попугай. – Типично паучье поведение.

– Так что означает «проветривать слова»? – повторил Саймон.

– Что означает «хранитель слов»? – поинтересовался Питер.

– Ну, хорошо, – ответил Попугай, – я действительно хранитель слов, но пусть это останется между нами. Видите ли, в нашем краю жизнью каждого управляют три книги. Говорящие, разумеется, не то что ваши унылые, старомодные, будничные книги. Одна называется Великая Книга Заклинаний, вторая – Троянский Травник и третья – Гигантский Словарь. Меня воспитывал Словарь, и, соответственно, я стал хранителем слов.

– А что вы должны делать? – задала вопрос Пенелопа.

– О, это очень важная работа, поверьте мне. Знаете ли вы, сколько слов в английском языке?

– Сотни, – предположил Питер.

– Скорее тысячи, – поправил его Саймон.

– Совершенно верно, – сказал Попугай. – А точнее – двести тысяч слов. Так вот, обыкновенная средняя личность пользуется изо дня в день и день за днем одними и теми же словами.

Тут глаза его наполнились слезами, он вытащил из-под крыла большой платок и высморкал клюв.

– Да, – продолжал он, всхлипывая. – А что, вы думаете, происходит со всеми неиспользованными словами?

– Что происходит? – переспросила Пенелопа, широко раскрыв глаза.

– Если за ними не присматривать, – пояснил Попугай, – если не давать им упражняться, они чахнут и исчезают, бедняги. В этом и заключается моя работа: раз в году я обязан сесть и перечитать вслух весь Словарь, чтобы все слова получали должный моцион. Но и в течение года я стараюсь употреблять как можно больше слов, а то ведь одной тренировки в году для крошек недостаточно. Они так засиживаются, что просто погибают от скуки.

– Время не ждет! – неожиданно подала голос Дульчибелла.

– Вы, кажется, собирались дуться? – Попугай грозно сверкнул глазами.

– Я кончила. Дуться было восхитительно, но время не ждет.

– Что вы хотите этим сказать? – раздраженно спросил Попугай.

– А то, что не сидеть же нам тут весь день, пока вы читаете лекции про слова. Нам пора назад. Не забывайте, у нас уйма дел.

– «У нас», «у нас уйма дел» – мне это нравится! – вспылил Попугай. – Вы целыми днями сидите себе в клетке, поете да дуетесь, а на мою долю выпадает всем руководить, принимать важные решения, проявлять чудеса храбрости и сообразительности…

– Большую сообразительность вы проявили, добившись, чтобы нас изгнали,

– фыркнула Дульчибелла. – Я бы во всяком случае не назвала это сообразительностью.

– Давайте, давайте, валите всю вину на меня! – закричал Попугай. – Откуда мне было догадаться, что жабы нападут ночью, а? Как я мог знать, что жабы упакуют нас в вульгарную оберточную бумагу и бросят в реку, а? Вас послушать, так это я подстрекал василисков захватить власть, ах вы… ах вы… безмозглая, несуразная, скудоумная паучиха, ах вы…

– Сейчас я начну дуться! – взвизгнула Дульчибелла, снова принимаясь рыдать. – Я буду дуться целый час. По договору вы не имеете права оскорблять меня чаще раза в неделю, а вы сегодня оскорбили меня уже два раза.

– Ну ладно, ладно, – встревоженным тоном произнес Попугай. – Простите. Ну же, перестаньте дуться, . и я угощу вас пирогом из мясной мухи, когда мы вернемся.

– Правда? Обещаете? – Дульчибелла развеселилась.

– Да, да, обещаю, – раздраженно ответил Попугай.

– А нельзя еще суфле из кузнечика? – вкрадчиво осведомилась Дульчибелла

– Нет, нельзя, – отрезал Попугай.

– Ну, хорошо, – вздохнула Дульчибелла и опять принялась, напевая, пудрить нос.

– Что за жабы? – с любопытством спросил Питер.

– И василиски, – подхватила Пенелопа. – Кто они такие? И почему вы оказались в изгнании?

– И где они захватили власть? – добавил Саймон.

– Тихо! – закричал Попугай. – Тихо, тихо!

Дети замолчали.

– Так, – произнес Попугай спокойно, – прежде всего, не откроете ли дверцу?

Саймон поспешно достал перочинный нож, разрезал лиловую бечевку, державшую дверцу, и отворил ее.

– Благодарю, – сказал Попугай, выходя и взбираясь на купол клетки.

– Смотрите не простудитесь наверху! – крикнула Дульчибелла. – Вы не надели плаща.

Не обратив на нее никакого внимания, Попугай аккуратно поправил шапочку, съехавшую ему на один глаз, пока он карабкался на клетку, и долго смотрел на детей, переводя взгляд с одного на другого.

– Так, – проговорил он наконец, – стало быть, вы хотите услышать ответы на все эти вопросы, да?

– Да, пожалуйста, – умоляюще попросила Пенелопа.

– А могу я вам довериться?

– Конечно, можете, – с негодованием отозвался Саймон.

– Хорошо, так и быть. То, что я вам расскажу, – строгая тайна, понятно? Никому ни слова.

Дети пообещали сохранить в тайне все, что им расскажут, и, усевшись вокруг клетки, приготовились слушать.

## 2. Поезд в Мифландию

– Итак, – начал Попугай, – это случилось приблизительно в тот год, когда Хенгист Хайрам Джанкетбери закончил свое волшебное образование. Будучи седьмым сыном седьмого сына у седьмого сына, он, естественно, закончил одним из лучших и получил в числе прочих отличий премию Мерлина.

– Это высшая награда? – полюбопытствовала Пенелопа.

– Это означает, что вы волшебник почти не хуже Мерлина, а Мерлин был самым лучшим. Так вот, когда Хенгист Хайрам вышел из Университета Магии обладателем премии (состоявшей, кстати, из тех трех книг, о которых я упоминал), остроконечной шляпы и магического жезла, его старый учитель напутствовал его советом специализироваться в какой-то области и создать себе имя. В стране было слишком много третьеразрядных чародеев, бормотавших все те же устаревшие заклинания, и учитель считал, что Хенгист Хайрам, с его талантом, пойдет далеко. Поразмыслив, тот решил заняться мифическими животными, так как в то время они были заброшены.

– Что такое «мифическое животное»? – шепнул Питер на ухо Саймону.

– Придуманные, вроде морского змея, – прошептал в ответ Саймон.

