Роберт Асприн
Мошенники времени

Глава 1

Скитер Джексон был негодяем. Прожженным, заматерелым, самым гадким негодяем из негодяев. Таким, что пробу негде ставить.

Ясное дело, сам он это знал и знал не хуже любого другого в Ла-Ла-Ландии (по крайней мере любого, кто пробыл на Вокзале Шангри-Ла больше недели). Мало того, он не только это знал. но и гордился этим – так, как гордятся боевыми заслугами, низким содержанием холестерина в крови или удачными биржевыми сделками.

Скитер особенно старался задевать плечами именно этих, последних, отличавшихся не только количеством удачных сделок, но и прямо-таки уймой наличных денег в поясах, чин чином декларированных на контроле Главных Врат, чтобы с них нельзя было драть пошлину потом. Скитер редко упускал возможность подержаться хотя бы за часть этих денег, если не за весь пояс. Ах, это дивное, свежее, хрустящее ощущение наличных в руке...

Но он был не просто вор. О нет! Скитер был подлинный художник своего дела, и эти качества – беззастенчивая наглость, змеиное коварство в сочетании со способностью излучать невинный энтузиазм – по праву считались его сильной стороной.

Так что – во славу Есугэя Доблестного, а также исходя из самой прозаической необходимости выживания – он изо всех сил старался стать самым лучшим негодяем из всех возможных. Стоило ему объявиться здесь (предварительно начисто вымывшись, дабы удалить грязь Нью-Йорка со своей шкуры и из фибров своей души), как он ухитрился повернуть жизнь по-своему в поразительно короткий срок.

В конце концов Ла-Ла-Ландия на свете только одна. Он любил ее стр-р-растно.

В описываемое утро Скитер проснулся, потянулся и расплылся в улыбке. «Игра началась, Ватсон!» (Эту фразу он услышал в каком-то старом кино, и она ему нравилась.) Свет, пробивавшийся в щель под дверью, означал, что Жилой сектор освещен на всю катушку, не то что полумрак «ночного» режима. Собственно, это единственный способ узнать время суток, если у вас только нет будильника с подсветкой; у Скитера подсветка перегорела давным-давно, в последний раз, когда он швырнул будильник в стену в отместку за то, что тот пытался самым бесцеремонным образом разбудить его с чудовищного похмелья.

Приняв душ и побрившись с минимальными затратами времени, он нарядился к предстоящему дню – и к двум восхитительным неделям. По сравнению со многими нарядами, которые ему приходилось носить, этот смотрелся на нем почти естественно. Механически насвистывая что-то, Скитер – сосредоточенный, как всегда за работой, – обдумал свой новый гениальный план. И одну зияющую в нем прореху.

Как ни странно, потрясающая библиотека вокзала помочь ему не могла. Восполняя нехватку информации, Скитер обшарил компьютерную память до последней полочки, подбирая крохи необходимых ему сведений то там, то здесь (и попутно переведя на свой счет недельное жалованье одного из разведчиков, находившегося в данный момент на задании. Эта мелкая пакость в особенности стоила потраченных на нее усилий, поскольку этот тип как-то публично изобличил Скитера – самое смешное, что ошибочно; в том деле Скитер даже близко не стоял. Зато он тем самым развязал Скитеру руки, так что он не испытывал угрызений совести, причинив разведчику максимально возможный ущерб за минимально возможное время, причем так, чтобы не оставить этому сукину сыну никаких улик).

И все же, несмотря на все старания Скитера, один кусок мозаики – самый, разумеется, необходимый – упрямо не находился ни в одном файле. Следовательно, если его не было в компьютере, он мог быть только в чьей-нибудь голове. Брайан Хендриксон, библиотекарь, разумеется, знал это – как знал все, что хоть когда-то видел, читал или слышал (а возможно, и гораздо, гораздо больше), однако неприязнь Брайана к Скитеру давно уже сделалась в Ла-Ла-Ландии легендой. Так, Брайана откидываем; кто остался?

Весь ужас положения заключался в том, что Скитеру нужен был всего один-единственный совет знатока, но времени на это почти не оставалось, да и друзей у него, способных дать такой совет, было не так уж и много – у него вообще было немного друзей. Ну так, черт побери, при его-то специальности никто не может позволить себе многих друзей, верно? Профессия не располагает к доверию – эту истину Скитер усвоил много лет назад. Он пробежался в уме по длинному списку людей, у которых он мог позволить себе навести справки, автоматически вычеркнул из него всех разведчиков, почти всех гидов (конечно, Агнес Ферчайлд была бы не против – хм, она всегда не против! – но, увы, она точно не знает). Он задержался немного на кандидатуре Голди Морран. Она будет тронута его интересом, это уж точно, и она, возможно, даже знает; вот только он не имел ни малейшего желания делиться возможной – оч-чень немалой – прибылью от своего плана с любым другим негодяем из тех, для кого Ла-Ла-Ландия – место постоянного жительства. И потом, Голди Бессердечной Морран, ведущего специалиста ВВ-86 по редким монетам и камням, все равно сейчас не было на вокзале.

Нет, ему нужен кто-нибудь, кто сейчас под рукой. Вычеркнув из списка горстку богатых клиентов, неоднократно проходивших через Porta Romae, Римские Врата, – из них Скитер чуть ли не всех сумел освободить от бремени наличности, а значит, ему следует всячески их избегать, – он в конце концов остановился на единственной подходящей кандидатуре из всего персонала ВВ-86: Маркусе.

Он улыбнулся, очень довольный собой. Если на то пошло, именно Маркус с большим успехом даст ему совет по интересующему вопросу, чем все так называемые эксперты Ла-Ла-Ландии. «Так что не прогуляться ли нам первым делом к Маркусу, сохранив тем самым уйму времени и сил?» Единственное, что слегка угрызало его совесть, – это мысль о том, что он заставляет своего лучшего (и можно сказать, единственного) друга помогать ему. Конечно, сам виноват: нечего было тратить драгоценное время на этого гада разведчика...

По странному и даже весьма невероятному стечению обстоятельств Маркус действительно любил Скитера. За что – Скитер и сам не знал. Выходцы из Нижнего Времени вообще склонны к причудам, порой совершенно бесполезным, а порой настолько эксцентричным, что понять их не проще, чем такие уму непостижимые вещи, как принцип действия Врат или женские капризы. Скитер давно уже отказался от попыток понять и то, и другое, избегая проходить через Врата чаще, чем это необходимо, и получая удовольствие от прекрасных дам тогда, когда это получалось, не особенно расстраиваясь в противном случае. Впрочем, он не кичился своим невежеством – что есть, то есть, главное, чтобы не мешало работе.

Поэтому Скитер навел на свой, так сказать, рабочий костюм последний лоск и отправился в Общий зал на поиски Маркуса, чтобы потом присоединиться к Агнес и ее группе для перехода.

Скитеру нравилось в Общем зале ощущение простора. Оно не только компенсировало ему (отчасти) нехватку открытых пространств, к которым он привык в юношеские годы, но – что более важно – всегда пахло деньгами. Какие суммы наличными в твердой валюте переходили здесь из рук в руки! И разве это такая уж дерзость – просить у богов, чтобы хоть малая толика этих богатств упала ненароком в его протянутые руки?

Но даже и без теологии (кстати, наверное, лишь боги знали, что он собой представляет; сам он этого никогда не знал со всей определенностью) Общий всегда доставлял ему наслаждение. Особенно в это время года. Выйдя на забитую народом мостовую, прокладывая себе дорогу сквозь бесконечные карнавальные шествия и уличные представления, он то и дело одобрительно кивал и улыбался.

Ну и бедлам! Были здесь, конечно, и обычные Врата для туристов с залами ожидания, пандусами и перронами, билетные кассы для тех, кто еще не определился, куда податься, – чертовски удобно, если только ты в состоянии выложить кругленькую сумму за гостиницу на время до отправления, – автоматы, подключенные к компьютерному центру вокзала и выдающие, просканировав сетчатку глаза, новые билеты тем козлам, которые ухитрились потерять старые, и, наконец, счетчики билетов (установленные при входе и выходе из всех Врат для учета того, где и когда ты находишься, дабы помешать безмозглым туристам нарваться на Затенение).

Имелись здесь также магазины и рестораны – в некоторые попасть можно было только с галереи, – причудливые лестницы в никуда, балконы и платформы, подвешенные на фермах на высоте трех-четырех этажей над мостовой, огороженные участки, означающие или нестабильные, или стабильные, но неиспользуемые Врата, а главное – сотни и сотни разнаряженных, смеющихся, пьяных, склочных, драчливых, целующихся, обнимающихся, доверчивых туристов. С пухлыми кошельками, которые ждут не дождутся легкого прикосновения чьих-то чутких пальцев...

В данный момент Общий выглядел примерно как Северный полюс, если бы эльфы старины Санта-Клауса обдолбались ЛСД, пока украшали его лавочку. Скитер наслаждался ароматом праздника и денег, всеми порами впитывая то восхитительное безумие, которое всегда охватывало Вокзал Шангри-Ла в это время года.

– И чему это ты ухмыляешься, – произнес чей-то голос у самого его локтя, – а, Скитер Джексон?

Он поднял глаза, потом опустил их и увидел Энн Уин Малхэни, инструктора по огнестрельному оружию ВВ-86. Ростом она уступала даже собственному десятилетнему сыну. Тем не менее по степени опасности она была третьим, если не вторым, человеком на вокзале, в зависимости от результатов, показанных Китом Карсоном в тире, или от итогов ее последнего поединка на татами со Свеном Бейли – по общему мнению, самым опасном типом вокзала и его окрестностей.

Непонятное чувство охватило Скитера – панический страх перед женщиной, по сравнению с которой он казался горой.

«У! О! Что мне делать?»

Странное дело, но Энн ему улыбалась словно Мона Лиза на картине. Как и у старушки Моны, темные глаза ее не выражали ровным счетом ничего. Загадочная, едва уловимая улыбка была как бы сама по себе, а глаза жили своей жизнью. Мгновение он не испытывал вообще ничего, кроме леденящего ужаса, – и это при всем своем преимуществе в росте на добрый фут и несколько дюймов и неплохих шансах оторваться от нее даже в такой толпе.

Потом что-то изменилось, и до него дошло, что ее улыбка стала вполне дружеской. «Что ей от меня надо? Может, хочет, чтобы я украл для нее что-нибудь или привез какой-нибудь эдакий сувенир в подарок ее знакомым?» Чего Скитер не мог никак понять – так это не то, как муж Энн может жить с такой смертоносной зловредной гадючкой, а то, почему Энн вообще разговаривает с ним, Скитером.

Она осмотрела его с ног до головы, потом с головы до ног, посмотрела ему в глаза и сказала:

– Слыхала я, ты собрался через Римские Врата?

Ого... Он подбирал ответ очень осторожно:

– Гм... ага, что-то вроде этого. Ну, понимаешь, мы с Агнес...

Она просто кивнула, словно это подтверждало ее точку зрения в споре с кем-то другим, о том, что затеял Скитер Джексон на этот раз.

Он чуть успокоился. Если это пари – все в порядке. Энн наверняка поручили задать ему вопросы; если он ответит так, как она предполагала, ей отвалят солидный куш.

А она продолжала улыбаться все так же дружески.

«Может, это Рождество на нее так действует? Преисполнена решимости творить добро ближнему даже ценой собственной жизни?»

Тем временем она решила сделать следующий ход:

– И все-таки чему ты улыбаешься? Снова задумал учинить какие-нибудь пакости в Нижнем Времени?

– Обижаешь, Энн!

Она засмеялась, продолжая скептически кривить ротик.

– Если честно, я просто балдел от... от всего этого. Она проследила его взгляд, и лицо ее смягчилось.

– Все это... гм... производит впечатление, не правда ли? Еще безумнее, чем прошлогодний конкурс.

Скитер ухмыльнулся:

– По крайней мере я не вижу в этом году загоревшегося Санту высотой в три этажа.

На этот раз она рассмеялась вместе с ним.

– Слава Богу, нет! Я уж боялась, Булла Моргана кондрашка хватит при виде дыма и огня. Хорошо еще, наша санитарная служба неплохо справляется и с пожарами.

– Ага. Тогда они отличились. Знаешь, – задумчиво произнес Скитер, – рождественские дни – мое любимое время на этом вокзале. Все это, – он махнул рукой в сторону окружавшего его безумия, – здорово возбуждает. Ты так не считаешь?

Энн снова внимательно посмотрела на него.

– Значит, праздники тебя возбуждают, да? То-то Рэчел плачется, что у нее в это время года отбоя нет от несчастных, которым в эти праздники не повезло. Впрочем, когда ты здесь, я могу понять почему.

– Правда? – спросил Скитер не без интереса, гадая, не сделался ли он прозрачным со времени отъезда из стойбища Есугэя.

– Дай подумать... Спорим... то есть я уверена, – торопливо поправилась она, – что эти праздники больше, чем что-либо еще, помогают тебе разбогатеть. Так или нет?

Внутренне вздрогнув, он все-таки заставил себя рассмеяться.

– Ради Бога, Энн, разве кто может остаться в проигрыше, когда по Общему шатается народа втрое больше обычного? Просто в это время года я ужасно счастлив! – Он не счел нужным говорить, что больше всего его побуждают целенаправленно оттягиваться воспоминания о пяти безвозвратно потерянных рождественских праздниках. В самом деле, разве заменит праздник даже самый дорогой подарок-взятка, сунутый родителями под дерево, если ты один?

Энн только вздохнула.

– Все-таки ты безнадежный негодяй, Скитер. – Она снова встретилась с ним взглядом и окончательно огорошила его: – Но знаешь, мне кажется, если тебя когда-нибудь поймают за руку и выставят с ВВ-86, Ла-Ла-Ландия станет гораздо скучнее. Ты... интригуешь, что ли, Скитер Джексон? Словно мозаика, у которой не все части совпадают. – Она странно улыбнулась. – Может, у Налли Мунди спросить насчет тебя?

Скитер беззвучно застонал. Об этом не знал почти никто. Скитер удостоился однажды мгновения славы, попав в выпуск вечерних новостей, – пятнадцать секунд, зажатых между тройным убийством и катастрофическим пожаром в гостинице. Но Налли Мунди знал. Скитер до сих пор не простил этому маленькому пухлому проныре, что тот выследил его.

Впрочем, не успел он выразить свое возмущение, как Энн снова улыбнулась.

– Ладно, как бы то ни было, удачной тебе охоты – что бы ты там ни задумал. Увидимся через пару недель.

Она ушла, прежде чем он открыл рот.

«Значит, Энн Уин Малхэни желает мне удачной охоты. Ни больше и ни меньше».

Не иначе Ла-Ла-Ландия перевернулась вверх тормашками!

Скитер посмотрел наверх, почти ожидая увидеть, как толпы людей топчут высокий, в паутине металлических ферм потолок.

– Гм, – только и сказал он.

Он покосился на табло отправлений, свисавшее с потолка, и присвистнул. Ему придется здорово поторопиться, если он хочет застать Маркуса до окончания его смены в гриль-баре «Нижнее Время». Впрочем, у него оставалось еще в запасе несколько минут до встречи с Агнес в секторе отправлений Римских Врат.

Он осторожно пробирался сквозь орды «средневековых» девиц, витязей в самодельных кольчугах, пажей, дворян и даже почти натуральных торговцев и монахов, собравшихся на турнир через одни из новейших активных Врат ВВ-86, Анахронизм, как местные обитатели называли их по имени наиболее часто пользующейся ими организации. Вели эти Врата не куда-нибудь, а в Северную Америку времен до пришествия палеоиндийских племен, впоследствии пересекших Берингов пролив, чтобы расселиться по двум пустующим континентам. Несколько раз в году орды «средневековых» бездельников заполняли ВВ-86, и каждый, конечно же, умирал от нетерпения шагнуть через Анахронизм, с тем чтобы вдоволь наиграться в войну по-средневековому.

Скитер покачал головой. Насколько он мог судить, в бойне, именуемой войной, нет ничего такого, что можно было бы превратить в игру. С его точки зрения забавы этих идиотов – издевательство над павшими в настоящих войнах. Впрочем, должно быть, они получали все то, чего хотели, иначе не гнались бы за этим снова. Особенно при таких сумасшедших ценах.

Им приходилось оплачивать не только обычные для туристов услуги, но и получать разрешение на провоз с собой собственных лошадей и охотничьих соколов – при том, что штрафы на случай, если кто-нибудь из этих тварей сбежит и начнет плодить потомство за тысячи лет до того, как им полагалось появиться на этом континенте, были установлены запредельные; им приходилось тащить с собой провиант и все прочее для своих животных; им приходилось искать место, где можно было бы держать их до дня отправления через Анахронизм, – и после всего этого, разумеется, им нужно было успеть протащить все это через Врата в срок: упирающихся лошадей, клекочущих соколов, горы жратвы для себя и животных... короче, все необходимое для одного небольшого, на месяц, турнира плюс достаточно пороха, чтобы участвовать в нем.

Единственное, что он мог в них понять, так это их неприязнь к вездесущим репортерам. Ходили слухи, что ни один репортер еще ни разу не попадал на их игрища. А если и попадал, то не выжил, чтобы рассказать об этом. Северная Америка была в те времена не самым уютным местечком. Саблезубые кошки, голодные волки – список можете продолжить сами. Одним словом, желание Скитера пройти через Анахронизм приблизительно равнялось его же желанию подняться к Майку Бенсону и самому протянуть ему руки, чтобы тот застегнул на них наручники.

Восхищенным взглядом провожал Скитер торговцев «средневековым» товаром, на все лады расхваливающих свое барахло, и туристов, торопливо достающих кошельки при виде «чудодейственного зелья», магических кристаллов на цепочке или непобедимых талисманов, которые надлежит настроить на индивидуальную ауру покупателя, продержав у него под подушкой семь полных лун; эликсиров богатства, любви, гармонии, храбрости и красоты; изумительной красоты разноцветных каллиграфических опусов по еще более изумительным ценам, а также ювелирных безделушек, идущих втридорога, как «изготовленные вручную по технологии наших средневековых предков».

На искушенный взгляд Скитера, все эти торговцы – такие же мастера благородного искусства надувательства, как и он сам. Они даже приберегали товар получше (уж он-то знал; он даже спер как-то пару таких штуковин и держал их у себя дома – так, для забавы) для самого турнира, подсовывая наивным туристам совершеннейший хлам ради сокращения расходов. Мастера, одним словом. Они занимались тем же искусством, что и Скитер, только с другой стороны.

Правда, Йанира Кассондра – от одного, максимум двух слов которой у Скитера волосы обыкновенно вставали дыбом – обзывала их бездельниками и шарлатанами, ибо они сами плохо представляли, что предлагают бедным покупателям.

– Помяни мое слово, они еще угробят кого-нибудь рано или поздно. Дай только время. Администрация вокзала не предпринимает пока никаких мер – пока! – но вот когда людей начнут косить необъяснимые болезни, всей этой торговле придет конец. – Она скорбно вздохнула, закатив бездонные черные глаза. – И тогда эти дураки прикроют и мой киоск, ибо я не думаю, чтобы Булл Морган видел между нами какую-нибудь разницу.

Помнится, Скитер хотел еще возразить ей, но не стал: не только потому, что почти верил в то, что она действительно может читать будущее, и боялся этого, но и потому, что знал совершенно точно – Булл Морган действительно не видит между ними никакой разницы. Собственно, Моргану на это было наплевать, пока этим чертовым туристам ничего не грозило.

Пробираясь между длинными очередями туристов в Новом Эдо, терпеливо ожидавших открытия нового синтоистского храма, Скитер все размышлял о канцелярских крысах, неизбежно верховодящих всем на свете, и нельзя сказать, чтобы эти его мысли были особенно светлыми. Он миновал всемирно известный отель Кита Карсона, его потрясающие парки с глубокими ручьями, полными разноцветных рыб. Рыбы, впрочем, предпочитали держаться в тени, дабы не попасть на ленч какому-нибудь Ichthyomis или Sordes fricheus, спикировавшему на них из-под потолка.

Скитер улыбнулся, вспоминая ту минуту, когда Сью Фритчи определила, кем на самом деле являются эти милые «птерозаврики» размером с ворону.

– Боже мой! Это же новый вид Sordes! Но ведь им не полагалось обитать одновременно со sternbergi... Бог мой, но это же... это же переворот в науке! Теплокровные, покрытые шерстью Sordes – и питаются рыбой, а не насекомыми, но все равно Sordes, точно они! – и дожили до самого конца мелового периода... А мы-то, идиоты, считали, что они вымерли еще в юрском! Что за статья получится! – Она залилась радостным смехом; глаза ее сияли. – Любой палеонтологический журнал костьми ляжет, чтобы заполучить ее!

В представлении Сью Фритчи рай выглядел именно так.

Впрочем, Скитер до сих пор не знал, что думает Сью насчет пары зубастых птиц, слегка напоминающих орлов, залетевших сюда около месяца назад через нестабильные Врата. Ладно, кто бы это ни был, они наверняка прославят Сью Фритчи. Скитер, во всяком случае, желал ей удачи.

Наконец он добрался до Римского города с его пышно украшенными для Сатурналий столбами и аккуратно остриженными вечнозелеными деревьями, а также актерами, разыгрывавшими единственный день в году, когда римские рабы могли приказывать своим господам; эти приказы полагалось исполнять беспрекословно, и по большей части они были таковы, что зрители рыдали от хохота. Тут Скитер сбавил шаг и принялся насвистывать что-то себе под нос, не забывая, однако, подмигивать хорошеньким девицам; те иногда краснели, но ни одна не удержалась, чтобы не оглянуться ему вслед.

Скитер нырнул под колышущуюся поверхность моря бумажных зонтиков – их носили как туристы, так и местные, потому что вышеупомянутые доисторические птицы и птерозавры то и дело гадили на голову, – и в конце концов оказался перед входом в гриль-бар «Нижнее Время», где Маркус работал официантом.

Бар «Нижнее Время», угнездившийся в Римском городе, служил любимым прибежищем местных обитателей. И вдобавок именно здесь было лучшее место для коллекционирования слухов.

А в той области человеческой деятельности, которую избрал Скитер, слухи, как правило, означали прибыль.

Поэтому он просто поднырнул под балку, полускрывавшую вход в бар (еще одна причина, по которой обитатели Восемьдесят Шестого нежно любили это заведение: оно не стремилось обозначить себя вывеской), и перешагнул порог в предвкушении последнего фрагмента мозаики – ведь только в этом случае его замысел начнет наконец претворяться в жизнь.

Но первый, кого он увидел внутри, был не кто иной, как Кеннет («Кит») Карсон, бывший разведчик времени. Ой-ей-ей!.. Скитер поперхнулся и попытался изобразить милую улыбку ту, что он избрал в качестве лучшего оборонительного оружия много-много лет назад. Он избегал общества Кита уже много недель, с тех пор как попробовал затащить к себе в постель, навешав ей лапшу на уши (мол, он тоже бывалый разведчик), ту потрясающую рыжую нищую малютку Марго – только чтобы, к ужасу своему, обнаружить, что она приходится Киту внучкой. Единственной, несовершеннолетней внучкой.

Что тогда Кит наобещал сделать с ним...

– Привет, Скитер! Как твои причиндалы? – Кит, высокий, гибкий и мускулистый, как медведь, ухмыльнулся и отпил из запотевшего стакана.

– Э... хорошо, Кит. В порядке... Как... э... Марго? – едва выпалив это, он пожалел, что прежде не откусил собственный язык и не проглотил его. Вот козел!

– О, в полном порядке. Собиралась скоро заглянуть в гости. На школьные каникулы.

Как и положено очень мелкому хищнику в очень большом пруду, Скитер мгновенно узнавал улыбку хищника крупнее, чем он сам. Поэтому он мгновенно сделал себе зарубку на память – держаться подальше от любых мест, где могла бы оказаться Марго.

– Славно, право же, славно, Кит. Я... это... того... к Маркусу на минутку.

Кит хохотнул:

– Кажется, он там, в глубине.

