Владимир КОНСТАНТИНОВ
ЖЕСТОКИЕ ИГРЫ

Книга первая: Глубокая разведка.

Часть первая: Первые результаты.

Глава первая: Банальная история.

Тагир Бахметов пребывал в скверном расположении. Нехорошие мысли гнездились в мозгу и не давали покоя. Сорвана операция. И из-за кого? Опять из-за этого презренного гяура агента ФСБ Кольцова. Шайтан ему в глотку! А ведь как все было прекрасно задумано. Русский убивает Руслана Татиева. Он, Бахметов, выявляет русского и убивает его, и уже национальным героем Кавказа становится во главе всего дела. Все довольны, все смеются. Если бы не этот подполковник, все так бы и было.

Тагир даже не заметил, как сгустились сумерки и наступила ночь. Он лежал на диване в своей комнате смотрел невидящим взглядом в черное пространство перед собой и думал невеселые думы. Что же теперь делать? Надо было что-то срочно предпринимать. Иначе... Даже не хотелось думать, что может быть иначе. Нет, он не был трусом. Любил рисковать и не боялся смерти. Но одно дело – принять смерть в бою, как настоящий джигит, и совсем другое – умереть под пытками, как ничтожнейший предатель. Нет-нет, только не это.

Тагир Бахметов с детства мечтал прожить жизнь ярко и красиво. Когда ему было лет двенадцать в их горный аул приехал двоюродный брат его мамы морской офицер Тэнгиз Сачкилава. Это и предопределило судьбу Тагира. Он до того влюбился в красивую форму, что буквально заболел морем. С этого момента он читал книги исключительно о море и морских офицерах. После окончания школы Тагир без раздумий отправился в далекий Владивосток поступать в Высшее военно-морское училище, которое когда-то заканчивал его кумир Сачкилава. После окончания училища молодого офицера распределили в Советскую Гавань на сторожевой корабль командиром БЧ-3. В его хозяйство входили два торпедных аппарата, глубинные мины и четыре реактивные установки бомбометания. Бахметову нравилась служба. Через пару лет его боевая часть все учебные задачи выполняла только на отлично и считалась образцовой не только на корабле, но во всей бригаде противолодочных кораблей. Тагиру прочили большое будущее. Наверное, все так бы и было, если бы... Этот черный день, круто изменивший всю его жизнь, до сих пор сидит занозой в сердце. Такая вскипает в груди злоба, что так бы порвал всех к такой матери или себе в глотку вцепился от безысходной ярости. Честно. А история самая, что ни есть банальная. На третьем году своей службы Тагир женился на первой местной красавице Людмиле Левитиной. Она работала художественным руководителем в Доме офицеров. По Людмиле вздыхали буквально все молодые холостяки Советской Гавани, но она предпочла красивого стройного кавказца. После свадьбы Бахметов взял отпуск и повез молодую жену к своим родителям. Они опечалились выбором сына, так как давно присмотрели для него местную красавицу Нану, работавшую врачом в поликлинике, но смирились с обстоятельствами и вида не подали. В общем, все было замечательно.

В тот день их корабль должен был участвовать в учениях по поиску, обнаружению и уничтожению подводной лодки условного противника. Сыграли боевую тревогу, вышли в море. Но тут же последовала команда «отбой» – что-то случилось с подлодкой. Их корабль вернулся на базу. Едва он причалил к пирсу, как Тагир сломя голову побежал домой к любимой жене, но застал на своей квартире в неглиже заместителя командира базы по работе с личным составом контр-адмирала Кочана Михаила Юрьевича. Вот когда Бахметов пожалел, что прошли те времена, когда бы он смог потребовать у этого рыжего борова сатисфакции, чтобы смыть позор его или своей кровью. Горячая южная кровь ударила в голову Тагира и он, забыв все на свете, сильно избил большого начальника. Тот написал рапорт на имя командира базы, заявив, что пьяный Бахметов беспричинно напал на него прямо на улице. Кочан недаром работал с личным составом – был уверен, что самолюбивый Бахметов никогда не признается в истинных причинах своего поступка. Так и случилось. Затем был суд офицерской чести. Тагиру вынесли неполное служебное соответствие и списали на берег заведовать складом боеприпасов. Приятели говорили, что ему ещё повезло – все могло закончится настоящим судом. Но иначе думал Бахметов, был убежден, что на его военной карьере можно поставить жирный крест.

Через год после развода Людмила вышла замуж за Кочана. Видеть их вместе было выше сил Бахметова и он добился перевода во Владивосток. А ещё через два года он их убил, инсценировав ограбление квартиры. Но это не принесло удовлетворения и душевного покоя. Нет. Наоборот, создало лишь новые проблемы. Долгими сумрачными вечерами он надирался как горький пьяница и, вспоминая прошлую жизнь, скрипел зубами, выл будто шакал от безысходности и матерился. По всему, он сильно любил Людмилу, эту блудливую стерву, а с её смертью в нем окончательно рухнули надежды на семейное счастье. Скорее, что так. Но в этом он не хотел признаться даже самому себе. Служба стала все более тяготить его. Теперь он носил интендантскую форму и морские офицеры презрительно, свысока посматривали на него. Он знал, что между собой они называют его «тыловой крысой». Все его попытки вернуться на корабль закончились неудачей. И Бахметов дезертировал. Поехал в очередной отпуск на Кавказ, да там и остался, примкнув к армии генерала Дудаева. Красивый, умный и исполнительный молодрой офицер выгодно отличался от окружения генерала, – людей, как правило, малообразованных, амбициозных, нередко с уголовным прошлым. Новый чеченский вождь заметил Тагира, по достоинству оценил его скромность и деловые качества и быстро приблизил к себе. Бахметов был при нем что-то вроде офицера по особым поручениям. Наблюдая за развитием событий, сообразительный Тагир очень скоро понял, что сам генерал лишь играет роль национального героя, а за ним стоят могущественные режиссеры, сидящие то ли в Москве, то ли ещё где-то. Именно они разыгрывали национальную карту, ловко разжигая национализм. В сознании чеченцев быстро внедрилась уверенность, что во всех их бедах виноваты русские. Тогда-то и был объявлен поход за независимость Чечни. Дудаев был объявлен президентом новой суверенной республики и потребовал вывода федеральных войск со своей территории, на что Москва довольно легко согласилась и, выведя солдат, оставила в Чечне огромное количество вооружения и военной техники. А затем в Чечню стали поступать по фальшивым авизо баснословные суммы, которые тратились на вооружение и обучение национальной армии. Гордый и трудолюбивый народ постепенно превращался в воинствующую толпу, одурманенную словами «свобода и независимость». Бахметов понял, что все неминуемо плохо кончиться и, не желая участвовать в этом свинстве, решил уйти от Дудаева.

К тому времени он познакомился и подружился с братьями Татиевыми. У них было свое «верное» дело и они предложили ему работать вместе. Он согласился. Так он оказался под Владикавказом. И лишь там убедился каким «верным» делом занимались братья. Но бежать дезертировавшему из армии офицеру было некуда, и Тагир смирился с обстоятельствами. Вскоре младший из братьев полностью ушел в политику, был избран депутатом Думы, и Бахметов возглавил систему безопасности предприятия братьев. О будушем он не думал, так как ему лично было на это откровенно наплевать. Честно. Такая внутри была ледяная пустота, что о настоящем думать не хотелось, ни то, чтобы там что-то. Братьев Татиевых он откровенно презирал и ненавидел. Почему? А шут его знает – почему. Ненавидел и все. Может быть за их алчность, жадность, за их позерство и самодовольство. Нет, внешне все было в порядке, – они считались приятелями. Но вот в душе... Но Татиевы были слишком заняты собой, чтобы интересоваться у кого и что там в душе. Вот именно.

А потом Руслан привез Светлану и объявил её своей женой. Но Бехметов очень быстро понял, что босс выдает желаемое за действительное. Она не была красавицей в полном смысле этого слова. Нет. Но во всем её облике было что-то такое, что заставляло мужчин оглядываться ей вслед. Тагир плохо разбирался в женщинах, но тут понял, что Светлана именно та женщина, о которой мечтает каждый джигит. В ней чувствовалась порода. Эта никогда не обманет, не изменит и будет верна по гроб жизни.

Вскоре после этого у них объявился Кольцов. То, что он контрразведчик, Бахметов понял сразу, но долго не мог взять в толк – что стояло за его столь отчаянным поступком? Все объяснилось с приездом Руслана Татиева. И все же Тагир был откровенно поражен. Он никак не предполагал, что ещё остались люди, готовые ради дела рисковать ни только собственным благополучием, но и головой. К таким можно по разному относиться, но не уважать их нельзя. Точно. И Бахметов стал невольным союзником русского, даже, как ни странно, желал, чтобы у того все получилось. Эта его симпатия и превела Тагира в дом к подполковнику. Зачем он приходил, и сам толком не знал. Может быть надеялся получить ответ на мучавший его вопрос: что делать в его положении? Глупо. Откровенного разговора у них тогда понятно не получилось. Но предложи ему Кольцов сотрудничество, Бахметов наверное бы согласился. Честно.

Перед приездом Руслана Татиева из Москвы Тагиру неожиданно позвонил Сосновский и предложил встретиться во Владикавказе. Бахметов был удивлен и озадачен этим предложением, но согласился. С известным бизнесменом и политиком он встречался дважды здесь, на Кавказе, был уверен, что за событиями в Чечне и других горных республиках стоит именно Сосновский или такие, как он.

Их встреча состоялась в пригороде Владикавказа в особняке одного из местных авторитетов Махмуда Данкуева. Сосновский встретил Бахметова радушно, как старого друга, обнял, троекратно расцеловал, провел в зал, усадил рядом с собой на диван. И вновь Тагир удивился странному поведению бизнесмена, но вида не подал.

– Как это самое, ага?... Как, кхе-кхе, настроение, Тагир Казбекович? – спросил Сосновский, пытливо глядя в глаза Бахметову.

Тот неопределенно пожал плечами, ответил уклончиво:

– Да так, как-то. Нормальное.

Тагир рассматривал сидящего перед ним человека, с трудом скрывая чувство брезгливости. Большая плешивая голова, беспрестанно бегающие маленькие и черные, как две смородины глазки. Его называют демоном России. Какой он демон. Демон – это нечто значительное. А этот... Этот и на черта не тянет. Так, плешивый козел и ничего более. Но как же однако помельчал мир, если к его штурвалу добрались подобные ничтожества. Полный мрак. Да, но зачем он, Бахметов, ему понадобился? В прежние встречи Сосновский едва удостаивал его взглядом. А тут тебе и поцелуи, и показное радушие, и все остальное. Не иначе – готовит очередную мерзость. Неужели он приехал лишь для того, чтобы с ним встретиться?! Странно.

Сосновский же, внимательно наблюдая за Бахметовым, подумал:

«Экий архаровецбородач какой сущий бандит ага и взгляд черный дурной этому палец в рот ни того оттяпяет вместе с рукой ага ишь уставился душегуб времена какие пошли темные какие кхе-кхе что приходится к услугам таких вот ага самолюбив это хорошо что такой на абициях можно во главе Кавказа и все такое но каков подлец».

Виктор Ильич что-то долго жевал во рту, затем с улыбкой швейцара ресторана «Прага» выплюнул:

– Настроение – это хорошо, кхе-кхе... А как вообще? – Он очертил руками в воздухе круг.

– В смысле? – не понял Бахметов.

– В смысле вообще, ага... В смысле обстановки и вообще?

– Нормально, – вновь пожал плечами Тагир. Он давно отметил манеру Сосновского много и сбивчиво говорить, но ничего по существу не сказать. Хитрый лис. С ним надо быть постоянно начеку, держать ухо востро.

В это время в комнату вошел здоровый детина с лицом отчаянного злодея и, переминаясь с ноги на ногу, пробасил:

– Там хозяин, – он кивнул на дверь, – на шашалык приглашает.

– Это ты почему, наглец! Почему вмешиваешься, ага?! – раздраженно закричал Сосновский, засучив в воздухе маленькими кулачками и даже затопал ногами, – Ступай, вон, дурак!

Тот в страхе попятился к двери. Исчез.

Внезапная вспышка гнева олигарха свидетельствовала, что он нервничает. И это было так. Виктор Ильич никак не мог решить для себя – можно ли довериться сидящему перед ним красивому абреку. А от этого многое, ага, зависело. Очень многое. В последнее время он чувствовал, как над его этой... головой все больше сгущаются эти самые. Ага. Здесь занервничаешь. Даже отстранение от должности генерального прокурора и отставка премьера не дали желаемых результатов. Он, Сосновский, отчего-то всех стал раздражать и все такое. Многие его некогда верные союзники переметнулись в стан его врагов. И копают все, и копают... Если так дальше, но ничего хорошего, ага. Надо было срочно принять эти, а то затопчут. Завистники! Надо взорвать ситуацию, да так, чтобы совсем забыли, о нем забыли. А это мог быть лишь Кавказ, уже не раз помогавший ему в его планах, ага. Но на братьев Татиевых он положиться никак не мог. Виктор Ильич прекрасно помнил, как Руслан его за грудки в ресторане. Едва душу не вытряс, янычар. Прямо, как хунвейбиновец какой. Сущий злодей! Нет, братья все могли испортить. Если там, в Москве, за грудки, то здесь и голову могут того... Слишком много на себя, ага. Нет, от них надо избавляться. Однозначно. Во всяком случае, от Руслана. Но можно ли в столь опасном деле положиться на этого абрека? Он, Сосновский, не имеет права того... Ошибиться не имеет, ага. Что же делать? Тут занервничаешь, ага. Можно конечно и опытных киллеров. Но очень опасно. Хорошо если бы вот этот вот согласился. Хорошо бы. Надо попробовать. Ничего другого у него ни того этого. Должен согласиться. Молодой. Амбиции там и все такое. Надо рискнуть. А если не согласится... Что ж, тем хуже для него. У него нет иного выбора. Стоит только кивнуть Махмуду и... Вот именно.

Он дружески похлопал Бахметова по плечу, радушно проговорил:

– Завидую я вам, Тагир Казбекович. Завидую. Когда в стране, а у вас все того... Молодцом! Джигит! Настоящий джигит! Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! – Внезапно он оборвал смех. Лицо его стало серьезным и напряженным. У правого глаза задергалась жилка. – А как вы относитесь к Руслану Татиеву?

И только тут Бахметов догадался, что Сосновского по каким-то причинам перестал устраивать Татиев. И именно с ним, Тагиром, олигарх связывает какие-то планы. Вот отчего это встреча организована в строжайшей секретности в пригороде Владикавказа. Что же между ними произошло в Москве? Руслан вернулся весьма довольный, сказал, что все отлично. Но Сосновский по всему так не думает. И Тагир почувствовал смертельную опасность. Понял, что у него нет иной альтернативы, как соглашаться с предложением Сосновского. Иначе... Иначе он уже никогда не будет себя мучить вопросом: что делать? Но этот хитрый лис вряд ли удовлетвориться его «честным» словом. Нет, он не так воспитан. Обязательно заставит подписать какую-нибудь бумагу.

– А это разве имеет какое-нибудь отношение к делу? – спросил он дипломатично.

– Имеет, – жестко ответил коммерсант. – Еще как, ага. Не кажется ли вам, что он того этого... Что вконец обнаглел, понимаете ли, а?

Итуиция Бахметова не подвела – между Татитевым и Сосновским в Москве произошло что-то очень серьезное. И теперь этот плешивый черт хочет избавиться от своего недавнего приятеля его, Тагира, руками. Ловко! Впрочем, он не против. Они оба были ему глубоко антипатичны. С большим удовольствием он решил бы их обоих. А так... Так удовльствие будет лишь наполовину. Усмехнвшись, ответил:

– Но мне кажется, Виктор Ильич, что он всегда был таким.

– Да?! – сделал удивленное лицо Сосновский. – Не замечал. Но вы того... Очень может быть, ага. Слишком возмнил о себе... Под угрозу все дело, ага. Мы этого допустить не того. Слишком много вложили, чтобы вот так вот... Негодяй!

Бахметову до тошноты надоел словесный понос олигарха и он решил положить этому конец, напрямую спросил:

– Что вы хотите от меня?

Черные глазки Сосновского ещё быстрее забегали туда-сюда, туда-сюда. Лицо пошло красными пятнами, стало злым, нехорошим. Он не любил когда его перебивали. И когда вот так вот. Не любил. Этим вопросом будто к стенаке того... Будто к стенке, ага, припер. Сукин сын!

– Я хочу, чтобы вы нас от него избавили, – вынужден был ответить Виктор Ильич.

– Следовательно, я должен его убить. Я правильно вас понял? – спросил Тагир насмешливо.

Прозвучавшая в голосе Бахметова насмешка тоже не понравилась Сосновскому. Глаза его мстительно сузились. Когда-нибудь этот ещё пожалеет об этом. Очень пожалеет, ага. Много о себе, понимаешь ли... Вот именно. Эта насмешка ему ещё выйдет... Боком выйдет. Дурак! Надо ж понимать – над кем насмешничать... Но это потом. Ни к спеху, ага. А сейчас он нужен. Можно и потерпеть.

– Я совсем ни настаиваю, чтобы это вы лично. Но в принципе вы все правильно и все такое.

– Но вы представляете, что после этого со мной будет?

– Ничего с вами ни того... Надо сделать, чтобы на вас никто ничего. Лучше если бы это был русский. Больше эффекта, ага... А вы лично того русского. И сразу национальным героем. И возглавите дело. А? А то чего ж на побегушках. Такой джигит и на побегушках. Пора уже самому того... Давно пора. Может быть ещё станете этим... Станете первым президентом И сламской республики. А, Тагир Казбекович? – Сосновский довольно рассмеялся.

А Бахметов сразу вспомнил о старшем лейтенанте Первенцеве. Вот когда тот может пригодиться. Когда-то старлей убил одного чеченца. Убийство это было столь очевидным, что если бы Тагир дал ему ход, то Первенцева неминуемо бы ждал расстрел. Но Бахметов замял дело. Во-первых, чеченец сам давно напрашивался, был злой, как черт. Во-вторых, жаль было терять такого классного бойца, каким был Первенцев. И вот теперь, кажется, настало время старлею заплатить по счетам. Тагир был уверен, что тот сделает все в лучшем виде. У него даже стали вырисовываться контуры предстоящей операции.

– Хорошо. Я согласен, – сказал он.

– Вот и замечательно! – воскликнул Сосновский и запотирал ручками. – Это дело надо того... Отметить надо, ага. Пойдемте есть шашлык, Тагир Казбекович. – Он вскочил с дивана и шустро побежал к двери. Бахметов последовал за ним.

* * *

И все было бы именно так, как намечалось, если бы не этот Кольцов. Именно из=за подполковника мастерски сработанная операция прямиком полетела псу под хвост.

Бахметов встал, включил свет. Часы показывали час ночи. Куда же запропастился его правая рука Реваз Салигеев со своими парнями. Полтора часа назад он дал им задание доставить к нему Первенцева. Если же тот окажет активное сопротивление, то они должны его убить. Окончание провалившейся операции проводилось по намеченному плану. Еще днем Салигеев убил заведующего оружейкой Тофика Батоева. Это должно было беспорно свидетельствовать о «виновности» Первенцева, ценой «убийства» Батоева, завладевшего винтовкой с оптическим прицелом, Кстати, винтовку эту с отпечатками пальцев старлея в последствии обязательно обнаружат в расселине скал. А теперь предстояло умереть грязному гяуру русскому, поднявшему руку на самого босса. Однако, что-то определенно случилось, если Реваза до сих пор нет. Бахметов заметно встревожился.