– Очень скоро, – продолжал Попугай, – если кто-то хотел знать, сколько когтей на лапе у дракона или какой длины волосы у русалки, он не колеблясь шел прямо к Хенгисту Хайраму (Ха-Ха, как зовут его теперь друзья), ибо он стал главным авторитетом по этим вопросам. В сущности, множество сведений в «Истории четвероногих» Топсела заимствовано у Джанкетбери, но Топсел не изволил ссылаться на него. Профессиональная зависть – ничего больше.

Попугай замолчал, полез под крыло, достал миниатюрную золотую табакерку, взял понюшку и отчаянно чихнул в испачканный платок.

– Говорила я вам, что вы простудитесь без плаща! – сердито вскрикнула Дульчибелла. – Где ваш здравый смысл?

Попугай, как будто не слыша ее, продолжал:

– Однако через несколько лет Ха-Ха вдруг заметил, что спрос на него, если так можно выразиться, падает. К нему уже не шли за рогом единорога и за сосудом с пеплом феникса, отвращающим молнии. А причина, как он скоро понял, заключалась в том, что люди перестали в них верить.

Попугай умолк и устремил на детей суровый взгляд.

– Не понимаю, – Саймон нахмурился. – Раз звери мифические, значит их и так нет.

– Глупый ты мальчик, – возразил Попугай. – Они существовали, когда в них верили.

– Не понимаю, как можно существовать только оттого, что в тебя верят, – заупрямился Саймон.

– Не ты один не понимаешь, таких много, – возразил Попугай. – Смотри сам: когда-то никто не верил в паровозы и пароходы, верно? Вот их и не было. Потом масса народу поверила в паровозы и пароходы и… трах-тарарах…

– Гром! – завопила Дульчибелла.

– И тогда развелось столько паровозов и пароходов, что шагу ступить некуда. Так и с мифическими животными. Пока в них верило изрядное число людей, их было много, а как только верить в них перестали, так… трах-тара-рах… численность их сократилась.

– Второй удар грома! – завопила Дульчибелла. – Идите в клетку, в вас ударит молния!

– Ах, да успокойтесь, пожалуйста, – нетерпеливо оборвал ее Попугай. – Пойдите займитесь чем-нибудь, сотките себе что-нибудь.

– А что? – спросила Дульчибелла.

– Что угодно, – ответил Попугай.

– Я сотку себе мантилью, – согласилась Дульчибелла. – Мне всегда хотелось иметь мантилью.

– Скоро дела пошли так плохо, – продолжал рассказ Попугай, – что Ха-Ха прямо не знал, как и быть: единорогов осталось всего четыре пары, морских змеев днем с огнем не сыскать – просто ужас какой-то, и все оттого, что в них перестали верить.

– И как же поступил мистер Джанкетбери? – Пенелопа внимала как завороженная.

Попугай огляделся вокруг, удостоверился, что их никто не подслушивает, и, приложив кончик крыла к клюву, прошептал:

– Он создал страну Мифландию.

– Где же она? – спросила Пенелопа.

– И как это разрешило проблему? – добавил Питер.

– Погодите, погодите, – остановил их Попугай. – В свое время узнаете.

– Вы еще не видели узора моей мантильи? – громко вмешалась Дульчибелла.

– Нет, не видел, – с бешенством произнес Попугай. Некоторое время он молча шагал взад и вперед по куполу клетки, заложив крылья за спину. Потом остановился.

– Так вот, Мифландию Ха-Ха открыл совершенно случайно. Он бродил по холмам и обнаружил пещеру. Из простого любопытства, зайдя внутрь, он увидел, что пещера ведет к колоссальной подземной впадине, заполненной обширным внутренним морем с многочисленными островками. Он сразу понял, что это ему и нужно. В конце концов, мир терял веру с такой быстротой и так густо был заселен, что в нем и настоящим-то, реальным животным не оставалось места, не то что мифическим. И вот он забрал себе пещеру и с помощью немногих могущественных заклинаний превратил ее в обитаемую страну – в высшей степени обитаемую. Он переселил туда всех оставшихся мифических зверей и каждой породе дал свой островок или свой участок моря, и все зажили счастливо. Понимаете, пока мы верили друг в друга, мы были в безопасности.

Попугай замолчал, смахнул слезу и громко высморкался.

– Я говорила, что вы простудитесь! – взвизгнула Дульчибелла. – Послушались вы меня? Нет!

– Наше правительство, если угодно принять такое название, – продолжал Попугай, – состояло из трех Говорящих Книг и Хенгиста Хайрама Джанкетбери, и какое же это было хорошее, справедливое и доброе правительство! Как я вам уже говорил, меня сделали хранителем слов, и в мои обязанности входило примерно раз в сто лет отправляться в наружный мир и потом докладывать у себя о том, что там творится. Ну, вот, мы с Дульчибеллой только что гостили у моего кузена в Индии. Ему принадлежит магараджа Джайпура. Мой кузен ужасный сноб, имеет международный паспорт, роллс-ройс и все такое, но он держит меня в курсе положения дел на Востоке. Как бы там ни было, мы вернулись из поездки, – и, что бы вы думали, мы застали дома?

Дети затаили дыхание.

– Мы обнаружили, – продолжал Попугай таинственным, скорбным и торжественным голосом, – что василиски подняли мятеж. Мало того: они выкрали три Говорящие Книги Правления. Можете вы представить себе что-либо более устрашающее, кошмарное и чудовищное?

– Нет! – ответили ребята, и они говорили искренне, так как в устах Попугая все это прозвучало страшнее некуда.

– Правильно, – одобрил Попугай.

– Только, пожалуйста, – попросила Пенелопа, – прежде чем рассказывать дальше, не объясните ли вы нам, что такое «василиск»?

– Да, Попугай, будь добр! – поддержали ее Саймон и Питер.

– Н-ну, – Попугай замялся, – хотя наш девиз в Мифландии «Живи и дай жить другим», я, должен сознаться, всегда недолюбливал василисков: шумные, вульгарные, самодовольные – вот их характерные черты. К тому же неаккуратные, вечно выдыхают пламя и поджигают все вокруг. Словом, опасные создания. Наружность? Ну, на мой взгляд, самая нерасполагающая. Приблизительно с вас ростом, петушье тело, драконьи хвосты и чешуя вместо перьев. Конечно, в своих красных, золотых, зеленых чешуйках они выглядят очень живописно, но кому что нравится. Я лично считаю их вид вызывающим и вульгарным.

– А зачем они выдыхают пламя? – спросил Питер.

– Право, не знаю. Просто их такими выдумали. Но они очень опасны, поверьте мне. Ха-Ха все собирался построить для них специальный огнеупорный замок. Первый замок, в котором их поселили, они спалили в первые же сутки. Теперь они живут в замке, где Ха-Ха проживал до того, как переехал в Кристальные пещеры. Полагаю, рано или поздно они и его сожгут.