Скитер поспешно проскользнул мимо стола Кита в заднюю комнату с бильярдными столами. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не поднять руку и не вытереть пот со лба. Кит Карсон наводил на него ужас. И не только потому, что разведчику-пенсионеру довелось пережить даже больше, чем Скитеру. Просто Скитер Джексон испытывал здоровый благоговейный ужас перед всеми родственниками мужского пола любой из девиц, которых он когда-либо пытался затащить в постель. Большинство их имело очень туманное представление о роде его занятий.

И потом Скитер без особого восторга относился к возможности поединка один на один с человеком, способным крушить кости с той же легкостью, с какой Скитер извлекал кошельки из чужих карманов.

К счастью, Маркус оказался именно там, где говорил Кит, – разносил напитки в задней комнате. Скитер сразу же просветлел, постаравшись убедить себя в том, что встретить Кита на пороге нового приключения – это вовсе не дурная примета. А вот Маркус уж точно послужит его небольшому предприятию добрым талисманом. Знакомый зуд между лопатками еще ни разу не подводил его. Скитер расплылся в счастливой улыбке.

«А ну, сопляки, всем стоять! Готов я или нет, я иду!»

Маркус как раз нес заказанное питье на только что занятый столик в дальнем углу, когда Скитер Джексон триумфально вступил в заднюю комнату и улыбнулся ему, Маркус улыбнулся в ответ, чуть было не рассмеявшись в голос. Скитер вырядился по-рабочему, что в данном случае означало короткую, яркого цвета тунику, скорее даже не римскую, а греко-ионический хитон, оставлявшую открытыми колени и ноги, значительно более мускулистые, чем можно было бы предположить по довольно субтильной верхней части туловища. Судя по наряду, Скитер снова собрался обрабатывать толпы зевак, всегда собирающихся поглазеть на открытие Римских Врат.

По одной ему известной причине Янус – римский бог дверей и порталов – решил, что Римские Врата должны снова отвориться меньше чем через час. Маркуса пробрала дрожь при воспоминании о своем единственном путешествии через эти Врата, когда он оказался здесь. Он никогда особенно не верил в странных римских богов до тех пор, пока его последний хозяин не протащил его, почти бездыханного от страха, через Porta Romae в Ла-Ла-Ландию. Теперь-то он все хорошо понял и никогда не забывал уделять всесильным римским богам их заслуженную долю выпивки.

– Маркус! Ты-то мне и нужен! – Улыбка Скитера была неподдельна и заразительна.

И эта открытая улыбка всегда удивляла Маркуса, потому что он знал: Скитер Джексон на самом деле очень-очень одинок, хотя по нему этого никогда не скажешь.

– Привет, Скитер. Тебе, как всегда, пива?

Образ жизни Скитера так тревожил Маркуса, что не касаться его в разговоре стоило ему немалых усилий, ибо он лелеял несбыточную мечту спасти когда-нибудь молодого путешественника по времени, вернув его к какой-нибудь более почтенной профессии. Собственно, Маркус был единственным из Найденных, кто предложил этому странному молодому человеку свою дружбу. Вырасти в двух временах, чтобы потом тебя швырнули в третье...

А друг Скитеру Джексону как раз был очень нужен. В результате у Маркуса, как бы ни был занят он в баре и – что было, несомненно, приятнее, но не менее хлопотно – дома, воспитывая двух очаровательных девчушек, прибавилась и третья геркулесова задача: постепенное обращение Скитера Джексона из негодяя в порядочного человека, достойного титула Найденного.

Улыбка Скитера сделалась еще шире.

– Разумеется. Ты же знаешь, разве могу я отказаться от пивка? – Оба рассмеялись. – Но вообще-то я пришел переговорить с тобой. Минута найдется?

Маркус оглядел соседние столики. Почти все были пусты. Большинство клиентов уже ушли на улицу наслаждаться зрелищем открытия Римских Врат Ла-Ла-Ландии в прошлое. Действительно, мало найдется зрелищ занятнее, чем вид толп туристов и гидов из «Путешествий во времени», рвущихся проскочить через портал со всем своим багажом, кошельками и детьми всех возрастов, но вынужденных ждать, пока из портала им навстречу не вывалится большая часть предыдущего заезда с побелевшими лицами. Впрочем, всегда находились и такие, кто, возвращаясь, спускался по пандусу с самодовольством римских сенаторов.

Маркус не переставал удивляться тому, что каждый заезд заканчивался одинаково: одни довольны как котята при виде плошки со сливками, а другие... Ну, впрочем, картинки, ходившие по рукам Найденных, все объясняли, не так ли?

Маркус снова улыбнулся Скитеру – тот с надеждой ждал ответа.

– Конечно. Сейчас, только пива тебе принесу.

– Захвати тогда себе тоже. Я плачу.

Ну-ну... Маркус сдержал улыбку. Скитеру точно что-то от него нужно. Он был закоренелым негодяем, этот Скитер Джексон, но Маркус понимал почему – чего большинство обитателей Восемьдесят Шестого не поняли бы ни за что. Это знали даже не все Найденные. Маркус не говорил этого даже своей прекрасной Йанире, хотя то, что знала и чего не знала Ианира, оставалось для Маркуса полной загадкой.

В тот вечер Скитер напился до такой степени, что, должно быть, сам не помнил всего, что наговорил. Но Маркус-то помнил. Поэтому он, пусть даже без особой надежды на успех, не оставлял попыток наставить Скитера на путь истинный, моля богов, тех, что приглядывали за его собственной жизнью, чтобы они помогли его другу разобраться во всем и покончить со своими нынешними занятиями, пока те не свели его в могилу.

Маркус принес сначала пива Скитеру, потом сам уселся напротив, как и положено радушному хозяину ожидая, пока тот отопьет первым. Скитер всегда был свободным человеком, он родился в одной хорошей семье, и воспитал его другой хороший человек. Даже несмотря на то что Маркус постепенно свыкся с мыслью, что никто здесь больше не назовет его рабом, Скитер в его глазах стоял выше во всех отношениях.

– Да, пока не забыл... – спохватился Скитер, сделав большой глоток. – Да... Ты ведь родом из Рима, верно?

– Ну... нет. На самом деле не оттуда.

Скитер зажмурился.

– Правда?

– Да. Я родом из Галлии Коматы, из маленькой деревни под названием Котес, – сказал он с нескрываемой гордостью. Тысяча, нет, две тысячи лет миновало, а его маленькая деревушка все еще стояла на том же самом месте – ну конечно, она изменилась с тех пор, но все еще стояла у подножия высоких гор его детства, прекрасных даже в одеянии из туч и снегов. Все та же буйная, бурливая речка протекала прямо посреди деревни, и вода в ней была все так же студена, что дух захватывало и у самого закаленного мужика.

– Котес? Где это, черт побери?

Маркус только усмехнулся.

– Я спросил как-то Брайана Хендриксона из библиотеки про свою деревню. Она еще там, только называется чуть иначе. Теперь ее знают как Котерес, и она расположена в стране, которую вы зовете Францией, но она до сих пор знаменита священными горячими источниками, исцеляющими женщин, которые не могут иметь детей.

Скитер заулыбался, но передумал.

– Ты, похоже, не шутишь.

– Конечно, с чего это мне шутить? Разве могу я что-нибудь поделать с тем, что родился на покоренных землях и...

– Я имею в виду женщин. – На выражение лица Скитера стоило посмотреть: на нем явственно проступал какой-то новый хитроумный замысел.

– Не знаю наверняка, Скитер, – усмехнулся Маркус. – Меня ведь забрали оттуда, когда я был совсем еще маленьким, так что не могу утверждать этого с уверенностью, но все деревенские так говорили, Римлянки со всей Южной Галлии съезжались туда искупаться в водах этого источника, чтобы зачать ребенка.

Скитер тоже усмехнулся в ответ, но в глазах его все еще отражалась напряженная умственная работа.

– Им бы лучше почаще спать со своими мужьями – или хотя бы с чужими, если уж на то пошло.

– Или пить меньше свинца, – добавил Маркус, явно гордясь тем, как много узнал всего за несколько лет в Ла-Ла-Ландии. Рэчел Айзенштайн, главврач Вокзала Времени, объясняла ему, что процент содержания свинца в его крови заметно понизился, и только это позволило ему стать отцом маленьких Артемисии и Геласии.

– Туше! – Скитер поднял стакан и одним глотком осушил его наполовину. – Ты-то свое пиво будешь пить?

Маркус не забыл совершить подношение богам – всего несколько капель на дощатый пол, – потом пригубил из своего стакана. Позже ему все равно мыть пол, так что этот маленький ритуал вряд ли будет раздражать хозяев. Те гораздо больше ворчали по поводу даровой выпивки, которой Маркус иногда угощал тех, кто отчаянно в ней нуждался, чем по поводу пролитого пива.

– О’кей, – зашел Скитер с другой стороны, – ты родился во Франции, но большую часть своей жизни прожил в Риме, так?

– Да. Меня мальчишкой продали торговцу рабами из тех, что приходили по Римской дороге из Аква Тарбелики. – Маркус зябко передернул плечами. – Первое, что он сделал, – это поменял мне имя. Он сказал, с моим язык сломаешь.

Скитер прищурился.

– Так тебя по-настоящему зовут не Маркус?

Тот попытался улыбнуться.

– Так меня зовут уже больше восемнадцати лет. И скорее всего тебе произнести мое настоящее имя будет не легче, чем римлянам. Я давно уже привык к «Маркусу», так что решил оставить все как есть.

Скитер уставился на него, словно не верил своим ушам. Маркус пожал плечами.

– Я пытался объяснить это, правда, Скитер. Но никто здесь не понимает.

– Нет, я... так, ничего. – Он прокашлялся, и, глядя на выражение его глаз, Маркус попробовал представить себе, что такого вспомнилось Скитеру. – Ладно, ты говорил что-то про Рим...

– Верно. Меня отвели в город Нарбо на берегу Средиземного моря, посадили на невольничий корабль и отвезли в Рим, а там держали в железной клетке до тех пор, пока не пришла моя очередь быть выставленным на аукционе. – Маркус залпом проглотил свое пиво, чтобы скрыть дрожь в руках. Эти воспоминания до сих пор мучили его в ночных кошмарах, и он просыпался в холодном поту. – Я жил в Риме с восьмилетнего возраста.

Скитер придвинулся поближе.

– Отлично. Послушай, Агнес устроила мне бесплатный билет через Римские Врата – она сопровождает группу туристов в двухнедельный тур. Две тихие недели, и только в самый последний день Игры. Поэтому она смогла взять меня в качестве гостя.

Маркус покачал головой. Бедняжка Агнес. Она в Ла-Ла-Ландии еще совсем недавно.

– Постыдился бы, Скитер. Агнес такая славная девушка.

– Не сомневаюсь. Самому мне никогда не накопить на билет в Рим. Пойми, у меня совершенно гениальная идея, но я же не был там ни разу, так что, может, поможешь мне?

Маркус повертел в руках пустой стакан.

– Что за идея? – Он всегда остерегался оказаться впутанным в темные делишки Скитера.

– Совершенно безупречная, – просиял Скитер. – Я хочу поставить немного...

– Поставить? На Играх? – Если это все, чего хотел Скитер, это не так уж и страшно. Разумеется, это незаконно, но Маркус не слышал еще, чтобы хоть один турист не пытался сделать этого. Нет, право же, все могло быть гораздо хуже, так что Маркус испытал изрядное облегчение. Может, это Агнес действует на него так благотворно? – Очень хорошо, так что ты хотел у меня спросить?

Улыбка Скитера сияла торжеством.

– Куда мне пойти? В смысле, чтобы сделать ставки.

– В Большой Цирк, конечно, – усмехнулся Маркус.

– Угу, но там куда? Эта чертова штуковина длиной в милю!

Давай же!..

– Ну... Лучше всего делать это со стороны Авентина, около того места, откуда гладиаторы выходят на арену. Они проходят через камеры в прямоугольном конце Цирка, ближе к Тибру. Но и ближние к этому месту входы для зрителей тоже ничего. Конечно, есть и ложи профессиональных букмекеров, но я бы держался от них подальше. Любой сочтет своим долгом надуть нездешнего. Ну и, конечно, большинство ставок делаются на зрительских местах. – Он помолчал, пытаясь представить, как будет Скитер реагировать на зрелище убивающих друг друга людей. Многие туристы возвращались из Рима потрясенные до дурноты.

– Потрясающе, Маркус! Спасибо, дружище! Если я выиграю, возьму тебя в долю.

Если Скитер Джексон не забудет через две недели этого своего великодушного обещания – и если выполнит его, – он сделает для Маркуса гораздо больше, чем полагает. Мысли о вечных финансовых неурядицах быстро завладели Маркусом, и он почти забыл даже о друге, допивавшем за столиком свое пиво. Несмотря на все его протесты, Йанира настояла на том, чтобы он, расплачиваясь со своими долгами, принял и изрядную часть ее сбережений – того, что она заработала, продавая историкам информацию «из первых рук». Помимо этого, она продала подлинные древнегреческие рецепты всевозможных сырных пирогов – знание, которое досталось ей дорогой ценой (поркой, а то и чем похуже) в доме ее первого мужа, в Нижнем Времени.

Изысканные ароматы сырных пирогов, равно как и прочие их характеристики, – теперь это знал и Маркус – обсуждались в свое время на Афинской агоре с не меньшей серьезностью, чем труды крупнейших философов. Их рецепты были утрачены много веков назад, но, если так можно сказать, благодаря жестокости мужа Йанира помнила их теперь наизусть; собственно, тогда у нее другого выбора и не было, если она хотела выжить. Теперь же ее старые шрамы начали окупаться: она продавала эти рецепты по одному Арли Айзенштайну, исправно платившему ей процент от своих доходов. Немалых, кстати, поскольку пироги имели ошеломительный успех.

Йанира вообще зарабатывала деньги быстрее, чем Маркус полагал это возможным, – особенно после того, как сделалась гордой владелицей киоска, пользовавшегося большой популярностью у «послушников», буквально совершавших к ней паломничество, Некоторые готовы были оплачивать билет через Главные Врата, чтобы посмотреть на нее, умоляя ее сказать им хоть слово. Некоторые даже давали ей деньги, словно поклонялись ей более всего на свете, а деньги были всем, что они могли принести в жертву.

Ох уж эти деньги... Когда Маркус попробовал отказаться из гордости от ее жертвы, она взяла его за руку и силой заставила посмотреть ей в лицо.

– Ты мой единственный избранник, милый! – Темные глаза казались бездонными колодцами, таившими в себе то, что Маркусу так хотелось стереть из ее памяти. Однако ни Маркус, ни деньги не могли стереть прошлого: жестокого мужа, а что еще хуже – ужасающих мистерий Артемиды Эфесской, во всемирно знаменитом храме которой она выросла. Впрочем, даже так эти бездонные глаза таили в себе и еще что-то – возможно, то же самое, что в свое время заставило горячего троянского паренька Париса, забыв про все, удрать с Пелопоннеса к себе в продуваемую всеми ветрами Трою, прихватив с собой ненаглядную Елену.

Даже одного воспоминания об этих глазах бывало достаточно, чтобы голова у Маркуса начала идти кругом. Разумеется, он растаял от последовавшей за этим взглядом победной улыбки, не говоря уж о нежных прикосновениях рук Йаниры.

– Я отчаянно ревную тебя, Маркус. Мне не понять этой твоей «гордости», не понять, с какой стати ты так упрямо стараешься выплатить долг, который с тебя требуют незаконно. Но если эти деньги помогут тебе обрести душевный покой, я ни за что не позволю тебе отказаться от моей помощи. – И в редком для нее порыве так явно проявляемых чувств она крепко прижала его к себе, словно боясь потерять. Ее глаза наполнились слезами, которые она отважно пыталась сдержать, опустив длинные ресницы. Так и не отпуская его, она заговорила снова, срывающимся голосом: – Прошу тебя. Я понимаю, что ты горд, и люблю тебя за это. Но если я потеряю тебя...

Он стиснул ее в объятиях, всеми силами стараясь уверить в том, что он ее навеки, что он с радостью назовет ее своей женой – как только сможет освободиться от ненавистного долга человеку, который привел его сюда и поручил вести тайные записи: он велел узнавать и записывать, кто путешествует через Врата в Рим и Афины и что везет оттуда обратно.

Он не понимал приказов своего бывшего господина, как не понимал и того, как прекрасная, высокорожденная Йанира может любить человека, почти всю свою жизнь бывшего рабом. Поэтому он просто вел записи, предоставляя ломать над ними голову бывшему хозяину и понемногу копя деньги, чтобы вернуть свой рабский долг. Он брал деньги у Йаниры, по возможности немного, но все-таки брал, ибо почти ничего не желал так страстно, как вырваться из-под этой зависимости, чтобы обрести статус, хоть немного приближающий его к ее уровню.

Эти горько-сладкие мысли Маркуса были бесцеремонно прерваны голосом, несомненно принадлежащим Голди Морран. От мгновенной неприязни дрожь пробежала по коже, как у коня при виде жирных, истосковавшихся по кровушке мух. Глядя на Голди Морран, Маркус иногда задавал себе вопрос, назвали ли ее Голди за цвет волос, ценившийся у римских матрон так высоко, что они носили парики из кос своих рабынь (впрочем, в настоящий момент определить это было невозможно, ибо шевелюра Голди имела причудливый пурпурный оттенок, не имеющий ничего общего с из начальной окраской), или за то, что эта алчная старая гарпия ничего не любила так сильно, как наличные деньги, предпочтительно в виде золотых монет, песка, слитков – всего, на что она могла наложить свои когтистые лапы.

А тем временем глаза гарпии смотрели уже на него.

– Маркус, налей мне пива.

Она без приглашения плюхнулась на соседний от Скитера стул. Пока Маркус наливал ей пива у стойки, кипя от возмущения, но мужественно стиснув зубы, – Голди Морран была постоянным клиентом – она переключилась на Скитера.

– Слыхала я, что ты собрался в Нижнее Время. Новенького захотелось?

Маркус поставил пиво на стол перед Голди. Она жадно припала к нему, ожидая обычных для Скитера уклончивых ответов.

Скитер, однако, удивил их обоих.

– Да, я собираюсь в Рим, Тихий двухнедельный отдых – хочу получше познакомиться с Агнес Ферчайлд. Мы с ней за последнюю неделю здорово сблизились, и потом она имеет право брать с собой гостя в несложные туры. – Он развел руками. – А кто я такой, чтобы отказаться от даровой поездки в Древний Рим?

– А что, – Голди с притворной скромностью подняла на него глаза, – что ты собираешься потырить на этот раз?

Скитер с облегчением рассмеялся.

– Я, конечно, негодяй, чего скрывать, и ты это прекрасно знаешь, но красть я не собираюсь ничего. Разве что сердце Агнес. Я бы, возможно, попробовал украсть твое, Голди, если бы только верил, что оно у тебя есть.

Голди возмущенно фыркнула, смерила его свирепым взглядом, но смолчала, возможно, не найдя слов – впервые в истории «Нижнего Времени». Потом, повернувшись к нему спиной, она залпом проглотила остатки пива и швырнула на стол пригоршню монет. Они со звоном раскатились по столу; одна слетела на пол и задребезжала там, описывая круги по доскам.

«Серебро», – автоматически отметил про себя Скитер, хорошо ознакомившийся за последние дни с монетами античного Рима.

– Ты еще пожалеешь об этом, Скитер Джексон, – сказала Голди, перегнувшись через спинку его стула. Теперь она один в один – гарпия, ниспосланная богами, чтобы покарать нечестивых. Голос ее был леденее арктического льда, и за этими ледяными словами Маркус явственно услышал угрозу, терпкую и густую, как неразбавленное римское вино. На мгновение угроза зависла в воздухе. Потом Голди немного отодвинулась. – Вот уж чего не пойму, так это зачем ты водишь дружбу с этими неучами, с этими недоумками из Нижнего Времени, да они и умыться-то толком не умеют. Это тебя точно погубит! – бросила она через плечо и вышла.

Маркус обнаружил, что его трясет от гнева. Его неприязнь к Голди Морран, ее острому языку и предрассудкам сменилась совсем другим чувством, напугавшим даже его самого. Из неприязни – как огонь из едва тлеющей головешки – взметнулось яркое пламя ненависти, мгновенно охватившее всю его душу. Так недолго и до греха...

Маркус очень гордился приобретенным образованием: несколько языков, новые чудесные науки, напоминавшие ему магические заклинания, заставлявшие мир нестись среди звезд – а не наоборот, – и даже преподаватели математики объясняли свой предмет достаточно доходчиво, чтобы он смог обучиться новым способам сложения, умножения, деления, ведения бухгалтерских счетов, – что не под силу было бы никому в Древнем Риме.

Возможно, парня из Галлии Коматы и можно счесть недоумком, но даже когда он был закованным в цепи, насмерть перепуганным восьмилетним мальчишкой, он прекрасно знал, как и зачем умываться. Более того, он забавлял своих хозяев, требуя каждый вечер воды, чтобы смыть грязь и вонючий пот от дневной работы.

Он даже подпрыгнул, когда Скитер заговорил.

– Грязная старая гарпия, – произнес тот совершенно спокойно – поведение его оставалось настолько же невозмутимым, насколько внешность неизменно безупречной. – Она готова на все, только бы вывести соперника из формы. – Он усмехнулся. – Знаешь, Маркус... кстати, сядь, успокойся – я с удовольствием бы посмотрел, как кто-нибудь обведет ее вокруг пальца.

Маркус сел и каким-то образом сумел умерить внезапный приступ смеха до простой улыбки, хотя смех все равно продолжал рваться наружу, играя бесенятами в глазах.

– На это и впрямь стоило бы посмотреть. Ты только подумай, как, должно быть, интересно наблюдать: вы оба ходите кругами, ищете слабые места в защите, и только потом несутся смертоносные стрелы.

Скитер молча смотрел на него.

– Вы оба, Скитер, отличаетесь сильной волей, – добавил Маркус. – Вы, как правило, получаете от жизни все, что хотите, ты и Голди. Но ты погоди, я скажу тебе кое-что важное. – По меньшей мере в данном конкретном случае он мог предвидеть будущее ничуть не хуже Йаниры. Впрочем, это под силу было бы любому, кто умеет наблюдать и делать выводы, а с его-то знанием людей он видел, чем все может кончиться. Одним долгим глотком он расправился с остатками пива, продолжая ощущать на лице пристальный взгляд Скитера.

– Голди, – негромко сказал Маркус, – объявила тебе, Скитер, войну, хочешь ты того или нет. Она напоминает мне средиземноморских акул, что плывут за невольничьим кораблем, поджидая, пока им сбросят умерших. Да нет... акулы делают всего лишь то, для чего их и создали. Голди так далеко зашла, наслаждаясь своими грязными делами, что нечего и надеяться найти хоть что-нибудь хорошее в ее грязной душе.

Несколько секунд он в упор смотрел на Скитера, выдерживая его взгляд.

– Ты хочешь сказать, что я кажусь тебе еще достойным спасения? – произнес Скитер почти таким же ледяным тоном, как Голди. – Да, друг?

Маркус похолодел.

– Ты хороший человек, Скитер, – искренне сказал он, подавшись вперед, в надежде, что друг поймет его. – Твое сердце щедро, как и твой смех. Я надеюсь только, что и нравственность твоя будет им под стать. Ты мой добрый друг. Мне не хотелось бы видеть, как ты страдаешь.

Скитер даже зажмурился.

– Страдаю? – Он засмеялся. – Нет, Маркус, право же, ты чудо всех веков! – Его улыбка согрела немного сердце Маркуса. – О’кей, обещаю тебе, что постараюсь вести себя в Риме, как подобает маленькому примерному туристу, идет? Я все еще хочу поиграть на Играх, но ничего страшнее этого. Доволен?

Маркус чуть успокоился.

– Да, Скитер. – Пожалуй, ни разу за последние месяцы он не надеялся сильнее. – Мне ужасно неудобно, друг мой, но мне надо возвращаться к своим делам, пока менеджер не вернулся с перрона, а то я еще не переделал всего, что он мне поручил. Так пусть боги будут с тобой, когда ты шагнешь через Римские Врата, Скитер. Спасибо тебе за пиво. И за общество.