В это время он услышал за дверью шаги своего верного помошника. Ну, наконец-то! Дверь распахнулась. В комнату стремительно вошел Салигеев. По его виноватому и встревоженному лицу Тагир сразу понял, что случилось что-то непредвиденное. Спросил:

– В чем дело?

– Первенцева нигде нет, – ответил Реваз и развел растерянно руками.

– То-есть, как это – нет?! Он что, испарился?! – закричал Бахметов. Дело обретало скверный поворот.

– А шут его знает. Может и испарился. Мы все вокруг обшмонали. Как сквозь землю.

– Не молоти чушь! – взвился Тагир. – Плохо искали.

– А ты на меня не кричи, да? – крепко обиделся самолюбивый и вспыльчивый Салигеев. – Я тебя предупреждал, что добром это не кончится.

В это время в дверь деликатно постучали. Бахметов с Салигеевым недоуменно переглянулись – кто бы это мог быть в столь поздний час? Дверь медленно открылась и в проеме повился подполконик ФСБ Павел Иванович Кольцов.

– О чем спорим, господа? – спросил он с улыбкой. – Может я смогу разрешить ваш спор?

И Бахметов понял, что подполковник в курсе всего того, что случилось. Только этим можно было объяснить его ночной визит. Он горячо прошептал на ухо Реваза:

– Кровь из носу, но найди мне Первенцева живого или мертвого. Лучше – мертвого. Понял?

– Понял, – прошептал в ответ Салигеев и пулей выскочил из комнаты.

Кольцов тем временем по хозяйки уселся в кресло и, насмешливо глядя на Бахметова, сказал:

– Ну, рассказывайте, Тагир Казбекович, как вы дошли до жизни такой?

Глава вторая: Говоров. Помощник.

Кто же мог предположить, что моя пассия воспылает столь безумной страстью, что даже забудет о культе своего неподражаемого тела и будет так расточительствовать им, требуя от меня адекватных действий. Моя энергетика трещала по всем швам, а физические силы нуждались в пополнении, причем, очень срочном. Иначе скоро буду походить на ипохондрика, качаемого ветром. Поэтому на очердное требование Окуневой – немедленного переезда в её трехэтажный «Эдем», я ответил категорическим отказом, облачив его в более или менее приемлимую форму. Майя обрела дурную привычку – после каждого моего грубого слова впадать в прострацию, а то и лишаться чувств.

– Любовь моя, – сказал я, равнодушно гладя её роскошное тело, – мы с тобой погрязли в неге и праздности. А ещё древние греки говорили: «Оциа дант вициа» (праздность рождает пороки). А потому, чтобы не деградировать до уровня двух влюбленных шимпанзе, нам с тобой надо срочно заняться делом.

– Работа – не волк... – с дурацким смешком начала она, пытаясь превратить мои серьезные намерения в глупую шутку. Очень не хотелось ей менять стиль жизни. Но я самым решительнешим образом её перебил. Сказал строго:

– Майя, я удивляюсь твоей несерьезности и безответственности. Еще Ромэн Роллан однажды заметил: «Когда в жизни нет иной цели, кроме себялюбивого счастья, жизнь вскоре становиться бесцельной».

– Дурак он – твой Роллан, – безапелляционно заявила она. – Все философы были импотентами, потому и говорили всякую чушь.

– Он писатель.

– Писатели – тоже. Ну их к шутам. Поцелуй меня, Макс. – И её губы сладострастно потянулись к моему усталому телу.

– Нет, нет и нет! – решительно отверг я её очередные притязания, вскавая с кровати и натягивая брюки. – Вам, мадам, не сбить меня с пути добродетели. Твой патрон ждет от меня решительных действий. И я докажу, что он сделал правильный выбор.

– Я тобой горждусь, Макс! – Окунева нехотя встала, накинула на голое тело халат. – Но только как ты раздобудешь этот договор? Мне кажется, что это невозможно.

Я очень удивился её словам. Значит, она не такая уж пешка, как я думал прежде, если посвящена в суть моего разговора с Потаевым. Это надо будет учесть в дальнейшем.

– Секрет фирмы, – подмигнул я. – Я моя фирма, как известно, веников не вяжет. Понятно?

– Понятно. Пойду заварю кофе.

На прощание я, посмотрев на часы, сказал деловито:

– Увидемся в пятницу.

– Как?!! – задохнулась она возмущением. – Ведь это целых три дня?!

– Вот именно. Это как раз то время, чтобы эквам сэрварэ мэнтем (сохранить ясный ум) и подумать над высказыванием – «ад когитантум эт агэндум хомо натус эст» (человек рожден для мысли и действия).

– Макс, ты разбиваешь мое сердце, – закапризничала она. – Я не переживу этих трех дней!

– Ты уж постарайся, милая. Но на всякий случай напиши на мое имя завещание. Так будет спокойнее и тебе, и мне. – И направился к выходу.

– Нахал! – услышал за своей спиной.

С этим я и покинул её особняк, думая о том, как бы мне поделикатнее отделаться от этой Наяды. С моими внешними данными, о которых я говорил ранее, и умственными способностями, в коих наблюдательные читатели уже успели убедиться, да к тому же, что очень немаловажно, со знанием латыни, ваш покорный слуга мог рассчитывать и на более приличную партию. Интересно, есть ли у Потаева дочка? А что, союз крутого мафиози и не менее крутого контрразведчика мог бы привести к очень даже неплохому симбиозу. Но это потом. А сейчас мне нужно думать исключительно о деле.

Я шел на встречу с любимым зятем своего шефа Веней Архангельским. Из этого симпатичного маменькиного сынка я решил сделать своего верного помощника, или, говоря официальным языком протоколов, – завербовать, произвести на свет нового агента ФСБ, каким когда-то был сам, а проще говоря – стукачка-с. Да-с. Более того, я вознамерился с ним подружиться и поддерживать наши отношения до тех самых пор, когда высокий суд не разведет нас по разные, так сказать, стороны баррикады. Я, лично, очень бы этого хотел.

Дело в том, что любимому тестю Вени Архангельского Танину было невдомек, что его зять ещё полгода назад продал его и весь их Высший экономический союз со всеми потрохами. Если бы ему кто об этом сказал, то он бы наверняка сильно расстроился, а у Вени возникла бы после этого масса проблем. А если бы об этом узнали члены вышеназванного Совета, то он мог разом и навсегда избавиться от всех проблем. Хотел этого Архангельский? Уверен, что – нет. И эта уверенность поддерживала меня с тех самых пор, когда я решил служить сразу двум «господам».

Вениамин Маратович Архангельский был пай-мальчиком. Во-первых, – очень воспитанным и вежливым. Самым распростарненным в его богатом лексиконе было слово «извините». Было заметно, что извиняться доставляет ему большое удовольствие. Во-вторых, – очень образованным и начитанным. Он не только знал назубок таблицу Менделеева или теорию относительности Энштейна, но и мог полчаса кряду читать стихи Робиндраната Тагора или дядюшки Гомера. В-третьих, – был очень исполнительным и обязательным. Эти качества особенно нравились его тестю. И, наконец, в-четвертых, – был настолько серьезен, что начинал улыбаться моим плоским шуткам тогда, когда другие переставали смеяться. Словом, он обещал быть классным агентом. Как человек слабохарактерный, он быстро поддался моему обоянию и теперь смотрел на меня, как невинная девушка на отставного гусара – робко, боязливо и восторженно.

Мое предложение встретиться, сделанное в обстановке строжайшей секретности, было вопринято им с таким воодушевлением и этузиазмом, что мне невольно стало его жаль. Бедный Венечка-Бенечка, он даже представить не мог какой удар готовит ему его кумир, пребывая пока в том счастливом состоянии, когда яркие мечты бегут далеко впереди серой и унылой действительности. Я на мгновение представил – какая ожидает его дорога назад, и содрогнулся. Нет, не хотел бы я оказаться на его месте. Очень не хотел.

Ровно в десять ноль ноль я подходил к кафе «Интим». «Клиент» уже сидел за столом в дальнем углу зала. Увидев меня, вскочил и, радостно светясь симпатичным лицом, побежал на встречу. Поймал мою руку мягкими и нежными цыплячьими ручками, принялся энергично трясти.

– Здравствуйте, Максим Казимирович! Очень рад вас видеть! – проговорил он так, будто сделал открытие мирового значения.

– Привет! – небрежно бросил я и, обведя зал подозрительным взглядом, строго спросил: – «Хвоста» нет?

От этого вопроса Архангельский сильно растерялся. Лицо его выразило явное недоумение. Он никак не мог понять о чем же таком я его спрашиваю. Даже оглянулся себе за спину. По всему, он был совсем незнаком с языком штатных агентов контрразведки. Но ничего, очень скоро это слово прочно и навсегда войдет в его лексикон. Это я могу ему обещать и даже где-то гарантировать.

– К-кого, п-простите? – От волнения Вениамин даже стал заикаться.

– Киллера, филёра, мента?

– Шутите? – с надеждой в голосе спросил он.

– Какие могут быть шутки! – «возмутился» я. – Вы, Вениамин Маратович, принимаете меня за кого-то другого. Уверяю вас. В жизни не был так серьезен.

Архангельский сильно струхнул. Побелел лицом. Глаза сделались испуганными и несчастными.

– Вы в этом смысле... А почему, собственно... Извините, но я как-то не обратил внимания.

Я ещё раз внимательно обозрел зал, сказал успокаивающе:

– Похоже, чисто.

Мы прошли к столу, сели.

– Извините, Максим Казимирович, но я позволил себе смелось сделать заказ, – сказал Вениамин. От пережитого им только-что волнения его правый глаз заметно косил.

– Очень хорошо, – одобрил я его инициативу. – И чем же мы будем пополнять биоэнергетический запас организма?

– Простите, но здесь такой бедный выбор, – ответил он разочарованно. – Я заказал осетрину, салат Оливье, купаты, телятину с грибами и бутылку сухого Мартини.

«Слышали бы тебя сейчас, дорогой, бастующие учителя. Они бы уж точно не одобрили бы твой выбор», – подумал я, но вслух сказал небрежно:

– Сойдет. У меня есть предложение – перейти на ты. Ведь мы почти ровестники. Сколько тебе?

– Двадцать пять.

– Ну вот видишь. А мне двадцать шесть. Ты не против?

– О, да! Я с большой радостью.

– Как поживает Валентин Иванович? Все также благодушен и беспечен? Все также верит в правоту своего дела и мечтает занять пост министра финансов в новом правительстве?

Глаза Архангельского беспокойно забегали. Кажется, он начинал уже догадываться об истинной причине нашей встречи, обставленной таинственностью и секретностью.

– А откуда вы об этом узнали? – осторожно спросил он, ещё больше кося.

– Вениами, мы ведь с тобой договорились! – почти искренне возмутился я.

– Извини. Откуда тебе об этом известно?

Я не решился отказать себе в удовольствии потянуть паузу.

– О чем?

– Ну, об этом?

– Правительстве что ли?

– Да, – кивнул Архангельский. – И о том, что Валентин Иванович мечтает занять пост министра финансов?

– Дорогой друг, в отрочестве я был занесен переменчевой судьбой на северо-восток США в штат Огайо, где служил послушником в местном аббатстве. Отец настоятель Максимилиан Дальский, мудрый, надо сказать, был человек, часто говорил нам: «Дети мои, не пытайтесь выглядеть умнее, чем вы есть на самом деле. Не старайтесь перехитрить самого Бога. Все ваши попытки тщетны. Ибо нет ничего тайного, чтобы не стало явным». С тех пор я всегда следую заветам мудрого Максимилиана. Надеюсь, ты понял, о чем я хочу сказать?

После моей речи Архангельский почувствовал себя ещё более неуютно. У него даже руки занервничали, – быстро-быстро зашарили по столу, схватили для чего-то солонку, повертили, открыли пробочку и высыпали всю соль прямо на скатерть. Отчего Вениамин до того сконфузился и растроился, что едва тут же не разревелся, как худая девчонка.

Отчаявшись дождаться от него ответа, я решил напомнить ему о своем существовании.

– Так ты понял аллегорию моего рассказа?

– Прости, но я что-то не совсем... К чему ты это? Извини!

– Ну, зачем же ты так, Веня, – непринужденно рассмеялся я и погрозил ему пальцев. – Хитрован какой! Уж не собрался ли ты перехитрить самого Бога? Нехорошо! Я был о тебе лучшего мнения.

Если до этого у Ахгангельского и оставались какие-то сомнения относительно моей информированности, то сейчас они полностью исчезли. Он понял, что уличен и надо сдаваться.

– Это вам сказал Афанасий Ефимович? – жалко пробормотал он побелевшими губами.

– Нет, об этом мне поведали менты, которым ты сдал всю верхушку, вкупе со своим любимым тестем. Что за наивный вопрос, Веня? Кто мне мог все это рассказать, как не мой приемный папан, воровской авторитет с симпатичной кличкой Туча. Для него было откровением прочитать в деле твой протокол допроса. Очень опечалил ты его этим, Веня. Очень. Он потом долго ещё из-за этого переживал. Да.

Однако, если быть до конца откровенным, то никакого протокола допроса Архангельского в деле Ступы не было, а следовательно, тот ничего не знал о показаниях этого маменькиного сынка. Протокол этот был своевременно изъят из дела. Но об этом знал лишь очень узкий круг работников ФСБ. А потому, естественно, не мог знать Вениамин. Именно на этом и строилась моя вербовка нового ценного агента.

Архангельский наконец не выдержал и горько расплакался. Сидел передо мной, такой жалкий, мокрый и разнесчастный, что я невольно ему посочувствовал. В нашей деревне Спирино о таких говорили – пакостливый, но трусливый. Ждал, пока он выплачет все, что его угнетало. Ждать пришлось долго.

Официант принес заказ и принялся ловко выставлять на стол тарелки, горшочки, бутылку.

– Я вот тут соль, – покаянно сказал Вениамин, указывая на белую горку соли и хлюпая носом.

Официант страшно удивился. Создавалось впечатление, что клиент расстроился именно из-за этой просыпанной соли.

– Ничего страшного, – успокоил он Венивамина, достал салфетку и смахнул соль на пол. – Приятного вам аппетита! – пожелал он нам и удалился.

Наконец, Архангельский перестал плакать. Достал носовой платок, вытер лицо, высморкался. Спросил:

– А почему Ступа ничего не сказал Валентину Ивановичу?

– И никогда не скажет. Он питает к нам отцовские чувства. И потом, ни в его характере закладывать.

– А вы... то-есть ты? – с надеждой спросил Архангельский.

– Я – совсем другое дело, – ответил, жизнерадостно улыбаясь. У этого хлюпика не должно оставаться никаких иллюзий относительно своего будущего. – Видишь ли, Веня, я с детства завидовал таким, как ты, – обласканным судьбой и состоятельными родителями. И обида эта до сих пор не прошла и занозой сидит в сердце и требует отмщения. Поэтому, извини, но я тебя сдам с привеликим удовольствием.

– Что же мне делать? – спросил Вениамин, готовый вновь расплакаться.

– Даже не знаю, что и посоветовать, – развел я руками. Выдержав должную паузу, продолжал: – Впрочем, есть тут у меня одна идейка.

– Что за идея?! – ухватился он за мои слова, как голодная шавка за мясистую кость.

– Если поможешь мне в одном деликатном деле, то будешь жить долго и счастливо. Это я тебе могу гарантировать.

– Что я должен делать? – с готовностью отозвался Архангельским. Лицо его возбудилось и пылало теперь верноподданническими чувствами, а глаза сияли в сумерках беспросветных будней, как огни взлетно-посадочной полосы. Клент дозрел и был готов на предательство. Впрочем, ему не привыкать. Этот сукин сын обещал быть классным и очень ценным агентом. Точно.

– Ничего особенного, Веня. Для тебя – сущие пустяки. Ты ведь пользуешься полным доверием тестя. Так?

– Да.

– И имеешь доступ в его кабинет в любое время дня и ночи?

– Да.

– А ключи от его сейфа у тебя есть?

– Нет. Он мне их отдает лишь тогда, когда уезжает в длительную командировку.

– Ясно. А достать их можешь?

– Конечно.

– Меня интересует договор с американской фирмой «Боинг». Можешь снять ксерокопию?

– Смогу, – убежденно проговорил Архангельский. – А каковы будут последствия?

– Скорее всего, договор этот расстроится. Тебя это волнует?

– Еще бы. Ведь я играю против своей же фирмы.

– Не своей, Веня, а тестя. А это существенная разница. И потом, зачем тебе нужен этот маразматик. Мы создадим свою экономическую империюи и поставим на уши всю столицу. Пойдешь ко мне в компаньоны?

– С радостью! – ответил Вениамин с воодушевлением, загораясь этой идеей.

– Заметано. Мы заставим этих импотентов понять, что их время кончилось и пора уходить на покой – выращивать клубнику. Ибо наши молодые и сильные организмы нуждаются в пополнении витаминами. За нами будущее. Так будет. – Я наполнил бокалы вином. Провозгласил тост: – За сотрудничество!

Выпили и принялись энергично осваивать осетрину и все прочее. Но когда эйфория несколько спала, Архангельский озабоченно сказал:

– А что ты хочешь сделать с этим договором?

– Опубликовать в прессе и тем самым разоблачить коварные планы твоего любимого тестя.

– Да, но ведь тогда меня сразу вычислят. – Глаза его вновь стали по-коровьи печальными.

– Не беспокойся об этом, сын мой. Он будет прежде всего опубликован в иностранных газетах. Это должно будет «доказать», что утечка произошла там, а не у нас. Понял?

– Ловко! – удивился Архангельский, тут же успокаиваясь.

Вербовка агента прошла на редкость легко. Господи, прости мя грешного! Ни за себя стараюсь, терплю угрызение совести и моральные издержки. За державу.

Глава третья: Исполнение «приговора».