– Но разве не опасно иметь их под боком? – спросила Пенелопа.

– Не опасно, если регулировать их численность. Мы никогда не допускаем наличия более сотни василисков зараз.

– Каким образом вам это удается? – полюбопытствовал Саймон.

– Один из наших законов – столько-то единорогов, столько-то мандрагор, столько-то василисков и так далее. Без этого закона мы давно затоптали бы друг друга. Понимаете, в Мифландии площадь ограничена. Кстати, василиски всяческими способами пытаются увеличить свои ряды, вечно являются к Ха-Ха с какой-нибудь жалобой: то будто бы некому на них стирать, то еще что-нибудь. В общем, все обстоит не так просто. Дело в том, что василиски вылупляются из яиц, которые несут два Золотых петушка – тупые птицы, с ними и поговорить не о чем. Сидят себе весь день и бессмысленно твердят «ку-ка-ре-ку». Но раз в сто лет они кладут яйцо.

– А я думала, только куры несут яйца, – в замешательстве пробормотала Пенелопа.

– Куры несут яйца, из которых вылупляются обыкновенные цыплята, – поправил ее Попугай, – а Золотые петушки несут яйца, из которых вылупляются василиски.

Объяснение это так озадачило Пенелопу, что она решила не задавать больше вопросов.

– Как только Золотой петушок снес василисковое яйцо, его работа окончена. Тут он испускает парочку хвастливых «кукареку» и передает все это дело жабам.

– Жабам? – воскликнула Пенелопа.

– При чем тут жабы? – не поверил своим ушам Саймон.

– Как при чем? Они, разумеется, высиживают яйца, – ответил Попугай. – Больше они ни на что не пригодны – безмозглые, трусливые создания. Высиживать яйца – только это они и умеют. Знаете что, если вы будете меня все время прерывать, я никогда не кончу.

– Простите, – с раскаянием проговорил Саймон.

– Итак, василиски надумали украсть Великую Книгу Заклинаний, надеясь, что она научит их получать по василисковому яйцу в день. Они вошли в сговор с жабами, существами безответственными, легко поддающимися чужому влиянию, и сообща похитили не только Золотых петушков, но и три Великие Книги Правления. Когда мы с Дульчибеллой вернулись, они засели в замке и выдавали василисковые яйца со скоростью… скоростью…

– Пулеметной очереди, – подсказал Саймон.

– Именно, – подхватил Попугай. – При последнем подсчете у них было уже двадцать пять яиц. По одному в день. Василиски заполонят всю Мифландию, если мы что-нибудь не предпримем. Вернее, если я чего-нибудь не предприму. Дело в том, что в последние двести лет Ха-Ха сделался очень болезненным, забывчивым и все больше полагается на меня. Но я без Великих Книг как без рук. Мы с Дульчибеллой собирались отправиться в замок и сделать попытку образумить василисков, но тут среди ночи на нас напали эти невежественные, мерзопакостные, беспардонные жабы, упаковали в оберточную бумагу и бросили в виде вульгарного свертка в воду. Меня, Попугая! Кровь моя кипит при одной мысли об этом. Погодите, дайте мне только добраться до этих жаб!

– А как мистер Джанкетбери? – спросила Пенелопа. – Что с ним, бедненьким?

– Он в отчаянии. Последний раз, когда я его видел, он в полной растерянности сидел в своей пещере, с истерической драконшей Табитой на руках.

– Драконшей? – Питер почувствовал, что в голове у него шумит.

– Табита, последняя из породы драконов, – пояснил Попугай. – В своем роде существо милое, но совершенно бесполезное. Она позволила василискам забрать и драконьи яйца тоже, ну а когда поняла, что натворила, естественно, ударилась в истерику. Никакой выдержки у этих драконов.

– Вам не кажется, что надо вернуться назад как можно скорее? – озабоченно спросила Пенелопа. – То есть пока не вылупились василиски?

– Именно, – ответил Попугай. – Но без чьей-либо помощи мне не вернуться.

– Мы вам поможем! – горячо воскликнула Пенелопа. – Мы все сделаем, правда, Питер? Правда, Саймон?

– Еще бы! – с готовностью откликнулись мальчики. – Все сделаем, только скажите.

– Как вы добры. – Попугай смахнул слезу. – Как любезны!

– Честно говоря, я бы очень не прочь пойти с вами, – заявил Питер с воинственным видом, – и задать вашим василискам хорошую взбучку.

– Да, – подтвердил Саймон, – и мерзким жабам тоже.

– А нельзя ли и нам в Мифландию? – спросила Пенелопа. – Может, мы пригодимся.

– Мои драгоценные юные друзья, – растроганным тоном произнес Попугай. – Вы так добры, так отзывчивы. Конечно, вам можно туда. Я буду вам чрезвычайно признателен за помощь.

– Отлично! – Питер вскочил на ноги. – Решено. Как туда добираться?

– Поездом, – ответил Попугай.

– Поездом? – повторили дети в изумлении.

– Да, – подтвердил Попугай. – Сначала в горы шла только пешая тропа, потом, около тысяча восьмисотого года, туда проложили железную дорогу – узкоколейку, разумеется. Рельсы как раз проходили мимо входа в пещеру, так что нам пришлось посвятить паровоз в нашу тайну. Честно говоря, я забыл, где расположен вход, – я обычно пользуюсь другим, – но паровоз знает. Вернее, паровозиха. Мадам Гортензия. Французского происхождения, но очень надежная. Сейчас она уже на пенсии, живет около селения Диакофта…

– Ой, я же ее видела! – Пенелопа от возбуждения прямо взвизгнула. – Она стоит в нашей деревушке. То есть в деревушке, ближайшей к нашей вилле. Вы имеете в виду симпатичный маленький паровозик, на такой платформе около станции?

– Совершенно верно, – подтвердил Попугай. – Как она выглядит?

– Чудесно, – ответила Пенелопа. – Она прелесть.

– Дизелю мы входа не показывали, – заметил Попугай. – Нынешние дизели не вызывают доверия, но старая мадам Гортензия совсем другое дело. Теперь таких не делают. Если мы отправимся туда сегодня же, она отвезет нас ко входу в Мифландию. Дальше мы пойдем пешком вдоль реки.

– А почему нельзя плыть на лодке, раз есть река? – удивился Саймон.

– Можно, когда есть лодка.

– У нас есть! – торжествующе провозгласил Питер. – Она тут, за дюной.