Улыбка снова осветила лицо Скитера.

– Конечно. Тебе спасибо. Увидимся через пару недель, ладно?

Маркус улыбнулся и снова принялся протирать стойку. Скитер Джексон вышел из бара так, словно весь мир лежал у его ног.

Глава 2

Агнес Ферчайлд была хо-о-орошей девушкой. Не то чтобы красавица, но мила и щедра. А в постели и вовсе бесподобна. По многолетнему опыту Скитер знал, что застенчивые, робкие институточки доставляют больше всего удовольствия: нет ничего занятнее, чем преодолевать их предрассудки и обучить паре-другой безумных штучек. Он часто сожалел, что женщины никогда не остаются с ним надолго, но с другой стороны, черт возьми, недостатка в новых в Ла-Ла-Ландии тоже никогда не было. И все тот же многолетний опыт научил Скитера не быть слишком требовательным к внешности. Отзывчивость и искренность – вот что гораздо ценнее.

Поэтому, когда в жизни Скитера появилась Агнес Ферчайлд, он был более чем доволен. А когда она предоставила ему шанс сотворить что-то вне Вокзала Времени, он осыпал ее всеми знаками внимания из своего арсенала. Она даже обучила его азам латыни, достаточным, чтобы продержаться недолго на случай, если они отобьются друг от друга – чего он ни за что не допустил бы... до самого дня Игр. Да и гид из Агнес был что надо. Скитеру нравилось таскаться с их группой почти так же, как проводить со своей страстной возлюбленной душные римские ночи. Оживший древний город напоминал Скитеру голливудскую киношку, поставленную специально для него, но наполненную живыми людьми, живые руки которых он мог освободить от некоторого количества живых денег без риска, что они побегут жаловаться на него – все равно они все давным-давно уже померли.

Разумеется, Агнес он этого не говорил. Он просто наслаждался ее обществом и видом, как наслаждался огромным форумом Августа или нагромождением торговых рядов у пристаней, где ловкие пальцы помогли ему несколько улучшить свое материальное положение. Впрочем, большую часть времени он занимался очаровыванием всех в группе, от самого богатого из миллионеров – на чей пухлый кошелек Скитер давно уже положил глаз – и до самой маленькой глазастой девчонки, называвшей его не иначе как «дядя Скитер». Ему даже доставляло удовольствие щекотать и щипать ее, когда она щекотала и щипала его. Она была очень мила. К своему удивлению, Скитер обнаружил, что любит детей. А ведь были времена, когда вид другого ребенка – особенно мальчика – леденил ему кровь.

«Это было давно, Скитер, очень давно. Ты больше не чей-то „богда“. И это, пожалуй, было лучше всего. До тех пор, пока он играет в свои плутовские игры, развлекается теми штучками, которым научило его жестокое детство, Скитер Джексон никогда не будет чьим-то духом-во-плоти, одиноким, бессловесным – бессловесной жертвой, не имеющей права ответить, когда другие мальчишки дразнили его, – ну разумеется, ведь божеству не положено скандалить, как бы его ни провоцировали на это. Поэтому ему ничего не оставалось, кроме как набраться терпения и оставаться жертвой – или стянуть что-нибудь из вещей одних своих мучителей и подложить их к вещам других. В этой игре он преуспел, со мстительным наслаждением наблюдая за результатами.

Все это относилось к тем вещам, которые мало кто может понять из других людей, и Скитер скорее умер бы, чем признался в этом даже тому, кто дошел до этого своим умом.

Порой он думал, не мучают ли его друга Маркуса воспоминания еще страшнее его собственных. Проведя в Риме две недели, он убедился в этом воочию. Понаглядевшись того, что творится на улицах, он специально попросил Агнес отвести его на невольничий рынок. То, что он там увидел... что ж, если раньше Скитера и могли терзать слабые угрызения совести, то, что он там увидел, избавило его от всяких сомнений.

Сколько бы он ни украл у любого богатого римского ублюдка, тот все равно еще и не того заслуживал. Он заслуживал гораздо большего. Чем больше, тем лучше. Вот когда слова Маркуса – когда он сравнил его с Голди Морран – были абсолютно справедливы. Порок здесь был возведен на шокирующую высоту. По сравнению со здешними профессионалами порока Скитер – прямо-таки святой. Полуприкрыв глаза, он смотрел на бесконечные дефиле богатых, надменных римлян в шикарных портшезах и вспоминал свирепые ледяные ветры, задувавшие в степях, где он вырос.

Еще он вспоминал блики зимнего солнца на клинках и тысячи способов лишения человека жизни, которым вырастившие его люди обучают своих детей. И, вспоминая это, Скитер продолжал видеть, как измываются богатые римляне над беспомощной беднотой, остро сожалея, что не может свести этих людей лицом к лицу – римлян и монголовякка, клинок против клинка.

Поскольку возможность такого поединка представлялась маловероятной, он назначил себя полномочным представителем рода Якка в этом городе мрамора, денег и нищеты. Ему не терпелось приступить к избавлению римлян от серьезных сумм золота, заработанного на крови, – несколько случайных кошельков не в счет; так, разминка для пальцев. Долгожданный шанс наступил утром последнего дня их пребывания в Риме. Весь их заезд в полном составе вышел из гостиницы еще на рассвете.

– Все становитесь в свои группы! – командовала Агнес, и эхом ей отзывались гиды остальных групп и даже несколько добровольцев, подрядившихся проводить желающих в места, находящиеся в стороне от основного маршрута, и благополучно вернуть их обратно. Поскольку Скитер стоял рядом с Агнес, он слушал только ее указания. – Наши места будут в верхнем ярусе, отведенном рабам и иностранцам. Проверьте, захватили ли вы мелочь на билеты, и не забудьте цветные платки, чтобы подбадривать ту колесницу, за которую будете болеть. Бои гладиаторов начнутся не раньше полудня, сразу по окончании бегов...

Скитер слушал вполуха. Он обдумывал свой план и еще раз припоминал инструкции Маркуса. Кошелек его был наполнен наполовину – в основном унциями (один асс – фунт меди – делился на двенадцать унций, если верить Агнес, первых монет, отчеканенных римлянами). К ним примешивалось некоторое количество серебряных денариев и сестерциев, что в сочетании с несколькими брошенными сверху золотыми ауриями придавало содержимому кошелька вполне солидный вид. Агнес снабдила его и серебром, и золотом, чтобы он – если верить его собственному объяснению – производил благоприятное впечатление на местных купцов. Так, дескать, они вряд ли посмеют надуть его.

– Пойми, Агнес, я не хочу, чтобы они считали меня провинциальным увальнем, недостойным того, чтобы тратить на него время.

Интересно, подумал он, как долго она сможет еще выносить зрелище того, что римляне проделывают с неримлянами. Двух недель хватило ему по горло, даже без гладиаторских поединков, а ведь он пять лет провел в юртах рода Якка.

– Скитер!

Он поднял глаза и увидел адресованную ему нежную улыбку Агнес.

– Да?

– Готов?

– Всегда готов!

Улыбка ее была столь очаровательна, что он не удержался и поцеловал ее, завоевав восторженные вопли и свист зрителей. Она покраснела до корней своих каштановых волос.

– Ладно, все готовы? Тогда пошли!

Скитер беззаботно потянулся за Агнес вместе с первой группой. От гостиницы, которой «Путешествия во времени» владела на Авентинском холме, двинулись они узкими, извилистыми улочками через многолюдный, шумный Рим. День Игр! Это висело в воздухе, и Скитер безошибочно распознавал охватившее весь город напряжение, так отличающее это утро от всех предыдущих дней. Он сбавил ход, отставая от Агнес. Туристы, нетерпеливо ожидавшие своих первых – и для большинства единственных – настоящих римских развлечений, толкаясь, спешили вперед. Никто из них даже не оглянулся. Скитер ухмыльнулся, потом незаметно скользнул в сторону от группы и направился в Большой Цирк по другому, подсказанному ему Маркусом две недели назад маршруту.

Он знал, что нужный ему вход находится где-то у ворот на арену в милю длиной. Несмотря на ранний час, лавочки, предлагавшие снедь, вино, памятные кружки с изображениями колесниц, корзинки и подушечки для сидения, были уже открыты, и торговля кипела вовсю. Утренний воздух казался чистым и золотым в рассветных лучах, окрасивших горячее латинское небо. Аромат жарящихся бобов с колбасой смешивался с вонью зверей в клетках, запахом вина и пота от нескольких тысяч мужчин и женщин, торопившихся ко входам в Цирк. Еще бойчее шли дела у нескольких букмекерских будок, при виде чего рот у Скитера наполнился слюной от возбуждения.

«Есугэй, твой бродячий „богда“ попал наконец в настоящий рай!»

Впрочем, извилистые улицы сбивали его с толку, да и входы в Цирк, похоже, тоже. Арок, ведущих в огромный Цирк, оказалось гораздо больше, чем он ожидал. И толпы валили в каждую из них. Черт, которую имел в виду Маркус? Он прошел весь фасад до спрямленного торца Цирка, до зловонного Тибра – тот нес свои мутные воды мимо въездных ворот и двух небольших храмов, знакомых ему по фотографиям. Визг запертых в клетки львов и леопардов и ржание зебр больно били Скитера по барабанным перепонкам. Обнаженные по пояс мужчины сгружали клетки с пришвартованных к пристани барж на берег. Пугливые лошади рвали поводья из рук владельцев; рабы в железных ошейниках катили маленькие, похожие на чайные чашки колесницы из дерева и ивовой лозы к месту старта первого заезда. Мужчины и мальчишки – судя по цвету туник, возницы – стояли кучкой в стороне и, похоже, с полной серьезностью обсуждали стратегию предстоящей гонки.

«Ладно, – решил Скитер. – Выберу вход, ближний ко всему этому безобразию, и буду надеяться на удачу. Похоже, Маркус имел в виду именно это».

Он нашел славное с виду местечко и приготовился к осуществлению своего замысла. Хотя Агнес и обучила его «аварийным» фразам, которых он не знал раньше, несколько недель, предшествующих отправлению, он не потратил зря. Пользуясь компьютерным доступом к библиотеке, он вызубрил как можно больше латинских фраз – как необходимых ему для общения, так и возможных ответов со стороны потенциальных клиентов. И уж на случай, если не хватило бы и этого, с особой тщательностью он вызубрил: «Пожалуйста, я бедный иностранец. Ваша латынь слишком сложна для меня. Не могли бы вы говорить попроще?» Он узнал даже, какие ярлыки положено давать тем, кто делает ставку. То, как положено выплачивать выигрыши, его не интересовало...

Поскольку бои гладиаторов не должны были начаться раньше полудня, план Скитера не отличался особой сложностью: набрать как можно больше ставок и сделать ноги, не дожидаясь окончания скачек, Он вернется с выручкой в гостиницу, чуть позже, после обеда, извинится перед Агнес, ссылаясь на недомогание, и когда вечером Римские Врата снова отворятся, он вернется в Ла-Ла-Ландию богатым человеком. И главное, неприкасаемо-богатым человеком – во всяком случае, до тех пор, пока он не будет пытаться отправиться со своим выигрышем куда-нибудь в Верхнее Время.

Потирая мысленно руки, Скитер Джексон окинул взглядом толпу, изобразил на лице обаятельную улыбку, набрал в легкие побольше воздуха... и закричал:

– Ставки, делайте ваши ставки, только на бои гладиаторов, лучшая выдача в городе...

Спустя каких-то полчаса он начал уже сильно сомневаться в том, что у его плана имеются шансы на успех. Большинство из тех, кто подходил к нему, вообще не делали ставок. Те, кто рисковал, были в основном из бедноты, и ставили они не больше медного асса, а чаще одну из тех медных монет, на которые он делился.

«Отлично. Должно быть, выбрал не тот вход, черт бы его подрал».

Он как раз собирался было сняться с места и попытать счастья у одной из других арок, когда к нему подошел высокий мускулистый мужчина с коротко стриженными светлыми волосами, лет тридцати – тридцати пяти. За ним следовал раб в ошейнике.

– Что, принимаем ставки, а? – спросил мужчина, смерив Скитера испытующим взглядом. – На бои?

– Да, господин, – расплылся в ответной улыбке Скитер, пытаясь скрыть волнение. Судя по обилию золота и вышивки на одежде, этот парень был действительно богат.

– Тогда скажи-ка мне, любезный, как у тебя котируется Люпус Мортиферус?

– На выигрыш или проигрыш?

В темно-янтарных, волчьих глазах мужчины мелькнуло раздражение.

– На выигрыш, конечно.

Разумеется, Скитер в первый раз слышал об этом треклятом Люпусе Мортиферусе или его послужном списке. Впрочем, ставки он принимал все утро, так что, быстро прикинув в уме возможные варианты, безмятежно улыбнулся:

– Три к одному.

– Три к одному? – Глаза высокого мужчины слегка расширились; в них вспыхнул неподдельный интерес. – Что ж, хорошо. Право же, занятная выдача. Ты, судя по всему, чужестранец?

– А даже если и так? – ухмыльнулся Скитер.

Тот наконец тоже ухмыльнулся.

– Сделаю-ка я ставку у тебя, чужестранец. Как насчет пятидесяти аурий? Потянет твой кошелек такой проигрыш?

Скитер совершенно оцепенел. Пятьдесят золотых аурий? Это будет... это будет... пять тысяч серебряных сестерциев! Подумать только, сколько кредиток он получит, обменяв пятьдесят аурий в лавочке Голди Морран, вернувшись на Вокзал Шангри-Ла...

– Нет проблем, дружище! Конечно! Может, я и чужестранец, но не без средств. Ты меня просто обижаешь! – Скитер приготовил ярлык.

– Стеллио! – окликнул мускулистый римлянин своего раба. – А ну принеси из моего сундука пятьдесят аурий! – Он достал из поясной сумки ключ и протянул рабу.

Раб нырнул в толпу.

– Меня еще дела торопят, – с улыбкой пояснил римлянин, пряча ярлык к себе в кошелек, – но уверяю тебя, моему рабу можно доверять. Он был безнадежным прохвостом, когда я покупал его, но любые дурные привычки можно исправить, надо только знать как. – Римлянин засмеялся. – Лишенный языка раб куда покорнее. Не говоря уж о том, что молчаливее. Ты согласен?

Скитер кивнул, но на деле ему сделалось немного не по себе. Как-то, еще мальчишкой, ему довелось видеть человека с вырванным языком...

Римлянин исчез в толпе. Конечно, Скитер промахнулся, назвав ему дурацкую котировку этого чертова Люпуса. Впрочем, с другой стороны, его все равно уже не будет здесь, когда этот парень явится получать свои сто пятьдесят аурий. Скитер подавил невольную дрожь. Интересно, черт подрал, что этот несчастный раб натворил такого, что ему вырвали за это язык?

Ничего удивительного, что Маркус не хочет возвращаться сюда. Ни за что не хочет.

В ожидании Стеллио с деньгами Скитер продолжал принимать ставки, наполняя потихоньку свой кошелек и раздавая ярлыки. Пронзительные звуки римских фанфар, открывавших вступительный парад, взбудоражили уличных птиц. Толпа в Цирке возбужденно взревела. Скитер принял несколько последних ставок, и тут в толпе показался бегущий Стеллио. Раб задыхался, широко раскрыв рот от бега. Скитер судорожно сглотнул. Языка у раба действительно не было.

– Hppraxx, – произнес бедолага, протягивая Скитеру увесистый кошелек.

Он убежал, прежде чем Скитер успел прийти в себя и ответить что-то. Продолжая ощущать легкую дурноту, Скитер открыл кошелек и высыпал на ладонь несколько золотых монет. Раб не обманул его: пятьдесят золотых аурий... Они сияли на солнце, слепя глаза бликами, словно молнии в грозовом небе Гоби. Скитер с ухмылкой ссыпал их обратно в кошелек, затянул шнурок и привязал его себе на пояс. Подождем, пока это не увидит Голди!

Несколько припозднившихся зрителей сделали свои ставки – одна медь, начиная с асса и до всех возможных его частей: сикстанов, квадранов и триен, и, конечно, вечные, самые популярные унции. Он получил даже еще пару серебряных сестерциев – и почти сразу же после этого трубы возгласили начало первой гонки колесниц.

Время уходить.

Он решил промочить глотку вином и потратил часть своей выручки, купив его в одной из множества лавок, размещавшихся тут же, под трибунами. Там же он заметил вареных креветок, выложенных на виноградные листья, и решил попробовать, каковы они на вкус. Хм! Эти римляне умели готовить креветок! Расправившись с ними, он заметил на полке у задней стены сырные пирожки, некоторые в форме женской груди.

Он спросил о них у лавочника.

– Сырные пирожки с миндалем, – ответил тот. – Продаю только целиком.

Ну что ж, вон тот, в углу, казался совсем небольшим. Он ткнул в него пальцем, и лавочник с готов ностью положил пирожок на прилавок перед ним в обмен на несколько монет из «выигрыша» Скитера. Откусив кусок, Скитер сразу же понял, что по сравнению с изделиями Йаниры Кассондры этот в общем-то неплохой пирог был все равно что баночная тушенка по сравнению с икрой. Пока он деловито жевал пирог, на трибунах раздался оглушительный рев.

– Что, первый заезд? – поинтересовался Скитер, гордясь своими познаниями в латыни.

Вид у лавочника был, похоже, здорово удивленный.

– Заезд? Ты что, не слышал? Повелением Императора у сегодняшних Игр особенное открытие.

– Правда? – переспросил Скитер, стараясь казаться равнодушным. Он проголодался сильнее, чем думал, да и пирог был все-таки не так уж и плох, особенно в сочетании с этим вином.

– Да, – кивнул лавочник, не скрывая своего удивления при виде подобного невежества. – Специальный показательный поединок его любимого гладиатора.

– Что?! – Скитер чуть не подавился пирогом.

– Да. Поединок до первой крови в ознаменование сотого выхода Люпуса Мортиферуса на арену, – Лавочник хохотнул. – Вот это чемпион! Со времен его восьмидесятой победы на него не ставили меньше чем один к четырем. Должно быть, бой вот-вот кончится...

Дальше Скитер не слушал. Ста пятидесяти аурий на выплату за эту кретинскую ставку у него все равно не было. Черт, черт, черт! Он пулей вылетел из лавки, забыв про недоеденный пирог, и зашагал вдоль длинного фасада Цирка в сторону города. Где-то за его спиной весело журчал Тибр. Он умерил свой шаг до просто быстрого, дабы не привлекать к себе лишнего внимания. С тем количеством денег, что он нес, его вполне могли принять за вора.

«О’кей, Скитер, не пори горячку. Ты попадал в переплеты и хуже этого. Не придет же он за своими деньгами прямо сейчас, даже если поединок уже кончился. Возвращайся в гостиницу „Путешествий во времени“ и не высовывай носа на улицу до открытия Врат, тогда все с тобой будет в ажуре. Бывало и хуже. Гораздо хуже».

Новый рев с трибун потряс окрестности. Скитер вздрогнул. И тут же на огромной арене воцарилась тишина. Скитеру отчаянно хотелось сорваться на бег, но он сдержал себя и продолжал идти быстрой походкой, словно спеша по неотложному делу.

И тут словно в кошмарном сне...

– Эй! Эй, ты, чужестранец!

Он оглянулся – и кровь его застыла в жилах.

Ярдах в ста за его спиной стоял тот самый высокий мускулистый римлянин, что сделал у него ставку. Даже с такого расстояния Скитер разглядел на его руках и одежде брызги крови.

«Ох, ну надо же... Было ведь у меня нехорошее предчувствие насчет этого чертова Люпуса Мортиферуса».

Скитер сделал единственное, что мог сделать исходя из логики и понятий чести.

Он бросился бежать как проклятый.

– Стой! Стой, ты...

Остальная часть фразы состояла из тех латинских слов, которые Скитер еще не выучил.

Он нырнул за первый угол и наддал ходу. Тяжелые кошельки на боку нещадно колотили по бедрам, мешая бежать. Окружающие Цирк кварталы представляли собой лабиринт узеньких переулков и извилистых проходов. Скитер петлял по ним, выкладываясь из последних сил, не сомневаясь, однако, что без труда оторвется от более грузного римлянина. С учетом того что он научился бесследно растворяться в местах, где прошло его детство, затеряться в Риме для него было проще простого.

Но и его преследователь оказался быстрее, чем он ожидал.

Скитер оглянулся и с трудом удержался от вскрика. Тот парень не отставал – более того, он приближался. Грозовые тучи над равнинами Монголии выглядели не столь угрожающе, чем физиономия этого типа. И в руке он держал длинный нож. Жутко длинный нож.

Скитер свернул еще за угол, врезался в стайку женщин, осыпавших его визгливыми проклятиями, и продолжал бежать. «В гостиницу сейчас нельзя. Он выследит меня и разорвет на кусочки. Тогда куда?» Черт, почему он так плохо ознакомился с планом города? Скитер свернул еще раз, вихрем пронесся по длинному переулку, снова свернул и...

И отчаянно заорал, тщетно пытаясь остановиться.

Улица почти сразу же кончалась обрывом в Тибр. Сила инерции сорвала Скитера с кромки и швырнула вниз. Скитер сделал вдох – он прекрасно понимал, что золото утащит его под воду. Он врезался ногами вперед в грязную воду и погрузился почти до самого дна. Он отчаянно, из последних сил замолотил руками, пытаясь вынырнуть и удерживая дыхание. Потом голова его вырвалась на поверхность, и он судорожно глотал воздух. Легкие горели.

Что-то твердое ударило его по плечу. Скитер взвыл, ушел под воду... и вцепился во что-то, погрузившееся в воду прямо перед его носом. Его полностью выдернуло из воды. На мгновение он оказался лицом к лицу с ошалевшим рабом, вцепившимся в тяжелое весло большой лодки. От удивления тот выпустил весло. И Скитер камнем ухнул обратно в воду. От удара он захлебнулся, но весла не отпускал, и ему удалось снова высунуть голову на поверхность. Он попробовал выморгать воду из глаз и набрать побольше воздуха.

Возвышавшаяся над ним лодка оказалась прогулочной посудиной. Гребцы у обоих бортов бросили грести и наклонились, чтобы посмотреть на него. Несколько весел с грохотом столкнулись в воздухе. Лодка накренилась.

«Замечательно. Вот и говорите теперь насчет того, чтобы не привлекать внимания».

Быстро взглянув через плечо, Скитер увидел на берегу Люпуса Мортиферуса, грозившего ему кулаком и неслышно выкрикивавшего что-то, судя по всему, очень обидное. «Боже, помоги мне выбраться из этой переделки, и клянусь тебе, я никогда шагу не ступлю обратно в этот Рим. Я займусь исключительно туристами, и правительственными чиновниками, и всеми прочими типами из Верхнего Времени...» Скитер судорожно вцепился в весло. Лодка тащила его за собой, но это подарило ему несколько драгоценных секунд на то, чтобы он смог перевести дыхание. Потом через борт перегнулся надсмотрщик.

– Какого...

Большей части замысловатого ругательства Скитер перевести не смог, но в целом смысл его явно сводился к «Убирайся к черту с моего весла!».

Скитер собрался уже было выдать душещипательную историю, способную убедить этого парня пустить его на борт, когда сукин сын хлестнул его кнутом по рукам. Пальцы обожгло как крапивой. Он взвыл, невольно ослабил хватку – и, конечно же, ухнул обратно в воду. Прежде чем он сумел вынырнуть, он набрал носом изрядно воды.

«Надо на берег... Пока я не лишился сил и не утонул».

Черт, какое тяжелое это проклятое золото! Однако несколько секунд отдыха, пока он цеплялся за весло, помогли. Скитер поплыл к ближайшему берегу – по счастью, это оказался противоположный Цирку и ужасному Люпусу Мортиферусу. Когда ему наконец удалось выбраться на берег в облепившей его мокрой тунике, его шатало от усталости. Зато золото все еще было при нем. И он все еще был жив.

Он как раз хотел отреагировать на эти два факта улыбкой облегчения, когда до ужаса знакомый голос крикнул, казалось, у него над самым ухом:

– Вон! Вон он!