Ночь. Темная. Сырая. Зябкая. Зыбкая. Тревожная. Жаркий душный май внезапно сменился холодным июнем. Зарядили дожди. Долбят и долбят по подоконнику нудно и монотонно, отдаваясь болью в висках. Будто молотком по голове, в натуре. Бр-р. Афанасия Ступу мучили бессоница и радикулит. Так собака прихватил, что спасу никакого нет, не вздохнуть, ни выдохнуть. «Эх, ма! Была б шкура цела!» – любил он говаривать в молодости. Все было нипочем. А уж в каких только переделках не пришлось побывать. Отлежится, залижет, как пес, раны и опять за свое. Вот все эти «геройства» молодости и вылезли ему сейчас боком. Стал походить на старую калошу – вот-вот развалится. Ну. Настроения никакого. Такая к груди клокочет злоба, что не дай Бог кому под руку подвернутся. Всю душу к шутам изглодала. Хочется забиться в какую-нибудь волчью нору и повыть на весь сучий свет, выпростать душу. Столько в ней всякого дерьма накопилось, что на десятерых хватит. Не жизнь – пытка. Тоска зеленая! Профукал он жизнь, спалил под чистую. Факт. Оглянешься назад, а там сплошной смрад и пепел. Кругом один. И скучно. И грустно. И некому руку подать. Точно. Никогда не думал, что одиночество такая убойная штука, так измочалит и душу, и тело. А ведь когда-то он гордился, что сам по себе, как одинокий волк – ни от кого не зависит и никому ничего не должен. Дурак! Нашел чем гордиться. Сейчас бы он все отдал, чтобы рядом был такой парнишка, как Витек Аббат. Такой крутой малый, такой насмешник. Ну. Полюбил его Туча, сердцем прикипел. Сколько не уговаривал Танина отпустить Аббата с ним в Новосибирск, тот уперся, что баран – ни в какую. Козел! Кто бы мог подумать, что этот вонючий хорек наберет такую силу. Ведь ещё каких-то девять лет назад Танин был уже, можно сказать, покойником. Если бы ни он, Ступа, давно бы превратился в дерьмо. В то воемя Танин был в столице коммерсантом средней руки – имел оптовую базу и ряд торговых точек. Однажды один из его клиентов сильно его нагрел, расплатившись фальшивыми долларами. До того Танин переживал этот случай, что, видно, от горя разум помутился. Когда к нему пришли рекетиры за очередной данью, подсунул им фальшивые доллары. Это было его роковой ошибкой. Таких вещей рекетиры никому не прощают. Через пару дней они вновь объявились, уделали его, как Бог черпаху и заявили, что если не отдаст им все свое имущество, то примет мученическую смерть. Танин понял, что страшного конца ему не избежать при любом раскладе. Вот тогда-то он и вышел на Афанасия Ступу. Тот до сих пор не может понять, чем этот жадный фраер тронул его каменную душу, но только отмазал его от рекетиров. С тех самых пор они и скорешились. За эти девять лет Танин стал таким крутым боссом, в такую, гад, силу вошел, что стоит ему только пальцем пошевелить, как от него, Ступы, мокрого места не останется. А на Аббата Танин сам виды заимел – это Афанасий сразу понял. Потому и уперся отпустить парня. Но ничего, сделает Ступа здесь дело и вернется в Москву. И заживут они с Витьком. Будь здоров, как заживут! Он сделает все, чтобы парень ни в чем не чувствовал недостатка. Женит его на какой-нибудь красивой и ладной девке и нарожает она Ступе внуков. И до того сладкие эти были мечты, что даже боль в пояснице поутихла. Так хотелось остаток дней провести в кругу дорогих и близких ему людей. Так хотелось, что... А! Что об этом говорить. Слил он свою жизнь прямиком в унитаз. Дураком был. Думал всю жизнь прогарцевать. Вот и отгарцевался. Закроешь глаза, пытаешься вспомнить что-то хорошее, доброе. А вспомнить нечего. Всплывают в сознании пьяные кутежи, шальные деньги, пересылочные тюрьмы, этапы, лагеря, крик надзирателей да лай свирепых псов. Эх, ма! Разве ж это жизнь. Тошно! Так бы и вывернул себя всего наизнанку и долго бы полоскал в горной холодной и звонкой речке, что всю злобу черную, всю дрянь смыть к шутам. Слишком трудно все это в себе носить. Тело стало дряхлым совсем. Ноги от тяжести подгибаются. Неужели же вот для этого он и заявился на свет? Ну отчего такая сволочная жизнь?! У-у, суки! Витек! Сынок! Где ты? Как ты? Изболелась, истосковалась душа от тоски по тебе! Свидятся ли? При такой-то работе все может случится. Приперла жизнь-подлюка прямиком в угол. Жалко вдруг стало себя до зубовного скрежета. Эх, ма! Была б шкура цела! А тут ещё дождь долбит и долбит, будто дрыном по голове.

Афанасий встал, включил свет. Два часа. Закурил. За стенкой раздался тяжелый простуженный кашель Колоды, бессвязное бормотание. Неспойно спал кореш. Вчера он приволок список стукачей ментовки. Ступа едва глянул в него, и чуть не прослезился. Кто бы мог подумать, что эти вот ходят в шестерках у начальников. Особенно поразило Тучу, что в этом списке был Хват, с которым он сам ни раз ходил на дело. Скурвился значит братан, ментам продался. Вот сука! С Хвата он и решил начать. На сегодня на два часа назначил сходку авторитетов. Там все и решат. В воровском мире многое изменилось. За время отсутствия Тучи некоторые «валеты» умудрились выскочить в «тузы» и теперь с ними приходилось считаться. Однако, авторитет Ступы до сих пор был непререкаем. К тому же, он был представитем центра. Предложение Тучи организовать вместе с крутыми свою систему безопасности было многими воспринято без особого энтузиазма. Но, после довольно продолжительных дебатов, вынуждены были согласиться. Все понимали, что воровская вольница закончилась. Ей на смену пришла мафия со своими правилами игры. Она не терпела разброда и шатаний, проповедовала железную дисциплину и беспрекословного подчинения личных интересов корпоративным. Многие «в законе», такие, как Ступа, это давно поняли и добросовестно на неё пахали. Остальным приходилось это понять сейчас. Иначе поезд уйдет и трудно в него будет запрыгнуть на ходу, не угодив под колеса. Сообща легче будет установить тот порядок, при котором всем будет хорошо. Всем, кроме остальных. Ха-ха-ха! А тем так и надо.

Сходку решили провести за городом на берегу Обского водохранилища на территории так называемого «солдатского пляжа». Там предприимчивые мужики построили летнее кафе, танцевальную веранду, организовали сервиз по высшему разряду. Место это стало очень популярным среди «золотой» молодежи. Организаторы сходки Урюк и Длинный обещали приличную равлекаловку. Заплатив большие «бабки» за аренду кафе, они удалили из него всех чужих, выставив на васоре более двух десятков блатных.

* * *

Ровно в два часа четырнадцать самых видных авторитетов Новосибирска сидели за длинным столом в помещении кафе. Во главе стола восседал Афанасий Ступа. Здесь же в ближнем от входа углу сидел Семен Чистилин по кличке Хват, мужик лет сорока с хвостиком, худой, жилистый с некрасивым горбоносым лицом, нервно грыз ногти, из-под лобья воровато зыркая на присутствующих. Поначалу, когда ему сказали, что его вызывает Туча, он подумал, что авторитет вспомнил о старом кореше и решил отметить с ним встречу и очень этому обрадовался. Теперь он понял, что на подобный сходняк просто так не вызывают. Долго шарил в своей памяти – что сделал не так и чем провинился, но ничего серьезного вспомнить не смог. По косым неприязненным взглядам авторитетов, он понял, что готовиться надо к самому худшему. От страха у него тряслись все поджилки. Непрятно сосало под ложечкой. Тошнило.

– Ну, что, Семен, рассказывай, – сказал Ступа, мрачно глядя на бывшего подельника и поводя эдак шеей.

Жест этот был хорошо знаком Хвату и говорил об очень серьезных намерениях пахана. Нервная дрожь, мучавшая Чистилина, теперь вырвалась наружу. Затряслись руки, ноги, затучали зубы. И как не пытался их унять Семен, ничего не получалось.

– А чего рассказывать-то, Туча? – жалко и противно проскрипел Хват. – Я что-то не могу взять в толк.

Не выдержав, из-за стола вскочил руководитель Калининской группировки Владимир Чепурной по кличке Кряк и, вихляясь тощим телом, истошно завопил, брызжа слюной:

– Ты кому врать, сука! Кому врать! А ну говори, падла, как ты корешей ментовке сдавал!

Ступа неодобрительно на него посмотрел. Он не любил, когда его перебивали и путали планы. Очень не любил. Тем более, когда вот так вот – устраивали дешевые концерты. О Кряке он прежде даже ничего не слышал. Каким образом он умудрился выскочить в паханы? Нервный какой-то. Слабак. Мельчает народ. Мельчает.

– Что за базар! – сказал Туча раздражено. – Разве я давал кому слова?

– Это ты кому, Туча? – Кряк уставился на Ступу дурным свирепым глазом. Острый кадык на его длинной жилистой шее несколько раз дернулся вверх-вниз. – Это ты кому разборки, в натуре?!

На Чепурного со всех сторон зашикали. Его приятель Князь потянул за рукав, зло прошипел:

– Садись, дурак!

Но Кряк был настроен очень воинственно и никак не желал угомониться.

– Сидеть! – рявкнул Ступа, грохнув кулаком по столу.

Чепурной вжал голову в плечи, зыркнул по сторонам, сел на место, сразу же присмирев.

Туча вновь обратился к Чистилину:

– Ты почему молчишь, Сема? Сказать что ли нечего, а?

А тот и впрямь не мог произнести ни единого слова из-за сухости во рту. Язык распух и не повиновался, драл, что наждак, небо. Увидев на столе бутылку «Карачинской», подскочил, схватил бутылку, открыл зубами пробку и прямо из горлышка всю выпил. Громко отрыгнул и, предано глядя на Ступу, проговорил:

– Брехня это, Туча. Ты ж меня знаешь. Я честный вор и ментов не меньше вашего ненавижу. Не знаю, кто вам такую туфту притартал, но только это враки все. Вас на понт берут. Я ни за какие коврижки ментам не продамся.

Тут опять возник этот припадочный Чепурной. Вновь вскочил и задергался сухим телом, заорал глашенный:

– Сука!! Пасть порву! Зачем ты, сука, Тумбу, корефана моего, ментам сдал?!

Это уже ни в какие ворота не влезало. Не сходка авторитетов, а драчка уличной шпаны получалась. Туча повел шееей, набычился, сказал двум амбалам, стоящим у дверей:

– Парни, освободите нас от этого психа.

Те подхватили Кряка под белы руки и потащили к выходу. Тот дергался, извивался в их руках хилым телом, истошно вопил:

– Не сметь! Это вы кого, шестерки! Туча, не надо, не позорь. Гадом буду я больше не буду! – И видя всю тщетность своих попыток, неожиданно ляпнул: – Я прокурору буду жаловаться, в натуре!

Что к чему! Если это была шутка, то довольно удачная – все рассмеялись. Ступа, смеясь вместе со всеми, махнув рукой, сказал:

– Ладно, отпустите его, парни.

Обретя свободу, Чепурной передернул плечами, приосанился и неожиданно наладил острым коленом одному из амбалов между ног. Тот крякнул от неожиданности, скорчился от боли. Авторитет воздел руки вверх, весело проговорил:

– Все, Туча! Все! Сдаюсь! Без шухера. – И танцующей походкой вернулся на свое место, бормоча под нос: – «Не долго музыка играла. Не долго фраер танцевал».

Афанасий Ступа укоризненно покачал головой. Детский сад, право слово. Так серьезные дела на делаются. Посуровел лицом, вновь обратился к своему бывшему подельнику:

– Что ж ты, Сеня, нам тут лапшу на уши? Нехорошо. Крутишься, как вошь на гребешке. Несолидно. Я был о тебе лучшего мнения.

– Да правда это, Туча! – взмолился тот, падая на колени. – Христом Богом клянусь! Падлой буду! Туфта все это. Ты ведь знаешь, – я этих поганых фараонов всех бы к такой матери. – Рубашка на нем взмокла от пота и прилипла к телу. Лицо также было мокрым растерянным и несчастным.

Смотреть на него было неприятно, даже противно. Экий, право слово, слизняк. Никак не ожидал Туча, что Чистилин окажется таким слабаком. Афанасий обвел присутствующих суровым взглядом, спросил:

– Какие будут предложения?

Все молчали, пряча глаза.

– Ясно. Других предложений не будет?

Авторитеты вновь промолчали.

– Парни, – обратился Ступа к стоящим у дверей амбалам, – крикните Урюка.

– Только без крови, – сказал Князь. – Не люблю.

Хват понял, что сходняк вынес ему окончательный приговор, не подлежащий обжалованию. С ним приключилась самая настоящая истерика. Слезно, громко, хрипло и надрывно запричитал, паскуда:

– Братки, пощадите!... Напраслину кто-то... Век свободы не видать! Чистый я! Верный!... Не убивайте, братки!

В дверях появился Урюк – огромного роста и безобразно толстый узбек. Остановился у порога, выжидательно глянул на Тучу. Тот чуть заметно кивнул. Урюк достал из-за пазухи метровую витую веревку. Медленно приблизился в Хвату. Затем накинул веревку ему на горло и резко и сильно потянул за концы. Крик Чистилина оборвался каким-то клекотом. В наступившей тишине был лишь слышен хруст ломающихся шейных позвонков. Тело Хвата задергалось, затрепыхалось в сильных руках палача. Урюк отпустил один конец веревки. Тело казненного упало на пол ещё пару раз дернулось и затихло. Урюк наклонился, легко его поднял, положил к себе на бедро и вынес из кафе. Вся казнь заняла не больше двух минут.

– Ну вот и все, – сказал Туча, глядя куда-то поверх голов. – Так будет с каждым стукачем, предавшем интересы нашего братства.

Один из стовших у дверей парней Сергей Пичугин по кличке Смурной чуть заметно усмехнулся. Если бы не менты, подсунувшие авторитетам дезу, то месте Хвата сейчас бы оказался он. От этой мысли ему стало не по себе, мороз прошел по коже. Спасибо ментам. Дай Бог им здоровья.

Раздался шум, затем сухой стук упавшего стула – это потерял сознание, свалившись под стол Чепурной, вновь развеселив присутствующих. Герой! Духарился, духарился, а как до дела дошло – отключился. Его извлекли из-под стола, привели в чувство. Он очень сконфузился. И чтобы хоть как-то оправдаться перед авторитетами за свою слабость, проговорил:

– Это у меня от духоты. Душно тут.

– Колода! – крикнул Ступа.

Из двери, ведущей на кухню, вышел друг Тучи Миша Утехов. Остановился у стола. Выжидательно глянул на босса.

– Раздай мужикам списки, – распорядился Афанасий.

Тот достал из внутреннего кармана пиджака списки платных агентов милиции и раздал их авторитетам.

– А им можно верить? – спросил Борис Кондратьев по кличке Кондрат – руководитель самой крупной в городе левобережной группировки, ознакомившись со списком.

– Как самому себе, – ответил Туча. – Разберитесь со своми суками. Начиная новое дело, мы должны быть чистыми. А теперь, мужики, пойдемте на воздух, перекурим. Парни обещают отменный обед.

– А что будет с трупом Хвата? – спросил Князь.

– Утопят в море. Собаке – собачья смерть, – ответил Ступа, вставая.

Возвратившись в город Афанасий позвонил из автомата по знакомому телефону и кратко сообщил о состоявшейся сходке и о принятых решениях.

– Слежки не заметили? – спросил босс.

– Нет. Все было чисто.

– Хорошо. Отдыхайте.

– А что дальше?

– Действуйте по утвержденному плану.

– Понял. – Ступа повесил трубку.

Доехав до дома Колоды, он с трудом поднялся на четвертый этаж. Ноги были ватными и плохо повиновались. Голова гудела. Бессонница, подлюка, окончательно доконала. Едва дотащившись до кровати, он лег и моментально вырубился. Через пару часов он проснулся от ощущения какой-то тревоги. В комнате сгущались сумерки. За стеной работал телевизор. Ступа вспомнил события сегодняшнего дня. Все вроде нормально. Но ощущение тревоги не проходило. Что за черт! В чем дело? Жалко было Хвата? Как-никак они с ним ни одно крутое дело провернули. Нет, не то. Жалеть кого бы то ни было, он уже давно разучился. Тогда, что же?

Туча встал, включил свет. Закурил. Долго в глубоком раздумье сидел, уставившись в одну точку. Затем постучал в стену. Через минуту в комнату вошел Миша. Спросил:

– Звал?

– Миша, у тебя в ментовке есть надежный парень?

– В Октябрьском управлении есть один старлей, А что?

– Он может проверить наш список?

– Вот те раз! – удивился Колода. – Так ведь ты утверждал, что он надежный?

– Так может или нет? – раздраженно спросил Афанасий.

– Откуда я знаю, – пожал плечами Утехов. – Можно попробовать.

– Это надо срочно.

– Хорошо. Сделаю.

Глава четвертая. Иванов. Дела сердечные.

На субботу и воскресенье забрал Верочку из интерната. Решил устроить дочке праздник. Да и самому надо было хоть немного отвелечься от дела, а то уже голова стала пухнуть. Хотя совсем отвлечься вряд ли удастся. Такова профессия следователя – где бы не был, чтобы не делал, но мысли постоянно крутяться вокруг да около дела. Черт знает что такое!

В субботу с утра поехали в зоопарк, расположенный на территории бывшего Ботанического сада. Здесь я оказался впервые и был приятно удивлен обилием цветов, порядком, просторными вольерами. Зверюшки здесь чувствовали себя очень даже комфортно. К своему стыду, о существовании многих из них я даже не догадывался. Недаром наш зоопарк считается одним из лучших. В старый, что напротив Центрального рынка, тесный и убогий , я даже пацаном не любил ходить – это было натуральное издевательство над братьями нашими меньшими. Здесь же совсем другое дело. Верочка была в восторге. Особенно её очаровали три маленьких львенка. И она ни в какую не хотела отходить от клетки. Один из львят, самый хулиганистый, ухватившись лапами за хвост степенно вышагивающего красавца льва, долго катался на своем бате.

– Папа, папа, смотли! – указывала Верочка на львенка рукой и заливисто смеялась.

Как же она поразительно похожа на мать. Даже смеется также. При этом воспоминании внутри поднялась душная волна, подступила к горлу. Стало трудно дышать. Нет, мне уже никогда не оправиться от этой утраты.

Наконец, льву надоело таскать сына за собой, он повернулся и так рыкнул на него, что тот, поджав хвост, поспешил с своим братьям.

И тут я увидел чету Красновых с младшим киндером и... Ладони у меня разом вспотели от волнения, а ноги задрожали от страха. Вместе с ними была Светлана Козицина.

«Надо срочно отсюда линять, пока не заметили», – первое, что пришло мне на ум. Но было уже поздно. Щерясь в тридцать два зуба Михаил приветливо махал мне рукой. Старый интриган! Лишь он один знал, что я сегодня утром иду в зоопарк с Верочкой. Он и подстроил мне подлянку. Точно. Доброхот! То Ленку мне все навяливал. А сейчас вот на Светлану переключился. Все устраивает мое счастье. Но ничего, это ему ещё выйдет боком. Ага. И что им всем от меня нужно? Завидуют моей свободе? Нет, завидовать здесь особенно нечему. От этой самой свободы порой хочется волком выть. Просто от щедрости души и широты натуры друзья хотят мне помочь. Что же в этом плохого? Видно, я действительно представляю собой довольно унылое зрелище. Да, но Светлана... Еще подумает, что я специально подстроил эту встречу. Ситуация! А Мишка-то, Мишка! Хорош гусь, нечего сказать! Хоть бы предупредил. Впрочем, нет, тогда бы я вообще сюда не пошел. Факт.

«Ну, ты, блин, даешь! – услышал я возмущенный голос Иванова, – Не ты ли сам мечтал вот о такой вот встрече?»

«Да, но не в присутствии же стольких свидетелей. И потом, что я ей скажу?»

«Скажешь, что любишь».

«Ха! Не смеши Москву лаптями. Представь, как мы будем выглядеть рядом».

«Очень будет красивая пара».

«Ага, Как юная Терпсихора и Кащей Бессмертный».