– Вы шутите, – замирающим голосом пробормотал Попугай.

– И не думаем, – возразила Пенелопа. – Пойдите посмотрите.

Попугай снялся с купола клетки и сделал круг над дюной, отсвечивая на солнце всеми цветами радуги. Он тут же опустился вниз и снова сел на клетку.

– В вашем возрасте вредно летать! – прокричала Дульчибелла. – Сколько раз я вам говорила!

– Великолепно, – тяжело дыша, сказал Попугай. – Великолепно, именно то, что надо: надувная и такого прелестного цвета. Дети, как я рад, что мы встретились.

– Мы тоже, – отозвалась Пенелопа.

– Так, теперь продумаем план действий, – продолжал Попугай. – Я предлагаю следующее: если вы будете так любезны спрятать нас с Дульчибеллой вместе с клеткой неподалеку от дороги, вы сможете вернуться сюда ночью и мы отправимся в селение Диакофта уговаривать мадам Гортензию отвезти нас к границе Мифландии. Дальше мы поплывем в лодке. Сногсшибательный план, как вам кажется?

– Высший класс! – Саймон одобрительно улыбнулся.

– Мы с Саймоном будем отвечать за оружие и всякие полезные вещи, – вставил Питер, – а Пенелопа – за еду и медицинскую аптечку.

– Ах, черт… – Саймон остановился, внезапно что-то вспомнив. – А сколько продлится наше путешествие?

– Вероятно, несколько дней, – ответил Попугай. – А что?

– А как быть с твоим отцом, Пенни? – спросил Саймон. – Что ему сказать?

– Это очень просто, – ответила Пенелопа. – Он обещал, что, когда вы, мальчики, приедете, он разрешит нам разбить лагерь на пляже. Мы скажем ему, что поживем в лагере несколько дней. Предоставьте это мне.

– Ну, значит, все решено. Можно приступать. – Питер был в нетерпении.

Они осторожно подняли клетку с Попугаем в гору и спрятали поблизости от дороги в густых миртовых зарослях, после чего поплыли домой. Там они выпустили из лодки воздух и отнесли ее на виллу. Как и ожидала Пенелопа, дядя Генри не стал возражать против ночевки под открытым небом.

– Сейчас полнолуние, – добавила Пенелопа, – может быть, мы проведем там несколько дней, так что не волнуйся.

– И не подумаю, – ответил дядя Генри. – Я сам в вашем возрасте любил ночевать во время полнолуния на открытом воздухе. Желаю хорошо провести время.

Троица пошла укладываться. Саймон сделал три копья, привязав три острых кухонных ножа к бамбуковым палкам, а Питер соорудил рогатки из раздвоенных оливковых веточек с помощью крепкой резины, которой снабдила его Пенелопа. Кроме того, они взяли с собой три фонарика, компас, аптечку для оказания первой помощи, где содержались марля, бинты и вата, а также три больших спичечных коробка. Попугай заверил их, что стоит добраться до Кристальных пещер, где обитает Ха-Ха, и еды будет вдоволь, поэтому они взяли пищи лишь на сутки. Выбрали они то, что едят в сыром виде: изюм, орехи, шоколад. Уложив вещи, они сели на кровати и стали ждать полуночи.

Как только пробило двенадцать, они выбрались из дому и зашагали по залитой лунным светом дороге, неся в руках оружие, припасы и – самое главное

– лодку. Подходя к миртовым кустам, где они оставили Попугая, они увидели какой-то свет, похожий на свет от костра. Они подобрались поближе и увидели, что Попугай зажег на клавесинах две свечи в канделябрах и играет что-то тихое и бренчащее, а Дульчибелла негромко напевает. Сценка была до того прелестная – блики, пляшущие на золотых прутьях клетки, на полированной поверхности клавесина и на мебели; тихая музыка и нежный голос Дульчибеллы,

– что детям ужасно не захотелось прерывать Попугая, но делать было нечего.

– А-а-а, вот и вы! – Попугай провел крылом по клавиатуре и закрыл крышку клавесина. – Прекрасно, значит, можно трогаться.

С Попугаем на куполе клетки ребята двинулись в сторону Диакофты, лежавшей приблизительно в миле от них.

Добравшись до селения, они пошли по его тихим улочкам, держа путь к железнодорожной станции. Там на двух рельсах, положенных на платформу, величественно, словно на пьедестале, возвышалась мадам Гортензия, больше похожая на игрушку, чем на настоящий паровоз.

– Вот и она, – сказал Попугай. – По-моему, с прошлого раза она немного прибавила в ржавчине. А может быть, дело в лунном освещении.

– Я уверена, что никакой ржавчины нет, – вступилась Пенелопа. – Когда я видела ее в последний раз, она была вычищенная и смазанная и в прекрасном состоянии. Она вообще чудесно сохранилась.

– Хорошо, – проговорил Попугай, – пойду разбужу старушку.

С этими словами он полетел вперед и уселся на буфер.

– Alors [Alors (франц.) – а ну-ка.], Гортензия, птичка моя, проснись! – закричал он. – Открой свои большие глазки – и покатили!

Разбуженная от глубокого сна мадам Гортензия издала короткий резкий вопль, от которого Попугай чуть не кувыркнулся с буфера.

– Помогайте! Помогайте! – заверещала мадам Гортензия. – Моя снова будут убивать!

– Перестань, – остановил ее Попугай. – Ты всю деревню разбудишь.

– Mon Dieu! [Mon Dieu (франц.) – бог мой.] Да это ты! – произнесла мадам хрипловатым голосом с сильным французским акцентом.

– Mon Dieu, и напугал же ты меня до самой смерти, кто же так подкрадывается среди ночной поры?

– А ты думала, кто это? Космическая ракета?

– Ах, mon Perroquet, мой Попугайчик, – проговорила мадам Гортензия, – всегда шутишь. Сам понимаешь: паровоз с приятной наружностью, в таком хорошем состоянии, ну как не привлекайт внимание, n'est-ce pas? [N'est-ce pas (франц.) – не так ли.] Да вот прошлой ночью мне приходилось звать на помощь. Два каких-то незнакомца из Лондонского музея пытались меня похищать. Но я гудела, и жители деревни меня спасали. Такие паровозы, как я, скажу вам, не просто сдаются. Я не какой-нибудь дурной дизель.

– Ну, а я что говорю, – поддакнул Попугай. – Ты, можно смело сказать, самый прелестный паровозик на свете, а ты знаешь, у меня есть кое-какой жизненный опыт.

– Ах, mon Perroquet, – вздохнула мадам Гортензия, – ты знаешь, что надо сказать даме. Ты такой талант, такой симпатик, mon Perroquet.