Люпус Мортиферус перешел Тибр по мосту, которого Скитер и не заметил.

И не один, а с друзьями.

Здоровыми, злобными, уродливыми ублюдками.

Скитер выругался и заставил себя подняться на ноги. «Сейчас мне от них уже не убежать». Он и на ногах-то еле держался. Попробовать задурить им голову? Убедить их, что все это просто досадное недоразумение? По-английски ему это, возможно, и удалось бы. Но не на латыни. Незнание языка делало это, увы, невозможным. Лихорадочно думая о том, что делают римляне с пойманными на месте преступления – рев толпы со стороны Цирка дал ему некоторое представление об этом, – Скитер затравленно озирался по сторонам в поисках выхода.

Все, что он увидел, – это группу возниц, заводивших беговых лошадей на баржу. Лошади находились как раз между ним и взбешенными гладиаторами. Возможно, навыки Скитера и не отличались особым разнообразием, но одной из немногих вещей, которым он обучился, живя в юртах рода Якка, было умение держаться на лошади, да и на любой твари, если только у нее имелось четыре ноги с копытами.

Поэтому он бросился бежать не от своих преследователей, а к ним, успев увидеть удивленное лицо Люпуса Мортиферуса.

– Прошу прощения, мне это сейчас нужнее, – бросил он оцепеневшему от подобной наглости вознице, хватаясь за повод ближней к нему лошади. Мгновение – и он уже сидел на спине животного. Застигнутая врасплох лошадь заржала и попятилась, но Скитеру доводилось укрощать и более строптивых. Он пришпорил ее пятками и туго натянул поводья, поворачивая в нужную сторону. Лошадь поняла все правильно; «На мне сидит не какой-то там новичок!»

Скитер еще раз пришпорил лошадь, посылая ее в быстрый галоп. Люди вокруг выкрикивали проклятия, но было уже поздно. За несколько секунд он оказался вне досягаемости всех своих преследователей. Да, что-что, а скакать эта лошадка умела.

Скитер довольно рассмеялся и склонился к самой шее животного. Развевающаяся от встречного ветра грива хлестала его по лицу. Ногами он ощущал перекатывающиеся под лошадиной шкурой мускулы. Ему не хватало привычных железных монгольских стремян, напоминавших формой голландские деревянные башмаки, но и без них он без труда удерживал равновесие – и он неплохо научился ездить без седла; он все надеялся, что Есугэй позволит наконец ему ездить верхом на настоящих лошадях. Пешеходы с криками и проклятиями шарахались из-под копыт. Он лишь смеялся, наслаждаясь потрясающей скоростью. Похоже, в руки ему попал настоящий чемпион!

Конечно, это запоздало на несколько лет, и все же Скитер наконец-то завершил свой ритуал посвящения в мужчины. «Уау! Наконец-то! Я угнал своего первого коня!» Жаль только, рядом не было никого из рода Якка, чтобы стать свидетелями этого и должным образом отметить. Хан Якки не позволял Скитеру участвовать в подобных набегах, опасаясь того, что с его забавным маленьким «богдой» случится что-нибудь, способное принести несчастье. Скитер ухмыльнулся. «Вот уж не думал, что мне выпадет шанс совершить это! Не так уж и плохо для парня, упавшего через нестабильные Врата в место, где никто не ожидал, что он сможет выжить!»

Ему страсть как не хотелось расставаться с лошадью.

Однако скакать по Риму на краденой беговой лошади, пока оскорбленные в лучших чувствах гладиаторы и владельцы лошади ищут его, было бы неразумно. А ни родная мать, ни – в особенности – его приемная мать не могли пожаловаться на то, что вырастили болвана. Если уж быть точным, похищенная Есугэем невеста не только смирилась со своим браком, но постепенно начала править юртой мужа словно прирожденная царица, и она одна из чужаков приняла забавного маленького «богду», оказавшегося в таком же затруднительном положении, обучив его множеству нужных вещей и просто ласково улыбаясь ему.

Поэтому, вспомнив советы обоих своих приемных родителей насчет осмотрительности, Скитер перевел лошадь на шаг, дав остыть, потом – как только решил, что он в безопасности, – остановил, спешился и потрепал по взмыленной шее.

– Спасибо, дружище. Я в долгу перед тобой. Жаль, но расплатиться сейчас не могу.

Конь мягко дохнул ему в лицо и дружески толкнул носом в грудь.

– Ага, – улыбнулся Скитер, потрепав того по морде. – Ты мне тоже нравишься. Но мне надо бежать, а тебе надо скакать.

Он привязал поводья к ближайшему фонтану, чтобы конь мог по крайней мере напиться, а сам отправился на поиски надежного, укромного убежища, где бы он смог отсидеться до момента открытия Римских Врат, что должно было случиться около полуночи. Звон золота в кошельках у него на поясе был для него победной музыкой.

Скитер ухмыльнулся.

Неплохо для одного дня.

Очень даже неплохо.

Глава 3

Люпус Мортиферус терпеть не мог проигрывать. В его работе поражение означало смерть. И как и для большинства других гладиаторов, проиграть ставку означало для него почти что дурное предзнаменование, способное навлечь крупные неприятности. Волк Смерти, как назвали его еще в Школе, твердо решил отыскать этого жалкого уличного воришку и вытрясти из него свои деньги или по крайней мере полюбоваться на то, как тот встретит смерть на арене.

Все, что ему нужно было сделать, – это найти его. Они с друзьями стояли, переговариваясь, на том же месте, где этот мошенник улизнул у них из-под носа верхом на Солнечном Бегуне, одном из лучших коней, когда-либо бежавших в Цирке. Владелец его был вне себя от ярости. Хотя несколько его друзей поскакали вдогонку, вор успел заметно оторваться от них, к тому же конь под ним был резвее. Люпус Мортиферус не слишком надеялся на то, что кто-то вообще сможет догнать эту поганую крысу.

– Выходит, – толкнул его локтем Квинтус, – ты раскатал губу на сто пятьдесят аурий, так?

– Интересно, так ли Волк хитер, как ему кажется? – усмехнулся другой приятель. – Ничего, пусть сбережений у него поубавится, зато зубы станут еще длиннее!

Люпус только крепче стиснул зубы и промолчал. Эти деньги были ему просто необходимы для того, чтобы начать новую жизнь. Едва выкупив год назад себе свободу, он сразу же начал копить деньги на то, чтобы вообще оставить арену. И теперь, в самый решающий момент, какая-то деревенщина предлагает ему освободиться втрое быстрее... и надо же такому случиться, что это оказался обыкновенный вор!

– Возвращайтесь в Цирк! – буркнул Люпус. – До моего основного выхода еще пара часов, не меньше. Я пойду за этими лошадниками, посмотрю, вдруг найду что-нибудь. Волк так просто не сдается.

Ответом ему был еще один залп шуток – в конце концов кто, как не он, сам влез прямехонько в радушные объятия этой крысы, – и он зашагал в ту сторону, куда ускакали в погоню лошадники. «Я найду эту маленькую вонючку и, клянусь Геркулесом, переломаю все его поганые кости, а потом переломаю их кусочки, а потом...»

Он встретил возвращающихся наездников – они вели Солнечного Бегуна в поводу. На нем запеклась пена, но ему дали остыть по всем правилам, иначе вряд ли лошадники улыбались бы с таким облегчением.

– Нашли его привязанным у фонтана, – объяснил один из них, отвечая на вопрос Люпуса. – В трех кварталах отсюда.

Люпус кивнул и поспешил дальше. Он нашел указанный фонтан, но никаких признаков вора. Поэтому он пошел по окрестным лавочникам. На след он напал в третьей же лавке.

– Ага, он пошел вон туда и насвистывал при этом так, словно владеет императорским дворцом.

– Спасибо. – Люпус кинул ему второй сестерций и зашагал в указанную сторону. Здесь улицы были чуть прямее, чем на противоположном берегу, и уже через пять минут Люпус увидел впереди свою жертву.

– Давай! – кричал ему внутренний голос.

Но он сдержался.

Если он проследит эту маленькую змею до самого ее гнезда, он, возможно, вернет себе гораздо больше, чем те деньги, которых лишился. Как знать, сколько эта крыса награбила за то время, что провела в Риме? Этот вор дарил ему очень соблазнительную возможность. Пока же он, похоже, собирался обойти весь этот проклятый город. Он то и дело задерживался, чтобы купить себе вина и колбасы, – наверняка, гад, на деньги, награбленные у других жертв, – потом купил несколько безделушек из тех, что любят цеплять на себя женщины.

Когда эта маленькая крыса перешла наконец Тибр и остановилась поглазеть на величественный храмовый комплекс на Капитолийском холме, Люпуса начало уже поджимать время. У него оставался еще выбор – или распотрошить крысу сейчас же, вернув свои деньги, или пропустить поединки, на которые был заявлен сегодня. Он совсем было собрался уже нападать, он даже положил руку на рукоять ножа, и тут в голову ему пришел третий вариант.

Он огляделся по сторонам и увидел пару глазевших на него нищих мальчишек.

– Ты правда Люпус Мортиферус? – спросил у него тот, что посмелее; в глазах его восторг мешался с благоговейным ужасом.

– Правда.

Глаза округлились еще сильнее.

– Хочешь заработать немного? – холодно улыбнулся Люпус.

Тот разинул рот от неожиданности.

– Как?

– Видишь вон того человека? – Он ткнул пальцем в сторону вора. – Ступай за ним. Узнай, где он живет, и скажи мне, и я дам тебе достаточно серебра, чтобы ты смог купить себе собственных рабов.

Парень поперхнулся.

– Мы пойдем за ним! Но как нам дать тебе знать, куда он пошел?

Люпус вздохнул. От голода человек дуреет, а эти мальчишки, судя по их виду, не ели нормально уже несколько лет.

– Один из вас останется там, куда он зайдет, – терпеливо объяснил Люпус. – А второй пойдет и найдет меня. Я буду ждать в ложах для выступающих.

Он выдал каждому по паре медных ассов в задаток, показал им кошелек, полный серебра, в качестве приманки и мрачно отправился обратно в Цирк. Ему предстояло еще выиграть несколько боев. Учитывая настроение Люпуса Мортиферуса, его соперникам можно было только посочувствовать. То-то порадуются зрители его сегодняшнему выступлению! А потом...

А потом одному вору-чужестранцу доведется узнать, что такое месть римлянина.

Голос Агнес Ферчайлд повысился почти до визга.

– Ты использовал меня, Скитер Джексон! Как... как ты посмел...

– Но, Агнес...

– Не трогай меня! Боже мой, подумать только, я дала тебе билет, деньги, я даже спала с тобой! Я тебя ненавижу! И все, что тебе было нужно, – это удрать и выиграть на Играх!

– Ну, Агнес...

– Я могла потерять работу! – На ее глазах блестели слезы, но это были слезы от злости. – А я-то, дура, не верила, что ты можешь поступить так со мной! – Не поднимая на него глаз, она зябко охватила себя руками.

– Послушай, детка, ну будь умницей! Ты мне ужасно нравишься. Но бизнес есть бизнес. Боже праведный, Агнес, ты водишь шарагу кровожадных извращенцев смотреть, как люди рубят друг друга на куски, ты таскаешь сюда половых гигантов, чтобы они могли вволю насиловать проституток в древних борделях, и это тебя ни капельки не смущает, но стоит человеку поставить несколько грошей...

– Убирайся с глаз моих! Будь проклят тот день, когда я обратила на тебя внимание, Скитер Джексон! Если бы я знала, чем это кончится, я бы... я бы заперла тебя здесь! Это было бы справедливо: бросить тебя в Риме со всеми теми, чьи деньги ты прикарманил!

Скитер сдался. Почему-то с женщинами у него всегда кончалось подобным образом, хотя он никак не мог взять в толк почему. Правда, так бурно, пожалуй, не реагировал еще никто. Ну, если не считать Марго. Она тоже высказала ему кой-чего, узнав, что он вовсе не разведчик времени. А ведь он ее даже не...

Нет, право же, искать в этом смысл безнадежно. Конечно, ему будет не хватать общества Агнес, особенно в постели, но вес кошельков с золотом на поясе более чем компенсирует ему ее реакцию. И ведь это сбор всего за один день. Доведись Есугэю узнать об этом, и он восхвалял бы Скитера на все стойбище.

Ох, ладно. Что сделано, то сделано, и хватит об этом. Пора обдумать что-нибудь новенькое, не требующее перехода через Врата Нижнего Времени. Разумеется, с его сегодняшним выигрышем он может и не спешить, планируя новую аферу. Он оставил Агнес сидеть в своем номере и присоединился к веселью в гостиной, слегка терзаясь угрызениями совести из опасения, что Агнес ревет в подушку.

Тьфу. Из-за одной маленькой ставки...

Можно подумать, он украл ее сердце или что-нибудь в этом роде, Ох уж эти женщины. Что ни сделай, вечно они недовольны. Ладно, как только он вернется на Восемьдесят Шестой, он отправится прямиком в «Нижнее Время» и напьется вусмерть. Блин, да он угостит всех за свой счет, а потом упьется с друзьями так, как положено тому, кто вырос в монгольских степях. После этой ее истерики он имеет право на небольшую разрядку.

Может, он даже найдет кого-нибудь, кто согласится утешить его после, в тиши его холостяцких апартаментов. Какую-нибудь славную туристочку с нежной кожей, готовую помочь ему справиться с чувством острого одиночества, от которого он так и не смог отделаться, входя в заполненный народом зал гостиницы «Путешествий во времени». Да, вот он, выход: женщины и вино. Древнее как мир лекарство, исцеляющее любые сердечные раны.

Скитер изобразил на лице свою лучшую улыбку, прикидывая, сколько карманов мог бы обчистить за то время, что осталось до открытия Римских Врат.

Вор проживал в гостинице, уютно разместившейся на Авентинском холме. Она ломилась от постояльцев. Люпус расплатился с мальчишками и подождал, пока они скроются из вида, потом шагнул в переполненное помещение. Кое-кто удивленно покосился на него, однако еда и вино, что ему подали, оказались лучше, чем он ожидал. Человек, которого он искал, сидел в дальнем углу, сияя торжеством, и беседовал о чем-то с девушкой-рабыней простецкого вида – та улыбалась ему, как улыбается женщина хорошо удовлетворившему ее мужчине. Люпус до поры придержал свою улыбку, когда они вышли продолжить разговор в более интимной обстановке. Последовав за ними, он услышал сквозь закрытую дверь шум спора, завершившегося тем, что вор пулей вылетел обратно в гостиную.

Ага, не все, значит, ладится у господина и его наложницы. Люпус усмехнулся, покончил с едой и вышел из гостиницы, чтобы дождаться темноты. Все, что ему оставалось теперь сделать, – это подождать, пока постояльцы разойдутся по постелям, и вор будет в его власти.

Конечно, он мог позвать городскую стражу, чтобы она схватила этого человека, но его репутация и так уже достаточно пострадала. До сих пор о его дурацкой потере знали только самые близкие друзья. Если об этом узнает еще и стража, его имя сделается посмешищем от Яникула и до лагеря преторианцев. Нет уж, этот счет он сведет лично. Вот только вечеринка в гостинице, к его досаде, затягивалась – постояльцы смеялись и распевали песни на каком-то незнакомом ему варварском языке. Это безобразие продолжалось до самой темноты.

Что эти болваны из колоний, никогда не ложатся спать?

Телеги и тяжело нагруженные фуры грохотали в темноте мимо гостиницы; свет из окон падал на усталые лица возниц и темные камни мостовой. Прошел еще час, потом другой, а конца веселью все не было видно. Накапливая раздражение. Люпус терпепиво ждал.

То, что произошло потом, удивило его сверх всякой меры. Все до единого дебоширы тесно сбитой толпой вывалились из гостиницы и направились куда-то по забитым подводами ночным улицам; дорогу им показывали рабы в ошейниках и с фонарями. Тот, кого искал Люпус, тоже был среди них, улыбаясь, как дрессированная обезьянка. Люпус скользил в темноте, положив руку на рукоять меча. Следуя за ними, он дошел до винной лавки на Аппиевой дороге. Судя по звездам, время было около полуночи, и все же почти четыре десятка людей ввалились в темную, тихую лавку. Одни горланили песни, другие шатались, у третьих был такой вид, словно их сейчас стошнит.

Люпусова жертва вошла туда, даже не оглянувшись. Из открытой в глубине помещения двери падал свет. Он освещал опустевшие прилавки, каменные скамьи и запечатанные амфоры с вином. За дверью находилась, судя по всему, небольшая кладовая, где торговец хранил свой товар. Люпус скользнул через улицу и осторожно вошел в лавку, когда кто-то прикрыл дверь. На мгновение он совершенно ослеп. Он чертыхнулся про себя, подождал, когда глаза свыкнутся с темнотой, подошел к задней двери и прислушался. Он не услышал ни звука.

И тут в костях его черепа зародилось странное жужжание. Это был не настоящий звук, но Люпус стиснул уши руками, пытаясь заглушить его. Что же это за винная лавка такая? Пот струился по лбу. Он не боялся, но...

Дверь кладовой неожиданно отворилась снова.

Люпус скрючился, прячась за прилавком.

Человек пятьдесят вышли из кладовой – но среди них ни одного из тех, кто заходил туда всего минуту назад! Последний вышедший прикрыл за собой дверь, оставив Люпуса сидеть в темноте. Качались фонари, незнакомцы хихикали и переговаривались шепотом на том же незнакомом языке. Держась за гудящую голову, смотрел Люпус вслед удаляющейся толпе. Постепенно звук, который не был звуком, стих. Мужчины и женщины, вышедшие из кладовой, скрылись за углом.

Люпус осторожно вышел из-за каменного прилавка, огляделся по сторонам и подошел к двери в кладовую. Она оказалась не заперта. Кто-то даже оставил внутри горящую лампу; наверное, владелец лавки скоро вернется, иначе задул бы ее. Люпус тщательно, хоть и не без некоторой поспешности, обыскал помещение, но не нашел и следа четырех десятков человек, вошедших сюда несколько минут назад. Он не нашел ни другого выхода, ни люка в полу. Помещение было совершенно пустым, если не считать рядов амфор у стен. Люпус поболтал первую попавшуюся – она оказалась полна.

Стоя посередине опустевшей комнаты. Люпус Мортиферус ощутил непривычный холодок по спине. Его жертва исчезла, буквально растворилась в воздухе, прихватив с собой завоеванные с таким трудом деньги Люпуса, Люпус тихо выругался, потом поставил амфору на место, резко повернулся и вышел. Ничего, он еще отыщет секрет этой винной лавки. Те люди, что вошли сюда и вышли отсюда, проходили через что-то – это были не духи из подземного мира, но мужчины и женщины из плоти и крови. И раз уж Люпус – пусть даже и суеверный немного не верил в волшебные чудеса, он найдет дорогу туда. Все, что ему нужно для этого, – повнимательнее следить за новой группой.

И когда он окажется там...

Люпус Мортиферус, Волк Смерти Большого Римского Цирка, улыбнулся в темноте.

– Скоро, – пообещал он вору, – скоро твой живот познакомится с моим клинком. Не думаю, чтобы моя месть пришлась тебе особенно по вкусу, – а вот твоя плоть моему мечу понравится, это точно!

Мрачно усмехнувшись собственному каламбуру, Люпус Мортиферус зашагал в ночь.

Дни открытия Врат всегда положительно сказывались на количестве посетителей бара «Нижнее Время». Когда же речь шла об открытии Римских Врат, Маркус едва успевал разносить напитки и передавать Молли заказы на сандвичи. Звон стекла и запах алкоголя заполняли полутемный интерьер бара, мешаясь с гулом голосов. Одни путешественники похвалялись тем, что делали (или видели, или слышали) в Нижнем Времени, а другие изо всех сил старались утопить воспоминания об этом в вине. Впрочем, находились и третьи – те вообще отрицали, что это их мало-мальски трогает.

В общем, был самый обычный день открытия Римских Врат. Маркус поставил поднос, полный питья, на стол, за которым Кит Карсон и Малькольм Мур травили байки Рэчел Айзенштайн. В принципе главного врача Вокзала Времени не так-то просто было сбить с толку, но она явно получала удовольствие, притворяясь, будто верит самому знаменитому разведчику времени и самому опытному независимому гиду Ла-Ла-Ландии. Маркус улыбнулся, согретый их приветливыми улыбками гораздо больше, чем чаевыми, потом вернулся в заднюю комнату и, ловко лавируя между игроками в бильярд, прошел в угол, где сидели и резались в покер на деньги Голди Морран и Брайан Хендриксон. Игра шла по-крупному.

Маркусу было хорошо знакомо это выражение на лице Голди. Он невольно вздрогнул. Она проигрывала – и, похоже, здорово проигрывала. Лицо Хендриксона не выражало ровным счетом ничего, но стопка денег на столе рядом с ним была заметно больше, чем у Голди. За их игрой напряженно следили несколько зрителей, Голди (чем-то неприятно напоминавшая Маркусу некую знатную римскую матрону, которую изредка навещал по взаимной договоренности его бывший хозяин) оторвалась от изучения своих карт, посмотрела в невозмутимое лицо Брайана и чуть скривила губу.

– Открывай.

Хендриксон открыл свои карты.

Голди Морран выругалась так, что шокировала даже видавшего виды Маркуса. Еще несколько купюр перекочевали в кучу библиотекаря.

– Ваши напитки, – негромко сказал Маркус, осторожно ставя поднос рядом с картами, деньгами и оттопыренными локтями.

Где-то в основном зале послышался очень знакомый голос:

– Эй, Маркус! Ты где?

Скитер Джексон вернулся! Маркус с трудом удержался от радостной улыбки.

Он молча собрал со стола пустые стаканы, отметил про себя отсутствие реакции со стороны Голди и благодарный взгляд библиотекаря и только потом поспешил к другу. Тот, сияя, стоял посреди комнаты.

– Напитки! – объявил тот. – Всем по одной за мой счет!

Маркус поперхнулся.

– Скитер! Это же... Это будет очень дорого! – Таких денег у его друга никогда не водилось. И народу в «Нижнем Времени» было в этот вечер полным-полно.

– Йеп! Я много поставил и много выиграл. Нет, правда, много! – От его улыбки в темном помещении стало, казалось, светлее. Он достал полный кошелек. – Это за питье!

– Так ты выиграл?

– Еще как выиграл! – рассмеялся Скитер. – Обслужи их, Маркус, – Он подмигнул и протянул Маркусу еще один тяжелый кошелек. – Спасибо. Это тебе за твою помощь, – прошептал он и вернулся к столу, оказавшись там в центре внимания, в основном со стороны туристов. Кошелек в руках у Маркуса был очень тяжелый. Маркуса пробрала дрожь. Когда он развязал тесемки, голова его пошла кругом от количества монет – и их цвета! Но это же... Он не мог так сразу прикинуть, сколько их в кошельке, но если их и не хватало на то, чтобы уплатить остаток долга, то совсем немного. Совсем, совсем немного. Взгляд его затуманился.

Скитер не забыл обещания.

Маркус знал, что в этом мире, мире пришельцев из будущего и обитателей Восемьдесят Шестого, мужчинам не положено плакать, что римские мужья делали без стеснения. Поэтому он только поморгал немного, скрывая слезы, но комок в горле остался, так что он не мог сказать ни слова, даже если бы от этого зависела его жизнь. Скитер не забыл своего обещания. И не просто не забыл, но и выполнил его. «Я тоже не забуду, – мысленно поклялся Маркус. – Я не забуду твоего поступка. Мой друг».

Он сунул деньги в передний карман джинсов – поглубже, чтобы до них не добрались чьи-нибудь ловкие пальцы, потом снова отчаянно заморгал, борясь со слезами. Ему ужасно хотелось сейчас же уйти из «Нижнего Времени», чтобы поделиться новостями с Йанирой, но до конца работы еще оставалось несколько часов, да и она занята с каким-то аспирантом из Верхнего Времени, консультировавшимся у нее – и неплохо платившим за это – как у непререкаемого, безупречного источника информации. Она говорила как-то Маркусу, что некоторые учебные центры Верхнего Времени не позволяют своим студентам пользоваться подобными записями, считая их недостаточно достоверными. Лицо ее при мысли об этом темнело от обиды – действительно, как посмел кто-то усомниться в ее честности!