«Дурак и не лечишься! Презренный трус!»

«Я не трус, но я боюсь», – решил отделаться дебильной шуткой.

«Да пошел ты куда подальше, юморист занюханный! – в сердцах проговорил Иванов. – Ему хочешь помочь, а натыкаешься на сплошной дебилизм. Разбирайся, как знаешь, кретин!»

– Сережа! Вот неожиданная встреча! – воскликнул Краснов, разыгрывая удивление. Подошел, протянул для приветствия руку. – А я Валетине говорю: «Вон Сережа», а она не поверила. Представляешь?! – все ещё не переставал «удивляться» Михаил. А таких хитрущих глаз я у него отродясь не видывал. Артист из погорелого театра.

– Убью! – едва слышно прошептал я, пожимая ему руку. – Здравствуйте! – громко поздоровался с остальными. – Вы никак даете здесь бесплатные концерты. Ну, с моим другом все ясно. Он с одинаковым успехом может быть как клоуном, так и иллюзионистом – вытаскивать за уши на потеху публики очередной сюрприз. Валюша, ясное дело, ему ассистирует. А вы, Светлана Анатольевна, надеюсь, выступаете с сольным номером?

– Да, с сольным, Сергей Иванович. Здравствуйте! – сказала Козицина, покраснев словно девочка, застигнутая врасплох за подсматриванием в замочную кважину комнаты родителей. Вероятно, чтобы скрыть смущение, она подошла к Верочке, присела на корточки и протянула ей руку: – Здравствуй!

– Здласьте! – Верочка, улыбаясь, протянула ей обе руки.

– А я тебя знаю. Ты – Верочка. Правильно?

– Дя, – очень удивилась дочка.

– А меня зовут тетей Светой.

– А тама, – Верочка указала рукой на львят. – Один... – Она повернулась ко мне. – Папа, как его?

– Львенок.

– Тама один львенок как уцепится за хвост вот тому больсому.

– Льву, – подсказала Светлана.

– Ага, – кивнула Вера. – Как уцепится. А тот как потасит. А потом как залычит. А этот как убежит.

– Замечательно. Это он наверное испугался своего строгого папу.

– Ага. Испугался, – согласилась Верочка.

А мы стояли и, слушая их диалог, улыбались. А Миша демонстрировал окружающим и в первую очередь мне свой великолепный толстый большой палец. А я ему уже был благодарен и за эту неожиданную встречу, и за эту нежданную радость. Замечательный он все же мужик, – мой друг Миша Краснов. Меня вновь посетила надежда. И стало мне с ней тепло и комфортно жить на белом свете. А жизнь постепенно наполнялась смыслом. Нет, прав этот зануда Иванов. Тысячу раз прав. Презренный я трус. Трус и слюнтяй, каких свет не видывал. Откуда это неверие в собственные силы? Сегодня или никогда! Сегодня же сделаю ей предложение. Обязательно и всенепременно. А вдруг? Вот опять. Это уже патология. Никаких – вдруг. Во всяком случае будет хоть какая-то определенность. И исполненный решимости и даже где-то по большому счету отваги, я подошел к Светлане и, глядя в её прекрасные глаза, сказал:

– Я очень рад нашей встрече, Светлана Анатольевна.

– Я – тоже, – зарделась она, будто маков цвет. – Я тоже рада, Сергей Иванович.

А надежда моя прямо-таки задохнулась от радостного возбуждения. Сегодня у неё был исторический день – она могла воплотиться в нечто реальное. Поживем – увидим.

Верочка протянула Светлане руку и скомандовала:

– Пойдем.

И, взявшись за руки, они неспеша пошли по аллее. Мы двинулись следом, любуясь их красотой и грацией. И, глядя на них, ликовала моя душа. И ей уже тесны были рамки моей усталой, измочаленной жизнью оболочки. И, покинув её, она теперь стремительно летела в бескрайнем пространстве, захлебываясь от восторга. А навстречу ей неслись крупные, яркие и мохнатые, будто серебряные ежи, звезды. И пролетая мимо каждой, душа поверяла им о великой радости бытия. И я понял, что она у меня ещё в подростковом возрасте. И это её несоответствие бренному телу меня удивило и даже несколько опечалило – такая солидная оболочка, и такая несолидная душа.

– Похоже, что они уже нашли взаимопонимание, – сказал Миша, кивнув на идущих впереди Светлану и Верочку.

– Похоже, – ответил я с глупой улыбкой.

– Нет, все же здорово я придумал! – не утерпел Краснов, чтобы не похвастать.

– Здорово, – согласился я. – Но только как тебе удалось уговорить Светлану?

Он посмотрел на меня, как на больного.

– Ее и уговаривать не нужно было. Стоило лишь намекнуть, что будешь ты с дочкой, как тут же согласилась.

– Врешь ты все, Мишка! Но только учти – за это твое вранье там, – я указал на небо, – с тебя спросится.

– Дурак ты и не лечишься, – ответил мой друг словами Иванова.

– Ни фига, блин, заявочки. Вы с ним стали говорить одними словами, – усмехнулся я.

– С кем – с ним? – не понял Краснов.

– С таким же придурком, как ты, – с Ивановым.

– А-а! – понимающе протянул Михаил. – Очередная шиза?

– Очередная, – вынужден был согласится.

А потом все сидели в летнем кафе. Мы с Мишей ели шашлыки и пили пиво «Сибирская корона». Женщины и дети ели мороженное. Все были довольны и счастливы. После чего Красновы вдруг «вспомнили», что чего-то там не сделали дома и стали прощаться. А мы остались втроем и ещё долго гуляли мимо клеток и вольеров. Верочка не выпускала Светланиной руки. Видно, она очень скучала по женской теплоте и ласке. А зверушки смотрели на нас и загадочно улыбались. А глаза у них были добрыми и печальными. Такое впечатление, что о жизни они понимают гораздо больше нашего. Точно.

У Светланиного подъезда я все-таки решился и сказал:

– Светлана Анатольевна, выходите за меня замуж.

А она неожиданно заплакала. К подобному развитию собитий я был совершенно не готов. Дело в том, что женских слез я боялся, как черт – ладана, а может быть и больше. Я настолько разнервничался, что уже готов был позорно бежать куда подаьше, когда вдруг услышал:

– Я согласна, Сергей Иванович!

И что вы думаете сделал я после столь замечательных слов? Обнял свою любимую? Нет. Сказал ей, как я безмерно счастлив? Ничуть не бывало. Я подхватил на руки Верочку и принялся её неистово тискать и бурно целовать, пока дочка не остановила меня и не напомнила, что она не целлулоидная кукла, а существо живое и нежное.

– Папа, мне больно! – жалобно пропищала она.

И я понял, что в избытке восторга мог очень даже запросто приченить любимой дочке членовредительство. Бережно поставил её на место. Светлана подошла ко мне так близко, что я даже сумел разглядеть у неё на носу несколько мелких чуть заметных конопушек. И это меня так обрадовало, будто сделал открытие мирового значения. Едва не заорал благим матом – «Эврика!», но вовремя сдержался. Хорошо бы я выглядел, да? Она бы ко мне после этого всякое уважение потеряла.

– Сергей Иванович, поцелуйте меня, – тихо попросила Светлана.

Дурачина я, простофиля! Ведь все нормальные мужики именно с этого и начинают. Так то нормальные. А меня-дурака надо было ещё и уговаривать. И чтобы окончательно не потерять лица, я, не мешкая, прижался к её теплым, трепетным губам.

Сидящие на скамейке старушки разом возбудились, зашипели, будто гремучие змеи, и принялись тут же нас обсуждать. Им сегодня явно подфартило – источники их вдохновения сами притопали. И не какие-то желторотые юнцы, а люди вполне солидные да ещё с ребонком. Бессовестные!

Но я уже ничего не видел, не слышал и не замечал вокруг. Это был наш первый поцелуй. В голове что-то шумело, звенело и с тихими мелодичным звоном лопалось. Хотелось куда-то бежать и на её глазах совершить нечто очень замечательное, чтобы она могла мной гордиться. Жизнь, сделав третий виток, зачиналась заново. И я почувствовал такой мощный прилив сил и положительной энергии, что вновь обнял Светлану и поцеловал. Нет, кто бы и чтобы не говорил, а счастливый я человек, если разобраться. Здорово мне везет в жизни. Ага. Чем-то угодил я Боженьке. Праведной жизнью своей, наверное. Чем же еще?

Ночью я долго не мог уснуть. Вспоминал прекрасное Светланино лицо и все никак не мог поверить, что она согласилась выйти за меня замуж. Я всегда считал, что она заслуживает большего. Перелистывал в памяти страницы прожитой жизни. Несмотря ни на что, она у меня удалась. Лишь боль утраты дорогих мне людей: мамы, Кати, Олега Цветаева, Лени Шабаева и других славных парней не дает покоя. Так порой прижмет, что Божий свет кажется с овчинку. Но если верить достоверным источникам, то я их не потерял, а лишь на время расстался с ними. Настанет время и я обязательно с ними встречусь. Очень хочется в это верить. Так будет. Непременно. А пока... А пока надо очень постараться, чтобы им там не было за меня стыдно.

Я не заметил, как уснул.

А утром я вспомнил, что за весь вчерашний день ни разу не подумал о деле. Вот те раз! Все моя система жизненных координат летела к чертовой матери. Хотел было восполнить упущение. Не получилось. Не до этого было. Сегодня мы со Светланой договорились повести Верочку в Центральный парк, а потом в недавно открывшийся Театр кукол.

День прошел замечательно. А вечером Светлана осталась у меня, надеюсь, на всю оставшуюся жизнь. Маэстро, туш! Нет, лучше сыграй нам, дружище, лунную сонату Беховена. Душа требует чего-нибудь этакого, возвышенного.

Глава пятая: Беркутов. Неожиданный поворот.

Итак, я, фигурально выражаясь, решил взять за жабры Тагира Бахметова и сделать из него агента ФСБ. Мало мне, видите ли, было босса. Вот таким я чувствовал себя крутым и самоуверенным. Отдав кассету с записью разговора с Первенцевым Рощину и предупредив, что её нужно хранить, как зеницу ока, и оберегать от любопытных глаз, как любимую девушку, я вышел из дома и потопал к штабу, где проживал мой будущий агент. Ночь была тихой и прохладной. На черном небе, как гроздья винограда, висели крупные, начищенные до ослепительного блеска, будто вышедшие на парад, звезды и тонкий серп нарождающейся луны. Внизу, в долине опиумного мака, стелился белый туман. Я шел по улице и мои шаги гулко отдавались в ночной тишине. Большинство домов уже спало беспробудным сном, равнодушно взирая на меня темными провалами окон. А где то там впереди в высоком тереме сейчас лежит в своей постели моя любимая и думает обо мне. И так мне стало от этой мысли хорошо на душе, так захотелось сделать что-нибудь замечательное.

– "Никто не сравнится с Матильдой моей!" – взорвал ночную тишину мой жизнеутверждающий голос. Мне ответила криком какая-то ночная птица да залаяли собаки. Светочка, любовь моя, этот подвиг я посвящаю исключительно тебе!

А вот и штаб. Окно квартиры Хозяина ярко светилось. Не спит архаровец, переживает не удавшееся покушение. Ему можно лишь посочувствовать. Однако, я очень сомневался, что сам Бахметов решился на подобное. За ним явно кто-то стоял. Определенно.

Стоящий на посту у дверей абрек с лицом потенциального убийцы хотел было меня остановить.

– Спокойно, джигит! – сказал я. – Мне нужно срочно к Хозяину по очень важному делу.

Я был для него героем. Поэтому, после некоторого раздумья, он решил со мной не связываться. Сказал сердито:

– Проходы!

Я поднялся на второй этаж, отыскал дверь квартиры Бахметова, деликатно постучал, открыл и шагнул через порог. В комнате я увидел Бахметова и его первого помощника Реваза Салигеева. По их разгоряченным лицам понял, что они о чем-то спорили. Причем, разговор для обоих был неприятным.

О чем спорим, господа?! – беспечно спросил я. – Может, я могу чем помочь?

Появление приведения вызвало бы меньший эффект, чем мое. Их лица в считанные мгновения превратились в гипсовые посмертные маски, а устремленные на меня глаза выражали недоумение и мистический ужас. Это называется – не ждали. Первым опомнился Бахметов, наклонился к своему помощнику и что-то горячо зашептал ему на ухо.

– Понял, – кивнул тот и выбежал из комнаты.

Я сел в кресло, закурил и, насмешливо глядя на Бахметова, сказал:

– Ну, рассказывайте, Тагир Казбекович, как вы дошли до жизни такой?

Он усмехнулся, не спеша прошелся по комнате, сел в кресло напротив, развел руками и с легким смешком ответил:

– Да вот так, как-то.

Быстро он оправился от шока, вызванного моим неожиданным появлением. Быстро. Молодец. Его выдержке и самообладанию можно только позавидывать. Определенно. Похоже, он уже обо всем догадался. Что ж, тем лучше. Однако, я решил не спешить со своими разоблачениями.

– И не мучит вас совесть за бесцельно прожитые годы? Не жжет позор? Нет?

– Нет, не мучит, Павел Иванович, не жжет, – рассмеялся теперь уже по полной программе Бахметов.

– А я бы на вашем месте уже давно бы сгорел от стыда, как бикфордов шнур.

– Вот когда вы окажитесь на моем месте, тогда и поговорим.

Мне эта игра в кошки-мышки уже начинала порядком надоедать. Пора было переходить к конкретике.

– Нет уж, не уж. Тешу себя надеждой, что подобного со мной никогда не случится. Я никогда не сдаю своих друзей, а уж тем более...

– Я – тоже.

– Не понял?

– Я тоже не сдаю своих друзей, а уж тем более. Никогда. – Бахметов провел по лицу рукой, как бы стирая с него веселье и беспечность. Серьезно и строго глянул на меня. – Если вы имеете в виду Руслана Татиева, то он никогда не был моим другом.

– Вот даже как!

– Да именно так. Он выскочка и краснобай. А этих качеств я терпеть не могу.

– Отчего же тогда верой и правдой ему служили?

– У меня не было иного выбора.

– Не надо ля-ля, милейший. Выбор есть всегда.

– Возможно. Но, когда я его делал, рядом, к моему великому сожалению, не было вас, чтобы подсказать, – усмехнулся Бахметов.

Меня начинала беспокоить эта его уверенность и невозмутимость. Он явно что-то придумал. И это что-то не сулит мне ничего хорошего. Определенно. Надо постараться перехватить инициативу.

– Как вы догадались, что мне обо всем известно?

– Это было не так трудно. Мои парни не нашли Первенцева. Ваш визит ко мне свидетельствует, что вы нашли его раньше меня. Так?

– Допустим.

– Вы очень умный человек, Павел Иванович. Скажите, вы успели сообщить это Татитеву?

– Нет. Решил пока переговорить с вами. Все будет зависеть от результатов этих переговоров. Если мы с вами придем, как говаривал бывший президент бывшей империи, к консенсусу, то Татиев может ничего не узнать.

Бахметов закурил. Долго молчал, глядя в пространство, что-то обдумывая и решая для себя. Раздавил в пепельнице окурок, сказал с сожалением:

– Это было вашей ошибкой, Павел Иванович.

– Не понял?

В это время дверь открылась и в комнату стремительно вошел Салигеев. Он был чем-то очень взволнован и, по всему, очень доволен. Подойдя к своему шефу, наклонился и что-то прошептал на ухо.

– Очень хорошо, – кивнул тот. – Подожди за дверью.

Салигеев вышел.

– Вы кажется что-то хотели спросить, Павел Иванович? – обратился Бахметов ко мне.

– В чем, вы считаете, была моя ошибка?

– Ошибка? – переспросил Бахметов недоуменно, поглощенный своими мыслями. – Ах. ошибка... В том, что вы ничего не сказали Татиеву.

– Это могло что-то изменить?

– И очень существенно. А теперь вы лишились свидетеля, Павел Иванович. Очень сожалею.

– Вы убили Первенцева? – догадался я.

– Пришлось, – развел руками Бахметов. – Негодяй оказал при задержании «сопротивление». Мы были вынуждены применить оружие. Справедливое возмездие настигло убийцу. Ха-ха-ха!

– Это ничего не меняет. Его показания записаны на кассету.

– Вот как! – делано удивился Хозяин. – Хорошо работаете, Павел Иванович.

– Стараюсь.

– Нечто подобное я предвидел. Кассета с вами?

– Надо полагать, что вы пошутили, Тагир Казбекович. Только шутки у вас дурацкие, если не сказать больше.

– Ну-ну, – мрачно проговорил Бахметов. – Только вам, Павел Иванович, не придется воспользоваться вашей кассетой. Очень сожалею.

А я уже начал догадываться о его дальнейших планах. И мне стало совсем нехорошо. Идиот! Самоуверенный болван! Это называется – головокружение от успехов. Определеннно. Очень я себя не уважал сейчас. Очень. Костерил последними словами, но это мало помогало. Собрал в кулак остатки мужества, нарисовал на лице насмешливую улыбку.

– Вы в этом уверены?

– Больше чем, Павел Иванович. Больше чем, – вздохнул Бахметов. – Желаете знать, каким образом будут развиваться дальнешие события?

– Сгораю от нетерпения и любопытства.

– Что ж, извольте. Завтра труп Первенцева будет выставлен на площади для всеобщего обозрения. Будут предъявлены исчерпывающие доказательства его виновности в покушении на Татиева и в убийстве оружейника – в его комнате будет надена снайперская винтовка, похищенная им накануне из оружейки. Кроме того, он прямо «признался» в этом моим парням, пытавшемся его задержать. Вы внимательно следите за развитием сюжета?

– Больше чем, Тагир Казбекович. Больше чем, – ответил я словами этого сукиного сына и, чтобы сходство было совсем полным, глубоко вздохнул.

– А не знаете, о чем он ещё поведал моим парням?

Этот вопрос свидетельствовал, что интуиция не обманула меня и на этот раз. Бахметов пытается все перевернуть, поставить с ног на голову и подставить меня. И по всему, это ему удастся. Определенно.

– Теряюсь в догадках, милейший. Неужто он «признался», что действовал по моему заданию?

Глаза его выразили крайнюю степень удивления, но лицо продолжало оставаться насмешливо-снисходительным.

– Вот именно, Павел Иванович. Вот именно.

– Глупо, – пожал я плечами. – Архи глупо. Неужели вы рассчитываете, наивный вы наш, что в эту сказочку про белого бычка поверит здравомыслящий человек, каким является Руслан Татиев?

Бахметов встретил мой вопрос беспечной улыбкой. Встал, прошелся взад-вперед по комнате. Ответил:

– Определенно рассчитываю. Иначе бы не затевал все это.

– Но ведь это глупо и не выдерживает никакой критики. Зачем же в таком случае мне нужно было его спасать?

– Э-э, не скажите, Павел Иванович. Если над всем этим хорошенько подумать, то ваш поступок преследовал далеко идущие планы.

– Вот как! Это уже интересно.

– Еще как интересно. Блестяще разыграв сцену спасения Татиева, вы стремились сделать его обязанным вам своей жизнью. Нетрудно предположить, чем бы все это закончилось.

– И чем же, позвольте полюбопытствовать?

– А тем, что Татиев все бы вам выложил, как на тарелочке, – и о своих шефах, и о их планах. Ведь именно это вас интересует в первую очередь? Так?