– Итак, – сказал Попугай, – позволь представить тебе моих друзей: Питер, Саймон и Пенелопа. Мадам Гортензия внимательно их осмотрела.

– Мальчики недурны, – произнесла она наконец, – особенно черненький. Он напоминает первого машиниста в мою жизнь. Что касается девочки… хм, невыразительное лицо и сколько ржавчины на голове, бедняжка.

– Это у меня волосы, – возмутилась Пенелопа, – просто они такого цвета.

– Будет, будет, – примирительным тоном проговорил Попугай, – мы сюда пришли не для того, чтобы устраивать конкурс красоты. Мы хотим просить тебя об одном одолжении, Гортензия, моя радость.

– Для тебя, мой храбрый Попугайчик, я делайт что угодно.

– Прекрасно, – сказал Попугай. – Тогда ты отвезешь нас в Мифландию.

– Что? – хрипло взвизгнула мадам Гортензия. – Покидать мою милую уютную платформу и пускать вверх по долине? Это мне, когда я на пенсии! Мне, в моем возрасте, разводить пары? Non, non, non! Жамэ! И не проси, слышать не хочу!

Уговоры продолжались долго. Попугай улещивал ее, осыпал комплиментами, дети расточали похвалы ее красоте, уверяли, что Мифландии без нее не обойтись (что было истинной правдой).

– Хорошо, – сдалась наконец мадам Гортензия, – я согласна. Но мне не спуститься с мой удобный помост, который построили нарочно для меня.

– Ну, это просто, – заверил ее Питер. – Две доски – и, с вашей подвижностью и сноровкой, вы у нас в одну минуту очутитесь внизу.

– Mon Dieu, он умеет польстить совсем как ты, Попугайчик, – заметила мадам Гортензия. – Пусть так, будь что будет. Несите ваши доски – и начинаем.

Мальчики быстро раздобыли несколько досок и соорудили наклонный помост. Потом все зашли сзади мадам Гортензии и принялись ее толкать.

– Sacres freins! Святые тормоза! – воскликнула мадам Гортензия. – Сильней, толкайте сильней. Alors, еще разок.

Наконец ее небольшие колеса закрутились, и она со скрипом и пыхтением соскользнула с деревянной платформы и очутилась на земле.

– Чудесно, – сказал Питер. – Еще несколько метров, мадам, и вы на прочных, удобных рельсах.

– Alors, – задыхаясь, пролепетала мадам Гортензия. – Чего я только не делать ради этого Попугайчика.

Пока Питер и Саймон мягко и осторожно помогали мадам Гортензии встать на рельсы, Пенелопа и Попугай шарили вокруг, ища топливо, чтобы привести паровозик в действие. Угля не оказалось, но в конце концов они нашли груду оливковых поленьев. Пенелопа набрала охапку и заложила в печь.

– Осторожно, осторожно, не повреждай краску, – пропыхтела мадам Гортензия. – Меня только-только выкрасили заново.

Наконец топку набили дровами, котел залили водой из станционного водопровода, и теперь все было готово к отправлению. Только забравшись на паровоз, дети поняли, до чего миниатюрна мадам Гортензия: когда в паровозную будку внесли клетку, остальные еле-еле втиснулись туда со своими пожитками.

– Все на местах? – спросила мадам Гортензия. – Тогда, Питер, я попрошу тебя разжигать огонь в топке.

– С удовольствием, мадам, – отозвался Питер.

Они с Саймоном страстно любили железную дорогу, поэтому одна мысль о путешествии на мадам Гортензии приводила их в восторг. А уж выполнять работу машиниста казалось им верхом наслаждения. Они бережно подожгли клочок бумаги, положили на него щепок и кусков коры и раздули огонь. Сверху они наложили поленьев, и вскоре в топке ревел огонь.

– Ах, nom de Wagon-lit! Клянусь спальным вагоном! – воскликнула мадам Гортензия, втягивая полные легкие дыма и выдувая его через трубу. – Лучше нет хорошей затяжки, когда нервы на пределе.

Котел скоро раскалился, и вот уже мадам Гортензия издала ликующее «с-с-с-ш-ш-ш!».

– Превосходно! – с восхищением проговорил Попугай. – Ты сегодня как нельзя более в голосе, дорогая Гортензия.

– Льстец! – отозвалась мадам Гортензия. – С-с-с-ш-ш-ш!

– Так, Питер, теперь немного отпусти тормоза, – скомандовал Попугай, – а ты, Саймон, слегка прибавь мадам пару.

Сначала медленно-медленно, а затем все быстрее и быстрее колеса начали крутиться.

– Больше… чуф-чуф-чуф… пару! – вскричала мадам Гортензия. – Сбросьте… чуф-чуф-чуф, чуф-чуф-чуф… тормоза. Больше… чуф-чуф-чуффа, чуф-чуф-чуффа… пару. Alors, mes braves! Итак, мои храбрецы, мы тронулись. Vive la France! Да здравствует Франция! Чуффа-чуффа-чуффа, чуффа-чуффа-чуффа!

– Великолепно! – закричал Саймон. – Vive мадам Гортензия!

– Ура! Ура! – подхватил Попугай.

– Вы приняли таблетку? – взвизгнула Дульчибелла. – Вы же знаете, вас всегда укачивает в поезде!

Паровозик набирал скорость, дребезжа, звякая, громыхая, окутанный облаками пара; топка светилась, как рубин; Питер и Саймон все подбрасывали в нее поленья, а впереди, лилово-черная в лунном свете, лежала горная цепь.

Путь в долину оказался захватывающим. Узенькая колея вилась между высокими утесами, пробегала над глубокими ущельями, где в лунном свете поблескивали водопады. Река внизу, тесно сдавленная зазубренными камнями, казалась гигантскими сверкающими когтями неведомой птицы. У подножий утесов мерцали зеленые огоньки светляков, а сквозь шум множества водопадов и пыхтение и лязганье мадам Гортензии дети иногда слышали заунывный крик филинов, перекликавшихся в лесу.

– Мы поды-ма-емся в гору, чуффа-чуффа-чуффа-чуффа, – пропыхтела мадам Гортензия. – При-бавь-те пара.

Питер с Саймоном подбросили еще дров, пламя разгорелось еще жарче, искры летели вовсю, и пыхтящий паровозик оставлял за собой хвост, словно комета.

– Хо! Хо! – захохотал Попугай. – Клянусь Юпитером, моя радость, ты молодчина. Я всегда любил ездить поездом, но с тобой – это божественно!

– Льстец, – пропыхтела мадам Гортензия и пронзительно засвистела, показывая, как она довольна.