Впрочем, гораздо больше школ вполне доверяло подобным источникам информации. Маркус испытывал глубокую радость оттого, что Йанире не надо больше ограничивать себя, продавая частицы своей жизни, чтобы отложить деньги на уплату долга Маркуса. Ничего, он и позже сможет рассказать ей об удаче, об их добром друге и союзнике. Он уже сейчас представлял себе, какой радостью загорятся ее глаза.

«Возможно, я смогу прокормить еще одного ребенка. И если боги улыбнутся нам – сына». С головой, полной подобных мечтаний, Маркус принялся разносить напитки, столь щедро оплаченные Скитером. Действительно, тех денег, что были в кошельке, хватило на питье всем, и даже осталось немного.

Из задней комнаты появились Голди Морран и Брайан Хендриксон – то ли у Голди иссякли деньги, то ли терпение. За ними косяком рыб-прихлебал тянулись восторженные зрители.

– Мне послышалось, будто Скитер всех угощает? – поинтересовалась Голди.

Скитер лениво оторвался от стула и отвесил ей ироничный поклон.

– Ты все расслышала верно. И уж ты-то знаешь, что деньги у меня есть. – На этот раз он подмигнул ей.

Ах!.. Ну да, Голди ведь наверняка обменивала деньги, что выиграл Скитер. Лицо Голди приобрело кисло-горькое выражение.

– Деньги? Ты называешь пару тысяч деньгами? Бог мой, Скитер, детка, да я за одну игру спускаю столько. Когда же ты наконец повзрослеешь настолько, что перестанешь размениваться на мелочи?

Скитер выпрямился во весь рост; глаза его сначала расширились, потом свирепо сузились. Теперь уже внимание всех до одного в зале – как туристов, так и местных – было приковано к нему. Лицо его вспыхнуло румянцем, то ли от злости, то ли от обиды – со Скитером никогда не знаешь точно.

– Мелочь? – переспросил он, и в глазах его загорелся недобрый огонек. – Ну да, наверное, с твоей точки зрения, Голди, я действительно мелочь. Так, Скитер, мелкое дерьмо, ничего особенного. Правда, если я не ошибаюсь, мне последнее время слишком часто везет, это тоже верно. В общем, Голди, ты ничуть не лучше меня, какую бы лапшу ты ни вешала на уши своим клиентам.

В наступившей тишине даже падение иголки на деревянный пол прозвучало бы громче пожарного колокола.

– Что ты хочешь этим сказать? – Голди задышала глубже, раздувая ноздри. Губы ее побелели.

– О, брось, Голди. Меня-то ты не надуешь, мы с тобой слишком похожи. Всем в Ла-Ла-Ландии хорошо известно, что ты как можешь надуваешь своих клиентов. – Несколько присутствующих в зале туристов заметно вздрогнули и с опаской покосились на Голди. Скитер пожал плечами. – Если бы у меня был магазин антиквариата и возможность грести редкие монеты за полцены, а может, банковский счет вроде твогое, черт, я тоже запросто спускал бы в покер по несколько тысяч, даже не заметив этого.

Так вот, я говорил, что ты не лучше меня. Ты жульничаешь, я жульничаю, и все здесь называют нас обоих мошенниками и еще бог знает как. Если бы ты не вешала клиентам лапшу на уши, пользуясь своим знанием монет и камней, тебе бы и половины моего недельного заработка не видать. Мягко говоря, кроме камней и монет, ты вообще ни хрена не знаешь. Черт, да я, возможно, сделал бы бабок вдвое или втрое против твоего, доводись тебе зарабатывать на жизнь так, как мне.

Щеки Голди слегка побагровели и теперь очень гармонировали с цветом ее волос.

– Ты что, бросаешь вызов мне?

Жилка на скуле Скитера запульсировала. Что-то в его взгляде заставило Маркуса вздрогнуть. Потом он улыбнулся, но в стальном взгляде его не было ни капли веселья.

– Да, бросаю. Да, вызов. Черт, а неплохая идея. Что ты скажешь на это, Голди? Допустим, неделю, а? Все, что ты заработаешь на своем знании монет, камней и прочих безделушек, не в счет. И в конце недели тот, у кого окажется больше наличности, получает все. Что ты скажешь на это? Поспорим?

Все до единого взгляды обратились теперь на Голди Морран, главную мошенницу Ла-Ла-Ландии. Она только чуть скривила губу.

– Спорить? Да такие ставки не стоят усилий исходя из той ерунды, что ты зарабатываешь в среднем за неделю. – Глаза ее сузились, и на губах заиграла холодная улыбка. Маркуса снова пробрала дрожь. «Осторожнее, друг, она жаждет крови...» – Я не спорю на гроши.

Скитер шагнул вперед, и глаза его сверкнули в полумраке бара.

– Ну что ж, отлично, почему бы нам тогда не поднять ставки? Будем играть по-крупному. Пусть это будет трехнедельный заработок – черт, давай уж тогда месяц. Как раз и праздники захватим. Проигравший собирает манатки и отчаливает с Восемьдесят Шестого раз и навсегда.

Глаза Голди на мгновение расширились. Маркус прикусил губу и удержался оттого, чтобы вмешаться с возражениями, не говоря уж об отчаянном желании предупредить Скитера, чтобы тот остерегся. Голди рассмеялась.

– Отчалить с Восемьдесят Шестого? Ты что, спятил?

– Что, боишься?

Какую-то секунду Маркусу казалось, что она бросится на Скитера.

– Принято! – выплюнула она; так кобра плюется ядом. Потом она повернулась к бедолаге Брайану Хендриксону, человеку, который за свою жизнь и мухи не обидел. Все это время он стоял и широко раскрытыми глазами созерцал сцену. Голди ткнула ему в грудь своим длинным наманикюренным когтем. – Ты. Я хочу, чтобы ты был официальным свидетелем. Ради такого можно и поспорить. Я выиграю, и мы навсегда избавимся от этой мелкой двуличной крысы.

Лицо Скитера потемнело, но только это и выдавало его эмоции. Он даже улыбнулся.

– Вот и нет. Выиграю я, и мы распростимся с этой прожженной дамой.

Голди шагнула к нему, раскрыв рот для еще более обидной реплики, но тут между ними встал Брайан Хендриксон.

– Олл райт, спор предложен и принят. – Библиотекарь переводил взгляд с одного на другую. – Вы двое и не представляете себе, как мне не хочется лезть во все это, но при таких серьезных ставках надо же кому-то по возможности заставлять вас играть честно.

Он вздохнул и помолчал немного.

– Боюсь. – добавил он неохотно, – что это не сделать никому, кроме меня, ибо только я разбираюсь в монетах и камнях не хуже тебя, Голди. Ладно, значит, вы двое будете каждый день докладывать мне о своих успехах. Все выигрыши учитываются у меня, и я же буду отмечать все проигрыши. Я буду решать, считается ли выигрыш. Тебе, Голди, запрещается обманывать туристов своей, с позволения сказать, экспертизой. Придется уж тебе поискать другие способы выиграть.

По глазам Брайана было хорошо видно, как мало удовольствия он испытывает от всего этого, но он упрямо продолжал:

– Официально заработанные деньги не считаются. И еще одно: если кого-то из вас поймают за руку, он автоматически считается проигравшим. Ясно?

– Ясно, – презрительно фыркнула Голди.

Скитер секунду яростно смотрел на нее, и глаза его горели жаждой мщения. Маркусу припомнилось все то, что говорил ему Скитер в тот вечер, когда напился до того, что начал выкладывать свои секреты. Маркус услышал такое, что даже растерялся – он никогда не думал, что такое возможно, С тех пор он знал – его друг носит в себе жуткий заряд холодной, расчетливой мстительности. Неожиданный спор заставил его всерьез испугаться за Скитера. Ему отчаянно хотелось крикнуть: «Тебе не нужно ничего доказывать!» – но он не мог этого сделать, и потом, было все равно уже поздно. Деньги в кармане джинсов показались ему еще тяжелее, почти такими же тяжелыми, как груз на сердце.

Друг проведет следующие несколько недель, занимаясь тем, от чего его хотел бы отучить Маркус, а иначе ему придется навсегда покинуть вокзал. Маркус боялся потерять друга почти так же, как Совет выходцев из Нижнего Времени боялся потерять Найденного, опознанного одним из его членов. Маркус принялся молиться всем известным ему римским и галльским богам, которые могли бы услышать его, чтобы они помогли победить Скитеру, но никак не Голди.

Она-то могла позволить себе начать жизнь заново где-нибудь еще.

Скитер Джексон не мог.

Маркус вдруг ощутил такое отвращение к Голди, что не мог выразить словами. Он отвернулся и сделал вид, что занят делами за стойкой. Брайан Хендриксон продолжал уточнять правила. Маркус не заметил, как Голди ушла. Но когда он поднял взгляд и не нашел ее в зале, у него чуть не подогнулись ноги от облегчения. В зале снова поднялся оживленный шум, и он с головой ушел в работу, разнося напитки, так что не заметил и того, когда ушел Скитер. Он пожалел о том, что упустил возможность поговорить с другом, но ему еще предстояло много дел.

Поэтому он продолжал молча разносить питье, собирать плату и время от времени похлопывал себя по карману джинсов, не переставая тревожиться о судьбе своего единственного доброго друга в этом мире – или в этом времени.

Глава 4

Люпус Мортиферус вряд ли пережил бы сотню боев на арене римского цирка, если бы сдавался так просто. С самых календ он терпеливо ждал до тех пор, пока до ид не остался всего один день, и все это время или он, или его раб не отставали от пришельцев, появившихся из винной лавки на Аппиевой дороге. Люпус следил за тем, как мужчины, женщины, драчливые дети и озорные подростки глазеют на мраморные храмы, заходят в бордели, обозначенные торчащими над входом каменными фаллосами, или возбужденно наблюдают за поединком гладиаторов в цирке.

И все это время, почти целый месяц. Люпус терпеливо ждал своего часа, затачивая клинок стилета. Он стоически выносил шутки и насмешки приятелей; впрочем, кое-кто из шутников уже дошутился до могилы, окропив своей кровью песок на арене под торжествующий рев толпы.

А потом ожидание окончилось.

Они уходили, как и в прошлый раз, ночью. Рабы в ошейниках освещали дорогу фонарями. Идти за ними оказалось до смешного просто. Люпус отправил своего раба домой, а сам бесшумно ступал по булыжным тротуарам, по возможности оставаясь в тени. Несколько мужчин помоложе явно перебрали вина: они шатались, держась за рабов или друг за друга, но старались не отставать. Когда группа подошла к винной лавке на Аппиевой дороге, Люпус нагнал их, держась сразу за последним.

Шедший одним из первых раб выкликнул что-то на своем варварском наречии. Пришельцы входили по двое, по трое. Люпус с беспокойством заметил, что охранявшие группу рабы тщательно пересчитывали всех, кто входил в лавку. Когда он уже начал остерегаться того, что его обнаружат, один из идущих рядом с ним молодых людей согнулся почти вдвое, извергая содержимое своего желудка. Люпус с трудом удержался от улыбки. Отлично! Вокруг парня захлопотали рабы, поддерживая его и пытаясь подтолкнуть его вперед. Однако вид блюющего пьяницы вызвал среди его столь же пьяных спутников ответную реакцию. Другой юноша тоже согнулся у самой двери в кладовую. Люпус подхватил его под руку, заслужив благодарную улыбку женщины в рабском ошейнике.

Весьма обрадованный таким поворотом событий, Люпус оттащил несчастного в угол и там дал возможность избавиться от вина и сладостей, которые тот, похоже, поглощал весь день, начиная с утра. Однако тут стошнило третьего парня. Женщины в модных платьях поспешно расступились, зажимая носы. На их накрашенных лицах обозначилось неприкрытое отвращение.

– Фи! – довольно внятно произнесла маленькая девочка. Люпус не знал, что точно означает это слово, но выражение ее лица говорило само за себя.

Даже мужчины постарше и те старались держаться подальше от пьяных юнцов. Люпус вжался в угол рядом со стенающим парнем – никто, кроме этого несчастного, не обращал на него внимания.

Потом воздух начал гудеть.

Это был не звук, воспринимаемый ухом, но болезненное гудение в черепе, точно такое же, как в прошлый раз, когда он был в этой лавке. Люпус сглотнул неприятный ком в горле и попытался найти источник этого звука, который не был настоящим звуком. По толпе пронесся ропот, перебиваемый звуками, что издавали пьяные парни, и ободряющими возгласами рабов. Люпус поднял взгляд на голую стену, не понимая, почему же все набились в эту обыкновенную кладовую...

Стена начала мерцать. По ней забегали пятна всех цветов радуги. Люпус громко поперхнулся, но тут же совладал с собой. Быстро оглядевшись по сторонам, он убедился в том, что никто не заметил пота, выступившего у него на лбу. Конечно, это принесло некоторое облегчение, но все равно вся его смелость уходила на то, чтобы смотреть на это пульсирующее пятно на стене. Словно зачарованный, он не мог отвести от него взгляда, даже когда в круге разбегающихся радуг появилось темное отверстие и все его инстинкты кричали ему: «Беги!» Отверстие быстро расширялось, пока не поглотило половину стены кладовой. Люпус подавил еще один импульс к бегству, сглотнул слюну и прошептал:

– О великий бог войны Марс, прошу тебя, дай мне хоть толику твоей смелости!

Люди один за другим шагали в эту дыру.

Они исчезали так быстро, словно их швыряла туда какая-то огромная катапульта. Кто-то подхватил парня, которому «помогал» Люпус, и потащил его к зияющему в стене отверстию. Люпусу хотелось остаться там, где он стоял, вжавшись в стену от страха перед этой глотающей людей дырой. Потом, вспомнив про месть и любовно заточенный меч-гладий, он сделал глубокий вдох и шагнул вперед, в самую середину компании юнцов, мужественно пытавшихся справиться с тошнотой. Мгновение он колебался на краю...

Потом крепко зажмурился и шагнул вперед.

Он падал...

«Митра! Марс! Спасите меня...»

Он упал на какую-то жесткую металлическую поверхность. Люпус открыл глаза и обнаружил, что стоит на коленях на металлической решетке. Парня, что шел вместе с ним, снова рвало. Мужчины с тяжелыми сумками торопливо обходили их стороной, Люпус рывком поставил парня на ноги и поволок его в ту же сторону, куда шли остальные, вниз по широкому решетчатому пандусу. Внизу царил настоящий хаос – несколько таких же пьяных парней, старавшихся не выходить из общей очереди, безуспешно боролись с приступами рвоты. Все по очереди совали какие-то плоские, жесткие кусочки пергамента в похожую на ящик штуковину, но эти парни внесли в процедуру полную сумятицу. Молодая женщина в странных одеждах произнесла что-то с видом явного отвращения и отвернулась...

Люпус, у которого не было этого плоского, жесткого кусочка пергамента, чтобы сунуть его в эту штуку, тихо прошмыгнул мимо нее и устремился к ближайшему укрытию – занавеси из виноградной лозы и цветущих кустов, увивавших какой-то портик. Слегка задыхаясь и проклиная врожденный страх перед неведомым, с удвоенной скоростью гнавший кровь по его жилам, словно ему предстоял тяжелый поединок, Люпус Мортиферус в первый раз осмотрел то место, где нашел убежище вор, укравший его деньги.

«Где я? На Олимпе?»

Подумав, он усомнился в такой возможности, несмотря на то устрашающее волшебство, с которым то появлялась, то исчезала дыра в стене. Может, это Атлантида? Да нет, она погибла, еще когда боги были молодыми. Если и существовала вообще. Тогда где же он все-таки – если единственным цивилизованным местом в этом мире остается пока Рим? Правда, купцы рассказывают всякие небылицы про страны далеко на востоке, откуда привозят дорогие шелка...

Люпус не знал, как называются те восточные города, где ткут шелка, но он сомневался, что попал в один из них. Да и вообще это нельзя было назвать настоящим городом. Здесь не было ни открытого неба, ни земли, ни далекого горизонта, ни ветра, шелестящего листвой и охлаждающего его покрытую потом кожу. Все это напоминало скорее огромное... помещение, что ли. Такое большое, что в нем без труда поместился бы египетский обелиск с Большого Цирка и при этом между его золоченой верхушкой и далеким потолком осталось бы еще полно места. Здесь хватило бы места даже на то, чтобы устраивать состязания колесниц – по меньшей мере на половинной дистанции, – не будь все усеяно магазинами, богато украшенными прудами и фонтанами, декоративными скамейками и странными колоннами со светящимися шарами на верхушке, разбросанными по всей площади вперемешку с разноцветной мишурой от пола до потолка. Восторженные вопли вернувшейся домой детворы напомнили ему, как одинок он здесь: любой пятилетний ребенок явно знал об этом месте гораздо больше, чем он.

Повсюду карабкались в никуда или на платформы, которые не могли служить ни одной разумной цели, металлические лестницы. На стенах ярко горели разноцветные буквы, складывающиеся в надписи, которые он не мог прочесть. Некоторые участки огорожены, хотя ничего опасного в них вроде бы не было – так, безобидные на вид куски гладкой стены. Однако образ отверстия, открывающегося в стене винной лавки, еще не успел изгладиться из памяти Люпуса, и он вздрогнул, боясь даже представить себе, куда открываются эти невинные куски стены. Люди в римских одеждах смешивались с другими, в одеждах столь варварских, что у Люпуса не находилось слов для их описания.

«Где я?»

И где в этой мешанине лавок, лестниц и людей находится вор, которого он ищет? На какую-то ужасную секунду он зажмурился, борясь с острым желанием опрометью броситься вверх по пандусу, обратно сквозь отверстие в стене. С трудом совладал он со своим дыханием, но все-таки совладал. В конце концов он – Волк Смерти из Большого Цирка, а не какой-нибудь молокосос, способный испугаться первого встречного незнакомца. Люпус заставил себя снова открыть глаза.

Отверстие в стене закрылось.

К добру или не к добру, но он оказался заперт здесь.

Еще секунду он не ощущал ничего, кроме животного ужаса. Потом, очень медленно, Люпус ощупал рукоять своего стилета. Боги, к которым он взывал, откликнулись на его мольбу, хотя и неожиданным образом. Да, он заперт здесь.

Но и вор – тоже.

Все, что оставалось делать Люпусу, – это суметь выдавать себя за своего в этом странном, замкнутом, лишенном солнечного света мире достаточно долго для того, чтобы выследить этого человека, потом дождаться следующего открытия стены – а в том, что оно будет, он не сомневался – и при необходимости с боем прорваться домой.

Уголки его рта скривились в безжалостной улыбке.

Этот вор еще пожалеет о той минуте, когда провел Люпуса Мортиферуса, победителя, римского Волка Смерти. Мысль об этом помогала бороться со страхом. Люпус покрепче взялся за рукоять меча и выскользнул из убежища. Охота началась.

Везде, где возникают колонии нелегальных беженцев или иммигрантов, те или иные подпольные организации возникают в их среде с той же неизбежностью, с какой новорожденный китенок всплывает на морскую поверхность, чтобы сделать свой первый вздох. Неосознанно, без всякого доброго или злого умысла, но лишенные законного статуса пришельцы просто вынуждены создавать какую-то систему взаимопомощи, если хотят выжить в незнакомом, непонятном им мире.

На Вокзалах Времени, выросших там, где Врата образовались в достаточной близости друг от друга, чтобы их можно было заключить в единый объем, это неписаное правило соблюдалось так же строго, как в трущобах Лос-Анджелеса или Нью-Йорка, собственно, как в любом прибрежном городе, куда устремились потоки беженцев от Великого Потопа, что последовал за Происшествием, – толпы людей, отчаявшихся найти хоть кого-то из близких, без вещей и документов, способных подтвердить их гражданство или национальность. Этим беженцам из Верхнего Времени приходилось бороться за выживание в условиях еще страшнее, чем у тех, кто оказался заперт в Вокзалах Времени. И совсем уж страшной была судьба волн беженцев от бесконечных, бессмысленных войн, охвативших Ближний Восток и Балканы. Целые армии их нелегально перекатывались через границы, спасаясь от геноцида; и великое множество погибало.

Мужчины и женщины, старики и дети – все, кто попал на вокзал через открытые Врата и остался здесь без каких-либо законных прав и возможности хоть какой-то социальной защиты – ибо правительства Верхнего Времени так и не могли решить, что же с ними делать, – сами создавали собственные сообщества. Некоторые из них просто сходили с ума и рвались домой через любые открытые Врата, как правило, через нестабильные Больше их никто не видел. Но большинство, стараясь выжить, цеплялись друг за друга Общаясь часто лишь языком жестов, они как могли обменивались новостями и нужной информацией и доходили порой даже до того, что укрывали тех новичков на станции, которым вмешательство властей могло причинить вред.

На ВВ-86 политика Булла Моргана редко требовала таких исключительных мер, но выходцы из Нижнего Времени все равно были связаны узами, понять которые мог мало кто из Верхних. Их объединяло хотя бы то, что все они чужаки здесь. Как первые христиане в Риме, собиравшиеся в катакомбах под городом, или североамериканские повстанцы, прятавшиеся от английских колониальных властей в любом подходящем подвале, ла-ла-ландийский Совет выходцев из Нижнего Времени собирался в подполье. Буквально в подполье, под основным ярусом вокзала. В недрах конструкций, где без остановки жужжали машины, заставлявшие гореть свет, гнавшие по трубам воду и стоки, подававшие в помещения подогретый или охлажденный воздух; там, где стальные и бетонные опоры врастали в скальный грунт Гималаев, – именно там усваивали беглецы науку выживания.

Среди лязга и завывания машин, назначение которых часто оставалось для них непонятным, собирались они в укромных закоулках служебных цехов, чтобы подбадривать друг друга, обмениваться важными новостями и делиться страхами, надеждами, радостями и горестями. Немногие из них решились пойти учиться языкам Верхнего Времени, но те, кто смог хоть немного понять мир, пленниками которого они стали, старались объяснить это тем, кто так и не смог этого сделать.

Местные, постоянные обитатели ВВ-86 знали об этих собраниях, но не придавали этой «подпольной» деятельности особого значения. Администрация вокзала даже пошла на то, что наняла психолога, единственной задачей которого было помогать им адаптироваться, но даже он не мог по-настоящему, собственными потрохами понять, что это значит: быть оторванными от родного времени, оказавшись взаперти в перегруженном Вокзале Времени, какой стала теперь Ла-Ла-Ландия.

Поэтому в экстренных случаях выходцы из Нижнего Времени предпочитали обращаться к собственным, неофициальным лидерам, и одним из этих неофициальных лидеров была Йанира Кассондра. Сидя дома в ожидании, пока вернется с работы Маркус, она размышляла о том, что ее жизнь во многих отношениях еще невероятнее того странного мира, в котором она жила теперь сама и помогала жить другим. Рожденная в Эфесе, священном городе Артемиды, Йанира обучилась у жриц таинствам древних, странных ритуалов, недоступных пониманию мужчин. Оторванная от мира настолько, насколько это обычно для жрицы Артемиды, она в возрасте шестнадцати лет была продана в настоящее рабство, пусть даже оно и называлось замужеством. Из родного Эфеса ее через Эгейское море отвезли в Афины, где на пыльной агоре мужчины степенно обсуждали политические системы, которым предстояло изменить мир по меньшей мере на двадцать шесть следующих столетий. И в этом непривычном ей мире Йанира попробовала обучиться мистериям богини-покровительницы ее нового дома, но все, что получила, – это статус пленницы на женской половине дома ее мужа.

Йанира-Очаровательница, танцевавшая некогда под луной на священной поляне Артемиды, – с луком в руке, распустив волосы, – молила древних богинь своей матери об освобождении... и наконец они услышали. Как-то ночью Йанира сбежала из дома на ночные улицы Афин.

Не зная еще, что ей теперь делать – искать ли убежища в огромном храме Афины на скале Акрополя, или броситься вниз головой с этой скалы, только бы не провести еще ночь в доме жестокого мужа, – бежала она босиком, задыхаясь, шатаясь от слабости после родов.