Я не ответил, сделав вид, что не расслышал вопроса. Ситация вытанцовывалась для меня – хуже не придумаешь. Слишком самонадеянным болваном я был и недооценил этого янычара с горящим взором. Контрразведчик гребанный! Со стыда можно сгореть. Определенно. И главное – не к кому апеллировать, – сам дурак. Бежал и падал – считал, что вытягиваю счастливый случай, а вытянул дубль-пусто. А впереди уже маячит страшная баба с косой. Надежда дожить до утра становится весьма проблематичной, если не сказать больше. Светочка, любовь моя, не повезло тебе, моя хорошая. Из стольких тысяч нормальных мужиков ты умудрилась выбрать самого бестолкового. Прости. Прости и прощай. Последнее слово меня отрезвило и разозлило. Неужели оно возникло в сознании того кондового мужика, отчаянного оптимиста Дмитрия Беркутова? Не верю! Тот и не в таких переделках вел себя достойно. А этого и мужиком стыдно назвать. Черт-те что и сбоку бантик. Чмо я последнее. Дубина стоеросовая! Чурка с глазами! Длинноносая деревянная кукла. Вот кто я такой. А ведь какой хороший намечался мужик. Ситуация – обхохочешься. Ну, нет, ещё не вечер, господин хороший, сучий ты потрох. Еще не вечер. Это мы ещё посмотрим – у кого будет бал, а у кого – детский праздник. Сотри со своего красивого и благополучного лица улыбку. Расчеши бороду, ублюдок, – в ней запутались твои заблуждения относительно меня. И я тебе это скоро докажу. Определенно. Не удастся тебе, стервятник, насладиться моим трупом. Мы ещё справим тризну на твоей убогой могиле. Это я тебе обещаю и где-то по большому счету даже гарантирую.

Бахметов, не дождавшись от меня ответа, сказал:

– Но все это, Павел Иванович, так сказать, цветочки. Самое интересное ждет вас впереди.

И сама ситуация и наш разговор его явно забавляли.

– Что вы говорите! – деланно удивился я. – Да вы, батенька, фантазер! У вас явная склонность к сочинительству. Не пробовали писать авантюрные романы? Нет? Думаю – у вас получится.

– Жизнь, Павел Иванович, порой интереснее любого авантюрного романа.

– Вот это вы совершенно верно и все такое. Очень правильно. Очень. Жизнь, она – ого-го. Сегодня ты кум королю и сват министру, а завтра – последнее ничтожество и дерьмо. Приличные люди не только здороваться, но даже плевать в твою сторону посчитают за оскорбление. Все так.

Бахметов криво усмехнулся, вяло махнул на меня рукой.

– Бросьте это, Павел Иванович. Меня подобными штучками не прошибешь. Нет. Вы мужественный человек и хорошо держите удар. Но, согласитесь, эту партию вы проиграли по всем статьям.

– И что же вы, сладкозвучный, нарисовали мне впереди?

– Не думаю, что это вас обрадует.

– И все же?

– Поняв, что ваш заговор раскрыт, а сообщник найден и казнен, вы исчезните.

– Вот, значит, как. А вы уверены, что мое исчезновение пройдет незамеченным для моего руководства?

– Вы, Павел Иванович, не оставили мне выбора. И потом, заметьте, ни я, а именно вы довели ситуацию до критической. На кой вам нужно было спасать этого краснобая? Мы с вами могли бы сотрудничать даже более плодотворно.

– Если бы вы заранее посвятили меня в свои планы, то я бы этого делать не стал. Уверяю вас. И чем же провинился Татиев перед вашими боссами?

Бахметов долго, не мигая, смотрел на меня. То ли что-то обдумывал, то ли просто его взгляд отдыхал на моем лице, любуясь его достопримечательностями. А полюбоваться было на что. Такого законченного идиота он видит первый и, наверняка, последний раз в своей жизни. Среди пяти миллиардов землян я один такой. Определенно.

– Зачем вам это, Павел Иванович? – наконец лениво спросил он.

– Считайте это моим последним желанием, сообразительный вы наш. А в последнем желании не отказывали даже людоеды экваториальной Африки.

Но Бахметов явно не спешил удовлетворить мою просьбу. По всему, моя глупая физиономия ему настолько наскучила, что он не выдержал, встал, отошел к окну и принялся любоваться открывшимся ему видом. Сказал в превосходной степени:

– Хорошо у нас тут! Прямо-таки райский уголок.

– Вот именно, – согласился я. – Даже не верится, что в такой красоте могут проживать такие типы, как вы с Татиевым. Но не тешьте себя надеждой, что так будет всегда. За все ваши деяния, Тагир Казбекович, гореть вам в гиене огненной.

Бахметов беспечно рассмеялся.

– Я воспитан законченным атеистом, Павел Иванович. А потому никогда не верил и не верю, что там, – он указал на потолок, – что-то есть.

– Вас будут судить независимо от того – верите вы или не верите. «Аз воздам» по делам вашим, а не по убеждениям. Поэтому путь туда вам заказан. Вы будете вечно пребывать здесь, – я указал себе под ноги.

– Там видно будет, – философски проговорил Бахметов. Он отошел от окна. Сел в кресло. Закурил. Выпустил к потолку струйку дыма. Прикрыл веки. Всем своим видом давал понять, что его совсем не интересует, что будет потом. Он наслаждался минутой торжества, козел.

– Тогда поздно будет смотреть, милейший. И все же, чем же провинился Татиев перед боссами?

– Он слишком возомнил о себе, почувствовал себя хозяином на Кавказе. Забыл простую истину – кто платит, тот и заказывает музыку.

– Нечто подобное я предполагал. Вашим боссам не нравится ход событий на Кавказе. Братья Татиевы своей самостоятельностью превратились из их союзников в противников. Так?

– Да, – кивнул Бахметов.

– И они решили сделать ставку на тебя? – спросил я, намеренно переходя на ты.

– И правильно сделали.

– Вот значит как. Ну-ну. Широко шагаешь – штаны порвешь, дорогой. Да? Неужели ты не понимаешь, что твоим боссам нужен Кавказ лишь для того, чтобы взорвать всю Россию?

Бахметов с ожесточением раздавил в пепельнице окурок. Откинулся на спинку кресла. Глаза его мстительно сузились.

– А по мне, – чем быстрее, тем лучше. Разом взорвать к шутам всю эту парашу. Думается – это будет более гуманно, чем день изо дня видеть её агонию.

И столько в его голосе было ненависти и презрения, что мне стало не по себе. Да он же псих! Определенно. Его же лечить надо. Его невозможно в чем-то убедить. Что же делать? Может быть попробовать сбежать? Сигануть в окно и, поминай как звали. Второй этаж. Может получиться. Нет, это не выход. Во-первых, отсюда убежать невозможно. Во-вторых, они только спасибо скажут за такой подарок – побег лишний раз подтвердит мою «виновность». Нет, надо ждать. Ничего другого у меня, к сожалению, не остается.

– Да ты ещё и гуманист, земеля! – воскликнул я. – Удивительно! С такими талантами и до сих пор на свободе. Но ничего, скоро уж. В этом я отчего-то более чем убежден. Кажется, это будет твоей первой судимостью, господин гуманист? Или я не прав?

– Ничего, я не спешу.

– От твоего желания здесь ровным счетом ничего не зависит. Стоит мне в субботу не явиться на встречу, как в воскресенье, в крайнем случае, в понедельник, ты будешь «окольцован» и сможешь наблюдать горы исключительно в крупную глетку.

– До субботы ещё дожить надо, – ответил многозначительно Бахметов, вставая и потягиваясь. – А не выпить ли нам, Павел Иванович, вина?

Из этого я сделал вывод, что смерть моя на какое-то время откладывается. Этот янычар связывает со мной какие-то планы. Что ж, это можно только приветствовать.

– С удовольствием, Тагир Казбекович. А то у меня от одного твоего вида в горле пересохло.

Бахметов подошел к секретеру, открыл дверцу, достал бутылку вина и два стакана, наполнил их вином, один протянул мне.

– Вы мне положительно нравитесь, господин подполковник. В самых безвыходных ситуациях не теряете чувства юмора. За что будем пить.

– Я, лично, с удовольствием выпью за то, чтобы ты и твои боссы завтра уснули и уже никогда не проснулись.

Бахметов криво усмехнулся.

– Мне кажется, что вы злоупотребляете моим гостеприимством, Павел Иванович.

– Разве? Тогда, извини. И все же я выпью именно за это. Чтобы вся ваша волчья свора провалилась в тартарары. – Я выпил вино.

Бахметов нехорошо так, мстительно рассмеялся. Осуждающе проговорил:

– Вам, Павел Иванович, явно изменила выдержка. Ведете вы себя ни как опытный контрразведчик, а как, простите, уличная шпана. Сожалею. Вы хотите знать, чем все это для вас закончится?

– Предвижу, что ничем хорошим.

– Вот именно. Завтра на ваши «поиски» будут брошены все силы. Но, увы, вас не найдут. А ночью вы, как Алитет, спуститесь с гор, убьете телохранителей Татиева и его самого, но и сами погибните в «перестрелке». Как вам нравиться финал этой истории?

– Очень, знаете ли, да. Прямо-таки шекспировского звучания, – ответил я беспечно. Хотя, беспечность эта далась мне с великим трудом, если не сказать больше.

– Но, я думаю, вы вправе знать, что будет после вашей, не побоюсь этого слова, бездарной смерти. Так вот, уже вечером все информационные агенства поведают миру о вашем «злодеянии». А мои парни расскажут, как вы пытались их завербовать, чтобы дестабилизировать обстановку на Кавказе. После чего, согласитесь, ни о какой операции ФСБ не может быть и речи. Попытайтесь мне возразить.

Возразить мне было нечего. Я окончательно понял, что проиграл. Проиграл по всем статьям. Определенно. Я налил полный стакан вина, залпом выпил. И, исключительно для того, чтобы хоть как-то облегчить душу, покрыл этого ухмыляющего абрека с головы до пят отборнейшим матом, чем ещё больше его развеселил.

Затем я оказался в знакомой уже мне кладовке, где пахло плесенью и мышами и где я однажды воевал с тараканами. Похоже, что это – единственное, что я умею.

Глава шестая. Нежданная встреча.

Через пару дней после сходки в комнату Ступы ворвался Михаил. Рожа расстроенная. Глаза по серебряному рублю царской чеканки. Афанасий сразу понял, что терзавшие его душу сомнения были не напрасны. Так и случилось.

– Туча, мой знакомый мент говорит, что нас здорово накололи с этим списком.

Ступа вспомнил, как недвано «замочили» его кореша Сему Чистилина,как умолял тот поверить в его невиновность, и Туче стало не по себе. Такая лютая злоба накатила, что даже дышать стало трудно. Выходит, что зря они Хвата? Суки! Такого мужика потеряли. Какие он с ним по молодости красивые дела проворачивал. Но как же так! Ведь его уверяли, что здесь полный точняк, как в аптеке. А он, Ступа, тоже хорош! Поверил каким-то дешовкам. И не поверил старому своему другу. Вместо того, чтобы встретиться с ним наедине, потолковать за жизнь, сразу сходку назначил, старый дурак. Учит жизнь, учит, а все бестолку. Эх, ма! Что же делать? Выходит, что и другие, кто в списке, тоже подставы? Дела! Дела, как сажа бела. Точняк. Надо срочно дать команду, чтобы притормозили расправы. Нет, этого делать ни в коем случае нельзя. Иначе его авторитет жалобно тявкнет, как Муму, и так же пойдет прямиком ко дну, а братва «в законе» от него навсегда отвернется. Пусть все идет, как идет. Худо было Афанасию. До того худо, что так бы всех порвал к такой матери. Вдруг почувствовал – до какой степени стар стал, одряхлел. Тело будто ледяным панцирем стянуло, а скулы даже ломило от напряжения. А Колода трус. Похоже, что в штаны от страха натрухал. Вон как щеки трясутся. Тьфу ты! Смотреть противно.

– А твоему менту можно верить?

– Можно. Мужик он вроде надежный.

– Откуда ты его знаешь?

– На рыбалке как-то скорешились. А потом не раз вместе квасили. Правда, он за весь список сказать не может, а только по Октябрьскому району. Но там таких нет.

– Он назвал фамилии стукачей?

– Да ты что, Туча! – страшно удивился Утехов. – Он же не «шестерка», а нормальный мент.

– Он что, в «уголовке» работает?

– Да нет, в наружно-постовой службе.

– Откуда же он про агентов знает? Насколько мне известно, они у них засекречены.

– У него приятель в уголовке работает. Он через него узнал.

У Ступы отлегло от сердца. Несерьезно все это. Он долго, не мигая, смотрел на приятеля. И взгляд этот был тяжел, как расстрельная статья.

– Ты вот что, Миша, забудь об этом. Если кому сквазанешь, то прямиком пойдешь к Хвату в подельники. Ему там, наверное, скучно одному. – Афанасий мрачно рассмеялся над своей черной шуткой.

Утехов даже позеленел от страха, понял, что Ступа говорит на полном серьезе. Поспешил заверить:

– Будь спок, Туча. Я уже все забыл.

– Вот и хорошо. – Афанасий встал, потянулся. Захрустели суставы, заскрипели. Как несмазанная телега, в натуре. Снял с вешалки пиджак, надел.

– Ты куда это? – спросил Колода, прядя, будто заяц, ушами. Очень он боялся Тучи. От одного его взгляда потел. Ну.

– На кудыкины... Пойду, пивка выпью. – В последнее время Ступа сильно пристрастился к пиву. Нравился ему этот резкий и пенистый напиток. Водку он не любил, хотя и выжрал её за долгую жизнь немало. А вот пиво. Пиво – другое дело. Потому не упускал случая, чтобы отовариться парой кружек.

В баре он купил сразу, что б лишний раз не ходить, пару кружек и пакетик копченой мойвы, нашел свободный столик и стал пить пиво. Он не любил в этом деле напарников. Можно сказать – терпеть не мог, Они мешали по настоящему насладится пивом. С вопросами дурацкими лезли и все такое. Не любил.

Афанасий распечатал пакетик, бросил жирную рыбешку в рот. Пожевал. Вкусно. Запил пивом. Кайф! И все же разговор с Колодой беспокоил Ступу, большущей занозой сидел в голове. Зверинным нутром своим чуял он, что кореш притартал верную информацию. А если так, то хреновые дела. До того хреновые, что и думать не хочется.

Когда он прибыл в Новосибирск, но та вокзале его встречали двое породистых мужиков – Владимир и Юрий. Так они назвались. По их ухоженным лицам Ступа сразу понял, что не из блатных. Они посадили его в «тачку» и отвезли к Колоде. По дороге объяснили что к чему и что по чем.

Через пару столиков Афанасий заметил молодого мужика. Тот пил пиво, а сам нет-нет, да бросал косые взгляды в сторону Ступы. Тот был стреляным воробьем, – очень даже хорошо понимал, что означают эти взгляды. Мента он сюда на «хвосте» припер. Точняк. Сердце его упало прямиком в пятки. Что же делать?

* * *

Афанасий Ступа был прав. За два столика от него пил пиво Сергей Колесов и исподволь наблюдал за воровским авторитетом. Удивительно, но их судьбы уже однажды пересекались. Было это четырнадцать лет назад. Тогда он с Димой Беркутовым по наводке агента задержали Ступу по подозрению в краже из дачи первого заместителя председателя горисполкома. Но через три дня его пришлось отпустить, да ещё извинится перед ним. Чисто Туча работал, без сучка, без задоринки – не за что было ухватиться. А оказался Сергей в этом пивбаре совсем не случайно. Нет. Вчера на совещании у Иванова было решено попробовать завербовать Ступу. Основания для этого были, и весьма существенные. Сергей Иванович хотел было сам встретиться с авторитетом в неформальной обстановке. Но этому воспротивился Рокотов. После длительных дебатов выбор пал на него, Колесова

На совещании Сергей Иванович и поведал о великой радости, о том, что в прошлом году мы вместо Андрюши Говорова, схоронили какого-то бомжа, а сам он сам жив-живехонек и работает сейчас в Москве по заданию ФСБ. Что здесь началось! Особенно был рад этому известию лучший друг Андрея Роман Шилов. Даже расплакался от радости, подскочил к Иванову, сграбастал его в объятия и так жиманул, что тот шутливо закричал:

– Караул! Убивают!

Вот такие вот дела. Ходят упорные слухи, что Иванов и Светлана Козицина подали заявление в ЗАГС. Этого события многие уже давно ждали и искренне за них порадовались. Одному лишь Вадиму Сидельникову это известие не доставило радости. Но здесь, как говорится, ничего не поделаешь. Насильно мил не будешь. Из-за Вадима Сергей несколько недолюбливал Светлану, считал, что много о себе воображает. И все же, красивая будет пара!

Два дня готовился Колесов к встрече с воровским авторитетом. И вот он здесь.

Колесов заметил, что Ступа заметно обеспокоился. Похоже, понял, что за ним следят. Сергей оглянулся. За столиком у выхода сидели Дронов и Хлебников. Он чуть им кивнул, давая понять, что начинает операцию. Встал, подошел к столу Ступы, сказал приветливо:

– Здравствуйте, Афанасий Ефимович! Позвольте присесть?

Ступа смерил Колесова с головы до ног тяжелым взглядом. Теперь уже не было никаких сомнений – он влип капитально. Точняк. Эх, ма! Нет в жизни счастья. Недаром у него последнее время настроение было хреновое и голова болела. Хмуро сказал:

– Отвали. Я тебя не знаю.

Сергей поставил на стол недопитую кружку. Сел. Спросил удивленно:

– Неужто не узнаете, Афанасий Ефимович?!

– Нет. Знать не знаю и знать не хочу.

– А помните, как четырнадцать лет назад я вас задерживал за кражу на даче у заместителя председателя горисполкома?

У Ступы появилась надежда, что его узнал знакомый мент, потому и подошел. Действительно, был такой случай. Он ещё раз внимательно на него посмотрел. Нет, не понит. Помнит, что его задерживал шустрый такой пацан, хохмач. А этого, хоть убей, не помнит. Ответил:

– Тот был другой. Шустрый такой.

– Это мой напарник Дмитрий Беркутов. А я – Сергей Колесов. Меня значит запамятовали?

– Выходит, что так, – согласился Ступа, заметно успокаиваясь. Похоже, что милиционер просто признал в нем старого знакомого, потому и подошел. Может быть он и в милиции уже не работает. Решил уточнить: – А вы до сих пор в милиции?

– Да, – кивнул Сергей. – А что?

– Да нет, ничего. Просто спросил. Сейчас ведь многие из вас в охранные фирмы подались за приличными «бабками».

– Подались, – ответил Колесов и отчего-то вздохнул.

Разговор как-то разом иссяк. Они пили пиво, время от времени бросая друг на друга заинтересованные взгляды.

– А вы где же сейчас трудитесь, Афанасий Ефимович? Все воруете?

У Афанасия совсем отлегло от сердца. Вопрос мента, говорил за то, что тот в баре оказался случайно.

– Я сейчас по коммерческой части. Со старым давно покончил. Рыбки не желаете? – Ступа подвинул к Колесову пакет с мойвой.