На середине склона она вдруг замедлила ход и, шипя, пыхтя и задыхаясь, выпустила облако пара.

– Sacres freins! Святые тормоза! – вздохнула она, и пар окутал ее серебряным облаком. – Отдохнем минутку. Вы можете принести мне попить.

Питер и Саймон по очереди принесли ей воды из ближайшего водопада, и, когда котел наполнился до отказа, мадам Гортензия изъявила желание продолжать путь.

– Теперь уже недалеко, правда, Гортензия? – спросил Попугай, когда они опять заняли свои места.

– Да, осталось совсем чуть-чуть. – Мадам Гортензия опять начала с пыхтением взбираться в гору.

Вскоре подъем кончился, дорога пошла ровнее. По обе стороны колеи лежали глубокие расселины, на дне которых зажатые камнями потоки пенились, кипели и мерцали при свете луны. Затем перед ними выросла каменная стена, в которой зияли два туннеля, точно два черных жерла. Колея здесь раздваивалась, и два пути исчезали в глубине туннелей.

Мадам Гортензия остановилась у стрелки.

– Сойдите, пожалуйста, и нажимайте рычаг, – пропыхтела она. – Нам нужен левый туннель.

Питер и Саймон слезли и вдвоем – так как рычаг поддавался туго – перевели стрелку. Потом снова вскарабкались на паровоз. Мадам Гортензия медленно тронулась с места, со скрежетом перевалила через стрелку и стала опять набирать скорость.

Туннель приближался, делаясь все больше и чернее, точно разинутый рот великана, и Пенелопа взяла за руки Питера и Саймона. Она не то чтобы испугалась, а просто ей показалось уместным взять их за руки в этих обстоятельствах. Они нырнули в туннель, и мадам Гортензия напугала всех, издав два оглушительных свистка.

– Эй! – крикнул Попугай. – Это зачем?

– Для летучих мышей, – пропыхтела мадам Гортензия. – Они висят под сводом, бедняжки, и задохнутся, если не предупреждать их.

В туннеле было очень мрачно и жутко, так как единственный свет исходил от паровозной топки. Лишь смутно виднелся свод туннеля. Оттуда, как наконечники копий, свисали сталактиты, и с них капала вода.

Вдруг мадам Гортензия испустила еще один пронзительный свисток.

– Включайте тормоза. Постепенно. Мы прибыли.

Питер и Саймон медленно включили тормоза, и, хрипло отдуваясь и переводя дух, маленький паровозик остановился.

– Конечная остановка – Мифландия. Все сходят в Мифландии! – провозгласил Попугай, и эхо, отдаваясь в туннеле, повторило его возглас.

– Какая мерзкая сырость, – послышался голос Дульчибеллы. – Надо было надеть плащ. Если простудитесь, пеняйте на себя.

Они сошли на полотно и выгрузили свои припасы, пожитки и клетку. Затем сгрудились вокруг мадам Гортензии и принялись прощаться с ней.

– Вы самый замечательный паровоз в мире, – сказала Пенелопа. – Путешествие было просто изумительным. Огромное вам спасибо!

– Пустое, милочка, – откликнулась мадам Гортензия. – Впрочем, оно показывает, на что мы, старики, способны.

– Мадам Гортензия, ехать с вами была для нас большая честь, – проговорил Питер.

– Честь и привилегия, мадам, – добавил Саймон.

– Вы водили меня очень хорошо, – сказала мадам Гортензия, – просто очень.

– Гортензия, – сказал Попугай, – я, мои друзья и вся Мифландия глубоко тебе благодарны. Мы никогда тебя не забудем.

– Дорогой Попугайчик, – прощебетала мадам Гортензия, – ты же знаешь: ради тебя я готова на все.

– А ты сумеешь одна вернуться домой?

– Да, mon brave, мой храбрец, сумею. Обратно я буду… Как это у вас говорят? Буду катиться под уклон. А вы знаете, как идти дальше? Боковой туннель налево, метров пятнадцать отсюда.

– Правильно, – подтвердил Попугай. – Итак, мы двинулись. До свидания, милая Гортензия, спасибо еще раз.

– До свиданья, Попугайчик, bonne chance, желаю успеха. – И мадам Гортензия испустила чувствительный вздох, окутавшись при этом облаком пара.

Дети зажгли фонарики и прошли по туннелю еще метров пять.

– Вот он, – неожиданно остановил их Попугай. – Вход в Мифландию.

Светя фонариками, ребята увидели щель в каменной стене шириной в метр и высотой около двух метров, щель, похожую на узкую церковную дверку.

– Это пограничный пост, – объяснил Попугай. – Пять минут ходьбы – и мы в Мифландии.

Туннель был узкий, идти пришлось гуськом. Первым шел Питер с фонариком и клеткой в руках. За ним Пенелопа, которая несла продовольствие, медицинскую аптечку и оружие; на плече у нее восседал Попугай. Саймон, тащивший лодку, замыкал шествие.

– Ступайте потише, – хриплым шепотом скомандовал Попугай. – Не уверен, что они до этого додумались – они слишком легкомысленные существа, – но вдруг да они выставили караул на случай, если я вернусь.

Они свернули за угол, и тут Питер так внезапно остановился, что Пенелопа налетела на него, а Саймон налетел на Пенелопу.

– Что случилось? – спросила Пенелопа.

– Ш-ш-ш! – зашипел Питер. – Там впереди свет.

– Дайте-ка я погляжу. – И Попугай перескочил с плеча Пенелопы на плечо Питеру.

Все затаили дыхание, пока Попугай всматривался вперед.

– Все в порядке, – сказал он наконец, – это не свет, это вход. Вы видите зарю.

– Зарю? – повторил Питер. – Ты уверен, Попугай? Для зари чересчур поздно.

– Только не в Мифландии. Заря здесь длится круглый день, ее нет только ночью.

– Как это возможно? Что ты говоришь? – удивилась Пенелопа.

Видишь ли, – сказал Попугай, – когда Ха-Ха учился на волшебника, он привык вставать с зарей и очень скоро понял, что это лучшее время дня: все вокруг такое свежее, безмятежное, краски такие яркие после ночного сна. Поэтому, изобретая Мифландию, он решил, что в ней всегда будет заря, за исключением восьми ночных часов. Сейчас увидите, что я имею в виду.