И там, на этих притихших ночных пыльных улицах, где мужчины меняли историю, пока их женщины жили в вечных оковах, ее мольбы Афине, Гере, Деметре и дочери ее Прозерпине, царице подземного мира, Артемиде, Афродите и даже Цирцее были наконец услышаны. Преследуемая по пятам взбешенным мужем, она бежала так быстро, как только позволяло ей истерзанное тело, прекрасно понимая, что ждет ее, если муж догонит. Ее босые ноги вздымали облака пыли на пустой, залитой лунным светом агоре, с одной стороны которой лепились к склону ослепительно-белые колонны Гефестиона, а с другой высилась призрачным силуэтом раскрашенная Стоя, где философы наставляли своих учеников.

Не утратив еще надежды добежать до белой громады Парфенона высоко на Акрополе, Йанира рванулась в переулок, ведущий к началу подъема на скалу.

– Эй! – услышала она резкий оклик какого-то оборванца, сидевшего прямо на земле. – Не ходи туда!

Она обернулась и увидела, что муж ее нагоняет. Охваченная ужасом, она сделала последнюю попытку добежать до храма Афины. Один неверный шаг – и она буквально врезалась в стену лавки башмачника, прилепившейся к каменному откосу Акрополя, отпрянула...

...и тут-то все и случилось.

Сквозь открытую дверь лавки увидела она, как чернота раздвинулась. Хитон ее затрепетал от дуновения ветра, как крылья бабочки; она замерла, глядя на бьющий из двери яркий свет и какие-то радужные переливы. Она смутно сознавала, что навстречу ей из дверей спешат люди, слышала, как бранится муж, застрявший в толпе. Она колебалась не больше секунды. Семнадцатилетняя, но столько уже пережившая Йанира Кассондра воздела руки, благодаря Богиню за то, что та откликнулась на ее мольбу, – и ринулась вперед, растолкав мужчин и женщин, которые пытались задержать ее. Она прыгнула прямо в пульсирующее отверстие в темноте, нимало не заботясь о том, что обнаружит по другую сторону, почти ожидая увидеть величественные залы самого Олимпа и сияющую Артемиду, готовую покарать свою падшую жрицу.

Вместо этого она нашла там Ла-Ла-Ландию и новую жизнь. Освобожденная от гнета своих былых страхов, она снова научилась доверять и любить, нашла по крайней мере одного человека, который прошел свою школу жизни у еще более жестоких учителей. И что важнее всего, – она вообще не надеялась на то, что подобное возможно, – она нашла настоящее чудо: молодого мужчину с каштановыми волосами, полным любви сердцем и темными бездонными глазами, который сумел помочь ей забыть ужас от прикосновения мужской руки. Он не женился на ней пока. Не потому, что она сбежала от живого мужа, но потому, что – с его точки зрения – он не освободился еще от долга. Йанира ни разу не встречалась с тем человеком, которому задолжал Маркус, но иногда, когда она впадала в глубокий транс прорицательницы, она почти видела его лицо в окружении каких-то незнакомых ей диковин.

Кто бы и где бы он ни был, в ожидании Маркуса с работы Йанира ненавидела этого человека так сильно, как, должно быть, Медея, когда точила нож для убийства собственных сыновой, только бы не дать пришедшей ей на смену царице сделать из них рабов. Во всяком случае, когда он вернется – если он, конечно, вернется, – Йанира сомневалась, что сможет отказать себе в удовольствии обработать его как следует своим кинжалом. И уж это будет не первый раз, когда она совершит человеческое жертвоприношение, заклав мужчину во имя древней Артемиды, которую спартанцы называли Богиней-Мясником. Раньше ей казалось, что подобных кровавых занятий от нее уже не потребуется, но, когда безопасности ее семьи что-то грозило, Йанира Кассондра готова была на все. В жизни ее действительно произошли большие перемены: раньше она и представить себе не могла, что будет спать с бывшим рабом. Однако контраст между годом «почтенного» брака и трогательной заботой Маркуса сотворил с ней, затерянной в этом чужом мире, настоящее чудо. Разделив с Маркусом его радости и тревоги, Йанира подарила ему детей, уняв боль в его сердце, да и в своем собственном.

К своему удивлению, Йанира обнаружила, что ей нравятся не только обычные заботы по дому, которых от нее раньше не требовалось, но и тот статус, который она здесь обрела. Всеобщее поклонение перед ее способностями и личностью приятно льстило ей. Это было даже странно – ее общества искали не только выходцы из Нижнего Времени, но и туристы, студенты из Верхнего Времени, даже профессора истории, В этой странной стране Йанира обнаружила в себе способности к самым разным полезным занятиям: к изготовлению платьев, украшений и орнаментов, целебных травяных смесей. И после того как несколько этих ее изделий было продано, спрос на них оказался столь велик, что ей пришлось обратиться к Конни Логан с просьбой научить ее обращаться с этими ее новыми швейными машинками, чтобы шить платья быстрее.

Впрочем, Конни только ухмыльнулась:

– Ради Бога. Позволь мне ввести в мой компьютер твои вышивки и крой платьев, а я возьму тебя в долю!

Деловой хватке Конни можно было только позавидовать. Впрочем, и Йанира тоже была не промах.

– Вышивки? Ни за что. А вот выкройки – совсем другое дело.

Конни покачала головой и скорбно вздохнула:

– Ты меня без ножа режешь, Йанира, но очень уж ты мне нравишься. И если этот ионический хитон, который сейчас на тебе, ты шила сама... ты в проигрыше не останешься.

Так что Йанира использовала ателье Конни Логан для пошива хитонов, что помогло ей отложить кое-что для открытия собственного дела. Все время, что она носила Геласию, она находила себе занятие – то шила маленькие мешочки для сухих трав, то училась делать нехитрые, но от этого не менее красивые ювелирные украшения, запомнившиеся ей по дому умершего много веков назад мужа. И в конце концов все это окупилось сторицей, когда она получила разрешение Булла Моргана на открытие собственного киоска, а Маркус в свободное от работы время смастерил его. Они раскрасили его в яркие, радостные цвета и открыли-таки собственное дело.

Все это было очень даже хорошо, хоть и не настолько прибыльно, как она надеялась иногда. Но все же хорошо, более чем хорошо для того, чтобы окупить все затраты и оставить еще на семейные расходы (включая неприкосновенный фонд Маркуса на выплату долга). Конечно, со стороны брак их мог показаться странным – Йанира категорически отказывалась считать год насилия и истязаний в Афинах настоящим браком, ибо не давала на него согласия, – но при всей странности их брак с Маркусом был наполнен всем, что она могла только пожелать. Любовью, спокойствием, детьми, счастьем с самым лучшим человеком, которого она знала... Иногда она сама страшилась своего счастья: что, если боги возревнуют и покарают их?

Вечером после открытия Римских Врат Маркус вернулся домой, набравшись вина в заметно большем количестве, чем обычно позволял себе. Он лишь мотнул головой, когда она предложила ему обед. Йанира безропотно убрала еду в эту волшебную машину-холодильник и только тогда заметила слезы на его щеках.

– Маркус! – бросилась она к нему. – Что случилось, любовь моя?

Он покачал головой и повел ее в спальню. Там, забыв даже раздеться или раздеть ее, он прижал ее к себе, уткнувшись носом в пышные волосы, и только дрожал, пока не успокоился настолько, что смог говорить.

– Это... это все Скитер, Йанира. Скитер Джексон. Помнишь, я смеялся еще над ним, когда он отправился через Римские Врата, пообещав мне поделиться выигрышем?

– Да, милый, конечно, помню, но...

Он пошарил в кармане, потом сунул ей в руку набитый чем-то тяжелым кошелек.

– Он сдержал свое обещание, – шепнул Маркус.

Йанира держала в руке тяжелый кошелек и, не отпуская Маркуса от себя, слушала, как тот плачет от благодарности к человеку из Верхнего Времени, давшему ему наконец возможность расплатиться с угнетавшим его долгом и жениться на ней.

– Но в чем дело? – прошептала она, не понимая, что побудило человека, к которому все привыкли относиться как к последнему негодяю, проявить подобную щедрость.

Маркус поднял на нее глаза, все еще полные слез.

– Мне кажется, ему известно гораздо меньше, чем нам. Если бы он только знал то, что знаем мы... – Маркус тяжело вздохнул, потом поцеловал жену. – Дай я тебе расскажу. – И он поведал Йанире историю мальчика, упавшего через открытые Врата в чужую страну.

– Он напился в тот вечер, – прошептал Маркус, словно боялся разбудить дочек, спавших в своей кро ватке рядом с их супружеским ложем. – Он был так пьян, и ему было так одиноко, что у него развязался язык, а может, он думал, что я его пойму. И он мне рассказал... Что-то из этого я вообще не понимаю, но я постараюсь рассказать это тебе его словами. Он сказал, что все это началось как простая игра, потому что его отец...

Игра, насколько Скитер мог вспомнить сквозь дымку алкогольного опьянения, начиналась по-честному.

– Это была ошибка отца... а может, матери. Но знаешь, даже когда тебе всего восемь, ты уже можешь предсказать счет не хуже, чем, скажем, нью-йоркский букмекер подсчитывает шансы. Папаша – тот, например, купил моей школьной баскетбольной команде форму на всех и следил при этом, чтобы все матчи показывались по телевизору в удобное время. И с бейсбольной командой то же самое. И знаешь что, Маркус? Он ни разу не приходил посмотреть на то, как мы играем. Ни разу. Ни на одну чертову, даже самую важную игру. Черт, уже тогда можно было предсказать счет. Отцу было просто начхать на меня. Его заботил только престиж, который он мог купить. Сколько новых клиентов привлечет к нему это паблисити. Будь он проклят! Ну и бизнесмен из него был что надо. Такой богатый, что зубы ломило, стоило подумать об этом.

Маркус, хоть и не до конца понимал все, что говорит ему Скитер, видел, что бедный парень страдает так, как не снилось никому из тех, что изливали Маркусу душу в поздние часы за стойкой «Нижнего Времени». Скитер уставился в свой стакан с виски.

– Налей еще, Маркус, идет? Так-то оно лучше будет. – Он одним глотком осушил полстакана. – Да, лучше... Короче говоря, я начал тырить чужие вещи. Ну там, всякую мелочь в магазинах. То есть сначала мелочь – не потому, что я был бедный, а потому, что я хотел чего-то, добытого своими руками. Наверное, потому, что меня тошнило от тех дорогих игрушек, которые отец швырял мне, как кость собаке, чтобы та не путалась под ногами.

Он зажмурился и опрокинул в рот остаток виски, потом потянулся за бутылкой и налил еще. Взгляд его сделался рассеяннее, речь невнятнее.

– Если честно... я в день, когда это прз... пршл... произошло, и в магазине-то не был. Понимаешь, после Просш... Про-ис-шес-т-ви-я, в общем, когда начались все эти штуки со временем, все знали, что Врата могут отвориться где угодно, но, черт, обычно они гнездятся вместе, как это всю мою жизнь говорили по телику, чтобы вокруг них можно было построить вокзал и чтобы на этом наживались эти чертовы туристические фирмы. Но, друг мой, – он плеснул себе в стакан еще виски, – эти чертовы Врата отворяются иногда где угодно и без предупреждения – просто так.

Он выпил. Рука его дрожала. И невольно, словно не замечая сам, он выложил всю свою историю. В тот раз он был неосторожен, и его поймали за кражей швейцарского армейского ножа. Но он был еще мал и очень убедительно плакал, и ему хватило ловкости улизнуть сразу же, как только полицейский отвлекся на мгновение. Он подумывал, не оставить ли все так, как есть, пусть этот скандал попадет в газеты и в теленовости, так бы он поквитался с отцом. Но он решил, что просто так еще не интересно – скандал маловат. Он хотел если скандала – так уж хорошего, такого, чтобы он сломал жизнь отцу так же, как тот сломал его жизнь – не ходя на его баскетбольные, бейсбольные, футбольные матчи, оставляя его в одиночестве ночь за ночью.

Поэтому он бросился прочь от полицейского, а тот – за ним. Скитер петлял между остолбеневшими покупателями, нырял из секции в секцию, с этажа на этаж, а преследующий его полицейский на бегу запрашивал подмогу по воки-токи.

Все это было даже весело – до тех пор, пока прямо в воздухе перед ним не разверзлась дыра. Единственное, что могло бы предупредить его об опасности, – это странный гул в голове. А потом воздух вспыхнул всеми цветами радуги, и Скитер как был – раскрасневшись от бега, с прилипшей к взмокшей спине футболкой – с криком провалился сквозь него, болтая ногами в воздухе.

Он упал на каменистую землю, а над ним безбрежным океаном раскинулось небо. Над ним стоял, глядя на него, человек, одетый в меха, с лицом, смазанным жиром от лютого ветра. В темных глазах его – потрясение, ужас и восторг. Задыхающийся от погони Скитер, у которого голова еще шла кругом от этого внезапного перемещения через ничто, в первую минуту только и мог что стоять, глядя в лицо незнакомца. Когда тот вытащил меч, Скитер понял, что у него остаются два выхода: бежать или драться. Обычно он привык убегать. Убегать вообще было проще, чем сталкиваться с противником лицом к лицу, особенно если у тебя была возможность расставлять тому западни на бегу.

Но он устал, и задыхался, и продрог на ледяном ветру, и встретился на этот раз с тем, к чему не привык за несколько набегов на торговый центр, – с человеком, на самом деле готовым убить его.

Поэтому он напал первым.

Конечно, восьмилетний мальчишка с краденым перочинным ножом не мог представлять маломальской угрозы для Есугэя Доблестного, и все же он ухитрился нанести тому кое-какой ущерб, прежде чем взрослый мужчина швырнул его на землю, приставив к горлу клинок.

– Ну давай, режь! – огрызнулся Скитер, – Все равно не хуже, чем быть никому не нужным.

К великому его удивлению, Есугэй – позже Скитер, разумеется, узнал, кто это такой, – поднял его, ухватив за футболку, похлопал по щеке и перекинул через седло с высокой лукой, вслед зачем они понеслись вниз с такого крутого горного склона, что Скитер не сомневался в том, что они сейчас же разобьются: Скитер, лошадь и тот безумец, что правит ею. Вместо этого они благополучно спустились к группе всадников, ожидавших их внизу.

– Боги послали нам богду, – объявил Есугэй (разумеется, содержание его речи Скитер узнал гораздо позже, когда научился понимать язык народа Есугэя. Впрочем, историю эту рассказывали вечерами у очага в юрте Есугэя еще много, много раз), хлопнув тяжелой рукой по спине Скитера с такой силой, что вышиб из него весь дух. – Он напал на меня с отвагой, достойной любого воина рода Якка, пролив мою кровь. – Мужчина, поперек чьего седла Скитер продолжал лежать, закатал рукав, с гордостью демонстрируя всем небольшой порез, нанесенный Скитером. – Это знак нам, знак со стороны небесных духов, пославших нам в своем разумении человека, чтобы он следовал за нами.

Несколько воинов помоложе улыбались религиозным убеждениям старого монгола, но умудренные опытом седые ветераны молча разглядывали Скитера, и скуластые лица их не выражали ничего, словно их вырезали из дерева.

Потом Есугэй Доблестный повернул голову своего коня на север.

– Едем, как я решил!

Без лишних объяснений Скитера перекинули на чье-то другое седло, надели на него меховую куртку – она оказалась ему велика, – завязали под подбородком тесемки войлочной шапки-ушанки – тоже слишком большой для него – и поскакали по дикой, пустынной равнине. Много часов продолжалась эта безумная скачка. Скитер проваливался в сон, просыпался от боли в затекшем, разбитом теле, ему совали в рот сырое мясо, размягченное от долгого лежания между седлом и вспотевшей конской спиной (он так проголодался, что ухитрился проглотить его), и продолжали скакать до тех пор, пока на горизонте не появились похожие на пудинги войлочные шатры; позже он узнал, что они называются юртами.

Они ворвались верхом прямо в середину того, что даже Скитер безошибочно определил как какое-то торжественное шествие. Женщины и дети врассыпную бросились из-под копыт, со всех сторон раздался визг. Перегнувшись через луку, Есугэй вырвал из седла перепуганную молоденькую девушку, швырнул ее поперек своего седла и крикнул что-то. К ним уже бежали, опомнившись, мужчины, на ходу натягивая тетивы своих луков. Но воины Есугэя были наготове: свист стрел, и пешие с криком падали, хватаясь за горло, грудь, продырявленный живот. Всю дорогу обратно к горам, где он выпал из дыры в чистом небе, потрясенный Скитер гадал, что станется с ним, не говоря уже о бедной девушке – та наконец перестала голосить и лягаться и затихла, бросая на своего похитителя свирепые взгляды и тихонько всхлипывая.

Прошло немало времени, прежде чем Скитер узнал о том, что сказал Есугэй воинам.

– Если богда принесет нам удачу, я повелю, чтобы он рос в наших шатрах как дар богов, чтобы он вырос настоящим Яккой или же умер, как может умереть любой мужчина – от холода, голода или вражеской стрелы. Если же наш набег будет неудачен и мне не удастся похитить себе невесту у этого плосколицего идиота, за которого ее выдают, значит, он не настоящий богда, и мы бросим куски его тела на съедение стервятникам.

Есугэя нельзя было обвинить в чрезмерном сострадании к кому-либо, кроме членов его рода. Он просто не мог себе этого позволить. Этого не мог себе позволить ни один монгол. Охрана от набегов соседей принадлежащих роду Якка пастбищ, скота и юрт занимала все его время, не оставляя в сердце места для ненужной чувственности.

Скитер жил в страхе перед ним – и любил его странным образом, которого не мог объяснить даже сам себе. Собственно, Скитер и раньше привык полагаться только на себя, так что необходимость драться с другими мальчишками за объедки от трапезы взрослых не явилась для него слишком уж большим потрясением. Но родной отец Скитера никогда не давал себе труда говорить ему вещей вроде: «Монгол-якка никогда не украдет у другого монгола-якка, В моей власти сорок тысяч юрт. Мы – маленькое племя, слабое с точки зрения наших соседей, так что мы не крадем из юрт своего рода. Но знаешь, богда, что самое прекрасное в жизни? Это украсть то, что принадлежало твоему врагу, и сделать то, что принадлежало ему, своим – и оставить его юрты пылать в ночи под визг его женщин. Никогда не забывай этого, богда. Имущество рода священно. Имущество врага – достойная добыча, которую добывают в бою».

Правда, мальчишки, как довелось узнать Скитеру, все равно крали друг у друга, и это доводило иногда до кровавых потасовок, которые Есугэй то беспощадно прерывал, то – порой – поощрял, если считал, что кого-то полезно как следует проучить. Что-что, а переносить тяготы Скитер умел. Драки с мальчишками вдвое старше его (хотя иногда вдвое меньше его ростом), зализывание ран, срастание сломанных костей в сезон зимних пыльных бурь, уроки езды верхом – сначала на овцах, которых они со сверстниками пасли, потом на яках и даже на лошадях, – перенести это Скитер мог. Он даже научился платить той же монетой мальчишкам, которые крали его пожитки: он выкрадывал то, что для него было наиболее ценным, и подбрасывал заклятым врагам.

Если Есугэй и догадывался о проделках своего маленького богды, он никогда не заговаривал об этом, так что Скитера ни разу не наказали. Он отчаянно тосковал почти по всему, что он утратил вместе с Верхним Временем. Он тосковал по телевидению, радио, си-ди-плейерам, роликовым конькам, скейтбордам, велосипедам, компьютерным играм – как портативным, так и сложным, аркадным, – кино, попкорну, шоколаду, кока-коле, мороженому и пицце-пепперони.

Но он не тосковал по своим родителям. Одного того, что его приняли в род Якка со знаменем из хвостов девяти белых яков, словно он действительно много значил для кого-то, было более чем достаточно, чтобы он не тосковал по отцу, который даже не притворялся, будто заботится о своей семье. Да и по матери тоже: после того как сын пять лет пропадал бог знает где, скорее всего просто погиб (а наверное, этим бы все и кончилось, если бы его не спас разведчик времени ценой своей жизни), она встретила его, своего сына, небрежно чмокнув в щеку, да и то ради приличия перед телекамерами. После этого она с присущей ей спокойной методичностью принялась составлять список школьных предметов, которые ему предстояло пройти, медицинских справок, новой одежды и всего прочего, так и не сказав ни разу «Милый, я так по тебе скучала», или хотя бы «Как ты ухитрился там выжить?», не говоря уже о «Скитер, я ужасно люблю тебя, и я так рада, что ты вернулся, что готова плакать».

Мать Скитера была так занята составлением списков и проверкой того, чтобы он был стерильно чист, что не замечала того, что он теперь почти всегда молчит. А отец долго оценивающе на него смотрел, а потом сказал: «Интересно, что мы можем вы жать из этого, а? Ток-шоу на ТВ? Голливуд? Ну уж сценарий для телефильма – это точно. За это должны неплохо заплатить, так-то, парень».

Поэтому по прошествии двух недель тихой ненависти к ним обоим и острого сожаления о том, что они не могут познакомиться с острием меча Есугэя, как раз когда отец Скитера оторвался на время от составления всех контрактов, о которых он говорил в первый день, и решил послать его в какой-нибудь университет и сделать из него узкого специалиста по истории Монголии двенадцатого века и раннему периоду жизни Темучина, сына Есугэя от первого брака (подумать только, сколько денег на этом можно загрести!), Скитер сделал именно то, чему его учил Есугэй.

Ночью он без лишнего шума ушел из дома и на краденой машине отправился в Нью-Йорк продолжить образование по своей основной специальности – совершать набеги на врага. Мужчина и женщина, подарившие ему жизнь, тоже считались врагами. Он гордился – очень гордился – тем, что перед отъездом смог через компьютер снять все, что лежало на их электронном банковском счете.

Есугэй, хан монгольского рода Якка, отец впоследствии хорошо известного Чингисхана, был первым учителем Скитера. Нью-йоркские улицы углубили его образование. Возвращение в Ла-Ла-Ландию, на Вокзал Времени, который он помнил еще недостроенной бетонной коробкой с несколькими магазинчиками и единственными открытыми для перемещений Вратами, эксплуатируемыми фирмой под названием «Время хо!», стало завершающим курсом его уникального образования.

Поэтому, говоря: «Тем, кем я стал сегодня, меня сделал отец», – Скитер ни капельки не кривил душой. Беда была только в том, что он и сам не знал точно, кого же из своих отцов он имел в виду. Впрочем, он ни капельки не колебался в выборе тех мужских качеств, которым старался подражать. Скитер Джексон был типичным для двадцать первого века преступником, выходцем из среднего класса, нашедшим счастье в сердце монгольского рода Якка.

Поэтому он улыбался, разрабатывая свои планы действий против неприятеля – и эта улыбка (как говорили многие, в том числе и недоброжелатели) была абсолютно искренней, возможно, единственной искренней его чертой. Обитатели Восемьдесят Шестого стали для него некоторым подобием семьи, племенем, к которому он теперь принадлежал – только формально, разумеется. Однако он никогда не забывал то, чему учил его Есугэй. Собственность рода неприкосновенна. И ведь правда, не было большего наслаждения, чем жечь под покровом ночи юрты врага – пусть и метафорически, вытаскивая последний цент из лап туриста или бюрократа из правительства, которые абсолютно несомненно заслужили это.

И если остальные называют его за это негодяем...

Что ж, ну и пусть.

Есугэй Доблестный гордился бы им, подарив ему целый табун лошадей или даже хороший лук – то, что было пределом мечтаний Скитера. Ла-Ла-Ландия оставалась единственным местом, где современный монгольский богда мог практиковаться в своем искусстве без особого риска угодить в тюрьму. И потом это было единственным местом на земле, где он – если бы жизнь стала совсем уж невыносимой – мог шагнуть в Монгольские Врата, отыскать молодого Темучина и начать все сначала.