– Что?... А, спасибо! – Сергей достал из пакета рыбину, оторвал ей голову, внутренности и отправил в рот. И, показывая Ступе испачканные руки, растерянно проговорил: – Жирная какая! – Огляделся и, увидев на соседнем столе оставленную кем-то газету, вскочил, оторвал от неё приличный клочок, тщательно вытер руки.

Афанасий, наблюдая за Колесовым, добродушно усмехнулся. Хороший мент. Смешной. Однако, какой бы он не был, а ему, Ступе, надо держаться от него подальше. Так спокойнее. Надо побыстрее допивать пиво и линять отсюда. Все эти тары-бары с ментом ему не к чему.

Вместе с тем, Сергей так же наблюдал за Ступой. Видел, как спало с того напряжение, расслабились мышцы лица. Клиент уверовал в случайность их встречи и совсем успокоился. Пора.

И когда Ступа, допив пиво, собрался прощаться, то был остановлен неожиданными словами Колесова:

– Да, Афанасий Ефимович, чуть было не забыл. Вам привет от Виктора Потапова по кличке Аббат.

Ступа почувствовал, что ноги у него разом стали слабыми и немощными, а задница налилась такой тяжестью – от стула не оторвать. Мысли путались, и он никак не мог сообразить – что же произошло?

– К-какого ещё Аб-б-ба-ата? – спросил Афанасий, сильно заикаясь и воровато озираясь по сторонам. Подобного развития событий он никак не предполагал.

– Того самого, с которым вы недавно совершили побег из колонии особого режима, – насмешливо ответил Сергей. – Неужто и это забыли?

Это был конец. Нет-нет, только не это! Ступа, не соображая, что делает, вскочил и хотел было ломануться к выходу, но увидел, как из-за стола у самого выхода встали два добрых молодца. Обложили, ё-маё! Кругом обложили! Он вернулся к столу, плюхнулся на стул и, обращаясь к Колесову, устало и обиженно спросил:

– А что тогда темнил?

– Хотел произвести эффект.

– Дурак! Любите вы эксперементировать на живых людях.

– Извините, Афанасий Ефимович!

– А-а! – махнул Ступа на Колесова рукой. Окончательно поняв, что ему теперь не окрутиться, он успокоился, смирившись со своей участью. Значит они взяли Аббата? Выходит, что так. Неужели же он его продал? Непохоже на него. Спросил:

– Вы его арестовали?

– Кого?

От этого дурацкого – «кого?» Афанасий даже заскрипел забами и прикрыл веки – до того ненавидел он сидящего перед ним мента. В такие минуты он мог убить. И не просто убить. Он бы убивал долго, медленно, с наслаждением, чтобы насладить и ублажить терзавшего его сердце свирепого зверя.

– Хрена моего! Аббата? – сказал, будто плюнул в лицо Колесову.

Сергей усмехнулся. Он прекрасно понимал, какие чувства сейчас обуревали воровского авторитета. Потому и валял ваньку. Чем больше Ступа расходует энергии на эмоции, тем лучше – меньше её остается для сопротивления.

– Видите ли, Афанасий Ефимович, Аббат не совсем тот, кем вы его представляете. Можно даже сказать, что совсем не тот.

– Как это? – не понял Ступа.

– Он работает по заданию правоохранительных органов. А его настоящая фамилия Говоров, Андрей Петрович Говоров. Понятно?

– Вот только не надо меня на понял брать! – возмутился Ступа, не поверив ни единому слову Колесова. – Понял?! Чтобы Аббат... А вот этого не видел! – Он сложил руки в неприличном жесте. Его буквально трясло от возмущения. Ишь чего, суки, удумали. Хотят, чтобы он, Ступа, самолично заложил Аббата. Не дождутся!

– Видел, Афанасий Ефимович, – с добродушной улыбкой ответил Колесов. – И не такое видел. Но только я говорю вам правду. Вы считаете, что мы через вас пытаемся выйти на Аббата? Ошибаетесь. Нам прекрасно известно, что он сейчас работает в фирме вашего шефа Танина помощником по особым поручениям. Знаем также, что Танин направил вас сюда для организации службы безопасности будущего сибирского правительства. Этого достаточно, чтобы вы нам поверили?

А Ступа вконец расстерялся. Похоже, что менты все о них знают. Как же так?! Одно из двух – или Аббат действительно их человек, или они его взяли и он им все выложил. Нет-нет, этого не может быть! Ведь он его, как сына... Как сыну доверял. А, если верить этому, то Витек все время крутил кино?! А как же стражник? Ведь он собственными глазами видел... Нет, здесь что-то не то. Скорее всего они Аббата арестовали, а тот заложил его, Ступу, «фараонам» со всеми потрохами. Вот и верь после этого людям, если даже такой крутой парнишка... Эх, ма! Нет в жизни счастья! Точняк. Как жить дальше и, главное – для чего?!

– А как же стражник? Ведь я сам видел, как Аббат его «замочил».

– Вы вероятно имеете в виду старшего лейтенанта ФСБ. – Колесов достал из внутреннего кармана пиджака фотографию, протянул Ступе. – Этого?

От увиденного Ступа натурально обалдел. Это была та самая комната, где они с «сынком» вели неравный бой с превосходящими силами противника. А на стуле позировал фотографу тот самый стражник. А его жизнерадостная улыбка свидетельствовала о его поразительной живучести. Рядом на полу огромная темная лужа. Ни хрена! Вот это номер! А может быть менты раздобыли прижизненную фотографию этого парня, а теперь пудрят ею ему мозги? Глупости. Они играют в открытую. Все, как в аптеке. Значит с самого начала этот... Как его? Говоров, кажись. Значит с самого начала этот Говоров вел его, как какую дрессированную макаку? А он, Туча, раскатал губу – «Витек!», «сынок!» Козел он, а не сынок! Встретил бы он сейчас этого «сынка» на пару ласковых. Он бы ему показал. Устал. Как же он устал. Так устал, что жить нет никакого желания. Сдохнуть бы сейчас и не видеть этого мента перед собой и весь сучий свет.

– Чего тебе надо от меня, начальник? – хрипло выдавил из себя Ступа, не глядя на Колесова. Смотреть на него ему было противно.

– Как вы только-что убедились, мы знали о каждом вашем шаге, Афанасий Ефимович.

– Ну это-то я, хоть и дурак-дураком, но понял. А дальше-то что? На хрена я вам понадобился?

– Ну, во-первых, вы познакомили Говорова с Таниным, дав ему отличную характеристику. Уже за одно за это мы вам искренне благодарны.

Ступа на это только хмыкнул и покачал головой. А ведь верно. Он этому Аббату такие дифирамбы, что вспомнить стыдно. Здорово его накололи менты, красиво.

– Во-вторых, – продолжал Сергей, – мы очень рассчитываем на вашу помощь, Афанасий Ефимович.

– А вот этого не видел, начальник, – Ступа вновь сделал неприличный жест и зло рассмеялся. – Разбежался! Туча ещё никогда ментам не служил и служить не будет. Понял ты, жучила?! – Для большей убедительности Афанасий грохнул по столу кулаком.

Очередную выходку воровского авторитета Колесов встретил спокойно. Он и не расчитывал, что тот сразу согласится. Не такой был Ступа человек. Для него нужны были очень веские аргументы. А такие у Сергея были.

– К сожалению, у вас, Афанасий Ефимович, нет другого выбора, – сочувственно проговорил Колесов и даже вздохнул.

– Ври больше, начальник, – насторожился Афанасий, понимая, что мент подготовил ему какую-то очередную подлянку. – Не бери меня на арапа.

– И в мыслях не было, – вежливо улыбнулся Сергей. – Но лишь на мгновение представьте, что будет с вами, когда авторитеты узнают, что по списку, который вы им передали, ни один наш агент не пострадал, зато были ликвидированы самые лучшие и надежные ваши люди. Если это, не дай Бог, случится, то я бы вам не позавидовал. Нет.

Ступа заскрипел зубами от ярости, поняв, что это конец. Конец всему. Все, амба! Как они ловко, в натуре! А крутые уже поставили на них крест – там, мол, одни дебилы остались. Ни хрена себе – дебилы, да?! Вспомнился Аббат. Какое тот кино крутил, сволота! Он и Танина натурально одурачит, как одурачил его, Ступу. Если такие парни у них вкалывают, то крутым не позавидуешь. Точняк. Рано они о своей победе заговорили. Очень рано. А ему, Ступе, хоть круть-верть, хоть верть-круть, а ничего другого не остается, как согласиться. Против лома нет приема. А что, может правда в конце жизни на ментовку потрудиться? Заодно и с Таниным поквитается. А то слишком возомнил о себе, кабан. Надо было бы хотя бы для форсу показать этому Колесову, что Туча не какой-нибудь гопстопник и не позволит на него наезжать. Да только сил уже никаких не осталось. Стар стал. Выдохся.

– Допустим я вам помогу. А со мной после что?

– Там видно будет, – уклончиво ответил Сергей.

– Нет, начальник, так не пойдет. Не зная брода, не суйся в воду. Верно? Давай обо всем на берегу договоримся. На меня тот побег повесят?

– Нет. Это я могу гарантировать. И вообще, все будет зависеть от вас.

– Не понял, начальник. Ты шутишь, или как?

– Давайте, Афанасий Ефимович, без этих «начальников». Зовите меня Сергеем Петровичем.

– Как скажешь, на... Сергей Петрович. Только я что-то тебя не совсем понял. Что значит – все будет зависеть от меня? У меня за спиной четырнадцать лет неотбытого срока. Что же здесь от меня зависит?

– Видите ли, Афанасий Ефимович, сейчас многое поставлено на карту. Или мафия окончательно сломает государство и возмет власть в свои руки. Или... Словом, если вы поможете государству, то оно обязано и вам сделать снисхождение. Понятно? И потом, – улыбнулся Колесов, – о вас очень хорошо отзывался Говоров. Даже готов за вас поручиться.

– Правда, что ли?! – не поверил Ступа.

– Правда.

И Афанасий едва не задохнулся от душной, щемящей волны, поднявшейся у него в груди от этого известия. Она поднималась все выше и выше, и вот – застряла в горле твердым комом. Защипало глаза. И до того ему стало жалко себя и своей загубленной жизни. Кругом один. Не хотелось ему заканчивать жизнь на казенных нарах под завывание ветра за окном лагерного барака. Страсть как не хотелось. Неужто Витек, или как там его, помнит о нем? И только сейчас Ступа до конца осознал до чего же он любит этого крутого парнишку, этого насмешника. Обнять бы его сейчас, прижать к груди, а там и помирать можно. Свидятся ли они когда? Эх, ма! Нет в жизни счастья!

– Я согласен, – твердо сказал он.

– Вот и хорошо. Вы приняли верное решение, Афанасий Ефимович. Вы кому-то здесь подчиняетесь?

– Да. Но только своего шефа в глаза не видел. Все задания получаю через двух парней.

– Кто они такие?

– Понятия не имею. Они меня встречали на вокзале. Назвались Владимиром и Юрием. Кто они и где работают не знаю. Знаю только, что не из блатных.

– Отчего вы так решили?

– Это сразу видно. Они мне дали свои телефоны и телефон шефа, предупредив, что по этому телефону звонить в крайнем случае.

– Вы помните номер телефона.

– Да. – Афанасий назвал номер. Колесов достал записную книжку, авторучку. Записал. Спросил:

– О представителе мафии в ФСБ вам что-нибудь известно?

– Да. Танин мне сказал, как о дополнительном, резервном канале, которым я мог бы воспользоваться в случае провала основного.

– С Таниным связь поддерживаете?

– Нет. Он категорически это запретил.

– С какой вы целью сюда прибыли?

– Создать из блатных надежную систему безопасности.

– Они на это пошли?

– А куда они денутся. Согласились.

– Система безопасности создается только из блатных?

– Не думаю. Но мне об этом ничего неизвестно.

Колесов и Ступа договорились каким образом будут поддерживать связь, выпили ещё по кружке пива и расстались.

Глава седьмая. Рощин. Ночная операция.

Я всю ночь не сомкнул глаз – ждал Беркутова, но он так и не появился. Понял, что его план не сработал. А это могло означать... Нет, только не это. Бахметов – не самоубийца, должен понять, чем все это может для него обернуться. Утром, так и не дождавшись майора, решил сходить к нему домой. Понимая, что если план Беркутова провалился, то у него на дому меня может ждать засада, на всякий пожарный прихватил с собой для страховки Максима Задорожного. По дороге объяснил ему ситуацию.

Около дома Беркутова мы ничего подозрительного не заметили. Постояли поодаль, покурили. Все спокойно.

– Ну ладно, я пошел, – сказал я. – Если Кольцов дома, то я дам тебе знать, А если... Значит в доме засада. Сообщишь об этом Первенцеву. Он мужик сообразительный, придумает, что делать. Понял?

– Понял, – кивнул Максим. Его всего трясло.

– А что трясешься?

– Шут его знает, – пожал плечами Задорожный. – Нервное, наверно. Не нравится мне все это.

– Герой! – насмешливо сказал я. – А ещё в спецназе служил. Ваня Семисчастный говорил, что ты однажды с десятью вооруженными бандитами расправился.

– Когда это было. Может быть вместе пойдем, товариш капитан?

– И вместе вляпаемся в засаду? Нет, это исключено.

– Тогда давайте я первым пойду, – не унимался Максим.

– Я смотрю, ты совсем разучился выполнять приказы. Тебе приказано ждать. Что та должен на это ответить?

– Есть ждать, товарищ капитан, – нехотя ответил Задорожный.

– То-то же.

И я направился к дому. Дверь, ведущая в сени, была чуть приоткрыта. Бесшумно ступая осторожно поднялся на крыльцо, прошел в сени. Прислушался. Тихо. Тихо постучал. Ни ответа, ни привета. Постучал громче. Тот же результат. Достал пистолет, снял в предохранителя, передернул затвор. Приоткрыл дверь. Шагнул через порог. В тот же миг мне на голову обрушился такой мощный удар, что мне показалось будто рухнул потолок. Я упал и потерял сознание.

Пришел в сознание лежащим на диване. Под голову мне была подложена подушка. Лицо мокрое. На руках наручники. Слегка кружилась голова. Подташнивало. Самые мрачные прогнозы подтвердились – я угодил в засаду. За столом сидели первый помощник Бахметова Реваз Салигеев и его подручный Сагил – огромный бородатый детина лет тридцати. Они пили вино. Увидев, что я очнулся, Реваз весело проговорил:

– Здорово, началнык! Как здоровье, дорогой? Почему хмурый? Не ожидал здесь Реваз встретить, да? Хотел кунака своего встретить, а встретил Реваз. Обидно, да?! – Он раскатисто рассмеялся. Его поддержал Сагил. Насмеявшись вволю Салигеев спросил:

– Ты давно на Кольцов работал, да?... Ты почему молчал? Ты, Игор, не молчи. А то Реваз малэнко обижался будет.

– Да пошел ты! – сказал я и отвернулся.

– Какой грубый, да? Злой, как мой теща. Ты, Рощин, отдвал кассета. А то совсем плохо будет.

Значит они знают про кассету? Неужели Беркутов сказал, что кассета у меня? Нет, иначе бы они меня взяли ещё в общежитии. Хорошо, что я догадался отдать кассету Задорожному.

– Какую ещё кассету? – недоуменно спросил.

– Нэ надо меня сердил. Да? Какой кассета! Такой, где подполковник разговор с Первенцевым писал. Вот какой.

– Ты меня, Реваз, принимаешь за кого-то другого. Ни о какой кассете я понятия не имею. Я к Кольцову зашел совершенно случайно. Хотел вина выпить, опохмелиться. Вчера малость перебрал.

– Сука ты, Игор. Зачем врал Ревазу. Я ж говорыл – плохо будет.

– Да правду я говорю. Христом Богом клянусь!

– Сагил, – сказал Салигеев своему подручному и кивнул на меня.

Тот, садистки улыбаясь, подошел ко мне, схватил мизинец левой руки, крутанул. Раздался хруст. Он сильной боли я едва вновь не потерял сознание. Закричал:

– Ты что, офанарел! Он ведь мне палец сломал.

Реваз лишь рассмеялся.

– Я говорил – плохо будет. Ты дурак был – не верил. Отдавал кассета. А то совсем плохо будет. Да?

– Но я понятия не имею ни о какой кассете. Честное слово! Ты мне можешь сломать все пальцы, но только бестолку все.

– Сагил, – вновь отдал Салигеев приказ моему палачу.

В тот же миг рама окна разлетелась вдребезги и в комнату влетел Максим. В правой руке у него был охотничий нож, с которым он никогда не расставался. Боевики, не ожидавшие нападения, явно растерялись. Остальное произошло в считанные мгновения. Мощным ударом правой ноги в челюсть Задорожный уложил на пол Салигеева. Сагил попытался было выхватить пистолет, но Максим ударил его ножом точно между ключицам, крутанул нож. В горле Сагила захрипело, забулькало. Он упал на пол, дергаясь в конвульсиях. Все было кончено.

– Ну ты даешь! – восхищенно проговорил я.

– А что, зря что ли учили, – удовлетворенно усмехнулся Максим и, окинув «поле боя», добавил весело: – Порядок!

Он подошел к Салигееву, наклонился и стал шарить у него по карманам. Найдя ключ от наручников, снял их с меня и надел на Реваза.

– Ты оказался как раз вовремя, – сказал я, поднимаясь с дивана. – Спасибо тебе!

– Да чего там, – смущенно пробурчал Задорожный. – Все нормально, товарищ капитан.

– Еще как нормально! – рассмеялся я. – Как же ты догадался нарушить приказ?

– Когда вы не появились, я решил посмотреть – что же случилось. Пробрался к окну. Взглянул. А здесь такое. Ну я и того... решил вмешаться.

Я подошел к Салигееву. Тот не подавал никаких признаков жизни. Я не на шутку встревожился. Неужели Максим его убил?! Это было бы сейчас очень некстати. У меня уже начинал созревать план. А смерть Реваза могла его напрочь перечеркнуть. Потряс его за плечо. Голова Салигеева безвольно качнулась из стороны в сторону.

– Похоже, что ты его убил.

– Да нет, – уверенно возразил Максим. – Просто такой хилый. Оклемается.

В одном из стаканов было недопитое вино. Плеснул вино в лицо Салигеева. Тот замычал, офыркиваясь. Открыл глаза. Ошалело на нас посмотрел. Сердито сказал что-то на своем языке.

Живой! Слава Богу, живой!

– Ну вот, я ж говорил, что он придуривается! – обрадованно воскликнул Задорожный.

Реваз зло сверкнул на него глазами. Лицо его перекосила злоба. С ненавистью прохрипел:

– Сука! Ты еще, гяур, пожалел, что на свэт родился, да?!

Максим снисходительно усмехнулся. Сказал презрительно:

– Дерьмо собачье! Слабак, у туда же... угрожать. Лежал бы лучше и не рыпался. – Он схватил Сагалеева мощной рукой за грудки. Легко поднял с пола. Поставил на ноги. Затем посадил на диван. Погрозил перед его носом огромным кулачищем. Предупредил: – Если ещё будешь выражаться – пасть порву. Понял, ты – аника-воин?

Реваз трусливо вжал голову в плечи, разом присмирев. Ничего не ответил.