Они вышли из туннеля и, моргая, застыли перед открывшейся им картиной. Небо над ними (или то, что казалось небом) было нежно-зеленого нефритового цвета, местами переходящего в голубоватый. По небу плыли армады маленьких пухленьких уютного вида облаков лимонного, бледно-розового и белого цвета. Солнце (или то, что казалось солнцем) прочно утвердилось над горизонтом, набрасывая на все, вокруг восхитительно тонкую золотистую паутину своих лучей. Неподалеку маленький ручеек цвета жидкого чая разветвлялся на множество изящных водопадиков, падающих с красноватых скал. А у подножия каждого водопада в глубоких спокойных омутах лениво плескались голубые рыбины с алыми плавниками и хвостами. Трава под ногами у ребят была лиловая, как вереск, очень мягкая и упругая. Ее, казалось, недавно косили. Она пестрела яркими цветами, лепестки которых казались стеклянными, а между цветами сидели группками грибы с лимонно-желтыми шляпками в черный горошек. Дальше шел лес. Стволы у деревьев были шоколадного цвета и выглядели на таком расстоянии узловатыми и шишковатыми, листья были крупные и синие. Далеко на горизонте, пробиваясь сквозь утренний туман, что-то блестело и играло, словно шампанское, и ребята догадались, что это большое внутреннее море, о котором говорил им Попугай.

– Ой, какая красота! – ахнула Пенелопа. – Я и представить себе не могла ничего подобного.

– Поглядите, какие краски! – проговорил Саймон. – Сразу видно, что сказочные!

– А небо! – подхватил Питер. – Облака как будто специально рассажены.

– Так и есть, – подтвердил Попугай, – их переставляют по пять раз в день, чтобы они нам не надоели. У нас четыре заката, по одному, так сказать, по углам, так что те, кому нравятся красные закаты, смотрят в одну сторону, а те, кто предпочитает оранжевые, или желтые, или зеленые, выбирают себе другие стороны. Очень удобно.

– Как красиво! – воскликнула Пенелопа. – Неудивительно, что вы гордитесь своей страной.

– Как вам сказать… – Попугай смутился. – Видите ли, я живу здесь давно, как-то привязался к месту. Потому я и не желаю, чтобы власть захватили эти жуткие василиски.

– Ты прав, – сказал Питер, – и чем скорее мы примемся за них, тем лучше. Что мы будем делать дальше, Попугай?

– Так, – принялся рассуждать вслух Попугай, – если пойти вдоль ручья до того места, где он впадает в главную реку, дальше мы сможем плыть лодкой. Затем, если память мне не изменяет – а меня убить мало за то, что я не взял с собой карту, – мы спускаемся по главной реке мимо Долины фениксов, пока не достигаем Луннотельцовых холмов и Единорожьих лугов. Таким образом, мы оказываемся прямо под Кристальными пещерами, оттуда вверх до них рукой подать. Однако должен вас предупредить: в Долине фениксов нас ожидают две весьма коварные быстрины и нам их, пожалуй, не избежать. Надеюсь, вы справитесь со своей лодкой?

– Справимся, – беззаботно отозвался Питер.

– Будем надеяться, что справимся, – поправил его Саймон. – Мы будем грести оба, – может, и проскочим.

– Тогда вперед, – скомандовал Попугай. – Держимся как можно ближе к деревьям на тот случай, если где-нибудь тут подкарауливают василиски. Помните: они выдыхают пламя на расстояние в три метра.

– Три метра! – воскликнул Питер. – Прямо огнеметы какие-то.

– Именно, – подтвердил Попугай. – В прежние времена они еще и убивали взглядом, но Ха-Ха положил этому конец, когда создавал Мифландию. Хорошенького, как он сказал, понемножку. И так они сжигают все подряд из-за неаккуратного обращения с огнем – дышат куда попало. Не хватало еще, чтобы они убивали наповал взглядом всех, на кого ни посмотрят.

– Не понимаю, почему вы вообще разрешили им жить в Мифландии, – возмутилась Пенелопа. – К чему вам такие чудовища?

– Э, нет, – возразил Попугай. – Выбирать не приходится. Мифландия была создана для всех мифических животных, и мы не имеем права отдавать предпочтение одним за. счет других. Единственно, что в наших силах, – это держать их под контролем и селить там, где они могут причинить как можно меньше вреда. И надо же, чтобы василиски вдруг отбились от рук. Ну, ничего, авось с вашей помощью мы прекратим это безобразие.

Разговаривая, они прошли всю долину мимо водопадов и ручейка и теперь добрались до первых отдельных деревьев, росших на опушке густого леса. Ребята разглядывали их с изумлением.

– Ага, – заметил Попугай, – обратили внимание? Я так и думал, что вы удивитесь. Это пробочные деревья. Как известно, в обычном мире способ добывания пробки остался, так сказать, довольно доисторическим, – если мне позволят высказаться критически. Сперва кору срезают с дерева, а потом уже делают из нее пробки. Процедура крайне трудоемкая. Поэтому, когда мы поселились здесь, Ха-Ха решил создать пробочные деревья, чтобы сэкономить время и энергию. Тут, как видите, пробки растут прямо из коры деревьев и сразу разных размеров.

Попугай говорил правду: на стволах и ветках каждого дерева росли разной величины и формы пробки – крошечные для пузырьков с лекарствами; большие для шампанского и винных бутылок; широкие плоские, какими закупоривают банки с консервированными фруктами и вареньем или, скажем, медом.

– Экономит массу времени, уверяю вас, – повторил Попугай. – Как только вы сварили варенье или что-нибудь еще, вы тут же идете в лес и нарезаете себе пробок нужной формы и размера. Они почти сразу отрастают опять, так что урожай бесперебойный. Так же обстоит дело с травой: она отрастает сразу, как только ее объедят единороги или лунные тельцы, и всегда остается определенной высоты – как раз такой, чтобы не намокать и не опутывать лодыжки. То же самое с цветами. Необычайно изобретательный волшебник Ха-Ха. Вот попробуйте сорвать цветок – и вы поймете, что я имею в виду.

Пенелопа нагнулась и нарвала небольшой букет красивейших ярких цветов.

– Понюхай, – приказал Попугай.

Пенелопа поднесла их к носу, и ей показалось, что никогда еще она не вдыхала такого восхитительного нежного аромата.

– Они вечные, – пояснил Попугай. – Поставь их на туалетный столик – и они будут стоять всю жизнь, и благоухать тоже будут всегда. А если они тебе надоедят, возьми и выброси их. Попробуй брось их куда попало.

Пенелопа бросила цветы на лиловую траву, и они тут же выпрямились, пустили тоненькие корешки, которые сразу зарылись в землю, и – нате вам! – где только что валялись сорванные цветки, возникла целая цветущая клумба.