– Знаешь, – бормотал Скитер, опрокинув еще стакан виски, – в те вечера, когда мне не везет, когда ни одной сволочи не попадается, в общем, тогда я уже совсем решаю так и сделать. Прям так... пойти... в следующий же раз, когда Могл... Монгольские Врата откроются. Но так пока я не сделал, Маркус. Пока! – Он ударил кулаком по мокрой стойке. – Пока я жду их открытия, мне снова начинает везти. Так сказать, вовремя. Но понимаешь, мой хан всегда говорил, что одного везения в жизни мало. Вот почему я пашу как собака. И потом, пойми, это ведь гордость, а не жадность к деньгам. Я, видишь ли, должен жить по стандартам Есугэя. И как правило, – он икнул и чуть не выронил стакан, – как правило, это просто клёво, потому как эти... как их... бюрократы и чертовы туристы все как на подбор идиоты. Тупые, беззаботные идиоты, которым начхать, что творится вокруг них. – Он горько засмеялся. – Ну и пусть. Пусть себе остаются глухими, слепыми и тупыми. Главное, чтобы денежки шли, верно?

Он посмотрел в лицо Маркусу. Взгляд его был почти тверд, несмотря на все виски, выпитое за вечер.

– И если никто этого не понимает, ну и пусть. В конце концов это не их жизнь. Это, понимаешь, моя жизнь, – Он стукнул себя в грудь кулаком, выплеснув остаток виски на дорогую тунику. – Моя, ясно? Моя жизнь. И мне не жалко, Маркус. Ни столечко не жалко. Вообще.

Когда Скитер расплакался так, словно его сердце рвется на части, Маркус мягко, но решительно вынул стакан из его руки и отвел его домой, проследив, чтобы он благополучно лег спать у себя дома. Помнил ли Скитер хоть слово из того, что он наговорил в этот вечер, Маркус не знал. Но сам он помнил каждое слово – даже те, которые не понимал.

Когда Маркус поделился историей жизни Скитера Джексона с Йанирой, она крепко обняла своего любимого и поклялась своим богиням священной клятвой. Они подарили самого дорогого для нее человека, этого Маркуса, готового носить на руках не только ее саму, но и их славных большеглазых дочурок. Они подарили Йанире человека, который действительно любил маленькую Артемисию и крошечную Геласию, любил их детский смех, любил качать их на колене и даже любил утирать им слезы, и не посылал их вон из дома на улицу умирать от голода только за то, что они женщины.

Там, в священной тиши их супружеского ложа, Йанира поклялась своим Богиням, что она сделает все, что в ее силах, чтобы помочь тому человеку, который дал ее любимому возможность вернуть долг чести. И позже, когда они соединились с Маркусом в темноге, она молила их о том, чтобы его семя зародило в ее утробе их будущего сына, сына, который родится в мире, где его отец будет наконец вольным человеком. Она призывала благословение на имя Скитера Джексона и поклялась, что остальные в их полутайном сообществе выходцев из Нижнего Времени скоро тоже узнают правду об этом странном улыбчивом парне, для которого грабить туристов – дело принципа. Но для него дело принципа также не трогать ничего, принадлежащего местным. И он всегда относился к выходцам из Нижнего Времени с таким уважением, которого напрасно было бы ожидать от любого другого обитателя вокзала за исключением разве что Кита Карсона и Малькольма Мура.

Теперь Йанира понимала многое из того, что было раньше для нее загадкой. Все эти денежные пожертвования, в которых никто не признавался... Среди выходцев из Нижнего Времени был чемпион, о существовании которого они даже не догадывались. Маркус не понимал, почему она плачет в темноте; он целовал ее мокрые от слез щеки и заверял ее всеми известными ему словами, что он докажет, он достоин ее любви. Она изо всех сил обняла его и закрыла ему рот поцелуями, и со слезами на глазах лепетала, что он уже тысячу раз доказывал свою любовь и верность.

Он уснул, а она все обнимала его, строя планы, которых Маркус не понял бы, а тем более не одобрил. Но ей было все равно. Они у него в долгу, и Йанира сделает все, что только сможет. И единственное, что она могла придумать, – это помочь судьбе человека, подарившего Маркусу возможность вернуть себе честь.

Йанира поцеловала влажные волосы спящего Маркуса и приняла странное, почти дикое решение.

Глава 5

Любой спор всегда становился на Ла-Ла-Ландии заметным событием. В замкнутом мире постоянных обитателей вокзала споры и сплетни неизбежно занимали место телевидения и радио, если не считать двух недавно возникших местных телепрограмм, которые скорее походили на сплетни за столом, чем на настоящую телепередачу. Радио ШангриЛа и вокзальная телестудия крутили в основном видеоленты и музыкальные программы, лишь изредка прерываемые выпусками новостей, которые на самом деле не что иное, как те же сплетни.

Пожалуй, единственное, в чем изменилась жизнь обитателей Ла-Ла-Ландии с появлением здесь телевидения, так это в том, что процесс распространения слухов и сплетен благодаря бойким репортерам «Радио-ТВ Шангри-Ла» немного ускорился. Даже самое пустяковое пари вроде того, сколько времени потребуется новой партии туристов на то, чтобы настрочить жалобу насчет обгаженного птеродактилями багажа, становилось предметом оживленного обсуждения за кружкой пива, обеденным столом или в студии кабельного ТВ.

Когда двое самых печально известных мошенников Вокзала Шангри-Ла заключают пари вроде того, которое заключили Голди Морран и Скитер Джексон, новость не просто распространяется по вокзалу, как степной пожар, такая новость занимает первое место в выпусках новостей круглые сутки, не говоря уж об аршинных заголовках в «Газете Шангри-Ла» вроде: «ДЕРЖИТЕСЬ ЗА КАРМАНЫ!» Ниже, разумеется, следовала статья, полная подробных деталей заключенного пари, включая полный перечень правил, установленных библиотекарем Брайаном Хендриксоном.

Скитер прочитал эту статью с сильным раздражением, побороть которое так и не смог. Конечно, все обитатели ВВ-86 прекрасно знали, что он никогда не трогал местных, но теперь и туристы, черт бы их драл, тоже были предупреждены. Он скомкал газету и окинул взглядом Общий зал, гадая, сколько денег успела нагрести Голди. В том, что касалось воровства и обмана, Голди не отличалась свойственной ему принципиальностью, а это означало, что обитатели Вокзала с особой тщательностью будут следить за своими кошельками и пожитками. Скитера оскорбляло то, что многие из них распространят свое недоверие и на него, но что ж, таковы правила игры.

Он покосился на ближайшее информационное табло посмотреть, какие Врата открываются в ближайшее время, и прикусил губу. Гм... Британские Врата в Лондон – завтра, Конкистадоры – сегодня ближе к вечеру, средневековая Япония через Врата Ниппон Нового Эдо – через три дня и, наконец, Врата на Дикий Запад, в Денвер, – через четыре. Возможность поохотиться на туристов, собравшихся в древнюю столицу японского сегуната, его не слишком прельщала. Конечно, некоторые из них просто вполне состоятельные бизнесмены, но многие входили в преступные кланы – и слишком часто бизнесмены путешествовали под охраной банд якудзы.

У Скитера не было ни малейшего желания лишиться нескольких пальцев или других частей тела. Если ему не останется ничего другого, он попробует и это, но другие Врата давали больше возможностей. Во всяком случае, пока давали. Ближайшим по времени было открытие Врат Конкистадоров, ведущих в Южную Америку. Эти Врата обыкновенно дают неплохой шанс быстро поживиться. Планы относительно других Врат он успеет обдумать потом, ближе к их открытию. И разумеется, ему придется все время следить одним глазом за Майком Бенсоном и его парнями из службы безопасности. Ему вовсе не улыбалась перспектива быть пойманным, а теперь, когда их пари стало достоянием гласности, Бенсон наверняка расставил своих людей у всех Врат.

Скитер проклял всех репортеров на свете и пошел к себе переодеться. Если уж ему предстоит водить за нос службу безопасности, лучше замаскироваться как следует. Иначе ему придется подыскивать себе новое жилище не далее как после следующего же открытия Главных Врат. Страх перед этим заставил его накладывать грим с особой тщательностью.

Когда Скитер наконец покончил с этим занятием, он ухмыльнулся своему отражению в зеркале. Его родная мать – будь она проклята! – вряд ли узнала бы его теперь. Он нервно потер руки и тут же чертыхнулся – у него за спиной зазвонил телефон. Кто может звонить ему, как не служба безопасности или какой-нибудь проклятый репортер, раскопавший правду о Скитере на каком-нибудь кладбище старых газет?

Он сорвал трубку, подумал, не уронить ли ее на пол, потом все-таки поднес к уху.

– Алло? – пробормотал он.

– Мистер Джексон? – нерешительно спросил чей-то голос. – Скитер Джексон?

– Кто его спрашивает? – прорычал Скитер в трубку.

– О... а... доктор Мунди. Налли Мунди.

Скитер прикусил язык, чтобы не выругаться вслух.

Этот проклятый спец-историк, допрашивавший всех здешних выходцев из Нижнего Времени так долго, что сам мог уже считаться местным. Ну, Скитер не был настоящим выходцем из Нижнего, так что не рассказывал ни Налли Мунди, ни любому другому спецу-историку вообще ничего, даже о годах жизни в Монголии. В некотором отношении историки были даже хуже репортеров – они еще настырнее лезли в личную жизнь.

Должно быть, Мунди видел новости по телику или прочитал газету, и это напомнило ему о необходимости сделать обязательный Ежемесячный Телефонный Звонок. Порой Скитер искренне ненавидел Налли Мунди за его дотошность. Судя по всему, какой-то безмозглый кретин, переживший Происшествие, занес его, Скитера, имя в базу данных, и Мунди – каким бы простаком он ни был – наткнулся на него в поисках всего, что могло иметь отношение к Темучину.

Он не сдержался и застонал вслух, прижавшись щекой к прохладной стене. Ответом на это было робкое: «Может, я позвонил не совсем вовремя?»

Скитер чуть было не рассмеялся, представив себе, что может представить себе бедный историк.

– Нет, – услышал он собственный голос, тогда как остальная часть его сознания в голос вопила:

«Да, кретин! Скажи ему, что ты трахаешься с туристочкой, чтобы ты смог отделаться от него и потырить все что можешь у всех этих конкистадоров, будь они неладны! Они глупее даже тебя!» Увы, вслух сказать он этого не мог. К счастью, доктор Мунди вообще избавил его от необходимости говорить что-либо.

– Ах... гм... тогда... хорошо. – Милейший доктор, равно как и все настоящие обитатели Восемьдесят Шестого, знал, что не стоит задавать Скитеру вопросы о его нынешних занятиях (как профессиональных, так и любых других), однако кое-кто проявлял поразительное упрямство в том, что касалось его прошлого. – Ладно, тогда к делу. – Скитер раздраженно поморщился. Все это он слышал от суетливого маленького человечка уже много раз. – Видите ли, я начал новый цикл опросов... за вполне солидные вознаграждения, разумеется, а ведь вы можете столько рассказать о молодых годах Темучина, о его отце и матери, которые сделали его тем, каким он впоследствии стал. Прошу вас, скажите, что вы придете, ну пожалуйста, Скитер.

Мгновение Скитер даже колебался. Солидное вознаграждение, да? Должно быть, этот старый любитель совать нос в чужие жизни оторвал где-нибудь неплохой грант. А ведь деньги были отчаянно нужны Скитеру именно теперь, когда на карту поставлено слишком многое. Но нет, Брайан Хендриксон ни за что не допустит, чтобы деньги, заработанные на интервью с Налли Мунди, пошли в зачет.

– Извините, док. Ответ все равно отрицательный. Мне совершенно не нужно, чтобы мои имя и портрет светились по всему этому чертову миру. Видите ли, за последние годы у меня появилось несколько врагов – такая уж у меня профессия. С моей стороны было бы чертовски глупо позволить вам сунуть мои имя и физиономию в газету, пусть даже вашу, научную. Блин, это было бы не глупостью, а натуральным самоубийством. Забудьте про меня, док.

Из трубки донеслось обиженное сопение.

– Ладно, пусть будет так. На всякий случай... мой телефон у вас есть? – (Скитер давным-давно выбросил его в мусорную корзину.) – Отлично. – Мунди принял молчание за согласие. Помимо всего прочего, Есугэй научил Скитера различать, когда говорить, а когда молчать, замерев как ящерица на нагретых солнцем камнях. – Если вы все-таки передумаете, Скитер, звоните в любое время суток, умоляю вас, звоните. Нет, правда, мы ведь так мало знаем про Темучина, про его детство, про его родных – мы вообще почти ничего не знаем про мальчика, который вырос и стал Чингисханом.

Скитер хорошо понимал, что любая попытка послать через Монгольские Врата исследовательскую экспедицию равносильна беспощадному убийству. Разведчик, вернувший его обратно в его время, заплатил за это жизнью. Они падут от рук либо родни Темучина, либо его врагов. Единственным доступным источником информации оставался он сам. Но раз уж Есугэй обучил его искусству молчать, он так и поступал. Тем не менее Мунди терпеливо названивал ему раз в месяц, чем бы он ни занимался. Как знать, может, он и отчается когда-нибудь настолько, что примет условия Мунди. Но не сейчас. Ни за что.

– Ладно, тогда пока все, кажется. Мне всегда так не хочется отпускать вас, молодой человек. Каждый раз, раскрывая «Газету», я боюсь наткнуться на заметку о вашей смерти в результате одной из ваших афер, а это было бы невосполнимой потерей для науки. Чудовищной потерей. Прошу вас, позвоните, Скитер. Я буду ждать.

Скитер проигнорировал почти сексуальные нотки последних слов. «Жди, как же... В гробу ты дождешься, чтобы я сказал тебе хоть слово про Есугэя, его жену и его сына...» Нет, правда, луна посинеет, адское пекло замерзнет, а Скитер сделается пай-мальчиком и будет честно зарабатывать себе на жизнь, прежде чем он заговорит с Налли Мунди.

Монголы-якка не предают своих.

Он фыркнул, проверил в зеркале, заметно ли его раздражение, поправил грим на виске, которым прижимался к стене, потом решительно выкинул из головы Налли Мунди вместе с его честолюбивыми надеждами получить Нобелевскую премию – или Пулитцеровскую, черт, что там дают за такую работу? Запирая дверь, он уже насвистывал веселую воинственную мелодию. И продолжал свистеть, шагая к Вратам Конкистадоров с их усеченной пирамидой, яркими настенными росписями, знаменитыми испанскими ресторанчиками, «сельскими» танцорами, кружившимися под веселые звуки гитар и кастаньет, с развевающимися длинными юбками и пышными черными косами – и, конечно, с дюжинами хлопушек, висевших вне досягаемости до той минуты, когда до них доберутся дети, желающие поразвлечься.

Скитер продолжал насвистывать, незаметно присваивая необходимые ему снасти, а потом зашагал дальше к Вратам Конкистадоров посмотреть, чем он может поживиться там.

* * *

Голди Морран побарабанила длинными желтоватыми пальцами по стеклянной стойке своей конторы и злобно сощурилась. Значит, они напечатали все про их пари? Ничего, она найдет способ поквитаться с этим идиотом репортером, уж будьте уверены. И с редактором тоже – дайте только время. Голди улыбнулась – знак, который подсказывал всем, кто хоть немного знаком с ней, что кое-кому придется ах как несладко, и лучше сейчас спасать свою шкуру.

Голди не выносила, когда кто-нибудь вставал ей поперек дороги.

Этот ничтожный червяк, Скитер Джексон, еще ответит за то, что посмел стать у нее на пути. И не он один. Надо же, у него хватило наглости бросить вызов ей! Ее улыбка сделалась еще более ледяной. Она уже предприняла кое-какие шаги насчет его депортации в Верхнее Время, переговорив с Монтгомери Уилксом за стаканчиком его любимого вина.

– Я избавлю тебя от этой маленькой крысы, – пообещала она.

– Можно подумать, я не знаю, в какие игры играешь ты сама, Голди Морран, – отвечал тот, наморщив нос так, словно разговаривать с ней – то же самое, что нюхать дохлого скунса, по крайней мере пятидневной давности. – И как-нибудь я поймаю тебя с поличным, и тогда ты будешь у меня собирать вещички. – Он улыбнулся; у Голди хватало ума понимать, что, если она попадется, вполне в его силах исполнить это свое обещание. – Но в данный момент Скитер Джексон интересует меня больше. Он настоящий паразит. Формально он не подпадает под мою юрисдикцию, во всяком случае, пока не пытается переправить что-нибудь в Верхнее Время. Но он мешает бизнесу, а это может сказаться на уплате налогов.

Он откинулся на спинку рабочего кресла, хрустнув отутюженным мундиром, и, все так же холодно улыбаясь, встретился с ней взглядом.

Голди, стараясь сохранять на лице улыбку, отчего у нее даже заболели мускулы лица, кивнула.

– Да. Я хорошо понимаю твою работу, Монтгомери. – Лучше, чем понимаешь ее ты сам, козел!.. – Уж поверь мне, я-то знаю, насколько мешают бизнесу типы вроде Скитера. Поэтому... поэтому в наших общих интересах избавиться от него. Я выиграю маленькое безобидное пари, и ты сделаешь ему ручкой. Навсегда.

– Если ты выиграешь.

– Если? – рассмеялась Голди. – Ну знаешь, Монти! Я играла в эти игры, когда этого мальчишки еще на свете не было. У него нет ни малейшего шанса, и это понимают все в Шангри-Ла, кроме него самого. Подготовь пока все бумаги. Тебе останется только подписать их и вытолкать его взашей через Первый зал – и скатертью дорожка.

Монтгомери Уилкс даже хихикнул, и Голди ухитрилась записать этот редкий звук на пленку – как вещественное доказательство, необходимое ей для победы в небольшом побочном пари с Робертом Ли насчет исхода ее беседы с главой ДВВ – Бюро Допуска к Вратам Времени. Монтгомери Уилкс допил свой стакан, поклонился как никогда любезно и вышел, проталкиваясь сквозь толпы туристов – так носороги ломятся сквозь стада перепуганных антилоп.

Вернувшись к себе в лавку, Голди снова побарабанила пальцами по стеклу, потом раздраженно смахнула последний номер «Газеты Шангри-Ла» на пол. Газета упала, взмахнув страницами, как бабочка крыльями. «Чтобы Скитер победил? Ха-ха! Этот дилетантишка скорее подавится своим хвастовством». Дверь в лавку отворилась, запуская внутрь полдюжины клиентов, спешивших к открытию Врат Конкистадоров. Всем нужно было обменять валюту. Голди улыбнулась и принялась за работу.

Смена Маркуса завершилась вскоре после открытия Римских Врат, так что домой ему пришлось пробираться сквозь толпы мужчин и женщин, разодетых богатыми римлянами. Хотя он понимал, что все они самозванцы, он не мог побороть въевшееся, точнее, вбитое годами в его сознание стремление немедленно убраться с их пути, дабы не навлечь на себя случайно их раздражения. Правда, по большей части они вели себя вполне пристойно; некоторые даже улыбались ему – в основном женщины и девушки, а также мальчишки, переполненные эмоциями настолько, что им не терпелось поделиться своим восторгом с любым встречным.

В то же время некоторым молодым мужчинам было заметно дурно – достаточно обыденное зрелище при возвращении туристских групп. Выходцы из Нижнего Времени вроде него самого, нанятые уборщиками, поспешно вытирали мостовую. Маркус кивнул одному хорошо ему знакомому валлийцу из древней Британии, который принес клятву вечной верности Киту Карсону – разведчику времени, внушавшему Маркусу благоговейный трепет, скорее за его доброе к нему отношение, чем за то, что он попал гладиатором на римскую арену, но ухитрился выжить.

Кайнан Рис Гойер ответил ему вялой улыбкой.

– Глупые мальчики, – старательно выговорил он по-английски (все на вокзале говорили или по крайней мере пытались говорить по-английски). – Много пить, да? Одна грязь и вонь.

Маркус кивнул по римскому обычаю, слегка качнув головой назад.

– Ага. Многие туристы возвращаются из Рима совсем больными. Особенно мальчишки, которые возомнили себя взрослыми мужчинами.

Лицо Кайнана выразительно сморщилось, и он закатил глаза к потолку.

– Ну да. А Кайнан Рису Гойер убирать.

Маркус похлопал его по плечу.

– Ничего, дружище, мне приходилось выполнять работу и похуже.

Валлиец – у него не было ни малейшей надежды вернуться домой, ведь он попал в Шангри-Ла через нестабильные Врата, не открывавшиеся с тех пор ни разу, – открыто встретил его взгляд.

– Да? Работа хуже? В Риме?

Маркус даже не пытался скрыть дрожь, пробежавшую по его спине. Да если бы и попытался, у него все равно ничего бы не получилось.

– Да, в Риме.

Он хотел добавить что-то еще, но тут из-за увитого виноградом портика вышел мужчина в богатой тунике, с мечом на поясе, подозрительно огляделся по сторонам и только после этого прошел мимо них. Маркус зажмурился. Это лицо было ему знакомо. Ведь было! Он посмотрел вслед удаляющемуся мужчине. Нет, он наверняка что-то путает. Это лицо, запечатлевшееся в его памяти, не могло принадлежать туристу – он видел его давным-давно в Риме, еще до того, как его последний господин привел его на Восемьдесят Шестой Вокзал Времени, а сам исчез по своим загадочным делам в Верхнем Времени.

– Маркус? – тихо спросил Кайнан. – Ты все в порядке?

– Я... не знаю. Я... – Он тряхнул головой. – Нет. Нет, этого не может быть. Просто этот человек напомнил мне кое-кого. Но этого не может быть. И потом, все туристы одинаковы, – добавил он, попробовав – без особого успеха – улыбнуться.

– Ага, – невесело усмехнулся Кайнан, – грубые и неловкие. Я кончил работа, да? Тогда не ходить мы ко мне, перекусить немного?

– С удовольствием, – улыбнулся Маркус. – Да, Позвони мне, когда закончишь.

Кайнан только застонал. Маркус засмеялся. Кайнан Рис Гойер до сих пор называл телефон «сатанинской трубой», но все же научился пользоваться им и даже начал ценить все его преимущества. Маркус плохо представлял себе, кто такой этот Сатана, – он вообще мало интересовался религиозными убеждениями остальных обитателей Ла-Ла-Ландии, не без оснований считая, что то, каким богам поклоняется человек, – его личное дело.

Но кем бы ни был этот самый Сатана, Кайнан очень боялся его, Маркус восхищался той смелостью, которую проявил валлиец, обучившись пользоваться телефоном. Он надеялся, что время укрепит зародившуюся между ними дружбу. Довольно много людей называли Маркуса своим другом, но только на нескольких из их числа мог положиться сам Маркус в случае необходимости.

– Я домыть это, – согласился Кайнан, – и позвонить. И еще вымыться сам. – Он скорчил еще одну брезгливую гримасу. Неприязнь к туристам укоренилась в нем гораздо глубже, чем в Маркусе, который находил их скорее забавными, чем раздражающими.

– Отлично. – Маркус еще раз ободряюще улыбнулся ему и зашагал домой, в Жилой сектор, умыться, переодеться и посмотреть, что он может захватить для совместной трапезы из их семейных припасов – богатых по сравнению с тем, что мог позволить себе Кайнан Рис Гойер.

Интересно, не оставила ли Йанира в холодильнике один из своих знаменитых сырных пирогов? Он улыбнулся, вспомнив, что писал Арли Айзенштайн в меню «Радости эпикурейца» после того, как Йанира продала ему очередной рецепт: «Глоток истории!.. Неземной вкус!..» Если там осталось хоть немного от последнего, он позволит себе отрезать пару кусков для Кайнана. Улыбка Маркуса сделалась шире, когда он вспомнил, как удивлялась Йанира тому, что даже видные политики и философы древних Афин регулярно встречались, чтобы обменяться мнениями по поводу того или иного рецепта. Он и сам не знал кушанья древнее.

Арли заплатил ей достаточно денег, чтобы она смогла открыть свой собственный маленький киоск на Маленькой агоре, у Врат Философов, которыми владело правительство Верхнего Времени. Даже «Путешествиям во времени», самой крупной фирме в туристском бизнесе, приходилось платить за то, чтобы посылать своих клиентов через эти Врата. Билеты в античные Афины были действительно дороги. Несколько туристических фирм даже предлагали Йанире поработать у них гидом за умопомрачительные деньги. Она отвергла эти предложения в выражениях, которые шокировали даже их. Впрочем, Маркус хорошо понимал ее.

Он и сам бы ни за какие коврижки не шагнул через Римские Врата, разве что от этого зависела бы безопасность его семьи.

Он собрался было заглянуть к ней в киоск – спросить, не составит ли она компанию им с Кайнаном, – когда снова заметил человека с мечом. Кто бы ни был этот парень, он украдкой нырнул в служебную дверь салона-магазина «Костюмы и аксессуары» Конни Логан.

Вот это уже занятно... Может, этот человек работает у Конни? Он знал, что эксцентричная юная дама постоянно нанимает агентов для экспедиций в Нижнее Время в поисках костюмов, тканей, аксессуаров и всего прочего в этом роде, использовавшихся в повседневной жизни по ту сторону множества Врат Ла-Ла-Ландии. Но этого человека Маркус не знал.

И потом, его не оставляло странное ощущение того, что он его где-то видел. Должно быть... разве это возможно? Он решил подождать немного, присев на край неглубокого бассейна, в котором резвились разноцветные рыбы, и стал ждать, не сводя глаз с двери. Мимо него прошли, погруженные в беседу, Брайан Хендриксон и один из гидов. Разговор у них шел на латыни. Судя по всему, Брайан был занят уроком языка, обучая сравнительно недавно пришедшего в фирму гида тонкостям разговорной латыни. По ту сторону улицы дверь на склад Конни снова открылась. Интересовавший Маркуса человек осторожно выглянул наружу. Какая-то проходившая мимо женщина покосилась на него и хихикнула. Да и сам Маркус тоже поперхнулся. Кожаные ковбойские штаны, вечерняя сорочка викторианской эпохи, поверх всего этого безупречно повязанная, но совершенно неуместная здесь тога и в довершение – высокий цилиндр...

На мгновение взгляды их встретились. На загорелых щеках незнакомца вспыхнул румянец. Человек, которого Маркус определенно видел когда-то, нырнул обратно в склад Конни. Хихикающая туристка поманила к себе приятеля и принялась оживленно объяснять ему, что она видела только что. Дверь открылась почти сразу же; на этот раз незнакомец появился, облаченный только в штаны и рубаху-ковбойку. Впрочем, Маркус заметил и меч – тот довольно удачно прятал его в складках кожаных штанин. Последнее Маркусу очень не понравилось. «Стоит ли мне донести об этом?»

Спрятанное оружие противоречило правилам вокзала. Оружие, носимое открыто, не возбранялось. Прятать личное оружие можно было только при прохождении Врат. Таковы были правила, и Маркус не укоснительно придерживался их. Впрочем, он знал также и то, что не всегда хорошо мешать дела собственные с делами незнакомых людей. Ну, в конце концов он всегда может анонимно донести на этого парня Майку Бенсону или кому-нибудь из его ребят через компьютер в библиотеке.

Или он может просто не обращать на это внимания и принять наконец душ. Он совсем было уже собрался избрать второй путь, когда незнакомец оглянулся и встретился с ним взглядом. Это движение, выражение жесткого рта, огонь в темных глазах... что-то щелкнуло в памяти Скитера. Он до боли стиснул пальцами каменный бортик бассейна. Невероятно... и все же он не сомневался в том, что видел, как не сомневался, скажем, в себе. От напряжения он даже вспотел.

Известный всему Риму Волк Смерти Люпус Мортиферус собственной персоной явился в Шангри-Ла.

Что ищет здесь самый опасный из всех римских гладиаторов? Бывший раб Маркус не знал этого – но твердо вознамерился узнать. Это его долг по отношению к мужчинам и женщинам, приютившим его здесь. С бешено колотящимся сердцем Маркус дождался, пока Волк Смерти переключит свое внимание на что-то другое, и осторожно двинулся за ним следом.

Скитер Джексон, почти неузнаваемый под слоем грима, подкатил свою тележку к стоявшему около Врат Конкистадоров туристу. Тот был занят выяснением отношений с девушкой-гидом. Ее лицо покраснело от злости, однако по долгу службы она не могла позволить себе сорваться. Скитер с улыбкой вмешался в их разговор.

– Ищете, куда бы деть непропущенный багаж, сэр?

Мужчина обернулся и заметил на тележке у Скитера несколько других чемоданов с бирками, на которых значились имя владельца и название гостиницы. Отрывной талон отсутствовал. Взгляд гида остановился на лице Скитера, и глаза ее расширились – она узнала. Мгновение ему казалось, что его вышвырнут к чертовой матери. Потом в ее глазах вспыхнула нехорошая радость. Она подмигнула и отошла в сторону, оставив склочного клиента на растерзание Скитеру.

– Что? Да, это было бы очень кстати. Эта идиотка-гид...

Старая история. Тупые как пробка туристы ленятся читать правила, а досаду вымещают на гидах, Скитер выжал из себя самую очаровательную улыбку, на которую был способен – то есть очень очаровательную, – и прилепил ярлыки на дорогие кожаные сумки, оторвав от каждого пронумерованные хвостики, которые протянул владельцу.

– Благодарю вас, сэр. Все, что вам будет нужно для того, чтобы получить свой багаж по возвращении, – это предъявить эти ярлыки в своем отеле. Счастливого пути, сэр.

Мужик только что не обнимал его от радости. Скитер удержался от улыбки и погнал свою почти полную уже тележку к концу очереди к Вратам. И там, как раз когда он миновал даму, чьи чемоданы уже лежали у него на тележке, это и случилось. Он оказался лицом к лицу с Голди Морран.

– Этот человек? – спросила Голди у туристки, чьи чемоданы «принял» Скитер.

– Да...

Голди улыбнулась, не сводя взгляда с лица Скитера. Только тут он заметил парней из безопасности, окруживших площадь.

– В любви и споре все средства хороши, милый Скитер. – Глаза Голди загорелись мстительным наслаждением.

Ему оставалось или отказаться от с таким трудом заработанной добычи, или проиграть пари сразу же – а вместе с ним и свой дом. Скитер не сделал ни того, ни другого. Единственным шансом на спасение оставалась для него сама Голди со своим длинным языком.

– Майк! – крикнул он. – Эй, Майк Бенсон!

Давайте сюда!

Глаза Голди заметно округлились, и ее рот распахнулся от неожиданности.

Бенсон не заставил себя ждать.

– Клянусь небом, я...

– Я тут спасаю этих бедолаг от лап Голди, – перебил его Скитер, прежде чем он успел договорить, – пока она не потырила их багаж, и она еще имеет наглость обвинять меня! Ладно, мистер Бенсон, я хочу, чтобы вы хорошенько приглядели за этим, прямо сейчас. Я, понимаете, собираюсь развозить все эти чемоданы по отелям, и тут Голди начинает обвинять меня черт-те в чем! Завидно, наверное, что я перебежал ей дорогу.

Все до одного туристы, выпучив глаза, прислушивались к их разговору.

Майк скорчил брезгливую гримасу.

– И ты надеешься, что я поверю в...

– Я не только настаиваю на том, чтобы вы мне поверили, я требую, чтобы меня проводили до каждого из этих отелей, чтобы я мог удостовериться в безопасности каждого чемодана. Не доверяйте Голди, мистер Бенсон. Она запросто может подставить меня, наняв воров, которые отнимут у меня чемоданы по дороге.

Майк Бенсон переводил взгляд с одного на другую, потом неожиданно рассмеялся.

– Нет, вы только посмотрите! С ума сойти! О’кей, Скитер, мой мальчик, пойдем разнесем эти чемоданы по отелям. Только я пойду с тобой – я хочу быть совершенно уверен в том, что никто не помешает тебе благополучно доставить их по назначению.

Скитер ругнулся про себя – он-то надеялся, что у него будет еще возможность отогнать тележку в какое-нибудь укромное местечко и выпотрошить чемоданы на предмет часов, видеокамер, ювелирных изделий и т.д., и т.п. Но он быстро взял себя в руки и мило улыбнулся:

– Вот и отлично!

– Минуточку! – не вытерпела Голди. – Если ты такой у нас альтруист, зачем тогда грим?

Скитер улыбнулся ей прямо в лицо, с наслаждением заметив на нем откровенную ярость.

– Ну как же, Голди, – разумеется, затем, чтобы твои агенты не узнали меня и не тюкнули чем-нибудь по башке, а потом они могли бы спокойно порыться в чемоданах. – Там наверняка уйма драгоценностей, и кто лучше тебя сумеет разломать их по камешку?

И не дожидаясь, пока Голди придумает ответ поумнее или какую пакость поподлее, Скитер покатил свою тележку сквозь взиравшую на все происходящее с огромным интересом толпу.

– Идете, мистер Бенсон? – крикнул он. – У меня еще полно работы. Надо же благополучно доставить чемоданы этих славных господ в сейфы.

Бенсон сделал все, как обещал: лично проводил Скитера во все гостиницы вплоть до последней, проследил, чтобы все до единого чемоданы были сданы в камеры хранения, потом сверил свой список со списком Скитера – фамилии, названия гостиниц, адреса в Верхнем Времени, место работы, не говоря уже о номерах багажных ярлыков...

– Угу, – буркнул он, когда с этим было наконец покончено. – На этот раз ты вроде чист.

– Ну, мистер Бенсон, обижаете. Ей-богу обижаете.

– Брось ты это свое «мистер», шпана! Я был классным копом, когда тебя еще на свете не было, так что отдыхай, салага! Ты чуть было не накрылся, малыш, но все-таки как-то вывернулся. И уж будь уверен, с этой минуты я с тебя глаз не спущу.

– А как же! Эй, спасибо за охрану!

Бенсон только мрачно глянул на него. Не теряя времени, Скитер растворился в толпе и направился к гостинице, где «одолжил» тележку и ярлыки. У него не было ни малейшего желания оставлять Бенсону хоть малейшую зацепку – вдруг тому взбредет в голову допросить менеджера или портье. Конечно, Бенсон вряд ли что-нибудь докажет. Просто ему не хотелось проходить через процедуру, которую Бенсон ласково называл «нажми-на-них-они-и-расколются».

Хотя формально старшим офицером сил правопорядка на вокзале был глава ДВВ Монтгомери Уилкс, фактически его юрисдикция не распространялась за пределы зоны таможенного контроля у Первого зала (что частенько ставило Монти на грань апоплексического удара: он здорово злился, когда не мог ничего поделать с наглыми безобразиями вне этой зоны).

На всей же остальной территории вокзала безраздельно властвовал Бенсон. И если бы ему захотелось посадить Скитера на хлеб и воду этак на месяц – исключительно для допросов, – ничто в законах не помешало бы ему сделать это. Это было одной из причин того, что Скитер никогда не забывал об осторожности, – собственно, потому-то он и решил попытать счастья в Нижнем Времени, подальше от бдительного ока Бенсона.

Правда, все чуть было не кончилось печально – а ведь могло бы кончиться печально, – не подвернись вовремя этот потрясающий конь. Инцидент с Люпусом Мортиферусом убедил Скитера отказаться от дальнейших изысканий в Нижнем Времени, по крайней мере до тех пор, пока не изучит культуру, которую собирается почтить своим присутствием, несколько получше. Теперь-то он понимал, почему гиды и разведчики времени все свое свободное время – ну, или почти все – проводят за учебой.

И уж наверняка следующей мишенью Скитера снова станет Древний Рим, какие бы он ни давал обещания в минуты отчаяния. Он твердо вознамерился наносить богатым римлянам ущерб как можно чаще и как можно ощутимее, ибо эти надменные ублюдки, право же, это заслужили. Но не сейчас. Ему нужно как следует позаниматься в библиотеке – в этих самых звуконепроницаемых лингафонных ка бинах. А до этого ему нужно выиграть это маленькое пари. Голди уже в полной мере продемонстрировала свойственную ей беспринципность, и с нее станется просто-напросто подстроить его поимку.

Ну что ж, Голди получит по заслугам и получит сполна – в этом Скитер не сомневался.

Ему не терпелось помахать ей ручкой, когда она, прихватив с собой все, на что у нее хватит денег заплатить пошлину, отчалит с вокзала. Скитер усмехнулся. Если все пойдет так, как он задумал, по окончании пари у него, возможно, накопится достаточно денег, чтобы выкупить то, что Голди не сможет увезти с собой, включая эту пару Каролинских длиннохвостых попугаев. Вымершие птицы – а у нее аж целая пара. Должно быть, она и еще может достать – в любую минуту, когда захочет; стоит ей только дернуть за нужную ниточку, и кто-нибудь из ее агентов в Нижнем Времени сделает для нее все. Скитер готов поспорить, что Сью Фритчи даже не знает о существовании этих птиц на вокзале.

Громкоговорители Общего зала ожили, извещая всех о начале открытия Врат Конкистадоров. Скитер ухмыльнулся, представив себе, что произошло с Голди после его ухода. Если повезет, она получит хотя бы треть того, что заслужила, столь беспардонно встряв в его аферу. Ну ничего, по крайней мере теперь он предупрежден о том, как она собирается играть. Что ж, это может дать ему зацепку для выигрыша, Мрачно размышляя о тех тысячах баксов, которые он запросто мог бы выручить, загнав барахло из этих чемоданов, Скитер направил стопы в библиотеку, предъявить Брайану свою прибыль на текущий момент.

Скитер обнаружил его на своем рабочем месте, за компьютером. Он стирал из каталога красную надпись, гласившую: «Все известные экземпляры уничтожены в результате Происшествия».

Брайану редко выдавалась возможность стереть эту изрядно раздражавшую его надпись.

– Эй, Брайан! Что на этот раз?

Хендриксон повернулся к нему.

– А, это ты. – Произношение его плохо сочеталось с внешностью отставного военного, посвятившего остаток жизни книгам. Его темное лицо осветилось улыбкой, которая тоже не слишком-то сочеталась с тем, что он говорил: – Кто-то нашел у деда на чердаке экземпляр собрания сочинений Плиния Младшего. Позвонил в ближайший университет и спросил, интересуют ли их эти бумажки или ему просто выбросить их. Университет выложил за них кучу денег – тысяч десять, я думаю, – и увез на броневике под вооруженной охраной. Разумеется, после того, как поместил их в азотную атмосферу. В общем, они просканировали все до последней страницы и начали продавать копии на си-ди всем желающим библиотекам. Библиотека Конгресса, например, купила пять штук.

Скитер, не имевший ни малейшего представления о том, кто такой был Плиний Младший, сумел-таки изобразить на лице уважительный интерес.

– Надо же, как серьезно подошли к делу, а?

– Да, Последний известный экземпляр. Жаль, конечно, что в переводе, но все равно ценный. Для ученых и разведчиков это вообще бесценный подарок...

– Угу. Ну да, нельзя ведь красть какую-нибудь штуку из Нижнего Времени, пока ты не доказал, что она так или иначе погибла. С книгами и тому подобным тоже так, да?

– О, разумеется. – Глаза Брайана вспыхнули. – И ты, Скитер Джексон, даже и думать забудь об этом. Краденые древности не подпадают под юрисдикцию ни Майка, ни Монти. Это в ведении федеральных властей, и парни там, наверху, не слишком-то церемонятся с нарушителями – по крайней мере с пойманными – Первого закона путешествий во времени.

– Ба, так вот почему Роберт Ли является нашим официальным представителем этой... как ее... – он помолчал, вспоминая не просто аббревиатуру, но полное название организации, – Международной Федерации Объектов Искусства, Временно Украденных? Чтобы он мог сделать копию для широкого использования, а потом отправить оригинал с агентом МФОИВУ туда, откуда его взяли?

– Вот именно. В Верхнем Времени спрос на такие штуки прямо-таки фантастический. – Брайан покосился на него. – И если ты решишься пополнить ряды взломщиков и прочих вандалов, крадущих ценности из прошлого, я лично приложу все усилия, чтобы отправить тебя под суд и буду настаивать на смертном приговоре.

Такая горячность Брайана Хендриксона даже Скитера немного смутила. Он вскинул руки, словно демонстрируя свою искренность и чистоту намерений.

– Эй, эй, мне просто было любопытно. Мне столькому еще надо учиться – ты же знаешь, я ведь даже средней школы не кончил, не говоря уж о колледже.

Его вдруг пронзила острая тоска по дому, и он осекся.

С минуту Брайан как-то странно смотрел на него, потом спросил уже гораздо мягче:

– Скитер, зачем ты пришел?

– Я? Ах да... – Он порылся в карманах и извлек из них несколько монет и чеков – чаевые за почти удавшуюся попытку попотрошить чемоданы, и объяснил, что произошло.

Брайан покосился на деньги, повторил рассказ Скитера слово в слово (чем произвел на него устрашающее впечатление) и покачал головой.

– Ты хочешь сказать, чаевые не считаются?

Лицо Брайана Хендриксона брезгливо сморщилось, изгладив все следы недавней улыбки.

– Ты заработал эти чаевые честным трудом. Если бы тебе удалось похитить багаж, его содержимое можно было бы засчитать, но чаевые в зачет не идут. Поэтому я не могу засчитать их, пусть это даже и все, чего ты пока добился.

– Но... но этих чертовых туристов ведь предупредили о том, что они должны оставить весь багаж в гостинице, а не доверять ребятам со стороны вроде меня. Чаевые – это, можно сказать, тот же грабеж!

Брайан только покачал головой.

– Прости, Скитер. По определению, чаевые – это вознаграждение за оказанные кому-то услуги. Чемоданы в полной сохранности развезены по гостиницам, значит, твои чаевые – это честный доход. В общем, твои двадцать баксов и семьдесят пять центов не считаются.

Скитер сгреб бумажки и монеты обратно в карман и пулей вылетел из библиотеки.

Ну кто слышал о подобном безобразии – не считать чаевые грабежом?

Глава 6

Будьте добры, приготовьте свои временные карты, чтобы сканирующее устройство могло проставить точное время прохождения Врат...

Голди, можно сказать, повезло: ей удалось избежать гнева вспыльчивых испанцев, а именно испанцы преобладали среди проходящих через Врата Конкистадоров. Какая-то дама лет на десять моложе Голди протолкалась к ней через толпу.

– Погодите! Пожалуйста, погодите, я хочу поблагодарить вас!

Голди остановилась и обернулась, позволив себе удивленно улыбнуться:

– Меня? Поблагодарить? За что?

– За... за то, что вы спасли мой багаж. – Женщина слегка задыхалась от быстрой ходьбы и волнения. – Видите ли, мы с мужем собрались в Нижнее Время отыскать наших предков. Мы хотели по возвращении задержаться здесь на Рождество, и я понимаю, что это глупо, но я захватила бальное платье и бабушкины украшения – тиару, колье... ну и все такое, и все это лежало в том чемодане. И все это спасено благодаря вам! Я ни на мгновение не верила этим сказкам, что наговорил этот молодой человек, и Родриго тоже не верит. Прошу вас, позвольте мне отблагодарить вас.

Она держала в руках слегка помятую бумажку с единицей и некоторым количеством нулей.

– Но я, наверное, не могу, – вяло возразила Голди, сосчитав наконец нули. Тысяча баксов?!

– О, прошу вас. Нам с Родриго все равно деньги некуда девать, а вот эти драгоценности невозместимы. Прошу вас, возьмите.

Голди замечательно изобразила нерешительность, позволив женщине сунуть купюру ей в руку. Она осторожно стиснула ее пальцами, и, хотя продолжала хранить на лице растерянно-удивленное выражение, внутри ее все пело. «Тысяча баксов! Целая тысяча! Подождем, пока об этом не услышит Скитер! Может, он сдохнет от зависти, и мы избавимся от него еще быстрее!»

Голди поблагодарила женщину за щедрость, спрятала купюру в карман и посмотрела ей вслед, когда она исчезла в толпе. Потом, все еще не веря удаче, направилась в библиотеку. Улыбалась она при этом так, что у нее скулы свело. «Это тебе раз, придурок! Еще два и три – и тебе хана!» Никто так не любил пари, как Голди Морран, – и никто в Ла-Ла-Ландии даже близко не испытывал того близкого к оргазму наслаждения, которое испытывала Голди, мошенничая ради выигрыша. Собственно, сама игра значила для Голди не так уж и много; главное – это предвкушение того, на сколько она сможет облегчить кошелек соперника, его собрание древних монет или банковский счет.

Еще несколько таких удачных дней, и Скитер Джексон отсюда пулей вылетит.

Скатертью дорожка.

Она миновала Кита Карсона – тот сидел за столиком, попивая пиво со своим приятелем, независимым гидом Малькольмом Муром. Она улыбнулась и помахала им, оставив их удивленно глядеть ей вслед.

Пусть себе удивляются.

После всего того, что Скитер хотел проделать с внучкой Кита, эти двое наверняка одобрительнее других отнесутся к тому, что воспоследует, когда планы Голди исполнятся. При всем этом Голди старалась избегать мысли о том, что сделала с внучкой Кита она сама. Даже Кит в конце концов признал, что вся катастрофа – это целиком и полностью собственная вина Марго, ведь она сама приняла предложение отправиться за теми алмазами через нестабильные Врата.

Жаль, однако, что дело не выгорело. Голди вздохнула. Что ж, где-то выигрываешь, где-то проигрываешь. По крайней мере Марго сейчас учится в школе в Верхнем Времени, усердно подрабатывая, чтобы вернуть деду те деньги, что он заплатил Голди за тот бросовый клочок африканских болот. Голди похлопала себя по карману, восстановила на лице улыбку и направилась в библиотеку, чтобы Брайан Хендриксон смог официально засчитать ее «заработок». Может, он даже посмеется, когда она поведает ему историю об этой дуре, которая отблагодарила ее. До сих пор библиотекарь Ла-Ла-Ландии находил мало смешного в их со Скитером пари. Теперь, возможно, он изменит свое мнение.

Вообще-то Голди не слишком нуждалась в добрых отношениях с Брайаном, но сжигать мосты без крайней к тому нужды может только полный идиот. Случаи, когда энциклопедическая память Брайана оказывалась полезной Голди, уже бывали и наверняка еще будут. Теша себя подобными приятными мыслями, Голди мило улыбалась проходящим мимо разведчикам. Она застала Брайана Хендриксона восседающим на своем обычном троне.

Выражение его глаз было каким угодно, только не гостеприимным.

– Привет, Голди. Что это ты здесь делаешь?

Она весело рассмеялась.

– А как ты думаешь, глупышка?

Брайан поморщился, не отрываясь от главного компьютерного каталога.

– Вот! – Она выложила на стол тысячедолларовую банкноту, которую дала ей эта замечательная дура. – Запиши на мой счет, ладно, дорогой?

Он повертел бумажку перед глазами.

– И как именно ты ее получила?

Она рассказала.

И вылетела из библиотеки, на ходу засовывая смятую бумажку в карман. «Как он только посмел не засчитать их! Вознаграждение за доброе дело не считается! Мать моя! Этот самодовольный, чванливый...»

Голди бубнила ругательства себе под нос всю обратную дорогу.

Только оказавшись там, в окружении своих любимых блестящих вещей, она утешилась мыслью о том, что чаевые Скитера тоже не засчитаны. Потом она принялась за работу. Одна часть ее сознания была занята мыслями о том, как бы ей получше обсчитать следующий косяк туристов, которым не посчастливится заглянуть в ее лавку, в то время как другая обдумывала, как бы лучше сорвать следующую попытку Скитера. Это – в сочетании с парой глотков из заветной буты лочки, которую она держала под прилавком, и пятиминутного перерыва, проведенного в обществе с любимыми восхитительными Каролинскими попугаями, – помогло ей не отчаяться в этот совершенно бездарный день. Ни один распроклятый турист не заглянул к ней обменять кредитки Верхнего Времени на древние монеты или наоборот.

Ко времени, когда Голди закрыла лавочку на перерыв, она вполне созрела для убийства. И ухмыляющееся лицо Скитера Джексона маячило в центре каждой из ее убийственных фантазий. Она должна выиграть это проклятое пари, пусть даже это будет последним, что она вообще совершит в этой жизни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.