Времени у нас было в обрез и тут же, не мешкая, принялся за осуществление своего плана. В первую очередь надо разговорить Салигеева, заставить во всем признаться. Иначе... Даже не знаю, что может быть иначе.

Сходил на кухню. Я видел, как Беркутов прятал магнитофон в банку с солью. Достал микромагнитофон. Извлек его и полиэтиленового пакета. Вернулся в комнату.

– Кассета у тебя? – спросил Максима.

Тот достал из внутреннего кармана кассету. Протянул мне. Я вставил её в магнитофон. Подготовил его к работе. Спросил Салигеева:

– Что с Кольцовым?

Тот лишь заскрипел зубами, ничего не ответив.

– Что с Кольцовым? – повторил более требовательно.

Он зло зыркнул на меня.

– С тэбя Хозяин шкура будэт драл, как барана.

Я снисходительно рассмеялся. Сказал укоризненно:

– Ты, кажется, не совсем понимаешь серьезность своего положения. Хочешь приобщится к своему приятелю? – кивнул на труп Сагила.

Максим подошел к Ревазу. Обхватил его голову сверху огромной лапищей. Слегка повернул. Пригрозил:

– Будешь возникать, откручу башку, как куренку. Понял?

Задорожного Салигеев понимал гораздо лучше, чем меня. Опасливо косясь на труп своего подручного, ответил:

– В подвал он сидыт. Кладовка.

Я вздохнул с облегчением. На этот раз мои худшие опасения не оправдались. И слава Богу! Если Беркутов живой, то все будет хорошо. Обязательно.

– А где Первенцев?

– Там, – Реваз кивнул на труп своего приятеля.

– Вы его убили?

– Убыли. Да. Хозяин говорил. Сагил убивал.

– За что вы его убили?

– Много знал. Мог говорил Татиеву. Потому. Да. Хозяин говорил. Сагил убивал.

– Первенцев хотел убить Руслана Татитева по заданию Бахметова?

Это был самый неприятный вопрос для Салигеева. Он закрутил головой, заскрипел зубами.

– Нэ знаю.

Максим сунул ему под нос кулачище.

– У ну отвечай, дурак! А то худо будет!

Угроза возымела действие.

– Да, – обреченно вздохнул Реваз. – Хозяин говорил. Винтовку давал. Русский хетел. Не получилось.

Ну вот и все. Этого вполне достаточно. Надо спешить. Я выключил магнитофон. Пора. Да. но что же нам делать с трупом и с Сагиеевым?

– А куда мы их денем? – обратился за помощью в Максиму.

– Во дворе я видел погреб, – ответил тот. – Мужет быть их туда?

– Не замерзнет?

– Да что с ним сделается, – возразил Запдорожный. – Ему даже полезно слегка остудится. – Он принес из кухни пару вафельных полотенец и тряпку. Полотенцами связал ноги, тряпку затокал в рот. Спросил весело: – У тебя полип нет?

Салигеев что-то замычал в ответ.

– Порядок! – заключил Максим. – Жить будет.

После чего он легко поднял Реваза, положил на плечо, отнес и спустил его в погреб. Туда же мы сбросили труп Сагила и отправились к дому Татиева.

Посреди площади лежал труп Первенцева. Около него толпилась небольшая кучка местных жителей. Мы подошли. По лицу Александра уже ползали огромные жирные мух. На груди лежала табличка на которой по русский с множеством грамматических ошибок было написано: «Он хател убыть нашива Руслана».

– Вот гады! – в сердцах проговорил Максим. На него оглянулись сразу несколько человек и что-то заговорили на своем языке.

Не хватало нам только лишних неприятностей.

– Пойдем, – решительно сказал и схватил Максима за рукав, потащил от толпы.

Подходя к дому Татиева, я молил лишь об одном – чтобы там не оказалось Бахметова. У ворот дома мы были остановлены стражником.

– Нам надо срочно видеть Татиева по очень важному делу, – сказал я.

Он окинул нас с ног до головы подозрительным взглядом, что-то крикнул вглубь двора. Через пару минут полышался голос первого телохранителя Татиева, с которым он никогда не расставался, Серика Бутиева:

– Рощина пропусти, а второй пусть ждет у ворот.

Я вошел во двор, Поднялся на крыльцо. Где был встречен Сериком.

– Пистолет, – требовательно сказал он, протянув руку.

Я достал из наплечной кобуры пистолет, вложил в руку телохранителя.

– Пойдем.

Мы поднялись на второй этаж и вошли в кабинет босса.

Руслан Татев сидел за столом. Был, как всегда, чисто выбрит, внешне спокоен. Лишь к глубине его глаз сквозило беспокойство.

«Ему уже успел доложить обо всем Бахметов», – решил я.

Татиев сказал телохранителю, чтобы ждал за дверь. А когда тот вышел, равнодушно глянул на меня.

– Зравствуйте, Игорь Сергеевич! – проговорил он дежурным голосом. – С чем пожаловали?

Меня удивило, что он назвал меня по имени, отчеству. Меня ему никто не представлял. И за все время моего пребывания здесь мы не обмолвились ни единым словом. Выходит, что он меня каким-то образом отслеживал.

– Здравствуйте, Руслан Мансурович! Вам уже известно о Первенцеве?

– Да. Мне недавно звонил Тагир. Так вы по этому поводу?

– И что он сказал о причинах покушения на вас?

Татиев несколько поморщился оттого, что инициативу разговора я взял в свои руки. После непродолжительно паузы. сказал:

– Бахметов предполагает, что за ним стоит подполковник Кольцов. Тем самым он, якобы. хотел укрепить власть надо мной. Несколько странно звучит, но эта версия заслучивает внимания.

– И вы этому верите.

Татиев раздраженно передернул плечами. Неприязненно глянул на меня.

– Мне кажется, что вы забываетесь, Игорь Сергеевич! Ведете себя как, простите, мент.

– Извините, Руслан Мансурович. Но мое поведение продиктовано обстоятельствами. Вы пробовали связаться с Павлом Ивановичем?

– Бахметов утверждает, что он исчез.

– А я смею утверждать, что Кольцов сейчас томиться у Бахметова в подвале.

Татиев даже растерялся от этих слов. Но тут же справился с волнением. Глаза оживились. стали заинтересованными.

– И вы сможете это доказать?

– Это и доказывать не нужно – стоит только послать своих людей к Бахметову. Я хочу доказать иное, то, что за покушение на вас организовал никто иной, как сам Бахметов. А сейчас пытается свалить вину с больной головы на здоровую.

– И как же вы это докажите?

– Предлагаю прослушать одну магнитофонную запись.

– Что ж, давайте. Интересно, что у вас там.

Я достал магнитофон. Настроил. В целях экономии времени решил дать Татиеву прослушать последнюю запись. Протянул ему наушники.

– Что это? – спросил он, беря их.

– Наушники. Вставьте их в уши. Иначе ничего не услышите.

Когда Татиев выполнил мою просьбу, я нажал на кнопку воспроизведения записи. Все время, пока он слушал, на его лице не дрогнул ни один мускул. Я подивился его выдержки и самообладанию. Наконец, он снял наушники. Спокойно спросил:

– Кто это?

– Правая рука Бахметова – Реваз Салигеев.

– Да. Это его голос, – кивнул Татиев.

– Как видите, если бы не Павел Иванович, то Бахметов бы исполнил задуманное.

Татиев указал на магнитофон. Спросил:

– Как вам это удалось?

– После покушения у Кольцова возникла версия, что исполнителем вашего убийства должен был быть русский и обратился ко мне с просьбой помочь его найти...

– А почему именно к вам? – перебил меня Татиев. – Вы раньше были знакомы?

– Нет. Но я однажды просил его оказать воздействие на вас и Бахметова по отмене казни.

– Значит тот негодяй обязан вам жизнью?

– Лишь отчасти.

– Хорошо. Продолжайте.

– Я сказал Кольцову, что это может быть Первенцев.

– Отчего?

– С полгода назад он здесь убил одного чеченца. Убийство было очевидным. Об их вражде знали многие. Но Бахметов закрыл на это глаза. Более того, – приблизил к себе Первенцева. Вот я и подумал, что лучшей кандидатуры, чем Первенцев, трудно придумать.

– Согласен. Очень логично. Продолжайте.

– Кольцов попросил меня доставить Первенцева к нему. Что мы с моим помощником Задорожным и сделали. В разговоре с Кольцовым Первенцев был вынужден во всем признаться. После чего Павел Иванович пошел к Бахметову. Остальное вы знаете.

– Все это более или менее ясно. Не ясно лишь одно обстоятельство – почему Павел Иванович сразу не сообщил обо все мне, а пошел к Бахметову?

Это был самый трудный вопрос. но я к нему был готов.

– Он хотел предупредить возможное кровопролитие и убедить Бахметова сдаться.

– Глупо, – пожал плечами Татиев. – Весьма глупо. Подобного я от подполковника не ожидал.

– Здесь, – я указал на магнитофон, – есть ещё запись разговора с Первенцевым. Но, я думаю, пора действовать, Руслан Мансурович.

– Да, вы правы. Серик, – громко позвал Татиев.

На пороге выросла фигура телохранителя.

– Слушаю, Руслан Мансурович.

– Собери всех парней, немедленно отправляйтесь в штаб и арестуйте Бахметова.

– Кого?! – Глаза батиева округлились от удивления.

– Я что, неясно сказал? – раздраженно проговорил Татиев. – Бехметова. Если кто попытается оказать сопротивление – не церемонтесь. Понятно?

– Так точно, – по военному ответил Серик. – Разрешите выполнять?

– Выполняйте. Я подъеду чуть позже.

Телохранитель вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Татиев взглянул на меня и впервые улыбнулся.

– Спасибо за оказанную помощь, Игорь Сергеевич. Надеюсь, что скоро обо всем мы услышим из первых, так сказать, уст.

Глава восьмая. Беспокойные мысли.

Виктор Ильич Сосновский жил последнее время ожиданиями. Было такое ощущение, что вот-вот что-то. Ага. И даже непонятно – радостное для него, или совсем даже того... Совсем наоборот. Ночами даже стал, ага... Плохо стал спать, что раньше никогда, ни того. Измучился. Трудно держать все эти в одних руках, все нити. Столько задействовано людей, средств. Попробуй все вот так вот. Кого там. Одни бездари кругом. Ни кому ничего нельзя. Испортят только. Сколько можно. Почему он за всех, а они на готовенькое. И главное – ни за что. За все он. Давно бы плюнул и уехал из этой дурацкой. Нельзя. Придут к власти эти. Эти и оттуда достанут. Да и хотели уже. Едва успел... Принять меры успел. Прокурора того и все такое. Но нет душе... покоя, ага. Чувствовал – продолжают копать. Все сужается вокруг... Раньше Кавказ выручал. Сейчас и на него ни того. Большую волю взяли. Вон Татиев, янычар этот, за грудки, дурак. Но ничего. Это ничего. Он ещё пожалеет. Но почему молчит Бахметов? Договорились же. Ни на кого нельзя того...

Сосновский встал с кровати, накинул на плечи халат.

– Виктор Ильич, куда же вы? – раздался сонный голос жены. – Рано еще.

– Пойду малость ага. Что-то ни того... не спится.

– Что-нибудь случилось?

– Ну что ты... Зачем. Ты спи, Ира. Спи.

Жена поначалу называла его Витей. Потом – Виктором. Сейчас – Виктором Ильичем и на вы. Уважает. Живут они вроде ничего, но пресно как-то... И детей ни того... И вообще... В смысле секса. Куда только не обращался. Одних денег сколько. Как в воду. Бестолку. Ничего не умеют. Ни здесь, ни там. Болтают только. Трепачи!. Может быть ту гейшу из Японии того... выписать? Она и мертвого ага. От одного только воспоминания о ней того. Чем этим дармоедам. Лучше ей.

Сосновский спустился вниз. В холле в кресле сидел один из его телохранителей и смотрел какой-то парнографический журнал. Заметив босса вскочил, вытянулся, подобострасно улыбнулся. Виктор Ильич с неувдовольствием рассматривал стоящего перед ним телохранителя. Новенький. Никогда раньше его... не видел раньше. Какой однако... Великан какой. Виктор Ильич патологически не любил высоких. А этот – вон какой... Детинушка. Каланча. Что же он на него смотреть... Шея заболит. Начальник охраны своего того... родственника. Не иначе. Надо будет ему сделать... Внушение сделать, ага.

У выхода Сосновскому встретился ещё один телохранитель. Этот был старый... В смысле – давний. Этого он знал. Этакий крепыш. Приятно ага... Смотреть приятно. Юрием, кажется. Этого он любил. Подошел, протянул тому руку.

– Здравствуй, Юра!

– Здравствуйте, Виктор Ильич! – задохнулся телохранитель радостью, почтительно пожимая боссу руку. Он никак не ожидал, что такой человек помнит его по имени. В сердце парня вспыхнула надежда – а вдруг! Так бывает. Сегодня ты никто, а завтра уже у самого телохранители.

– Как поживаешь, Юра?

– Все хорошо, Виктор Ильич! Спасибо! – вдохновенно, будто читал на сцене стихи, выпалил телохранитель.

– Это ты правильно. Молодец, ага... У тебя сигаретки ни того?

Юра выхватил из кармана пачку «Кэмэл», протянул боссу.

– Пожалуйста, Виктор Ильич! – Телохранитель был на седьмом небе от счастья. Нет, недаром босс к нему подошел. Честное слово, недаром! Эх, елки! Утрет он кое кому нос!

– Дорогие сигареты... Куришь дорогие. А я раньше... Как ее?... «Приму» раньше, ага.

– Вы?! «Приму»?!! – От удивления охранник даже поперхнулся и закашлялся. Чтобы босс курил такие сигареты?! Быть такого не может!

– Ага. В студентах еще... Потом бросил. А сейчас так... Иногда. Накатит иногда. – Сосновский выудил из пачки сигарету, сунул в рот. Юра тотчас чиркнул зажигалкой.

Виктор Ильич прикурил. Похлопал телохранителя по плечу.

– Спасибо, дружок! Ты это... Молодец!

Он вышел на большую открытую веранду, сел в плетеное кресло. Светало. Было удивительно тихо. Над самой землей слоился туман. Пахло спелой зеленью и ещё чем-то горьковатым, приятным. Хорошо! Виктор Ильич любил ее... Природу, ага. У костра там и все такое... Любил. В турпоходы бывало любил. А теперь из ограды вон ни того... На воротах стражник. Не выпустит. Вот жизнь! Хоромы вон какие... Денег ага и все такое. Но нет душе этого... Веселья нет. Нет, приятно, конечно, когда машина с мигалкой и милиционеры навытяжку, и честь. Приятно. Когда по телевизору и личный самолет. Без этого уже не того... Не сможет без этого. Ага. Только слишком хлопотно и веселья ни того... Все есть, а жить скучно. Скажи кому – не поверят. Вот он студентом... Был он студентом. Ведь ничего же не было, а жить было интересно. Еще как того... Он тогда в Ленинградском университете ага. От сессии до сессии на пирожках с ливером... И ничего. Купит три пирожка с ливером и стакан мясного бульона и того... порядок. Сколько же они – эти пирожки? Четыре или пять копеек ага. Сейчас всякие там эти... Деликатесы всякие. А он эти пирожки... Аж слюнки текут. Так порой бы того. Но нельзя. Не поймут... Вон даже телохранитель не поймет. Скучно.

Он щелчком выбросил окурок. Тот, прочертив в воздухе большую дугу, упал в сочную траву, дымясь. Вот так и жизнь. Промелькнет и того. А зачем и почему – попробуй пойми. Пресно все как-то. Скучно.

Да, но почему Бахметов ни того... Молчит почему? Странно. Должен был уже. Может что случилось? Вот этого бы не надо. Очень ему сейчас Кавказ... Нужен. Очень. А то сожрут и этих... Косточек не оставят. А Татиевы ему сейчас ни к чему. А что в этом... В Дагестане этом... Горцы, называются ага!... Их долбят, долбят, а они ни того... Сколько же можно. Надо что-то придумать. С Басаевым надо... Переговорить надо. Нужно что-нибудь такое, что б проняло. Этот придумает. Пусть подерутся ага. Надо с замминистра этим... Как его? С милиционером этим съездить в Чечню. «Освободить» нескольких заложников и перетолковать я этим янычаром, ага. Раньше хоть надежда на этого дурака была... На этого всенародноизбранного... Фу, ну и слово!... Длинное какое. Раньше на него надежда была. А сейчас никакой. Как трухлявый пень стал – вот-вот того-этого. Все самому ага. Но ничего, он им ещё того... Покажет, как под него копать. Они ещё все запомнят.

Утренняя свежесть стала пробирать. Виктор Ильич поежился. встал с кресла и направился в дом. Проходя мимо полюбившегося ему телохранителя Юры, он вновь похлопал его по плечу (Экий молодец! Как гриб этот... Как его? Боровик. Как гриб боровик, ага. Такой же крепкий, ладный), добродушно сказал:

– Будь здоров, Юра! Этой... семье привет передавай, ага.

– Холостой я, Виктор Ильич, – подобострастно разулыбался телохранитель.

– Холостой – это хорошо. Это ты правильно... Молодец. Хомут – это ещё успеешь. Верно?

– Так точно, Виктор Ильич!

– Хорошо, дружок. Будь это... здоров! – Он вновь похлопал парня по плечу и отправился в спальню. Скинул халат. Лег в удобную мягкую постель. Хорошо. Тепло ага. И тут же уснул.

Утром в кабинет к Сосновскому зашел его пресс-секретарь Вадим Углов с кипой свежих газет. По его кислому виду Виктор Ильич понял, что что-то того... Случилось что-то.

– Ты что такой? – спросил он, пытливо глядя на Углова. – Будто напуган чем.

– Неприятности у нас, Виктор Ильич, ответил тот, пряча глаза.

– А что такое? – насторожился Сосновский.

Углов положил на стол газеты, нашел свежий номер «Вашингтон пост», протянул Виктору Ильичу.

– Вот. Сами почитайте. Я там карандашом отметил.

Сосновский быстро отыскал отмеченную статью. Она называлась: «Очередная авантюра Москвы». Эка они как... Хлестко как. В статье раскрывались подлинные мотивы заключения фирмой Танина и американской кампанией «Боинг» многомиллиардной сделки с подключением к договору подставной новозеландской фирмы. Была помещена даже ксерокопия договора с подписями и все такое. Как жаль... Теперь уже «Боинг» не того... Надо же! Такая была выгодная сделка. Виктор Ильич сам ею много занимался. Содействовал и все такое. Фирма Танина входила в финансовую империю Сосновского. Удар по Танину – это и по нему. Ага. Он сразу почувствовал неладное. Недаром все это того. Совсем недаром!

– "Нью-Йорк таймс" напечатала почти тоже, – сказал Углов, выкладывая перед ним газету.

– А-а! – Виктор Ильич раздраженно отодвинул газету. – Чего уж, понимаешь. Все и так... Чего думаешь по этому? – он кивнул на газеты.

Углов надул щеки, глубокомысленно проговорил:

– Трудно пока сказать... Никак не могу взять в толк – зачем это им все нужно?

– Это – кому?

– Американцам.

– Так ты считаешь, что это они того?

– А кто же?! – очень удивился Углов этому вопросу. Ему, лично, уже все давно было ясно. – Ведь утечка произошла у них.

Сосновский внимательно посмотрел на своего пресс-секретаря. Дурак какой! В трех деревьях ага... Никто ничего. Когда же все это... Когда все кончится. Кругом один. Устал.

– Ты иди давай, ступай, – отмахнулся он от Углова. – Иди... Я один тут, ага.

Углов вышел. Сосновский вскочил из-за стола и принялся бегать по кабинету. Так ему лучше ага... Лучше думалось. Прочтя статью, он сразу понял, что ни того все это... Не просто так. Кто-то начал с ним эту... Борьбу начал. И это не там... Зачем им. Это – здесь. Кто-то из политиков? Нет. Те лишь умеют, как этот вот дурак... Надувать щеки умеют. Нет, это кто-то из своих кто-то... Кто? Веселовский? Нет, жиковат. Не осмелиться. Этот по мелочи... Плюнуть ему вслед или анекдот там про него... А на крупное не способен. Калинин? Этот давно на него зуб. Но трусоват. Да и калибр ни тот... Неужто Потаев? Этот подходит. По всем статьям ага. Но почему? Был у них конфликт по нефти, но так – несущественный. И все же, кроме него, больше ни того... больше некому. Это серьезно. Да, но как он того... Как узнал? Да ещё ксерокопия ага... Значит, кто-то доступ к договору? Без людей Танина никак нельзя... Кто-то работает на Потаева. Кто?

Виктор Петрович вышел в приемную и сказал референту срочно вызвать к нему начальника отдела службы безопасности Алика Варданяна.

В ожидании Варданяна он сделал ещё несколько кругов по кабинету. Еще как следует того... Все сходилось. Это мог быть только Потаев. Серьезный, ага... противник. Но ничего. Это ничего. Он, Сосновский, и не с такими... Надо этому подполковнику компромат... Обязательно надо. Пусть займутся. А то совсем того... Обнаглел совсем.

Дверь тихо и медленно приоткрылась и в кабинет незаметно, бочком проник Варданян, застыл у порога в почтительной позе, чуть слышно спросил:

– Вызывали, Виктор Ильич?

Сосновский незаметил появления шефа службы безопасности и невольно вздрогнул от неожиданности.

– А? Ну, да... Прходи... Чего уж. Садись. – Подошел к столу, машинально передвинул на нем все предметы, взял газету «Вашингтон пост», протянул Варданяну. – Вот. Почитай.

Тот взял газету, сел и смущенно проговорил:

– Вы ведь знаете, Виктор Ильич, что я английским не настолько, чтобы газеты читать.

– Ах, да. Забыл... Плохо. Сейчас, если кто чего, то английский обязательно... Должен обязательно знать ага... Потаева знаешь?

– Кто ж его не знает, Виктор Ильич.

– Это конечно... Ты должен срочно... Кто из людей Танина того... встречался с ним в последнее время.

– С Потаевым? – решил уточнить Варданян.

– Ну да... С кем же еще. Кто встречался и о чем шел разговор. Понял?

– Хорошо, Виктор Ильич. Разрешите идти?

– Подожди. Узнай также кто из людей Потаева того...выходил на людей Танина... У Потаева, надеюсь, есть эти... Как их? Агенты. Есть твои агенты?

– Есть. Но так – мелкая сошка. Могут ничего и не знать.

– А вот этого я слышать ни того... Не хочу слышать. Что б через два дня здесь, – Сосновский похлопал по столу, – вся информация. Иначе плохо... Плохо тебе иначе будет. Ступай давай. И что б кровь из носу ага.

После ухода Варданяна Виктор Ильич позвонил генералу ФСБ Крамаренко.

– Алло! Слушаю! – услышал он в трубке барственный баритон. Чего-чего, а это... Как его? Самомнения. Чего-чего, а сомомнения у генерала хоть того... отбавляй. Ага. Как этот... Как его? Глупый такой. Птица... Забыл. Ну. не важно. Как этот самый. Одна внешность ага. А сам – дурак-дураком.

– Здравствуй ага... Ты что-то совсем того... Я уже стал, понимаешь. – Почувствовав опасность, мысли в голове Виктора Ильича забегали ещё быстрее, чем прежде. Слова совсем перестали за ними поспевать. Потому получалась не речь – а сплошная тарабарщина. Но Крамаренко уже изучил манеру разговора олигарха и мог даже из тех скудных слов понять, что тот хечет сказать. Голос генерала в один миг потерял свое барственное звучание, стал елейным, заискивающим.

– Здравствуйте, Виктор Ильич! Очень рад вас слышать. Как раз сегодня собирался напроситься к вам на аудиенцию.

– Это потом... Ты вот что мне... У тебя в Америке есть... Как их?... Есть?

Генерал обеспокоенно закашлял.

– Это не совсем телефонный разговор, Виктор Ильич.

– Плевать ага... Скажи – есть?

– Ну, кое-кто в торговых представительствах и ещё кое-где.

– Это ага... Хорошо это. Дай им... Чтобы узнали – кто информацию... Понял?

– Какую информацию, Виктор Ильич? О чем?

– Ах, да... Про Танина... Его фирму... Газетчикам. В «Вашнгтон пост» и... Как ее? «Нью-Йорк таймс».

– Хорошо. Я попробую, Виктор Ильич.

– Ага... Попробуй. Обязательно... А как там того... Остальное как?

– Все хорошо. Можно сказать, – замечательно. Скоро все будет готово.

– Как ты это... Так сразу... Хочу того... С Кудрявцевым переговорить.

– Обязательно сообщу, Виктор Ильич. Не беспокойтесь.

– Ну, тогда это... Пока! – Сосновский положил трубку. Вскочил. Вновь забегал по кабинету. Ничего. Это ничего. Ни на того ага... Он им ещё покажет... А этот Потаев-дурак ещё пожалеет. Но почему не звонит Бахметов? Сейчас ему, Сосновскому, очень нужен этот... Кавказ нужен... По зарез ага.

Вечером Виктор Ильич пошел спать в свою спальню. Хотелось того... Выспаться хотелось. Завтра трудный ага... Но, как на грех... Мысли всякие и все такое. Думал – уже все, все в руках. Можно и того... Отдохнуть можно. Куда там. Еще больше... Бывшие соратники стали подставлять. Не знаешь откуда... Вот и попробуй тут. Завистники! Страшно. Бессоница вот... Что раньше никогда... Измучился весь. И что всем от него того?... Но ничего, ещё пожалеют. Ни на того ага... Думают, что с ним можно... Вот так – можно? Ошибаются. Еще очень того... пожалееют. Дураки! С кем решили... Главное – на местах ага... А там он всем покажет – кто того. Надо с самим встретиться. Что-то он совсем перестал... Пень трухлявый! Все мозги того... Все мозги пропил. Дураков всяких слушает. А хорошо он, Сосновский, придумал... С семейкой его придумал. Хорошо! Теперь не только он, но и все они того... Пусть знают – кто здесь того... Кто хозяин – пусть знают. Но беспокойно как-то. Вдруг, где – что? Тут и костей можно... Страшно! А тут ещё за окном этот... Ветер воет. Как волк ага. Только тоску того. И что им всем от него... надо от него? Никакого покоя... Никакого покоя... Никакого...

... А потом он ощутил этот запах. Будто пахло тухлыми яйцами или ещё чем-то очень похожим и столь же неприятным. Хотел встать, чтобы выяснить – откуда этот запах. И тут он увидел его, сидящим в кресле. В быстром мозгу Сосновского сразу возникло множество вопросов. Кто он такой и как здесь появился? Каким образом его пропустили телохранители? Зачем он пришел и что ему нужно? На ночном госте был надет фрак, цилиндр, белые перчатки и лаковые туфли. Весьма странный гость! Обращенное к Виктору Ильичу лицо гостя было в тени и тот, как не пытался, не смог его рассмотреть. От незнакомца исходила какая-то непонятная, но мощная энергия. Все тело Сосновского будто прокололи тысячи маленьких и злых иголок. Ему стало жутковато.

– Кто вы такой? – спросил Виктор Ильич. Голос, помимо его воли был скрипуч и неприятно вибрировал. Но, к своему удивлению, обнаружил, что мысли теперь никуда не спешили, а слова, наоборот, – не отставали, а потому им, мыслям, соответствовали.

– Неужели вы меня не узнаете, Виктор Ильич? – раздался бархатистый баритон. Лицо незнакомца выплыло из тени. Оно было строгим, аскетическим с заостренными чертами. Большой орлинный нос. Тонкогубый властный рот. Бородка клинышком. Вгляд темных глаз мрачен, даже зловещ. Бр-р! Лицо необычного ночного гостя было знакомо Сосновскому. Кого-то ему напоминало. Очень даже напоминало. И, вместе с тем, он готов был поклясться, что никогда прежде не видел этого человека.

– Н-нет, простите, – ответил он неуверенно.

– Так, дьявол я, Виктор Ильич, – ответил мужчина и весело рассмеялся. Но странный это был смех. Он смеялся, а глаза его даже не изменили своего мрачного выражения.

«Ну конечно же, Мефистофель, Люцифер, Воланд, Сатана – обычный литературный и театральный типаж. Да, но кому в голову пришла столь дурацкая идея – меня разыгрывать?!» – подумал с неудовольствием Виктор Ильич. Он никогда не верил ни в Бога, ни в черта – считал это досужими выдумками всяких там писателей, попов и прочих несерьезных людей, которые подобными байками хлеб себе зарабатывают. Но сейчас, помимо его воли, все его члены сковал мистический ужас и он был не в состоянии ни одним из них даже пошевелить.

– Ш-ш-шутите?! – прошептал он, сильно заикаясь и очень надеясь, что это так и есть, что сейчас все прояснится.

– Вы забываетесь, милостивый государь! – гневно проговорил незнакомец. – Со мной подобным образом ещё никто не позволял себе разговаривать!

«Нет-нет! Этого не может быть! – в панике подумал Сосновский. – Это сон! Все это мне сниться!» – Он попробвал себя ущипнуть, но не смог даже пальцем пошевелить.

– Но ведь вас же нет! – жалобно воскликнул.

– Как же меня нет, когда вот он – я, – мрачно рассмеялся незнакомец. – Забавно! Ваша матушка-грешница говорила мне о вашем своеобразии, о том, что вы никогда, ни во что и никому не верите. Но я никак не предполагал, что настолько.

– Моя матушка?! – пролепетал несчастный Виктор Ильич. – Но она давно умерла.

– Вы что же, опять мне не верите?! – очень удивился мужчина. – Но она сама может вам это подтвердить.

Он щелкнул пальцами и в тот же миг рядом с его креслом Сосновский увидел свою мать. Но, Боже, что же...

– Не сметь! – закричал незнакомец и даже подскочил в кресле. – Не сметь вспоминать при мне этого... Не люблю!

Но Виктор Ильич не обратил на него внимания. Он смотрел на мать и плакал от жалости к ней. Что же с ней сталось! Он помнит, какой веселой, шумной она была при жизни. Как любила наряды, шумные застолья с шампанским, что б пробка в потолок, любила мужчин. Это она не раз говорила ему: «Все здесь, Витя. Здесь начинается и здесь кончается. Все остальное – враки!» Как же сейчас она не похожа на ту, прежнюю, в этом темном, изглоданном временем, рубище, с худым, бледно-синюшным одутловатым лицом, сгорбленная, поникшая. А этот затравленный взгляд, некогда сверкавший задором и лукавством? Бедная, бедная! Да как же это?! Да что же это?!

– Скажи ему, старая перешница, кто прав? – проговорил незнакомец.

– Он прав, Витя, – сказала покорно мать. – Ты ему не перечь, а то хуже будет. Прости меня, сынок!

– А вот этого не надо! – раздраженно проговорил дьявол (Виктор Ильич окончательно поверил в его существование). – Не люблю! Пошла вон! – Он вновь щелкунул пальцами и мать исчезла.

– Почему же вы так с ней?! – жалобно проговорил Сосновский.

– Я с ней так, как она того заслуживает. Понял? Учить он тут меня будет, – проворчал дьявол. – Собирайся?

– Куда?! – испуганно вскричал Виктор Ильич.

– Туда, – громко расхохотался дьявол, указав себе под ноги. – Там уже давно тебя ждут.

– Но я не хочу!... Пожалуйста, не надо! – взмолился Сосновский.

– Еще бы я спрашивал твоего желания! – возмутился дьявол. – Если бы я спрашивал у всех желания, то, вряд ли, кого дождался.

– Но так нельзя! Должен быть суд! Я знаю... Читал.

– Экий ты, батенька, формалист! – удивился дьявол. – А что же ты о суде не вспомнил, когда пакости свои здесь чинил?... Что молчишь?

– Но я... Я не знал. Я думал, что вас и всего там нет. Извините!

– А если бы знал?

– Тогда конечно же... Что же я не понимаю! Но я искуплю! Не сомневайтесь! Очень искуплю!

– А вот этого мне как раз не надо. Раньше надо было думать. Ты что же, дурак, считал, что мозги тебе просто так дадены? Сибирайся.

– Но как же Высший суд! Я суда хочу. Как же без суда?! Это, простите, произвол!

– Ишь ты, о законности вспомнил! – удивился дьявол. – Какой тебе ещё суд нужен, негодник ты этакий! Ты уже давным-давно свою душу мне продал. Ты думал, что за просто так ты жируешь, денег вон сколько нахапал? Я пришел за своим. Пойдем!

– Не хочу-у-у!!! – заорал благим матом Виктор Ильич и... проснулся.

В комнате было темно. Он лежал обессиленный от только-что пережитого страха. Да и сейчас того... Сейчас все еще... Руки, ноги и все такое. Трясутся. А вдруг, если ага?... Нет-нет. глупости это... Это сон. И все. Но все, будто ага... Странно!

И, вдруг, Сосновский уловил тот же запах? Он страшно запаниковал:

«Как же это почему ага не имеют права и темно как вот тебе того и пожалуйста достукался ага сердце как того больно как сволочи что я им не могли ага понять не могут дураки без суда хотят и все такое».

– Стража!!! – заорал он в истерике.

Дверь тотчас распахнулась. Щелкнул выключатель. Спальню залил яркий свет сверх модерновой люстры. И Виктор Ильич увидел телохранителя Юру – своего любимца. Лицо его было встревоженным.

– Что случилось, Виктор Ильич? – спросил он.

И яркий этот... и Юра успокоили Сосновского. Бредни это... Ночные бредни.

– Что это... за запах, что? – спросил Виктор Ильич.

– Канализацию у нас прорвало, Виктор Ильич. Потому и запах. Но вы не беспокойтесь, мы уже вызвали бригаду ремонтников.

– Почему свет?

– Какой свет? – не понял Юра.

– Настольная лампа почему?

Телохранитель подошел к прикроватной тумбочке, снял абажур с ночной лампы, вывинтил лампочку, посмотрел на свет.

– Лампочка перегорела, Виктор Ильич. Я сейчас заменю. – Юра направился к двери.

«Надо его того повысть или премию там какую обязательно надо заслужил ага», – подумал Сосновский, глядя вслед телохранителю.

Когда Юра заменил лампочку, Сосновский попросил его выключить верхний свет. Тот это сделал и, пожелав споконой ночи Виктору Ильичу, направился к двери.

– Ты это... Ты посиди тут... – Сосновский указал на кресло, в котором только-что... Фу, черт! Глупость какая! Так можно и того... Свихнуться можно. Ага.

Звонок с Кавказа нашел его утром ещё в постеле. Но это был не тот звонок, которого он ожидал. Совсем не тот.

Глава восьмая: Говоров. «Ни все коту масляница».

После выхода статьи в американских газетах, которую тут же перепечатали все наши, мой шеф стал походить на призрак, кем-то очень здорово обиженный еше при жизни. Под глазами темные круги, взгляд затравленный, тугие щеки сдулись и теперь висели под подбородком двумя сморщенными мешочками. Разом ссутулился, ходил медленно, притаскивая правую ногу – говорят, что он её когда-то, ещё в детстве, ломал. И не мне одному, но и всем стало ясно, что этому почтенному гражданину пора подумать о вечности, чем о презренном металле. Да он и, наверняка, об этом стал подумывать. Как-то мне пожаловался:

– Зря все это. Сейчас бы возглавлял какой-нибудь институт. Много мне надо, верно? Зато душа бы была спокойна.

Поистине, тимор эст эмэндатор аспэрримус (страх – самый суровый наставник). Есть надежда, что он ещё сделает из него человека. Словом, мой шеф не был героем, не обладал мужеством и достаточными физическими данными для преодоления ударов судьбы. А умственные способности теперь у него были на уровне условных рефлексов. Теперь он постоянно звонил своим многочисленным знакомым и жаловался им на мерзкую погоду, на свой желудок, который что-то там не так переваривает, на жену, дочку, но больше всего – на американцев, оказавшихся такими непорядочными. Для себя он уже твердо решил, что никаких дел с ними больше иметь не будет.

Я продолжал регулярно снабжать его дезинформацией о планах Потаева. Танину это уже было не нужно, но он был мне благодарен за «преданную» службу. В другое время и при других обстоятелствах я, возможно, ему бы по-человечески посочувствовал. Но я был разведчиком. А слабость для разведчика – слишком большая роскошь.

А мои дела шли... Если скажу – хорошо, то слишком погрешу против истины. Он шли отлично. Судите сами. У руководства ФСБ я уже умудрился схлопотать благодарность. Танин подарил мне бутылочного цвета «шевроле» и благословил квартиру. Потаев предложил стать соучредителем новой фирмы и вложить полученный миллион в весьма выгодное дело – разработку берегового шельфа на Дальнем Востоке, где, по его словам, несметные запасы нефти, что та только и ждет, чтобы мы её взяли. Я сказал – подумаю. Этот миллион долларов принадлежал не мне, а государству в лице органов ФСБ. Поэтому оно, государство, имело право решающего голоса. Но. похоже, что мои непосредственные шефы слишком перенервничали от свалившейся на головы суммы и никак не могли решить – соглашаться ли мне с предложением или – нет. А пока я положил доллары в банк того же Потаева. Мои отношения с Майей Павловной, этой современно Цирцеей делового имблешмента, продолжались. Подозреваю, что у неё когда-нибудь лопнет терпение и она превратит эту огромную толпу беснующихся хомо вульгарис в стадо свиней Точно. А пока со стороны секса я был надежно защищен – она тут же откачивала из меня все, что едва-едва нарождалось. Я бы конечно мог их, эти отношения, прекратить. Но боялся, что меня не правильно поймут. Это же надо быть круглым дураком, чтобы добровольно отказаться от такого тела. Меня сочтут – либо за полного идиота, либо заподозрят в неполноценности. И то и другое грозило личной катострофой, почти что аутодафе. Нет, я не был еретиком. Я был, как все, – среднестатистическим гражданином, только несколько удачливее, чем остальные.

Да, совсем забыл своего нового друга Веню Агахангельского – завербованного мной агента. С ним было все в порядке. Он был счаслив, как щенок при встрече с хозяином, только-что не повизгивал, и был рад мне услужить. На меня смотрел, как на икону Божьей Матери – робко и восхищенно. Клянусь! Он состоял в резерве главного командования и должен был в случае чего меня заменить. Невидимый фронт – та же война. А на войне, как на войне. Здесь ничего нельзя заранее рассчитать и предвидеть. Те, кто был в моем положении, меня поймут, остальные, надеюсь, – посочувствуют.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.