– Бережливый нужды не знает, – сказал, подмигивая, Попугай. – То же и с деревьями. Если вам понадобилось развести костер, отломите несколько веток с любого ближайшего дерева, и на нем сразу отрастут новые. Благодаря этому у здешних деревьев не бывает такого куцего вида, как в вашем мире. Потому все вокруг и выглядит новеньким и свежим.

Очень скоро ручей привел их к берегам главной реки. Она была широкая, с медленным течением; золотистого цвета вода была так прозрачна, что, стоя на берегу и глядя вниз, дети видели передвигающихся по дну фарфорово-белых и зеленых крабов и полосатых ало-черно-желтых водяных жуков, сновавших взад и вперед с деловым видом.

– Отсюда мы начнем наше путешествие на лодке? – спросил Питер.

– Да, – ответил Попугай. – Отсюда до Долины фениксов около трех миль, а оттуда до Холмов Лунных Тельцов еще пять.

Саймон разложил лодку на земле, и они с Питером и Пенелопой принялись поочередно накачивать ее. Надув, они спустили ее на воду, погрузили туда клетку и все припасы, уселись в нее сами и оттолкнулись от берега.

Из всего, что запомнилось Пенелопе в Мифландии, вероятно, ярче всего запечатлелось в ее памяти именно начало путешествия по реке, когда они плыли в Долину фениксов. Берега, покрытые лиловой травой, в которой пестрели яркие цветы; странные пробочные деревья, у которых с верхних ветвей свисали длинные хвосты серовато-зеленого светящегося мха и пышные кроны состояли из чего-то вроде орхидей кораллового и зеленого цвета; тихое плескание воды; длинные шлейфы желтых водорослей, тянущихся за лодкой; крабы и озабоченно снующие жуки. Волшебное, ни с чем не сравнимое зрелище!

Вскоре, однако, пробочный лес поредел, а затем и вовсе прекратился, и началась местность совсем иного характера: голые красноватые скалы, еще раньше замеченные ребятами, где в ямках и расщелинах гнездились кактусы причудливой формы и расцветки.

– Еще немного, – сказал Попугай, – и мы будем в Долине фениксов. Жаль, что у нас нет никакой покрышки.

– Покрышки? – удивилась Пенелопа. – Зачем нам она?

– Видишь ли, сами фениксы вполне безобидны, – пояснил Попугай, – но там летает столько горячего пепла.

– Пепла? – переспросил Питер. – Неужели еще кто-нибудь кроме василисков изрыгает пламя?

– Нет, нет, – ответил Попугай, – ничего похожего Дело в самих фениксах, бедняжках. Как вам известно, феникс живет около пятисот лет. Потом он сжигает себя вместе с гнездом. Сжигает дотла, а из пепла рождается новый феникс. Поскольку они таким образом благоразумно сами себя регулируют, Ха-Ха рассудил, что проще всего – во избежание лесных пожаров – предоставить им для этого специальную долину. Через нее-то мы и должны сейчас проплыть. Зрелище будет весьма эффектное, не скрою, но, повторяю, в воздухе там носится масса золы и пепла, и нам придется глядеть в оба.

Река вилась все дальше и дальше, Питер и Саймон гребли медленно, но ровно, и по мере того как они продвигались вперед, скалистые берега становились все выше, а течение все быстрее. И вдруг, когда они меньше всего этого ожидали, река резко сузилась и сделалась бурной.

– Впереди пороги! – закричал Попугай.

И верно, впереди из золотистой воды, которая, бурля и пенясь, омывала их стремительным потоком, как клыки торчали красные скалы. Питеру и Саймону огромных трудов стоило провести лодку так, чтобы ее не прокололо. Но они справились с этим, лодка опять очутилась на спокойном течении, и опять высокие утесы расступились.

– Уф! – Питер вытер лоб. – Я уж думал, мы не проскочим.

– Слава богу, все позади, – сказал Саймон.

– Позади? – протянул Попугай. – Это только первая быстрина. Дальше, при выходе из долины, будет еще одна.

Река опять сделала поворот, и лодку вынесло в долину. И тут глазам путешественников предстало столь невероятное зрелище, что Саймон и Питер бросили весла и все трое, раскрыв рты, уставились на невиданную картину.

По всей долине, по обоим берегам реки, сидели фениксы, словно огромные, многоцветные и сверкающие орлы. Они сидели, распустив крылья, как делают бакланы, когда сохнут на скалах. Под каждой птицей в гнезде мелькало и трепетало пламя. И вдруг одно из гнезд вспыхнуло и извергнулось, как вулкан. Длинные оранжево-красные, голубые и желтые языки взметнулись вверх, окутали сидевшую в гнезде птицу и мгновенно обратили ее в пепел. Она осталась сидеть, как гигантская копия самой себя из серовато-белого пепла. Огонь утих, феникс стал постепенно рассыпаться: по перышку, по перышку, потом и вся птица с тихим шуршанием, похожим на глубокий долгий вздох, опала обратно в огненное гнездо. Спустя мгновение опять показались язычки пламени, и в глубине гнезда дети увидели маленького яркого, разноцветного птенца, бившего крыльями и рвавшегося наружу. Наконец он вырвался из пламени и взмыл вверх, над долиной, как ласточка, вместе с сотнями других фениксов. Но Попугай был прав: в фениксах крылась немалая опасность, так как в тот миг, когда феникс обращался в золу, рассыпался и падал в гнездо, во все стороны разлетались искры и горячий пепел с шипением падал в реку.

– Ой какая красота, Попугай! – воскликнула Пенелопа.

– Никогда ничего красивее не видел, – подтвердил Питер. – Так ты говоришь, Попугай, что каждый раз, как взрослый феникс превращается в пепел, из него возникает новый?

– Да нет, по существу, это та же птица, – пояснил Попугай. – Это и называется метаморфозой. Вот почему Ха-Ха отдал им всю долину – так они не причиняют никому вреда. Питаются они главным образом нектаром и очень живописны.

Несмотря на то что путешественники держались на середине реки, их достигал жар горящих гнезд.

Они плыли по Долине фениксов уже не меньше получаса, и наконец река стала опять постепенно сужаться.

– Внимание, – с тревогой в голосе предупредил Попугай, – впереди опять быстрина. Если нам удастся преодолеть и ее, можно считать, что все в порядке, дальше река спокойная.

Пока он говорил, лодку начало сносить к берегу, но дети этого не заметили. На самом краю у воды было большущее гнездо. В нем, раскинув крылья, сидела птица. Она уже превратилась в пепельное изваяние, но еще не рассыпалась. Внезапно лодка ударилась о берег прямо под самым гнездом.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru